Доминик Ливен

В тени богов. Императоры в мировой истории

Эта книга посвящается кембриджскому Тринити-колледжу: его деканам и преподавателям, его студентам и сотрудникам, которые сделали мои годы в колледже весьма приятными и продуктивными.

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Dominic Lieven, 2022

© Е. Фоменко, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

Предисловие и благодарности

Это книга об императорах. Вероятно, большинство читателей возьмет ее в руки, полагая, что им известно, кто такой император. Более губительной иллюзии не найти. Императоры бывают очень разные. Империя – одно из самых неоднозначных понятий в истории и политике. В первой главе я рассмотрю эти вопросы подробнее. Пока же я лишь скажу, что в моей книге речь идет о наследственных держателях верховной власти во многих наиболее могущественных и значимых политических общностях в истории. В теории это всемирная история императоров. На практике до XVI века я рассматриваю только императоров Евразии и Северной Африки. Дошедшие до нас источники не позволяют историку достаточно много узнать о личности императоров Северной и Южной Америки и Черной Африки, правивших до этого времени. И без того гигантские масштабы проекта ввергали меня в совершенное отчаяние, и потому я не стал раздвигать его рамки еще дальше за пределы своей зоны комфорта.

Очевидно, что в процессе работы с такими обширными темами опускать приходится куда больше, чем включать в исследование. Даже некоторые значимые евразийские империи упоминаются на страницах этой книги лишь мельком. В первую очередь к ним относятся Византия, государства Каролингов, Сельджуков, Сасанидов, а также ряд империй Юго-Восточной Азии. Даже в тех империях, которые я выбрал для изучения, мне приходится сосредоточиваться на определенных эпохах и правителях. Порой бывает сложно удержаться от того, чтобы не рассмотреть империю в период ее расцвета. Почти каждое предложение в этой книге можно развить в целый абзац. Едва ли не каждое утверждение необходимо снабжать целой серией замечаний, исключений и оговорок. Роль императоров в мировой истории – всеобъемлющая и увлекательная тема, и, завершая книгу о ней, практически невозможно не ощущать горечь поражения. Если большинство читателей сочтет мой труд героическим, местами любопытным и наводящим на размышления, но вместе с тем провальным, я буду более чем удовлетворен.

Разумеется, в том, как я подхожу к этой теме и расставляю акценты, находит отражение мой профессиональный и жизненный опыт. В академическом мире я прежде всего специалист по истории Российской империи и истории международных отношений. Геополитика, дипломатия и война занимают в этой книге важное место, что, на мой взгляд, вполне заслуженно, учитывая их значимость для правителей. Мой личный опыт многообразен, но моя жизнь всегда была связана с империями. В моем детстве и отрочестве притаились Ирландия, Британская Индия, Российская империя и общность балтийских немцев. В тот период во мне доминировали британско-имперская и католическая идентичности, но в конце 1960-х и начале 1970-х годов они по большей части исчерпали себя. Оставшуюся после них пустоту заполнила Российская империя – мир предков моего отца, изучению которого я посвятил почти пятьдесят лет своей жизни. И все же царская Россия никогда не занимала меня целиком. В 1991 году правительство Латвии великодушно восстановило меня в гражданстве, которое отец потерял в 1940 году, когда Сталин аннексировал его родину. Воодушевившись падением Берлинской стены и восстановлением Центральной Европы, я назвал своего сына Максимилианом Леопольдом – в честь моего крестного отца, австрияка по происхождению, и династии Габсбургов, олицетворяющей великую центральноевропейскую историю.

Воспоминания об империи в нашей семье вовсе не были исключительно триумфаторскими. Получив превосходное по своей глубине и гуманизму образование в великолепном французском государственном лицее, мой отец по своему мировоззрению склонялся к парижским интеллектуалам левого толка и почти не испытывал ностальгии по старому режиму. Все империи, которым служила моя семья, в итоге пали, и их крах обернулся хаосом. Кроме того, семья моего отца никогда не считалась в полной мере русской в современном смысле слова, англичан среди моих предков не было вовсе. Детьми мы каждое лето по несколько недель гостили у Хьюберта Батлера неподалеку от Килкенни[1]. Хьюберт принадлежал к побочной ветви протестантского дворянского рода, восходящего к герцогам Ормонд. Тем не менее он был известным гэльским ученым и убежденным, хотя и неординарным, патриотом Ирландии. С подростковых лет я запомнил просторные ирландские дома, где было влажно и холодно, что объяснялось не только традицией, но и нуждой. Самым странным из них был особняк Клоналис в Роскоммоне – это резиденция семейства О’Конор Дон, потомков верховных королей Ирландии, которые правили страной в XI веке до прихода англичан. Там стояли кровати с балдахинами, и стоило заспаться в одной из них, как можно было оказаться разбуженным группой американских туристов, приехавших в Ирландию в поисках своих корней. С другой стороны, поднимаясь на верхний этаж особняка в дождливый день – а Роскоммон, пожалуй, самое дождливое графство в Ирландии, – не лишним было захватить зонтик.

Самым интересным из моих прадедов и единственным, принадлежавшим к среднему классу, был Прингл Кеннеди. Он родился в Индии и едва не погиб во время восстания 1857 года. Успешный барристер и прекрасный ученый-любитель, он проявил немалую смелость для человека своего класса и эпохи – после смерти моей прабабушки женился на индианке. В 1908 году индийский националист убил ее вместе с бабушкиной сестрой, приняв их экипаж за экипаж неугодного британского чиновника. По разным причинам ни в британском, ни в индийском репортажах об убийстве – а это дело вызвало немалый резонанс – не упоминалось об индийском происхождении одной из двух жертв.

Более половины жизни я женат на японке и провожу в Японии не менее трети каждого года. Это многому меня научило. Из Токио прошлое, настоящее и будущее выглядят совсем иначе. Не так давно у меня появился зять с еврейской кровью, а моей снохой стала почти стопроцентная филиппинка. Эта книга писалась главным образом в нашем загородном доме, стоящем на возвышенности, которую одни назовут высоким холмом, а другие – небольшой горой, в зависимости от того, насколько романтическое у них настроение. Из окон моего кабинета открывается вид на величественную и прекрасную Фудзияму. В ясный день все просматривается на полторы сотни километров вперед, до самого Тихого океана и дальше. Во время пандемии для ученого там был рай. Разумеется, ужасы пандемии нарушили привычный ход жизни. Я хочу воспользоваться возможностью и отдать должное двум моим дорогим друзьям – профессорам Хари Васудевану и Дэвиду Уошбруку, которые скончались в этот период. В долгосрочной перспективе, однако, рейтинги Дональда Трампа вызывали даже большую тревогу, чем пандемия. Я жил на ежедневной порции статей в Financial Times и неограниченном запасе бутербродной пасты Marmite, пристрастие к которой сразу выдает в человеке англичанина.

Во всем этом буйстве взаимоисключающих идентичностей и подданств я никогда не сомневался в одном. Я – британский, а точнее кембриджский историк. Многим из того, что я ценю больше всего в жизни, я обязан образованию, которое получил на историческом факультете Кембриджского университета. Я глубоко признателен своим учителям (многие из которых уже умерли): Дереку Билзу, Нилу Маккендрику, Генри Пеллингу, Саймону Шаме, Джонатану Стейнбергу и Норману Стоуну. В этот список стоит включить и Кристофера Бейли, одного из лучших и самых великодушных историков, с которыми мне довелось общаться. Также с глубоким уважением и благодарностью я вспоминаю своего научного руководителя Хью Сетона-Уотсона, своего крестного отца в научном мире Леонарда Шапиро из Лондонской экономической школы и своего учителя истории Десмонда Грегори из школы Даунсайд.

Рукопись этой книги прочли несколько моих друзей и коллег. Акценты в ней расставил я, и все ошибки тоже на моей совести, но без помощи этих читателей все было бы гораздо хуже. В их числе Питер Фибигер Банг, Перун Дёйндам, Алан Форрест, Карт Фауден, Джанет Хартли, Глен Рангвала и Питер Саррис. С ролью моего научного ассистента прекрасно справился Джумхур Бекар, который также при поддержке моего бывшего аспиранта Серкана Кеджеджи провел мне чудесную экскурсию по Стамбулу. На финальных этапах работы, когда я мучился с дьявольскими технологиями (ИТ), мне очень помогла Ниведита Чакрабарти. Мне также хочется отметить помогавших мне Кристофера Кларка, Джонатана Дэйли, Оливера Хардта, Джона Холла и Николаса Постгейта. Мои друзья Кё-дзи Комати и Ехиро Токугава оказали мне большую поддержку в Японии, за что я им очень благодарен. Жерар Робо и куратор Версальской городской библиотеки Венсан Хегеле провели поистине незабываемую индивидуальную экскурсию по закулисью Версальского дворца и среди прочего показали мне королевскую библиотеку, мастерскую Людовика XVI и покои мадам Помпадур и мадам Дюбарри. Несколько сотрудников Financial Times помогали мне проводить параллели между моей темой и современными проблемами лидерства и геополитики. Вместо того чтобы перечислять их поименно, мне, пожалуй, стоит поблагодарить их работодателя. Сегодня нечасто встретишь ежедневную газету, которую я готов читать и анализировать по полтора часа.

Огромное спасибо моему агенту Наташе Фэйруэзер и моим издателям Венди Вуд и Саймону Уиндеру. Комментируя мою рукопись, Саймон руководствовался не только долгом службы, и благодаря этому книга стала гораздо лучше, чем могла бы быть. Огромное спасибо за усердие моему зоркому выпускающему редактору Ричарду Мэйсону, а также Еве Ходжкин и Сесилии Маккей. Мои близкие на протяжении многих лет безропотно сносят мою одержимость императорами. Моя жена мирится с жизнью в домах, где на стенах висят портреты Романовых и правителей империи Цин, а гостиные полны огромных матрешек, которые искусно расписаны в Москве и славят, в частности, Габсбургов, Османов, Великих Моголов и цинских монархов. Она тихонько возмутилась, лишь услышав вежливую просьбу разместить в нашей спальне третью партию российских и австровенгерских линкоров додредноутного типа (чудно воссозданных в дереве вьетнамскими судостроителями).

Самое большое спасибо за помощь при работе над этой книгой я говорю в самом конце. Я благодарен кембриджскому Тринити-колледжу. Восемь лет я проработал в Тринити старшим научным сотрудником – иными словами, я фактически был профессором-исследователем, избавленным от административной и преподавательской нагрузки. Нечего и говорить, что такое привилегированное положение не занимает почти ни один другой профессор гуманитарных наук в британском академическом мире. Учитывая, какое у меня плохое зрение, эта книга просто не могла быть написана, если бы мне приходилось выполнять обычное количество административной и преподавательской работы. Получается, что Тринити-колледж буквально позволил этой книге появиться на свет. В более широком смысле восемь лет, проведенных в Тринити, оказались для меня чрезвычайно плодотворными и приятными благодаря моим коллегам и деканам (лорду Мартину Рису и сэру Грегори Уинтеру), студентам-историкам и чудесным сотрудникам колледжа, которые помогали мне во всех начинаниях. Я посвящаю эту книгу всем им, но главное – самому Тринити-колледжу.

К благодарностям следует прибавить и извинения. Еще когда я начинал работу над своей прошлой книгой “Навстречу огню. Империя, война и конец царской России”, я чувствовал, что испытываю все более серьезные проблемы со зрением и координацией. Они значительно усугубились в ходе напряженной работы со старыми рукописями и микрофильмами в российских архивах. Вернувшись из архивов, я целый месяц был вообще не в состоянии читать. Впоследствии мне стало лучше, и, работая над этой книгой, я мог читать по шесть часов в день, если соблюдал осторожность. Этого времени едва хватало для создания книги такого объема. Когда я только приступил к работе, Фредерик Паулсен сделал в мой адрес невероятно щедрое пожертвование, чтобы я основал фонд помощи российским историкам (в первую очередь молодым). Для меня было огромной честью руководить этим фондом из Лондонской экономической школы, где я прежде работал, это придало моей жизни дополнительный смысл и повысило ее ценность. Разумеется, однако, из-за этого нагрузка на мои глаза возросла, а времени у меня стало меньше. Опытные ученые тонут в просьбах прочесть рукопись, написать рекомендацию, оценить диссертацию, войти в комиссию по назначениям на должности, дать совет и оказать поддержку. Мне быстро стало ясно, что если я продолжу реагировать на эти просьбы, как раньше, у меня не останется шансов написать эту книгу. В последние шесть лет я продолжал поддерживать бывших студентов и близких коллег и всегда старался помогать в тех случаях, когда без моих знаний действительно было не обойтись, но мне пришлось отклонять гораздо больше просьб, чем хотелось бы.

Одновременно с этим я прошу прощения у многих ученых, труды которых были мне полезны, но имен которых я не упомянул в примечаниях. Эта книга родилась за шесть лет, но в ней подводится итог почти всему, что я изучал, о чем писал и что преподавал за свою практически полувековую карьеру. Если бы я перечислил все работы, на которые опирался, итоговая библиография оказалась бы во много раз длиннее самой книги. В связи с этим я вынужден был указывать лишь источники прямых цитат, а также работы, без упоминания которых меня можно с легкостью обвинить в плагиате. В очень краткий список дополнительного чтения я включил в основном сочинения на английском языке.

Учитывая невероятную сложность выбранной темы, я также предпочел для книги самую простую структуру и решил в своем повествовании по возможности придерживаться хронологического принципа. Без исключений из правила не обошлось. В главе I вводятся темы, которые развиваются в последующих главах. В ней объясняется, в чем состоит работа императора, и перечисляются факторы и качества, которые могут способствовать как успеху, так и провалу императорской власти. Далее в книге эти вопросы рассматриваются на конкретных примерах, что предполагает не только знакомство с характерами людей и династическими традициями, но и понимание того, с какими сложностями сталкивались те или иные императоры, какие ресурсы были им доступны и какие возможности им открывались.

Главы со II по VI посвящены тысячелетиям с момента появления первых империй до краха (Западной) Римской империи и империи Хань в Китае в период между III и V веком н. э. В главах со II по IV я рассматриваю императорские монархии Ближнего Востока и Средиземноморья с древнейших времен до Рима. В главе V рассказывается об империи Маурьев в древней Индии, а в VI – о возникновении и становлении империи в древнем Китае. В западной историографии весь этот период традиционно называется Древностью, или Древним миром. В западном представлении идея о резком переходе от этой эпохи к следующей кажется вполне логичной. После падения Рима в Европе целую тысячу лет практически не было империй, что в результате привело к формированию глубоко укорененной неимперской традиции на западной оконечности Евразии. Об окончании древности в Европе громко возвестило и появление ислама. Гораздо сложнее увидеть резкий переход от империи Хань к империи Тан в Китае. Определяя структуру и периодизацию в этой книге, я главным образом руководствовался соображениями удобства, а не пытался изложить свой план истории.

Кочевые империи, которые рассматриваются в седьмой главе, выбиваются из хронологии книги. В этой главе охватывается весь период с начала первого тысячелетия до нашей эры до XV века н. э. В эти 2500 лет военная мощь кочевников играла важнейшую роль в истории и геополитике (этим термином я обозначаю влияние географии на политику и порядки) Евразии и Северной Африки. Одна из последних кочевых держав – империя Великих Моголов – также была крупнейшей на тот момент империей в истории, которую впоследствии превзошла лишь Британская.

В главах VIII и IX внимание уделяется двум величайшим нестепным императорским монархиям, существовавшим в тысячелетие с гибели Древнего мира до эпохи, которую историки часто называют ранним Новым временем и отсчитывают от XVI века н. э. Это империи Тан и Сун в Китае и Исламский халифат. Главы с X по XIV посвящены пяти величайшим императорским монархиям так называемого раннего Нового времени, а именно Габсбургам, Османам, Великим Моголам, Цинь и Романовым. Есть некоторые основания для того, чтобы отделить эту эпоху от предыдущего периода. После испанского завоевания Америки в XVI веке началась история, которую можно назвать Всемирной. Одновременно кочевники резко потеряли свое военное могущество, что привело к постепенной трансформации евразийской геополитики. Ко второй половине XVIII века Европа распространила свое влияние по всему миру. Тем не менее на протяжении большей части периода, рассматриваемого в этих пяти главах, история грандиозных евразийских империй Великих Моголов и Цинь определялась местными факторами, а не европейским влиянием и не европейской властью. По очевидным географическим и геополитическим причинам в случае с Османами и Романовыми ситуация обстояла несколько иначе. В посвященных этим двум великим императорским монархиям главах я уделяю большое внимание их конкуренции с Европой, а также множеству других вопросов.

Когда читатель доберется до глав XV и XVI, периодизация станет более четкой. В главе XV речь пойдет о последних двух поколениях династии Габсбургов до Великой французской революции, а затем о самой революции и Наполеоне. Идеология Великой французской революции часто считается одним из двух ключевых элементов Нового времени. Другой, еще более существенный, – промышленная революция. В главе XVI рассматриваются императорские монархии в период с 1815 по 1945 год, когда Европа правила миром, а общество, культура и политика претерпевали изменения под влиянием двух великих революций Нового времени. Есть фундаментальное различие между земледельческими и скотоводческими обществами и экономиками, которые питали империи до XIX века, и миром, сформированным промышленной революцией. В той же главе среди прочего говорится о том, что в эту радикально новую эпоху священные наследственные императорские монархии потеряли жизнеспособность. Кроме того, в ней отмечается, что стратегии и решения императорских монархий, которые должны были помочь им пережить испытания этого периода, обладали огромной важностью в свое время и оставили немало отпечатков на нашем современном мире.

Глава I

Сущность императора

Эта книга – коллективная биография императоров и анатомия наследственной императорской монархии как формы правления. Империи и императорские монархии существуют с древних времен, но последние настоящие императоры исчезли в XX веке. В этой книге я излагаю историю империй, существовавших на протяжении тысячелетий на большей части планеты. Книга основана на противоречии. Чтобы разобраться в такой обширной теме, не обойтись без понятий, сравнений и обобщений. Но речь в этой книге идет не столько о самих империях, сколько о людях, которые ими управляли. В известной мере мы можем сравнивать и делить императоров на отдельные группы и категории. Например, некоторые династии соблюдали особые традиции. Но в конечном счете монархи были людьми, и огромное значение имели их личности. Можно рассматривать эту книгу как вклад в старый спор о роли объективных сил и личности в истории^1.

Порой за обедом в кембриджском Тринити-колледже коллеги, специалисты по естественным наукам, задавали вопросы о моих исследованиях. Я пытался объяснить, что мы с ними занимаемся схожими вещами. Они часто экспериментировали с тем, как материалы ведут себя при экстремальных температурах, я же проверял, как ведут себя в экстремальных условиях люди. Императорский статус нередко становился для человека испытанием на прочность. Результаты порой поражали воображение. Здесь, пожалуй, хватит и одного счастливого примера. Работая над этой книгой в разгар пандемии и сидя в изоляции в своем доме на горе в Японии, я следил за международными новостями на сайте ВВС. Много месяцев перед новостными заметками то и дело появлялся видеоролик, в котором несравненная премьер-министр Новой Зеландии Джасинда Ардерн говорила, что стала лишь второй в истории главой государства, родившей ребенка в период пребывания в должности. Ее намерение – подать пример молодым женщинам – было прекрасно, но меня смущало, что за скобками осталась история австрийской императрицы Марии Терезии (1740–1780[2]). Когда в возрасте двадцати трех лет она взошла на престол, у нее не было ни опыта управления государством, ни необходимой подготовки. Ее отец, император Священной Римской империи Карл VI, считал, что женщины не годятся для такой работы. В связи с этим он ввел в состав императорского совета не свою дочь, а ее мужа – герцога Франца Стефана Лотарингского. Мария Терезия всей душой любила Франца Стефана, но после смерти своего отца в 1740 году быстро дала понять, что главной отныне будет она. В ее империю вторглись четыре вражеские армии – прусская, французская, баварская и саксонская, – поскольку оспорить право женщины на престол было несложно. Смелость и великолепные лидерские качества Марии Терезии спасли ее империю от катастрофы. Она пребывала на престоле сорок лет, играя главную роль в правительстве и администрации, и оставила после себя империю, которая стала не только более могущественной и процветающей, но и более гуманной, чем прежде. За эти годы Мария Терезия родила шестнадцать детей. Каково ей было жить такой жизнью и занимать столь экстраординарно высокий пост? Какие качества помогали ей успешно справляться со своей ролью? Вот ключевые темы моей книги.

Большая часть из того, что известно об императорах, связана с их деятельностью. Даже сегодня характеры лидеров часто скрываются за тем, какой пост они занимают, и тем, к чему их обязывает положение. Личность императора даже с большей вероятностью терялась на фоне величия той роли, к которой его обычно готовились с детства и которую он играл до самой смерти. Даже в современности ореол и легитимность монархии предполагают элемент загадочности. В прошлом это было еще более значимо, поскольку монарх, как правило, был и полубогом, и верховным политическим лидером. Ни один монарх не мог безбоязненно делиться сокровенными мыслями со своими подданными, хотя есть и несколько исключений. В целом, чем глубже мы погружаемся в историю, тем более сакральными становятся свидетельства о людях, которые скрывались за масками монархов. Тем не менее у нас достаточно данных, чтобы я мог нарисовать законченные и достоверные портреты некоторых императоров. Как всегда бывает с людьми, их характеры формировались под влиянием унаследованных генов, особенностей воспитания и культурных норм их семей, обществ и эпох. Моя задача – поместить их личности в контекст проблем, ограничений и возможностей, с которыми они сталкивались^2.

Я изучаю разные аспекты императорской монархии на протяжении большей части своей научной карьеры. И даже с учетом этого размах и сложность моей книги делают работу над ней настоящим испытанием. В этой главе я пытаюсь провести читателя по огромному и хитросплетенному ландшафту. К счастью, на этом ландшафте немало общих элементов. Императоры часто сталкивались с похожими проблемами. Они часто применяли сравнимые средства и тактики для достижения своих целей. Всех их сдерживали серьезные и порой типичные ограничения. Самые очевидные из них – внешние: несовременные коммуникации, а также могущество других держав и интересы различных сил внутри государства. Были и внутренние ограничения, включая личные ценности и интеллектуальные горизонты императора. Далее я познакомлю читателя с ключевыми темами книги, к которым относятся жизненный цикл человека, динамика семейной политики, роль женщин, проблема престолонаследия и подготовка наследников.

Объединяющей темой в этой книге служит и лидерство. У императоров лидерство обычно проявлялось во множестве ипостасей. В разной степени и разных комбинациях императоры могли быть священными символами, военачальниками, политическими лидерами, главными операторами машины управления, главами семьи и администраторами, которые руководили многими компонентами “мягкой силы”, имеющими ключевую важность для выживания любого режима. Изучение варьирующего и меняющегося баланса между этими элементами императорской власти у разных монархов, в разных династиях, а также в разные периоды – одна из главных задач моей книги.

В императоре соединялись четыре ключевых элемента. Во-первых, он был человеком – в подавляющем большинстве случаев мужчиной. Во-вторых, он был лидером. В-третьих, он был наследственным монархом. В-четвертых, он правил империей. В этой книге, особенно в биографических заметках об императорах, все четыре элемента сливаются воедино. Но пока нам полезно рассмотреть их в отдельности, чтобы понять, кем были императоры и чего требовала их роль.

Самое важное сходство между императорами вместе с тем и наиболее банально. Императоры были людьми. Следовательно, они нуждались в удовлетворении базовых человеческих потребностей в пище, воде, сне и сексе. Люди – общественные животные, и большинству императоров необходима была компания и даже дружба. Они также обычно умели ценить красоту и чувствовать любовь. Каждый этап человеческой жизни имеет свои особенности. Ребенок уязвим, юноша пытается самоутвердиться, в зрелости человек может черпать мудрость из опыта, а старики теряют физическую и психическую выносливость. Будучи людьми, императоры не жили долго и должны были мириться с грядущей смертью, но вместе с тем размышляли о загадке рождения и плодовитости людей, животных и растений. С незапамятных времен императоры, как и другие люди, смотрели на звезды и задумывались о смысле жизни и связи между землей и небесами.

Разумеется, природа человека и прежде всего его психика менялись на протяжении тысячелетий, которые охватывает эта книга. В доисторические времена монархи по большей части считались полубогами, которые становились посредниками между земными людьми и духами природы, миром, населенным призраками предков, и небесными силами, руководящими жизнью на земле. Эти монархи обеспечивали связь с такими таинственными стихиями, как солнце, огонь и плодородие. Выражаясь современным языком, они были шаманами. Сегодня на престоле остается лишь один император – японский монарх Нарухито. С точки зрения статуса и древности традиции, из современников с ним могут соперничать разве что королева Великобритании Елизавета II[3] и король Испании Филипп VI. Как и в случае со всеми более старыми европейскими династиями, британские и испанские монархи – потомки вождей воинственных племен, которые были в некотором роде цивилизованы одной из великих религий спасения, христианством. Родословная императора Нарухито восходит к более древнему и анимистическому миру священной монархии^3.

В период примерно с 500 года до н. э. до 700 года н. э. возникли великие религии и этические системы, которые и сегодня в значительной степени определяют основные культурные зоны мира: буддизм, индуизм, конфуцианство, христианство и ислам. Все великие империи в свое время принимали ту или иную из этих религий. В Китае постепенно сформировался синтез конфуцианства и буддизма. Эти религии давали правителям объяснение смысла жизни, некоторое внутреннее спокойствие и осознание собственного предназначения, а также этическую систему и космологию. Но при этом им приходилось сосуществовать с более древним миром магии и астрологии. До XVI века даже христианские и исламские богословы признавали, что звезды могут быть частью божественного послания и замысла. Научная революция и эпоха Просвещения подорвали эту веру и привели к фундаментальному сдвигу в образе мышления. Немало сходств – как по характеру, так и по проводимой политике – наблюдается между римским императором Юлианом I Отступником (361–363) и австрийским императором Иосифом II (1765–1790). Оба были умными и рассудительными людьми, но порой их раздражительность и нетерпимость граничили с истерией. В отличие от большинства наследственных императоров они взошли на престол, имея радикальные планы внутренних реформ. Юлиан хотел восстановить язычество, а Иосиф намеревался провести фундаментальные преобразования, основанные на принципах Просвещения – практичности, единообразия и прогресса. В обоих случаях внутренняя политика императоров потерпела крах из-за их амбициозных планов на внешней арене и развязанных в связи с этим войн. Следовательно, в некотором роде Юлиан и Иосиф прекрасно поддаются сравнению. Но огромная пропасть разделяет мир древних языческих богов и неоплатонической метафизики, в котором жил Юлиан, и секулярный, утилитарный и рациональный мир Иосифа, основанный на идеалах Просвещения^4[4].

Свойственное человеку порой оборачивалось драмой, когда речь шла об императоре. Человеку, который был властителем всего, на что падал его взгляд, мириться со смертью было, возможно, даже тяжелее, чем простым смертным. Некоторые монархи погибали, по доброй воле принимая снадобья, чтобы обрести вечную жизнь. Великие религии – буддизм, индуизм, христианство, зороастризм и ислам – давали ответы на вопросы смерти и бессмертия. Но даже в таком случае одной из причин, по которым императоры строили гигантские дворцы, мавзолеи и монументы, было их стремление оставить свой след в веках. Получив образование у ведущих деятелей культуры и располагая огромными средствами, императоры часто покровительствовали лучшим художникам и музыкантам своего времени.

Роль покровителя давалась монарху значительно проще, чем роль друга. Дружба обычно предполагает некоторую степень равенства, а также возможность добродушно подшучивать над товарищем, подкалывать и критиковать его. Неуверенный или ревнивый правитель порой особенно страстно желал дружбы, но презирал всякого, в чьем поведении виделась некоторая близость, не говоря уже о равенстве. Некоторые наставники принцев предупреждали их, что по восшествии на престол они не смогут больше иметь настоящих друзей. С другой стороны, во II веке н. э. римские философы утверждали, что четыре великих императора классического периода в истории Рима (Траян, Адриан, Антонин Пий и Марк Аврелий) были невосприимчивы к лести, поскольку открылись для настоящей дружбы. В римской аристократической культуре император обычно воспринимался какрптш inter pares — первый среди равных. Большинство имперских традиций не отличалось таким “эгалитаризмом”. Поиск друзей для монарха мог оказаться изматывающим и тщетным. Учитывая потенциальное влияние и покровительство монарших друзей, этот поиск также мог иметь великие политические последствия. Еще больше опасностей таило в себе стремление монарха к сексу и любви. Людовик XIV (1643–1715) предупреждал своего наследника, что тому ни в коем случае нельзя допускать, чтобы его друзья превращались в фаворитов и получали контроль над каналами информации и протекции, на которых была основана королевская власть. Еще хуже, если в этом положении оказывалась любовница, ведь ее чары, присущие женскому полу, позволяли ей исключительно умело манипулировать монархом^5.

Это напоминает нам, что император был не просто человеком, а лидером. Многое из того, что говорят о лидерстве в школах бизнеса и пишут в мемуарах и биографиях современных президентов и директоров, относится и к императорам. Манфред Кете де Врис преподает в INSEAD[5], одной из лучших в мире бизнес-школ, но также практикует клинический психоанализ, имея докторскую степень по психологии. И как профессор, и как психиатр, он прежде всего сосредоточен на лидерстве. В своей последней книге The CEO Whisperer (“Заклинатель директоров”) он сравнивает свою роль советчика и аналитика при директорах с ролью придворного шута в эпоху Возрождения: он имеет право говорить власть имущему правду. Власть – суть лидерства. Злоупотребления властью и связанные с ней искушения – старейшие мотивы в политическом мышлении. Анализируя прочитанное о нацистских лидерах, а также свой опыт работы с директорами, Кете де Врис пишет, что “печальная истина состоит в том, что нашего внутреннего волка не нужно уговаривать, чтобы он вырвался на свободу и начал пожирать всех, кто стоит у него на пути”. При подготовке императора немало внимания уделялось тому, чтобы приручить этого волка и даже превратить его в послушного пса^6.

Некоторые директора, которых описывает и разбирает Кете де Врис, похожи по характеру на целый ряд прославленных монархов. Французский король Людовик XIII (1610–1643) правил в важнейший период истории Франции и Европы. При нем французская монархия вернула себе величие, заложила многие основы современной французской государственности и успешно возглавила европейское сопротивление возможному установлению гегемонии Габсбургов в Европе. Решающая победа в битве при Рокруа, одержанная всего через пять дней после смерти Людовика XIII и восшествия на престол его сына, вовсе не положила конец процессу, который привел к тому, что Франция сместила Габсбургскую монархию с пьедестала мощнейшей державы Европы, но ознаменовала, выражаясь словами Уинстона Черчилля, произнесенными после победы при Эль-Аламейне в ноябре 1942 года, “начало конца”. Успехами на внутренней и внешней аренах Людовик был обязан своему первому министру – кардиналу Ришелье. Первая половина войны Франции с Габсбургами вызвала огромное напряжение во французском обществе и привела к появлению множества несогласных. Успех нередко висел на волоске и без Ришелье был бы невозможен. Его влияние определялось исключительно поддержкой со стороны короля. И монарх, и министр были преданы королевской власти и триумфу Франции. Но министру также приходилось виртуозно обращаться с хрупким и непредсказуемым характером монарха^7.

Людовику XIII было трудно жить, а управление государством стало для него мучительным испытанием. Свою роль играли и физические дефекты: из-за слишком длинного языка он порой пускал слюни. Сильнейшее заикание каждый день напоминало о его внутренней нервозности и недостатке уверенности в себе. Он боготворил своего отца, Генриха IV, и, несомненно, испытал огромное потрясение, когда его убили в 1610 году, после чего и без того растерянный девятилетний наследник неожиданно стал королем Франции. Его мать, Мария Медичи, не скрывала, что отдает предпочтение младшему брату Людовика, Гастону Орлеанскому, и возглавила аристократическую оппозицию политике короля. Людовик был бисексуален. В его жизни случались пылкие романы с придворными – как женщинами, так и мужчинами, – но все отношения заканчивались плохо. Король отчаянно нуждался в эмоциональной поддержке, презирал себя за эту слабость и остро ощущал, к чему его обязывает монарший статус.

Неумолимое стремление достичь тех целей, которые он поставил для Франции, и защитить королевскую власть от любых посягательств стало определяющей чертой правления Людовика XIII. Кете де Врис описывает подобное сочетание внутренней хрупкости, всепоглощающего желания защитить свою власть и глубоко укорененного упрямства в характерах некоторых директоров. Учитывая “шаткое психическое равновесие этих упрямых людей, в общении с ними нужно чрезвычайно тщательно подбирать слова и выбирать момент, когда они должны быть сказаны. Когда наступит время высказать иное мнение, делать это нужно со всем уважением”. Кете де Врис называет работу советником для таких лидеров “тренировкой по эмоциональному дзюдо”.

Пользуясь своим положением кардинала и видя, что король нуждается в поддержке и духовном руководстве, Ришелье со временем взял на себя роль его наставника и отца. Показав себя великолепным психологом, он изучил характер Людовика, научился различать его настроения и “всячески старался не допустить и подозрения, что он пытается посягнуть на власть короля”. Ришелье был не только министром Людовика, но и выполнял такие же функции, как Кете де Врис. В его случае, однако, ставки были гораздо более высоки – на кону стояла не просто судьба компании, а будущее Французского государства и баланс сил в Европе^8.

Среди множества ценных рекомендаций в книге Кете де Вриса содержится и предостережение, что почти во всех иерархических организациях “подчиненные склонны говорить [лидерам] то, что те хотят услышать”. В связи с этим успешные лидеры должны создавать культуру, в которой устраняется этот недостаток. С этим согласился бы любой здравомыслящий император. В своих мемуарах с этим соглашается и Барак Обама. Большинство императоров также поддержали бы Обаму, прочитав в его мемуарах о непостоянстве политической дружбы, роли удачи и везения в политике, одиночестве верховной власти, а также необходимости сохранять внутреннее и внешнее спокойствие в тяжелые времена и необходимости принимать сложные решения. Некоторые императоры проходили тем же путем, что и Тони Блэр, когда уставали от мелочности и слабости внутреннего правительства и направляли внимание на международную арену, которая сулила больший размах и более глубокое удовлетворение. Армии и дипломаты прошлого, как и сегодня, обычно находились под непосредственным контролем лидера и подчинялись его приказам, в то время как во внутренней политике каждый преследовал свой интерес. Монарх, не говоря уже об императоре, практически всегда стоял значительно выше современных британских и американских политиков и директоров и обладал гораздо более заметным ореолом власти. Это гарантировало, что подчиненные крайне редко противоречили ему, но вместе с тем и повышало шансы не услышать из уст подданных неприятную правду. Самоуничижаться перед монархом на публике, а затем в кулуарах идти против его воли, служа своим интересам и интересам заказчиков, – вот старый как мир трюк из политики императорских элит и дворов^9.

Чтобы хорошо справляться с управлением государством, император нуждался во многих современных атрибутах успешного лидера. Политика и администрирование – тяжелое дело: правителю необходимы были выносливость, психическая и физическая сила, а также уверенность в себе. Он должен был иметь устоявшиеся суждения о проблемах и людях, и отчасти они складывались сами собой, а отчасти становились продуктом образования и опыта. Чтобы расставлять приоритеты, оценивать противоречащие друг другу рекомендации и определять цели в соответствии с потребностями, императору нужна была хорошая голова на плечах. Чтобы внедрять меры, сопротивляясь инерции и оппозиции, ему было не обойтись без решимости. Не менее важен был и эмоциональный интеллект, который позволял ему выбирать мудрых и верных советников и помощников, а также руководить ими. Ни в одной администрации, не говоря уже об огромной империи, ни один лидер не может обойтись без таких последователей. Назначение на должности подчиненных, которые, как известно монарху, превосходят его по некоторым параметрам, требует не только уверенности в себе, но и скромности.

В отличие от современных лидеров мира политики и бизнеса, положение императора предполагало, что он хотя бы мог не рассматривать этих людей в качестве потенциальных соперников или преемников. В одной сильной работе о лидерстве подчеркивается, как важно, но при этом сложно директору нащупать “желаемый баланс между теплотой в отношениях и соблюдением дистанции”. Императорам это давалось и того тяжелее, ведь они были одновременно и священными фигурами, и людьми, глубоко вовлеченными в администрирование и политику. Тем не менее самые успешные императоры умели вдохновлять людей, руководить ими и сохранять их расположение.

В своем исследовании британских и американских премьер-министров и президентов последних лет Дэвид Рансимен пишет, что “самопознание, вероятно, можно считать самым ценным ресурсом в политике”. Кете де Врис согласен с ним и приводит в подтверждение цитату из Конфуция: “Тот, кто побеждает самого себя, – самый сильный из воинов”. Это относилось и к императорам. Пробыв у власти много лет, некоторые современные лидеры и директора теряют связь с реальностью и становятся жертвами надменности и мегаломании: “… их грандиозное чувство собственной важности и уверенность в том, что им многое позволено, в конце концов оборачиваются им во вред”. У императоров было куда больше оснований поддаться таким искушениям. Но для императора прямым путем к катастрофе была вера в официальную идеологию, которая провозглашала его благодетельным, всемогущим, всевидящим и практически богоподобным^10.

Если современные исследования лидерства, проводимые в школах бизнеса, могут многое сказать о том, как быть успешным императором, то мемуары Людовика XIV содержат прекрасные советы для любого, кто хочет стать лидером. Его воспоминания – золотая жила для людей, которым интересно ознакомиться с представлениями прекрасно осведомленного человека о том, как быть великим монархом. Эти мемуары не предназначались для публикации, а были написаны как руководство по управлению государством для наследника короля. Людовик писал, что монарх великой страны обязан ставить перед собой большие и амбициозные цели, а затем направлять свое внимание и ресурсы на их достижение. Интересы монархии всегда должны стоять выше удовольствий и склонностей короля. Искусство управления государством требует четкости при постановке целей, но гибкости при выборе тактики. Обстоятельства в политике меняются час от часу, и правитель должен уметь подстраиваться под них. В вопросах внешней политики и ведения войн, – которые Людовик считал ключевыми в правлении великого монарха, – к выбору тактики следует подходить рационально и осторожно, но считать положение и величие Франции важнейшими стратегическими ориентирами. Решения следует принимать с учетом всей доступной информации. Выбор талантливых министров – “главная задача монарха”. Он должен подталкивать своих советников к честности, поощряя и продвигая тех, кто расходится с ним во мнениях и говорит ему то, чего он слышать не хочет. Монарху следует без колебаний назначать на должности сильных, амбициозных и умных министров. Его положение, возможность покровительствовать достойным и вознаграждать лучших дают ему контроль над подчиненными. Но чтобы эффективно управлять ими, он должен быть грамотен и сведущ. Это требует и усердной работы, и открытия множества каналов информации. Но главное – монархи должны знать самих себя и “уметь судить себя со всей строгостью”. Людовик занимал высочайшее положение и одновременно был глубоко погружен в реалии человеческой природы и политики. Он предупреждал наследника, что монарха осаждают просители, жаждущие покровительства. Проще всего давать им желаемое, делая комфортной собственную жизнь и получая репутацию щедрого правителя, но никакая государственная казна не выдержит натиска всех, кто ищет благосклонности. Одна из сложнейших задач монарха – сберегать казну, но делать это с достоинством, чтобы не оскорбить гордых аристократов, обычно первыми стоящих в очереди просителей^11.

Разумеется, Людовик XIV был не только политиком и администратором. Он совмещал современные роли гаранта власти, главы государства и главы правительства. Он правил с верой в то, что он божий помазанник, а его семья владычествует во Франции более семисот лет. Не все монархи были столь же уверены в себе. Пожалуй, самой известной книгой о королевской власти можно считать “Государя” Никколо Макиавелли. Она имеет ценность для любого лидера. Джеффри Скиллинга, бывшего директора корпорации Enron, сегодня отбывающего долгий тюремный срок, “порой называли «Государем» в честь знаменитого трактата Макиавелли. Новых сотрудников даже обязывали прочесть «Государя» от начала до конца в рамках инструктажа при выходе на работу”. В некоторых отношениях мир, где человек человеку волк и где процветала Enron, напоминал мир новоявленных деспотов и династий, правивших итальянскими городами-государствами XVI века, в котором жил Макиавелли. Он походил и на мир римских императоров, откуда Макиавелли черпал множество примеров для своей книги. Сам Макиавелли отмечал, что были и значительные различия между политикой итальянского деспотизма и Римской империи, с одной стороны, и давно установившейся и легитимной династии – с другой. Например, Макиавелли не советовал государю назначать премьер-министра главой правительства, а генерала – командующим армией, опасаясь захвата власти. Чтобы обеспечить выживание империи и династии, императорам без этого было не обойтись. Большинство династий и императоров, изучаемых в этой книге, были достаточно легитимными и потому практиковали такие назначения. На примере Людовика XIII и Ришелье мы увидели, насколько это важно. Если Франция смогла стать лидером в Европе благодаря их отношениям, то в Пруссии аналогичную роль сыграли отношения Отто фон Бисмарка с королем и впоследствии императором Вильгельмом I^12.

Императоры, которые в наибольшей степени соответствовали модели Макиавелли, были основателями династий. В отличие от подавляющего большинства императоров, о которых я пишу, они не унаследовали ни престол, ни легитимность, а их власть не была основана на инерции или силе привычки. Они, по сути, вели собственную битву в змеином гнезде политики, а не стояли выше него, что в определенной мере позволялось легитимному императору из старой династии. Основателям династий необходимо было владеть всеми темными искусствами Макиавелли. Обычно им нужна была и некоторая харизма. Понятие харизмы в политическую дискуссию ввел Макс Вебер – самый известный социолог начала XX века. Определение, которое дал харизме Вебер, было нечетким, и впоследствии понятие стало шире. Оно зародилось в Древней Греции, откуда и пришло его название. Его применяли к человеку, который обладал такими сверхчеловеческими качествами и творил такие великие дела, словно боги ниспослали ему особый дар. Харизма была тесно связана с героизмом в бою. Она была главным образом свойственна мужчинам. В представлении Be-бера харизматиками были ветхозаветные пророки. Харизма лидера привлекала к нему сторонников – особенно в беспокойные времена, когда ломались устоявшиеся институты, законы и нормы^13.

Вебер проводил четкое различие между господством, основанным на личной харизме, и господством, укорененным в древних традициях, институтах и иерархических структурах. Несомненно, он знал, что некоторые наследственные монархи тоже обладали немалой личной харизмой и эксплуатировали ее, – и самым ярким примером здесь служит Александр Македонский. Тем не менее различие, проведенное Вебером между двумя типами господства, существует и имеет важность. Харизматическое господство – это господство личное, преходящее и часто представляющее собой как причину, так и следствие дестабилизации. Наследственный монарх, напротив, должен ставить свою личность ниже интересов коллективов – семьи, к которой он принадлежит, и владения, которое он унаследовал от предков и за чью судьбу несет ответственность. Наследственная монархия обычно основывалась на порядке, стабильности и традиции. Классический древнегреческий герой стоял выше всех законов и норм. Он был прототипом европейского романтического гения XIX века. Один автор говорит о “безумии и переизбытке харизмы”. Такой человек мог использовать свою харизму, чтобы вдохновлять массовое неповиновение и даже бунт против устоявшейся династической власти. Но еще опаснее для правителя была найденная Вебером связь между харизмой и свойственной или приписываемой пророку способностью служить посредником между человеком и Богом. Массовые милленаристские восстания, спровоцированные пророками, были кошмаром для императоров. Они случались время от времени, например в Китае. Последнее из них – восстание тайпинов – продолжалось с 1845 по 1864 год и описывалось как крупнейший бунт в истории человечества, который, как считается, унес больше жизней, чем Первая мировая война. Харизматичные пророки представляли особую угрозу для исламских империй. Один из них, сефевидский шах Исмаил, преобразовал ближневосточную политику в начале XVI века и сделал Иран родиной шиитской веры^14.

В этой книге я уделяю относительно немного внимания основателям династий. По определению они отличались от подавляющего большинства императоров, которых видела история. У них были другое воспитание, другое мировоззрение и другие таланты, чем у наследственных монархов, которые стали объектом моего исследования. Наследственная власть – третий из четырех ключевых элементов в портрете императоров, которых я изучаю. Политика, специфичная для наследственной монархии, – одна из основных тем моей книги. Наследственная монархия предполагает, что семьи передают власть из поколения в поколение, то есть формируют династию. Стоящие у власти семьи по динамике схожи с обычными, но в их случае динамика может иметь важные политические последствия. Братья могут быть как близкими друзьями, так и соперниками. Тенденция, преобладавшая между братьями королевской крови, существенно влияла на стабильность и даже на выживание династий. В монархиях, где система престолонаследия предполагала, что сыновья императора будут бороться за престол, ожесточенной вражды было не избежать, поскольку проигравшие погибали. Такой традиции придерживались династии Османов и Великих Моголов. Как в обычной жизни, так и при королевском дворе матери и дочери могли соперничать за влияние на своих сыновей и мужей. Даже в первые годы XX века соперничество между женой и матерью последнего российского императора Николая II (1894–1917) имело важность главным образом потому, что женщины придерживались полярно противоположных политических стратегий и продвигали разных кандидатов на высокие должности. В первые десять лет правления на Николая больше влияла мать. В остальные годы он больше прислушивался к жене^15.

В императорских монархиях, как и во всех обществах до наступления Нового времени, женщины обычно подчинялись мужчинам. Они редко оказывались у власти. Не считая нескольких небольших африканских государств, престол нигде не наследовался по женской линии. Тем не менее в силу базовых реалий наследственной монархии женщины получали немалую власть. Им было доступно крайне мало официальных должностей, но в большинстве династических государств покровительство значило не меньше, чем собственно власть. При дворе женщины часто становились влиятельными покровителями, которые оказывались в центре сетей, образованных королевскими и аристократическими семьями и формирующих ядро политической системы. Монарх был верховным источником благодеяний и власти. Доступ к нему считался величайшей из наград. Любой придворный мечтал о возможности часами оставаться с монархом наедине. Естественно, больше всего шансов на это получали сексуальные партнеры правителя. Преемственность всегда лежит в основе политики. В современных демократиях политики одержимы опросами общественного мнения и выборами. В наследственных монархиях преемственность определялась биологией. Суть здесь, впрочем, проста. Исторически женщин несложно было держать на расстоянии от армий, государственных аппаратов и судебных органов, но никто пока не придумал способ отлучить их от семейных дел и вопросов продолжения рода^16.

Врагам наследственной монархии женская власть казалась еще более коварной, поскольку была отчасти неформальной и скрытой за стенами личных покоев короля. Как и британские пуритане XVII века, французские якобинцы связывали монархию с женскими интригами и злоупотреблениями, грехами и излишествами двора. Они противопоставляли этот мир своему исключительно маскулинному идеалу честных и добросовестных республиканцев, вооруженных граждан. Многие министры в наследственных монархиях разделяли недоверие якобинцев к женщинам. Официальная конфуцианская идеология была не менее пуританской и мизогинистской, чем якобинство. В глазах конфуцианских чиновников император, который тратил время, любезничая с наложницами, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к их советам относительно политики и назначения на должности, попирал вселенский порядок. Китайцы испытывали к женскому влиянию особую неприязнь, поскольку оно осуществлялось за стенами гарема, вход в который был закрыт для всех мужчин, кроме императора и евнухов. Тем не менее, хотя министрам и претило женское влияние, они понимали, что им не остается ничего, кроме как налаживать отношения с женщинами, имеющими подход к их императору^17.

Оценка женского влияния быстро привлекает внимание к противоречию между структурой и биографией, лежащему в основе этой книги. В большинстве империй мать императора стояла выше его жены. Так всегда было в китайских и османских гаремах. Королева-консорт в Европе теоретически занимала более сильное положение не только в сравнении с османскими, могольскими и китайскими наложницами, но даже в сравнении с китайскими императрицами в большинстве династий. В христианских монархиях правитель мог иметь лишь одну жену, получить развод было чрезвычайно сложно, а наследниками престола становились только законнорожденные дети. В Китае императрица-консорт занимала более низкое положение, чем ее свекровь, жен можно было списывать со счетов, а некоторые династии даже не давали их сыновьям преимуществ перед сыновьями наложниц при наследовании трона, хотя в некоторых случаях императрицам позволялось “усыновлять”, то есть некоторым образом экспроприировать, сыновей наложниц. Тем не менее такие обобщения – в лучшем случае лишь часть истории. Влияние женщины прежде всего зависело от того, в каких отношениях она состояла с мужчиной, обладающим верховной властью. Из всех аспектов жизни ни один, пожалуй, не поддается обобщению так плохо, как отношения между мужчиной и женщиной. Положение и статус жены Людовика XV, Марии Лещинской, делали ее в некотором роде неприкасаемой: она была пожизненной королевой и матерью наследника престола. Ни у кого, однако, не возникало сомнений, что в сфере покровительства и политики она имела гораздо меньше влияния, чем фаворитка короля маркиза де Помпадур^18.

Теоретически наибольшим влиянием из женщин обладали консорты-христиане, которых мужья любили и которым хранили верность. В совокупности институциональное положение королевы-христианки и монополия на сексуальную и даже эмоциональную жизнь монарха были мощной комбинацией. Влияние таких женщин на распределение благ и политику неизбежно вызывало недовольство. Здесь сразу вспоминаются Генриетта Мария, жена английского короля Карла I (1625–1649); Мария-Антуанетта, жена французского короля Людовика XVI (1774–1792); и Александра Федоровна, жена российского царя Николая II (1894–1917). Все перечисленные женщины в свое время пользовались дурной славой, и их непопулярность стала одной из причин падения их мужей^19.

Разумеется, британская, французская и российская монархии потерпели крах не только потому, что их правители пребывали под излишним влиянием своих жен, но некоторая связь с этим все-таки прослеживалась. Чтобы эффективно управлять, монарху необходимы были многие качества укротителя тигров. Он должен был быть в состоянии главенствовать над сильными, целеустремленными и порой беспощадными мужчинами, которые часто поднимаются на верхние ступени в политических системах. Складывалось впечатление, что Карл, Людовик и Николай не могли держать в узде даже собственных жен, а это в глубоко мизогинистских культурах подрывало их авторитет. Огромную роль играло и то, что Генриетта Мария, Мария-Антуанетта и Александра Федоровна были иностранками, которые все же занимали центральное место в политической системе и играли ключевую роль в воспитании своих сыновей, будущих монархов. Когда политическая напряженность нарастала, этих женщин клеймили как агентов иностранных держав. Ксенофобия сочеталась с мизогинией. Это обвинение было в некоторой степени обоснованным в случае с Марией-Антуанеттой, практически необоснованным в случае с Генриеттой Марией и совершенно необоснованным в случае с Александрой Федоровной. Еще меньше причин было для того, чтобы обвинять их в сексуальной распущенности. В последние годы правления Романовых императрицу Александру Федоровну, стыдливую внучку королевы Виктории, и вовсе сплошь и рядом называли любовницей Распутина. Такие обвинения были не в новинку. Еще в XIII веке, когда только зарождалось то, что можно назвать парижским общественным мнением, королева Бланка Кастильская, бесконечно благочестивая мать Людовика IX Святого (1226–1270), обвинялась в разврате и государственной измене. Ходили слухи, что ее главным любовником был папский легат – идеальная объект для ксенофобии и похоти^20.

Существенное влияние на политику наследственных монархий оказывали брачные стратегии правящих династий. В одних династиях браки заключались с представителями аристократии. Это увеличивало влияние и подстегивало заносчивость благородных вельмож и их приближенных, вызывало огромную зависть аристократических элит, порой это даже приводило к узурпации власти родственниками короля. Чтобы уберечь себя от этих опасностей, некоторые династии заключали браки с более низкими по статусу людьми. До Петра I Великого (1682–1725) российские цари обычно женились на девушках из уважаемых семей мелкопоместных дворян. Благодаря этому среди аристократии не возникало соперничества и ревности. Скромные родственники не представляли угрозы для царя, но могли, напротив, стать верными союзниками, в которых он нуждался. До крайности этот принцип довели Османы, которые вообще не вступали в брак, а наследниками делали детей рабынь-наложниц. На пике могущества Османов каждой наложнице позволялось иметь лишь одного сына, и тот из сыновей, который побеждал в борьбе за право наследовать своему отцу, убивал всех своих единокровных братьев. В конце концов османская придворная политика превратилась в особенно жестокую версию антагонистической игры.

На противоположном конце спектра пребывала традиция европейских монархов вступать в брак только с равными себе. Это было возможно лишь в многополярной международной системе, где соперничающие монархи тем не менее считали друг друга (и никого более) равными. Заключая браки только с представителями королевских семей, европейские монархи подчеркивали свое превосходство даже над самыми благородными аристократами. Но королевские браки между правящими династиями разных государств были также сопряжены с определенными рисками, и обвинения в государственной измене в адрес иностранных консортов – лишь один из них. Многократные родственные браки между династиями порой становились причиной кровосмешения и бесплодия. Вкупе с христианской моногамией это иногда приводило к тому, что династии пресекались по мужской линии. Ближайшие родственники по женской линии в таком случае по определению оказывались иностранными герцогами. В результате часто вспыхивали войны за наследство, которые в XVIII веке сеяли раздор на большей части земного шара^21.

В подавляющем большинстве императорских династий власть переходила от отца к сыну. Это придавало огромный политический вес отношениям отцов и сыновей. Наследник был гордостью и отрадой отца, с ним было связано будущее его династии, а отчасти также и место самого монарха в веках. От него, однако, могла исходить и большая угроза. Когда монарх старел и терял хватку, придворные вполне могли переключать внимание на принца, который олицетворял будущее. У самого принца могло нарастать нетерпение из-за затянувшегося правления отца. В смене монарха было преимущество, ведь новый правитель мог принести новые идеи и новую энергию, а также привести новых людей в системы управления и распределения благ, сложившиеся в династии. Но случалось и так, что высший пост занимал молодой человек, в котором видели лишь бледную копию отца. Как и во всех политических системах, передача власти часто сопровождалась нестабильностью и интригами. Степень нестабильности во многом зависела от установленных династией правил и принципов престолонаследия.

Одну из крайностей воплощала господствующая в Европе система майората по мужской линии. Она обеспечивала максимальную стабильность, но приводила к тому, что порой на престоле оказывались дети или некомпетентные люди. Другой крайностью была практика Османской империи и государства Великих Моголов принуждать сыновей правителей бороться за трон. В этом случае власть всегда переходила к опытным генералам и политическим лидерам, но ценой были периодические гражданские войны. С точки зрения правителя, европейская система, уже к XVII веку укоренившаяся в законе и традиции, ограничивала его влияние на своего наследника, но снижала вероятность, что он сам окажется свергнутым, когда его сыновья вступят в борьбу за право наследовать ему. Такое иногда случалось с османскими султанами и могольскими падишахами. Даже если им удавалось этого избежать, последние годы их правления становились мучением, поскольку борьба за наследство подрывала политическую стабильность и верность суверену.

Некоторые династии выбирали компромиссное решение дилеммы о передаче власти, позволяя императору выбирать наследника. Теоретически благодаря этому у них появлялась возможность учитывать заслуги преемника, снижая риск конфликта. Для этого императору необходимо было делать выбор в пользу наиболее компетентного из своих сыновей, а не в пользу того, кто больше нравился ему самому, его любимой наложнице или главным придворным фракциям. Это случалось далеко не всегда. Кроме того, ни одна система не могла гарантировать, что после смерти императора его воля будет исполнена, особенно если избранный наследник был еще ребенком. Во всех наследственных монархиях стабильность оказывалась под угрозой, если монарх терял разум или умирал таким молодым, что наследник был совсем мал. При всей их мизогинии, в большинстве политических культур мать признавалась законным опекуном своего сына и становилась регентом. Культурные нормы подкреплялись и прагматическими соображениями: вероятность узурпации трона матерью была гораздо ниже, чем одним из братьев отца. Но в периоды регентства наследственные монархии обычно становились слабыми. Для новых и менее легитимных династий регентство могло обернуться крахом^22.

Как бы ни выбирался наследник престола, политическая система, как правило, вкладывала немало сил в его подготовку к будущей роли. Когда ребенок восходил на престол, на его хрупких плечах оказывалась судьба династии и империи. Как только он становился императором, люди лишались права критиковать и контролировать его. Он получал доступ ко всем изыскам, грехам и соблазнам мира. В династиях, где порядок наследования был закреплен, наследник с самых ранних лет сознавал свою исключительность. Со временем он понимал, что большинство людей, которых он встречал, надеялись использовать его для достижения своих целей и удовлетворения личных амбиций. Дисциплина, умеренность и ответственность, необходимые для будущей роли, должны были идти у него изнутри. Задача по воспитанию этих качеств в ребенке и подростке возлагалась на взрослых, к которым он был привязан и которым доверял. Многие блестящие карьеры строились на фундаменте доверия, завоеванного в ранние невинные годы будущего правителя. Некоторые наставники впоследствии становились первыми министрами. Женщине при дворе лучше всего было работать гувернанткой при королевских детях. В Европе эту должность всегда занимали аристократки. Многие гувернантки заполняли глубокую эмоциональную пустоту в жизни принца, и это играло на руку им самим и их семьям. Гувернанткам и наставникам необходимо было воспитывать в ребенке глубокое чувство религиозного и династического долга, чтобы королевское эго впоследствии не вышло из-под контроля. С другой стороны, культивировать в юноше добросовестность, богобоязненность и покорность было недостаточно и даже опасно. Будущий правитель нуждался в сильной воле, уверенности в себе и решительности. Подготовка будущего автократа – сложная задача. Одни династии готовили наследников намного лучше, чем другие. Исследуя подготовку принцев, можно многое узнать о ценностях, культуре и мировоззрении элиты, где укоренилась династия и монархия. В современных школах бизнеса много споров вызывает вопрос о том, можно ли научить человека быть лидером или же лидером надо родиться. Изучая подготовку наследников императорского престола, на него можно взглянуть под необычным углом^23.

Пожалуй, самый важный вопрос о наследственной монархии – это вопрос о том, почему столь очевидно неидеальная система все равно была самой распространенной формой правления в истории. В конце концов, если цель политики состоит в том, чтобы наделять властью достойных и компетентных, ни один разумный человек не поверит, что лучше всего для этого передавать власть по наследству. Очевидная для современных умов, эта истина была столь же очевидна не только древним грекам, но и многим китайским и индийским мыслителям. Тем не менее почти во всех древних цивилизациях священная и наследственная монархия главенствовала в политическом мышлении. Почти нигде в мире ее основные принципы практически не подвергались сомнению до второй половины XVIII века. Но лишь в XX веке священная наследственная монархия перестала быть преобладающей формой правления на планете^24.

Одна из ключевых причин господства священной наследственной монархии заключается в том, что в большинстве обществ до наступления Нового времени политическая философия была фактически ответвлением теологии. Для объяснения и оправдания событий и институтов на земле культуры в основном обращались к небесам. Все происходило по велению богов или хотя бы с их позволения. Христианский монарх, помазанный на царство, буддийский властитель, вращающий колесо, мусульманский халиф и китайский Сын Неба связывали людей с небесами. Монархи считались проводниками божественного и человеческого порядка и играли важнейшую роль в его поддержании. Если боги создали людей, то божественный и естественный законы должны хотя бы частично совпадать. Человеческое общество не могло выжить без справедливого, но при необходимости сурового наследственного правителя, писал Людовик XIV Король, несомненно, был честен, когда писал, что, поддерживая и оберегая общественный порядок, христианский монарх способствовал процветанию правильной религии и нравственности и тем самым служил Богу. Кроме того, передача власти от отца к сыну казалась предельно естественной. Это было, в конце концов, практически универсальным законом в большинстве обществ, где правили императоры. Аристотель писал, что любой король хочет, чтобы ему наследовал его сын. С самых древних времен наследственность – а именно родословная – играла большую роль в организации общества и легитимизации власти. Зарождение монархии часто основывалось на уверенности, что некая семья принадлежит к старшей ветви рода, имеющей наиболее прямую связь с его мифическим и обычно полубожественным основателем^25.

Естественный закон и божественное благословение пересекались и сливались с прагматическими и разумными причинами в целях поддержки наследственной монархии. Альтернативой ей, как правило, считался хаос. Немногие политические умы хоть в какой-то степени верили в рациональность и организованность народа, а также в его способность к самоуправлению. Выборная монархия представлялась прямым путем к гражданской войне внутри элиты и ослаблению королевской власти. Монархия возникла, когда растущие и усложняющиеся общества почувствовали нужду в верховном арбитре всех споров, блюстителе порядка и защитнике от внешних угроз. Существовали бесчисленные исторические примеры хаоса, который возникал при падении монархий. Монархию часто поддерживали не только мыслители из числа элиты, но и народная мудрость и мифология. Древние династии вплетались в легенды и самосознание сообществ, которыми они управляли. Местные элиты обычно оказывались гораздо более серьезными эксплуататорами, чем далекий монарх. Лишь сильный наследственный правитель мог сдерживать их поборы и конфликты друг с другом. Как правило, главными жертвами анархии и посягательств оказывались массы. Конфуцианская политическая философия и древнекитайская мифология ставили акцент на потребности в мудрых и благодетельных правителях. Ее нужно было уравновесить с требованиями сыновней почтительности и наследственного права. В китайских “мифах об отречении” говорилось о легендарных древних правителях, которые передавали власть не сыну, а мудрейшему из министров. В конце IV века до н. э. по этому пути пошел правитель царства Инь. Как и ожидалось, его сын с этим не согласился, в результате чего вспыхнула гражданская война. Казалось, урок понятен: оспаривать право наследования небезопасно^26.

Древние греки отличались от других политических философов Древнего мира, поскольку часто отстаивали демократию. Аристотель верил в самоуправляемый партиципаторный греческий полис и считал, что греки “пользуются наилучшим государственным устройством”. Он добавлял, что “наилучшие законодатели вышли из граждан среднего круга”[6] и что когда в городе велико число мужчин среднего класса, его переход к демократии практически неизбежен. Это вашингтонский консенсус в древней форме. С другой стороны, Аристотель полагал, что демократия подходит только для полисов средних размеров, которые “легко обозримы”. Даже крупными полисами было практически невозможно управлять хорошо. Платон относился к демократии среднего класса с меньшей симпатией, чем Аристотель. Он писал, что не появится хорошего правительства, “пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать”[7]. Его правители-философы должны были долго и дисциплинированно учиться, чтобы обрести истинную мудрость и знания, необходимые для управления государством. Определенно, самыми значимыми и успешными философами-стражами в истории были образованные чиновники из числа конфуцианской элиты. Они тоже долго и дисциплинированно учились, получая знания, которые мы сегодня назвали бы гуманитарными. Они правили Китаем на протяжении двух тысяч лет в альянсе с императорами, которые утверждали, что руководствуются конфуцианской философией. Если конфуцианские элиты – порой неохотно – и поддерживали принцип наследственной императорской власти, то это потому, что такая власть казалась единственным способом достичь одной из важнейших в их представлении целей – государственного единства огромного культурного пространства Китая^27.

Европейские элиты воспитывались на уроках из классической истории. Она показывала, что полисы были не способны долго защищаться от внешних врагов. Кроме того, капризные полисные демократии Древней Греции не могли на протяжении долгого времени поддерживать крепкие оборонительные союзы. Европейская история, если смотреть на нее с позиции наблюдателя из XVIII века, очевидно, подтверждала урок, преподанный Древней Грецией, что полисы не жизнеспособны, а будущее за монархией. К тому времени британская монархия даже довела до совершенства то, что долгое время казалось одним из немногих властно-политических преимуществ полиса, а именно его способность контролировать и поддерживать эффективную систему государственного долга. В соответствии с веяниями эпохи Просвещения наставник будущего императора Иосифа II Габсбурга перечислял рациональные и исторические основания наследственной монархии, просто отмечая, что по зрелом размышлении она успешнее любой другой формы правления. Если бы Иосиф потребовал доказательств, ему достаточно было бы поразмыслить о слабостях Священной Римской империи и Польши, где правили последние в Европе выборные секулярные монархи. Учитывая колоссальные сложности управления обширными империями, сильная наследственная власть, казалось, была еще важнее для их выживания, чем в случае с государствами более скромных масштабов. Прямо об этом заявил Монтескье, но большинство императоров в истории сочли бы его тезис самоочевидным^28.

И это приводит меня к четвертому ключевому элементу сущности людей, которые стали объектами моего исследования. Они были людьми, лидерами, наследственными монархами, но в дополнение к этому еще и императорами. Определить, что есть император и, главное, чем он отличается от обычного царя, – непростая задача. В большинстве отношений император был царем, только больше. Обычно он правил большим числом земель и людей. Поскольку в его распоряжении было больше ресурсов, он мог собирать более многочисленные армии и строить более величественные дворцы. Но в целом его задачи не отличались от задач царя. Огромное внимание уделялось сохранению его династии и поддержанию ее статуса. Цари и императоры совершали множество сходных ритуалов, служили источником законности и воплощали суверенность своих царств. Как политические лидеры, они должны были искусно выбирать своих министров, руководить ими и направлять их, чтобы достигать поставленных целей. Война и дипломатия, как правило, возглавляли список их приоритетов и были областями, где у них было больше всего шансов оставить свой личный след.

Разница между императором и царем теоретически сводилась к иерархии и статусу. Слово “император” происходит от латинского титула imperator — его в Древнем Риме присваивали человеку, который в глазах римлян возвышался над всеми другими правителями на Земле и владычествовал над многими зависимыми от него царями, часто игравшими роль его наместников на периферии. Священная Римская империя, созданная Карлом Великим, была отчасти попыткой восстановить римское наследие. Еще одним поводом к ее основанию стали притязания Карла Великого на роль главы христианского мира, хотя в случае с католической церковью ему приходилось делить первенство с папой римским. Иранская монархическая и имперская традиция – одна из самых долгих и влиятельных в истории. Монарха в Иране со времен Ахеменидов называли шахиншахом, или царем царей. По влиянию и статусу он был равен римскому императору.

Величайшая из всех имперских традиций – китайская – позволяет еще лучше понять, что отличает императора от царя. Объединив Китай в 221 году до н. э., Ин Чжэн, правитель царства Цинь взял титул “хуанди”, который часто переводят как “августейший император”. Не только новый титул, но и вся пропагандистская машина царя и многие аспекты его политики были разработаны специально, чтобы подчеркнуть, что созданная им империя и его царство открыли новую эпоху в истории и ознаменовали резкий отход от всего, что было прежде. В этом случае император

действительно был первым. Новая империя оказалась гораздо более могущественной, чем любое из царств, на которые Китай был разделен на протяжении столетий. Первый император заложил основы устойчивой китайской империи, и его роль в мировой истории невозможно переоценить. Как и христианский император Священной Римской империи, китайский император знал, что на Земле существуют и другие правители, которые ему не подчиняются. Как и император-христианин, он верил, что цивилизация, которой он правит, – единственная истинная цивилизация на Земле, получившая исключительное благословение небес. Все люди, которые хотели жить цивилизованно и подчиняться верным законам, должны были уважать его и следовать его указаниям. Это историки называют универсальной империей в чистейшем виде^29.

Прежде чем называть притязания на универсальность империи отличительной чертой любого истинного императора, мы должны, однако, отвернуться от мира идей и обратиться к миру материальной реальности. Многие правители и династии заявляли о своих притязаниях на универсальную власть и верховный статус, который она давала. В их число, например, входило множество мелких царьков с острова Бали, которых в своем знаменитом и авторитетном исследовании описал Клиффорд Гирц. Эти царьки соперничали друг с другом, устраивая зрелищные церемонии и ритуалы, чтобы поместить себя в центр замысловатой вселенной и мирового сознания балийцев, исповедовавших индуизм. Среди государственных образований, которые Гирц называет “локальными, слабыми, условно взаимосвязанными между собой мелкими княжествами”, церемониальное соперничество было предметом политики. Как выразился Гирц, “власть служила роскоши, а не роскошь – власти”. Если перевести его слова на современный жаргон, это была универсальная империя в параллельной, виртуальной реальности. Антропология вносит большой вклад в исследование монархии и империй. Церемониальное великолепие было не только частью имперской мягкой силы, но и ключевым элементом в сознании многих императоров. Тем не менее правители, о которых идет речь в моей книге, по большинству критериев отличались от князьков Гирца. Существует и множество других, не столь далеких примеров, когда притязания императора на исключительное положение не соответствуют его реальному влиянию. Обычные короли порой бывали гораздо более могущественными, чем правители, которые носили титул императора. Так, в последние пятьсот лет истории Священной Римской империи император обычно был слабее своего основного соперника – короля Франции^30.

Когда в 1837 году королева Виктория взошла на престол, она прямо и косвенно управляла империей, которая уже была больше любой другой империи в истории. Виктория безоговорочно верила в превосходство Европейской, а внутри нее – Британской цивилизации. В основе этой цивилизации лежали протестантское христианство и частная собственность, а также либеральные политические, экономические и культурные установки – “либеральные”, разумеется, по меркам XIX века. Со временем эти установки завоевали гораздо больше территории, чем ценности и убеждения, насаждаемые любой из империй прошлого, в том числе и земли, где никогда не правила Британия. В XIX веке они распространялись при поддержке невероятно сильного британского флота, могущественных финансовых сетей Лондона, а также лидирующего положения Британии как первой промышленной державы в мире. Если придерживаться моего определения императорской власти, королева Виктория стала императрицей за многие десятилетия до того, как в мае 1876 года получила титул императрицы Индии. Британская монархия существенно изменилась, когда стала центром одной из величайших империй в истории. Но даже после этого ее принципиальная роль осталась прежней, как и повседневная работа и жизнь британских монархов. Принцы путешествовали по всей империи, но Индию посетил лишь один император. Виктория радела об империи, однако большую часть времени занималась проблемами своей династии, работала с британскими министрами, особенно когда речь касалась вопросов внешней политики, а после окончания периода одинокого вдовства стала играть ритуальную и церемониальную роль в Лондоне. И все же даже на пике экстравагантности и неофеодализма в империи в королевский церемониал не входили прогулки монарха по Лондону верхом на слоне.

Дать определение империи непросто, поскольку это нечеткое понятие. Империи существовали с древних времен и принимали множество форм. Отдельные империи были по определению многонациональны, а их территории часто управлялись по-разному. Великие империи существовали веками, нередко претерпевая коренные изменения. Практически невозможно найти несколько слов для точного описания неотъемлемых характеристик этого многогранного калейдоскопа. Вероятно, какое бы определение ни было сформулировано, – если только оно не настолько общее, чтобы не нести никакой пользы, – оно будет соответствовать каким-то империям и некоторым их особенностям лучше, чем другим. Картина такова, даже когда мы остаемся в рамках структуры и анализа. Если же погружаться в мысли монархов и мир воображения, ситуация усложняется. Хотя я, пожалуй, принадлежу к наименее склонным к постмодернизму историкам, порой мне кажется, что империи необходимо не только описывать словами, но также видеть, чувствовать и визуализировать. На мой взгляд, сущность империи лучше всего постигается, когда сидишь и смотришь на Золотой Рог в Стамбуле или стоишь на ступенях Храма Неба в Пекине, где китайские императоры ежегодно совершали огромные жертвоприношения. В такой обстановке сложно не ощущать силу, величие, уверенность и красоту императорской монархии, а также дух истории и судьбы, подпитывающий великие империи. В более прозаическом ключе отмечу, что одна из причин, по которым жизнеописания играют в этой книге важную роль, заключается в том, что им удается вызвать у нас сопереживание, пробудить наше воображение и разбередить наши чувства, в то время как никакой анализ политических структур никогда с этим не справится.

Тем не менее читателям этой книги непременно нужно понимать, что я включаю и не включаю в определение империи. Для начала имеет смысл изучить ключевые сходства и различия между империями, о которых здесь идет речь. Это также позволит нам составить представление о том, в каком контексте правили разные императоры. В большей части современного мира слово “империя” связывается прежде всего с историей европейских трансокеанских империй, которые начали завоевание мира в конце XV века. Покорение Америки европейцами, которые присвоили и приспособили целое полушарие под нужды европейской власти ради процветания своих держав, со временем преобразило глобальную геополитику. В 1500 году Европа занимала третье место в рейтинге мировых цивилизаций, значительно уступая своим конкурентам. За лидерство боролись Китай и исламский мир. Католическая Европа была зажата между степными кочевниками на востоке и исламскими империями на юге. В конце XV века развитие мореходных технологий открыло западным европейцам океаны. По ним можно было прокладывать более широкие и гладкие пути, чем по степям. Благодаря этому европейцы смогли нападать на куда более слабые и совершенно неподготовленные народы Америки и экспроприировать ресурсы двух огромных континентов при минимальных, по меркам большинства имперских завоеваний, затратах. Впервые американское серебро обеспечило европейцев тем, чего отчаянно желали китайцы и индусы. Беспрецедентное перемещение по Атлантическому океану рабочей силы (очень часто – рабов из Африки) в одном направлении и плантационной продукции – в другом запустило процесс, превративший Атлантический мир в центр мировой экономики, которая постепенно становилась все более интегрированной.

В этой книге мы начнем знакомство с европейскими трансокеанскими империями с портрета их первого императора – Карла V из австрийской династии Габсбургов. Для Карла и его сына, короля Испании Филиппа II, империя в Новом Свете была в первую очередь дойной коровой: из нее можно было вытягивать ресурсы, необходимые для того, чтобы установить в Европе гегемонию своей династии и контрреформационного католичества. Соперники Габсбургов опасались расширения их влияния, и это подталкивало их к созданию собственных трансокеанских империй. До конца XVII века величайшие евразийские империи еще могли конкурировать с европейцами. В 1700 году Османская империя по-прежнему тягалась с Габсбургской и превосходила Российскую. Все европейцы с почтением относились к величию и мощи могольских падишахов и цинских императоров. В XVIII веке баланс сил существенно сдвинулся в сторону Европы. К 1800 году британцы завоевали большую часть бывшей империи Великих Моголов, а относительное влияние Османов резко пошло на спад. Британия не смогла бы одолеть Наполеона, если бы империя и трансокеанская торговля не приносили ей огромные прибыли. Эта история рассказывается в конце главы XV На протяжении основной части XIX века все больше влияния в мире получали европейские империи, самыми могущественными из которых были Британская, Российская и Германская. Им посвящена последняя и самая длинная глава этой книги.

В европейских трансокеанских империях различия между метрополией и колониальной периферией были очевидны. Различались их географическое положение и расовый состав, а также стремительно увеличивался разрыв в уровне благосостояния. К 1900 году возникло и явное различие между народами метрополии, которые часто имели статус полноправных граждан, и “цветным” населением колоний. Колонии белых поселенцев представляли собой величайший в истории пример этнических чисток, экспроприации ресурсов, а порой и уничтожения коренных народов завоевателями. Такие империи прекрасно соответствовали определению империи как образования, которое осуществляет политическое завоевание, экономическую эксплуатацию и культурное подчинение периферийных народов государству и народу метрополии. В разной степени это определение подходит и для других империй, которые упоминаются в этой книге^31.

На протяжении примерно двух тысячелетий до 1500 года европейская геополитика главным образом определялась военным превосходством воинственных кочевников над оседлыми народами. Бескрайние степи, которые простираются в Северной Евразии от Венгрии до Маньчжурии, были самым большим на Земле пристанищем кочевников. Полупустыни Аравии и Северной Африки представляли собой более скромную, но тоже солидную базу кочевой военной мощи. Большая часть евразийской истории определялась тем, насколько близко к кочевникам проживал оседлый народ. Значительная часть Евразии пребывала в зоне их досягаемости. Западная Европа, Юго-Восточная Азия и Япония – нет. О кочевых империях и династиях рассказывается в главе VII. Династии Османов (глава XI), Великих Моголов (глава XII) и маньчжуров Цин (глава XIII) происходили из степей и прилегающих к ним территорий. Их империи имели много общего с европейскими трансокеанскими. Они возникли в результате завоеваний и подпитывались стремлением правителей к эксплуатации покоренных народов и земель. Однако по ряду ключевых аспектов они отличались от европейских заокеанских империй. Порой завоеватели даже считали, что в культурном отношении занимают более низкое положение, чем оседлые цивилизации, которыми они правили. В крайнем проявлении в империях такого типа наблюдались ассимиляция и последующее исчезновение народа-завоевателя^32.

Слово “империя” происходит от латинского imperium. В представлении европейцев Римская империя была образцовой, и многие европейские державы раннего Нового времени равнялись на нее. По ключевым параметрам ранняя Римская империя напоминала более поздние европейские. Римляне были сформированной нацией, которая покорила множество других народов. Эти завоевания принесли огромное богатство римским элитам. Даже рядовые римляне получали щедрую продовольственную помощь благодаря эксплуатации завоеванных территорий. Римляне могли быть исключительно жестоки и иногда доходили практически до геноцида в практике покорения и подавления врагов. Римские граждане и нелатинские завоеванные народы имели совершенно разные права. Однако за несколько веков в Римской империи произошли радикальные перемены. Прежде всего, римляне демонстрировали редкую готовность не только даровать гражданство покоренным народам, но и позволять местным элитам вливаться в столичную имперскую аристократию. В 212 году н. э. почти все, кто не был рабом, получили римское гражданство. К III веку сенаторы и императоры в большинстве своем уже не были не только римлянами, но и итальянцами. По крайней мере на уровне элит возникла консолидированная имперская нация, которую с середины IV века все чаще называли Романией. Если бы Римская империя выстояла, можно было бы ожидать, что ее эволюция пошла бы примерно по такому же пути, как эволюция Китая, где элиты со временем воспитали этнонациональное самосознание в ханьских народных массах. Но в действительности Римская империя начала сжиматься под натиском внешних захватчиков. В V веке она потеряла свои западные провинции, а затем в VII веке – более значимые провинции в Африке и Леванте. Тем не менее поздняя Римская империя (которую обычно называют Византийской) существовала еще сотни лет. Она причисляла себя к империям и гордилась своим римским имперским наследием. Но Энтони Калделлис, один из ведущих историков византийской эпохи, считает ее вовсе не многонациональной империей раннеримского или позднеевропейского образца, а крупным, но скорее гомогенным политическим образованием, которое называлось империей просто потому, что правитель, стоящий у него во главе, предпочитал титул “император”33.

Только Китаю в этой книге посвящено три главы (VI, VIII, XIII). Это свидетельствует об уникальных долговечности, характере и значимости китайской имперской традиции. Две тысячи лет назад Римская и Ханьская империи контролировали восточную и западную четверти Евразии. Очень важно для современного мира то, что, в то время как Римская империя лишь заложила фундамент для устойчивого многополярного международного порядка, китайская имперская традиция выжила. В этой книге значимое место занимает дискуссия о причинах, по которым разошлись европейский и китайский пути. Одна из главных заключается в том, что если в Европе духовная и светская власти были разделены между папой римским и монархом, то в Китае они были сосредоточены в руках императора. Впрочем, я не спешу называть китайского императора царем-жрецом, поскольку слово “жрец” тесно связано с иудеохристианской монотеистической традицией. Император проводил ритуалы, в которые входили конфуцианские, даосистские, буддистские и (если его династия восходила ко временам до постройки Великой стены) элементы шаманизма. Это, в свою очередь, поднимает наводящий на размышления, однако не имеющий ответа вопрос, можно ли считать, что политеизм в его китайском варианте изначально лучше подходил для управления империей и для ее выживания.

Несомненно, существовала китайская имперская традиция. Она была основана на древней конфуцианской и легистской философии и опиралась на эволюционирующие институты и практики сменяющих друг друга династий. Однако даже поверхностное знакомство с китайской историей показывает, что имелось четкое различие между ханьскими династиями (прежде всего, Сун и Мин) и династиями (монгольской, Цин, Тан), корни которых целиком или частично уходили в мир воинственных кочевников евразийских степей. Последние династии правили империями, которые были гораздо больше и многонациональнее, чем царства Сун и Мин. Империя Мин на пике развития занимала 3,1 миллиона квадратных километров. Пришедшая на смену ей империя Цин (управляемая маньчжурской династией) к 1790 году раскинулась уже на 14,7 миллионов квадратных километров. Коренные китайские династии управляли тем, что, по крайней мере в зародыше, было огромным, но относительно гомогенным китайским этнонациональным образованием, к которому было присоединено лишь несколько не-ханьских территорий. В одном из недавних исследований анализируется возникновение характерной этнонациональной китайской идентичности при династии Сун в X и XI веках. Утверждается, что граничащее с одержимостью желание режима Сун вернуть шестнадцать северо-восточных префектур, потерянных в конфликте с Киданьской конфедерацией, было основано на том, что именно они (в отличие от остальных бывших владений Тан) считались этнически китайскими землями. Здесь можно провести параллели с тем, что современный Китай не может допустить отделения Тайваня (который с 1948 года фактически существует как независимое государство), но очевидно готов смириться с потерей Монголии, Амура и других северных областей, где некогда правила династия Цин. Китай вносит свою изюминку в сложные отношения империи и нации. Я посвятил некоторую часть своей академической карьеры изучению вопроса о том, почему титульная нация бывших империй вбирает в свой национальный пантеон одни аспекты имперской истории и исключает из него другие, но определение понятий “империя” и “нация” – это не просто игра для профессоров. Эти определения могут иметь важнейшие политические последствия. Статус Тайваня – самая вероятная причина того, что стало бы величайшей катастрофой, а именно войны между Китаем и США^34.

Теперь вам, наверное, понятно, что я понимаю под империей. Чтобы дать ей определение, нужно учитывать, с какими проблемами и соблазнами сталкивались императоры. Ключевой характеристикой империи была гигантская территория. Она давала огромные ресурсы и влияние. Учитывая, что уровень развития коммуникаций был далек от современного, колоссальный размер империи становился и серьезным испытанием для правителей. Традиционно императорская власть была вынужденно “мягкой”. Большинство административных вопросов передавалось в ведение местным элитам и сообществам, в то время как центральная власть сосредоточивалась на том, чтобы выкачивать из населения достаточно налогов на содержание императорских армий и дворцов. Со времен Древней Греции европейцы, как правило, считали деспотизм неизбежным следствием имперского размаха. С ними соглашался и Монтескье, который, однако, в отличие от греков полагал, что города-государства неспособны защитить себя, и считал, что государство среднего размера, такое как Франция, лучше всего сохраняет баланс между потребностями во внутренней свободе и во внешней силе и безопасности. В столетие после смерти Монтескье казалось очевидным, что контролировать и развивать европейские государства среднего размера куда проще, чем огромные империи с недостаточно эффективным управлением. Это была эпоха европейских национальных государств. Во второй половине XIX века маятник власти качнулся обратно в сторону крупных государственных образований континентальных масштабов. На это было множество причин, о которых речь пойдет в последней главе книги. Главная заключалась в том, что современные технологии, в первую очередь железные дороги и телеграф, позволили колонизировать, эксплуатировать и развивать области, находящиеся в самом сердце континентов. Геополитические реалии так называемой эпохи высокого империализма (примерно 1870–1918) влияют и на современный мир. Как выразился один из редакторов великолепной новой “Оксфордской всемирной истории империй”, “предварительным условием для демонстрации власти в современном миропорядке все чаще становится размер как таковой. Сегодня в число великих и стремящихся к величию держав входят именно имперские государства: США, Россия, Китай, Индия”35.

Вторая отличительная черта империи – господство над множеством разных народов. Значимость этого факта нужно оценивать с осторожностью. В государственных образованиях, существовавших до наступления Нового времени, политические элиты обычно имели намного больший политический вес, чем основная масса населения. Императоры тратили немало времени, стараясь завоевать поддержку этих элит, и для этого прибегали к методам кнута и пряника, а также насаждали универсальные для империи идеологию и самосознание. Этноязыковые критерии, которые характеризуют большинство современных государств, в прошлом не обладали особой значимостью ни для элит, ни для масс. Периодические волнения масс, например иудейское восстание в I веке н. э., возможно и имели протонационалистические аспекты, но обычно императоров гораздо больше беспокоили массовые бунты, которые вспыхивали из-за экономического гнета или из-за милленаристского религиозного исступления. Императоры поднимали свое достоинство и статус, провозглашая себя властителями множества народов и земель. В XIX веке ситуация изменилась. Национальное государство, где нация выделялась на основе этноязыковых критериев, гражданства и истории, стало все чаще считаться единственным в полной мере легитимным государственным образованием. Это нанесло серьезный и впоследствии смертельный удар по империи и всему, кроме символической по большей части монархии, которая отождествляла себя с нацией. Национализм обрел силу религии, наделив смыслом жизнь множества людей. Содержащийся в нем призыв к расколу существующих многонациональный империй столкнулся с геополитическими силами, которые указывали, что только континентальный масштаб позволяет современной державе считаться великой – со всеми вытекающими с точки зрения статуса, безопасности и благосостояния последствиями. Это столкновение лежало в основе конфликта и напряженности, кульминацией которых стала Первая мировая война. Оно продолжает играть ключевую роль в дестабилизации современной политики.

Но главное, на мой взгляд, что империя подразумевает власть. Если государство на протяжении значительной части своего существования не играло важную роль в истории солидной части планеты, оно не заслуживает называться империей. Почти все империи были созданы путем завоеваний, и ни одна из них не могла выжить, не имея грозной армии. Величие, которое империя давала правителям, и безопасность, которую она обеспечивала подданным, – ключевые элементы ее легитимности и смысла существования. Но военной мощи никогда не хватало даже для создания империи, не говоря уже о ее сохранении на протяжении веков. Огромную роль играла также не только политическая и экономическая, но и культурная, и идеологическая мощь. Важнейшие империи были связаны с одной из великих мировых религий или блистательных цивилизаций. В таком случае имперское владычество определяло не только то, кто правил миром, но и то, какие верования, ценности и культуры занимали господствующее положение. Самой большой в истории империей правили монголы, но в XIX веке их превзошли британцы. Некоторые отголоски Монгольской империи слышны и сегодня. Но в долгосрочной перспективе она меркнет в сравнении с Арабским халифатом. Хотя в военном отношении арабские кочевники серьезно уступали монголам, приняв ислам, они коренным образом изменили глобальную геополитику и культуру, что не теряет важности по сей день. В этой книге я уделю немного внимания монгольским императорам, но намного больше – халифам. Отчасти это связано с тем, что нарисовать портрет некоторых халифов проще. Но дело также в том, что я постарался сосредоточиться на империях и императорах, которые имели наибольший вес.

Дав определение империи, можно понять, какие роли играли императоры. Император был наследным правителем и главой семьи. В число его важнейших задач входили управление престолонаследием, контроль за близкими родственниками и подготовка наследника. То, в какой степени он подавлял свое эго ради службы династии, зависело от императора и династии. Потомки Тимура (Тамерлана) славились и тем, что гордились принадлежностью к своей династии, и тем, что не желали жертвовать личными амбициями и эго во имя сохранения ее традиций. В 1808 году бездетный османский султан Мустафа IV приказал убить двух других османских шехзаде, поставив собственную жизнь выше выживания династии, которая правила более пятисот лет. Габсбурги, напротив, обычно проявляли завидную династическую преданность и солидарность. Разумеется, в их пользу играло то, что ни одному императору или принцу Габсбургу не приходилось жить в страхе, что однажды кто-нибудь из родственников перережет ему горло.

В некотором роде императоры были священными фигурами, благословенными небесами, – в любом их проявлении. Даже Наполеон, наследник революции, которая воевала с католической церковью, настоял, чтобы его короновал папа римский. Династия, лишенная священного ореола и легитимности, редко держалась долго. В первые века нашей эры германскими правителями были, по сути, выборные военачальники, легитимность которых зависела от военных успехов. Война – дело рискованное и непредсказуемое, и многие правители держались у власти не дольше футбольных тренеров в современной английской Премьер-лиге. Императоры тщательно культивировали свою легитимность как священных правителей и нуждались в поддержке религии, но порой расходились с духовенством во мнениях насчет того, кто имеет решающее слово по ряду важнейших вопросов. Конфликты также вспыхивали из-за огромных богатств, которые часто накапливало официальное духовенство.

В большинстве своем императоры обладали в своих государствах верховной политической властью, но японские императоры и позднеаббасидские халифы ее практически лишились и веками играли роль священных символов, которые должны были легитимизировать правление тех, кто в действительности ею обладал. В XIX веке к тому же пришли Британская и Нидерландская императорские монархии. Как минимум, король, обладающий верховной политической властью, оставлял за собой последнее слово во внешней и военной политике, а также при назначении на высшие должности и решении вопросов, касающихся членов его семьи. Монархи в устоявшихся династиях могли без опасений передавать большинство административных задач первому министру, но в таком случае они часто сталкивались с критикой за уклонение от королевских обязанностей (обычно высказываемой шепотом). То, прибегал ли монарх к помощи первого министра или же сам брал на себя роль диктатора, зависело от его характера, династической традиции и умения найти доверенного человека, который справился бы с задачей. Оба варианта заслуживали обсуждения. Величайшая опасность возникала в том случае, когда монарх полагал, что должен быть диктатором, но был на это неспособен. Ни один император не был генеральным директором в современном смысле. То, можно ли сравнить их роли по некоторым параметрам, зависит от размера и сложности правительственного аппарата, который возглавлял монарх. Здесь тон задают китайские императоры. Ни один европейский лидер с момента падения Римской империи не заслуживает этого титула по меньшей мере до разрастания испанской администрации в конце XVI века. Его не заслуживают также ни халифы, ни ранние Османы, ни Моголы.

Большинство империй и императорских монархий было основано военачальниками. Это справедливо даже для коренных китайских династий Хань, Сун и Мин. В долгосрочной перспективе на первый план обычно выходили религиозные и культурные нормы. Конфуцианский и буддистский монарх был мудрецом и моральным компасом, а не воином, но некоторые китайские монархи из полностью коренных династий стремились к военной славе, а большинство сохраняло за собой последнее слово в вопросах генеральной стратегии и назначений на высшие военные посты. Европейские феодальные монархи и потомки воинственных кочевников, напротив, чтили свои военные традиции и должны были поддерживать их, чтобы сохранить уважение благородных элит. Стремление к военной славе порой приводило монархов к катастрофе. С другой стороны, победа на поле боя почти во всех империях приносила императорам величайшую славу и легитимность. В военном лагере император мог ощутить дух товарищества и свободы, который непросто было отыскать в его дворце и при дворе. Кроме того, правитель с военным опытом порой имел лучшую подготовку и закалку, когда возникала необходимость в кризисном менеджменте и быстром принятии решений перед лицом большой опасности и неопределенности.

Еще сильнее, чем большинство государств, империя нуждалась в мощной, но верной армии, которая сокрушала врагов из чужих стран, но при этом не представляла угрозы для собственного правительства. Римская императорская монархия хуже всего сочетала военную мощь с лояльностью. Периодические военные перевороты и гражданские войны между генералами принесли империи немало вреда. Главной причиной этого была слабость династического принципа в Риме. Из всех империй, изучаемых в этой книге, лучше всего этот принцип соблюдался в империях феодальной Европы и Европы раннего Нового времени. Это объясняет, почему европейские армии раннего Нового времени были одновременно и грозными, и лояльными. Монархи и офицеры благородных кровей происходили от феодальных воинов и имели одинаковые ценности и амбиции. Их сплачивали общий опыт, ритуалы, истории об отваге, традиции и чувство, что им отведены лишь временные роли в долгой эпичной семейной драме. Как в реальности, так и символически эти армии олицетворяли тесный союз между монархией и классом благородных землевладельцев, который был фундаментом большинства европейских государств раннего Нового времени. Форма офицера связывала его с его монархом и имела огромное символическое значение. На форме помещалось немало полускрытых кодов: наиболее очевидными были королевский вензель и корона, но, например, горжет на шее у офицера был последним элементом, оставшимся от рыцарских доспехов феодальной эпохи. Прусские, российские и австрийские монархи с середины XVIII века все реже появлялись на публике не в военной форме. Не стоит также забывать, что военная форма обладает банальной, но огромной привлекательностью. В XIX веке, когда мужской деловой костюм становился все скучнее и формальнее, дизайн военной формы шел в противоположном романтическом и экзотическом направлении. Полуколониальные шотландские килты и казачьи черкески добавляли лоска одеяниям британских и российских монархов эпохи высокого империализма^36.

Успешные империи были основаны на тесном и стабильном союзе монархии и землевладельческих элит. В долгосрочной перспективе в старые времена невозможно было поддерживать функционирование единого для всей империи бюрократического аппарата, который был достаточно велик и эффективен, чтобы не принимать в расчет эти элиты и работать напрямую с крестьянами. Союз монархии и местных элит требовал фиксированного соглашения о дележе излишков продукции, изымаемых у крестьянства. Заключить его было непросто. Эксплуатация крестьян не должна была доводить их до погибели, бунта или бегства. До наступления Нового времени все монархии были иерархическими, эксплуататорскими и ориентированными на интересы своекорыстных элит. Они, однако, также заявляли, что служат идеалам справедливости, и это находило отклик у народных масс. Миф о справедливом и великодушном императоре почти всегда играл ключевую роль в том, как императорские режимы представляли себя своим подданным словом, ритуалом и образом. Если реальность категорически не соответствовала этому мифу, возникала опасность. Особенно серьезной становилась проблема в том случае, если внезапно повышались давно установившиеся нормы эксплуатации. Даже без учета алчности и нерадивости монархов и аристократов, трудность заключалась в том, что плохие урожаи, погодные условия и масса природных катаклизмов легко подрывали неизменно хрупкий привычный порядок взаимодействия между императором, элитами и крестьянами. Его подрывали и растущие внешние угрозы, которые вынуждали монархию увеличивать численность армии и повышать налоги^37.

Элиты, естественно, не стремились делиться своими излишками с монархом, особенно если видели в нем иностранца, который жил далеко от них. Их нужно было убеждать в необходимости этого. Обычно, особенно в первые десятилетия правления династии, без принуждения не обходилось. В более длительной перспективе элиты нужно было привязывать к монархии, взывая к личной заинтересованности и чувствам культурной, идеологической, религиозной и солидарности. Королевские дворы часто играли главную роль в укреплении союза между монархами и высшим эшелоном элит. При дворе распределялись блага, на которых основывалась политика императорской монархии. Двор мог быть великолепной ярмаркой невест для аристократических семейств. Там монарх и аристократ налаживали личный и порой даже неформальный контакт. Часто двор становился площадкой для всевозможных развлечений: музыки, театра, бесед. Монарх мог выступать в роли щедрого хозяина. Королевская охота, распространенная почти во всех евразийских монархиях, отчасти заменяла войну в качестве арены для мужского товарищества, а также для демонстрации смелости и искусства верховой езды^38.

Придворные были и зрителями, и участниками блистательного, тщательно срежиссированного балета, в центре которого стоял монарх. На официальных мероприятиях каждый шаг и жест правителя должен был источать величие, внушать трепет и свидетельствовать о великодушии. Восседая на троне, монарх был окружен роскошно одетой стражей и придворными, занимающими места в соответствии со своим положением. Это отражало ключевой принцип иерархии, которая определялась близостью к монарху. В определенной степени это наблюдалось при дворе всех императоров, от династии Ахеменидов в V веке до н. э. до Людовика XIV и далее. Когда мы сегодня смотрим на какую-нибудь гигантскую картину с изображением придворного мероприятия, где присутствуют аристократы в причудливых париках и огромных юбках, происходящее на полотне кажется нам абсурдным, поскольку скрытые в ней коды потеряли актуальность и общепонятность. Но в свое время изображенные на картине люди “считали” бы все в мельчайших подробностях, поскольку расположение фигур, одежда и рыцарские ордена многое рассказали бы о каждом из присутствующих.

Тем не менее пример Людовика XIV обманчив, а идея о короле-антрепренере не универсальна. Даже по европейским стандартам французский король был уникален в том, что постоянно пребывал у всех на виду. Китайские и османские императоры были куда менее заметны. За пределами Европы монарх мог неделями пропадать за стенами своего гарема. Даже на публике он порой бывал недвижим, как статуя. Послы Людовика XIV, отправленные в 1680 году к королю Таиланда, “вошли в совершенно другой мир священного царствования. Здесь они увидели королей, которые сидели на троне, подобно богам”. Послов тайского короля, отправленных в Версаль, в свою очередь поразила неформальность двора, где монарха осаждали толкающиеся придворные, которые искали расположения, пока он прохаживался по коридорам своего дворца, беседуя с доверенными лицами. О многом говорит и разница между главными дворцами нынешних британских и японских монархов. Букингемский дворец и подходы к нему построены для публичных церемоний и показов. Резиденция японского императора представляет собой скромную группу из небольших современных зданий, скрытых от глаз за деревьями императорского сада. В честь коронации Елизаветы II по европейской традиции было устроено роскошное торжественное шествие по улицам Лондона. Самые важные и священные элементы в ритуалах восшествия на престол японского императора осуществляются в частичной, а порой и полной секретности. Они производятся не напоказ и лишены театральности. Предполагается, что наблюдать за ними должны небеса, а не придворные и тем более не народные массы^39.

Избитая, но важная мысль состоит в том, что если одни элементы церемониальной роли монарха мог исполнять любой, у кого не было физических и психических изъянов (в том числе ребенок), то другие аспекты работы короля-антрепренера требовали большого мастерства. Хорошей осанки и сильного чувства долга было достаточно, чтобы подготовить правителя ко многим аспектам его церемониальной роли. Как правило, им уделялось немало внимания при воспитании принцев. Часто приходилось приложить большие усилия, чтобы научить молодого принца и принцессу стоять, двигаться, жестикулировать и улыбаться с должным изяществом. В детстве и отрочестве им также объясняли, как наиболее эффектно носить одежду и мантию. В современном мире можно провести параллель с тем, как будущую королеву красоты или молодую модель учат наиболее выигрышно двигаться и демонстрировать свое тело. Порой эта подготовка давалась королевским детям нелегко, особенно если они от природы были застенчивыми и неуклюжими. Тем не менее, если обычный человек и справился бы с церемониальными функциями монарха, одной из важнейших и деликатнейших задач правителя было руководство придворными и системой распределения благ. Эту книгу можно назвать коллективной биографией императоров, она, несомненно, не обходит вниманием их церемониальные роли, но ставит больший акцент на тех аспектах их работы, где важнейшее значение имели их характер и талант^40.

Чтобы быть успешным императором, нужно было хорошо справляться с трудной работой. Людовик XIV наслаждался статусом монарха и прекрасно играл свою роль. Но вовсе не всем императорам это давалось легко. Как видно из этой главы, они должны были блистать в целом ряде ролей, часть из которых требовала обладания разными и порой взаимоисключающими качествами. Трудно быть одновременно трудолюбивым главой правительства, едва ли не легендарным символом сакральности, эталоном благочестия и нравственности, верховным военачальником, главным покровителем и образцом великосветской обходительности. Чем-то приходилось жертвовать. Часто существовал и огромный разрыв между претензиями монархии на полубожественную власть и ее способностью реализовывать свои желания и принимать соответствующие меры. “Все политические жизни кончаются падением” – вот девиз, с которым согласились бы многие умные и склонные к самоанализу монархи. Управление империей было сопряжено с колоссальными проблемами. Молодой монарх нередко топил свои печали в вине. По прошествии лет на стареющего монарха часто наваливалась усталость, связанная с неудовлетворенностью из-за неудач. У нацеленных на результат директоров сегодня это называется выгоранием. Однако, в отличие от современного директора, монарх обычно не мог отойти от дел, даже если сам того желал. История знает немало примеров, когда в последние годы долгого правления империя ослабевала, а порой и вовсе рушилась.

Тем не менее дело не всегда сводилось к бессилию и неудачам. Императорская власть могла быть грозной и эффективной. Неудивительно, что чаще всего она со всей очевидностью проявлялась в военной и внешней политике. В моменты кризиса, когда требовались решительные действия со стороны носителя верховной власти, от компетентности императора зависела судьба династии. Лидерские качества также играли важную роль во взлетах и падениях империй в долгосрочной перспективе. Некоторые решения, принятые монархами сотни или даже более двух тысяч лет назад, по-прежнему влияют на современный мир. Сэм Файнер, бывший королевский профессор политики Оксфордского университета, назвал императора, основавшего династию Цинь (221–206/7 Д° н. э.), самым значимым политическим лидером в истории, поскольку он создал модель имперской государственности, которая сохранила Китай единой страной и тем самым оказала решающее влияние на мировую геополитику. Религии, выбранные монархами для себя и своих империй, порой и сегодня определяют границы мировых культурных областей. Показательный пример – обращение императора Константина в христианство. Без императора Ашоки буддизм, вероятно, остался бы одной из многих сект одного из районов Индии и, возможно, со временем исчез бы вовсе. Вместо этого он распространился по большей части Юго-Восточной и Восточной Азии, что невероятным образом сказалось на культуре и системах верований этого огромного региона. Более свежие примеры дает нам Европа XVI и XVII веков. Переход Сефевидов в шиизм и возведение его в XVI веке в статус главной религии Ирана, пожалуй, остается важнейшим фактором в современной ближневосточной геополитике. Императоры имели значение^41…

Глава II

Колыбель империй: древний Ближний Восток и первые в мире императоры

Сельское хозяйство, города, письменность и большинство других элементов того, что мы называем цивилизацией, зародились на Ближнем Востоке. Самым древним сердцем этого региона была Месопотамия – область между реками Тигр и Евфрат. Если бы в этой полупустынной зоне не было рек, там невозможно было бы ни заниматься сельским хозяйством, ни строить города. Со временем под Ближним Востоком стали понимать территорию современных Ирака, Сирии, а также ряда областей Анатолии и Элама (на юго-западе Ирана). Хотя в этом регионе существовало множество народов и языков, единство в нем обеспечивалось тесными торговыми связями, периодическими объединениями в составе той или иной империи и использованием клинописи – особой системы письма, в которой из коротких клинообразных линий собирались неуклюжие символы.

Основными политическими единицами здесь были города-государства, в каждом из которых почитали собственного бога. Уже к началу III тысячелетия до н. э. монархия стала универсальной системой правления. Считалось, что небесный и земной мир существуют параллельно, а царь выступает посредником между ними. Ритуалы и жертвоприношения, которые он осуществлял, помогали ему умилостивить богов и гарантировать благополучие своих подданных. Как наместник и представитель почитавшегося в городе бога царь обеспечивал порядок, справедливость и безопасность. Царская власть повсюду имела и религиозные, и светские атрибуты. В ассирийской пословице, которая на протяжении последующих тысячелетий снова и снова звучала по всему миру, меняясь лишь незначительно, говорилось: “народ без царя подобен стаду без пастуха, толпе без вождя, воде без трубы… дому без хозяина, жене без мужа”. Один современный историк отмечает, что “царская власть казалась месопотамцам такой логичной и справедливой, что они считали ее изобретением богов, сошедшим с небес”. Нам остается лишь гадать, в какой степени народные массы на древнем Ближнем Востоке, а также в большинстве других обществ, существовавших до наступления Нового времени, усваивали и принимали идеологию монархии и элиты, однако до нас не дошло никаких свидетельств о несогласии с ней или о наличии каких-либо альтернатив^1.

Хотя идея о священной монархии господствовала в мире городов-государств и власть на практике часто передавалась по наследству, вера в то, что выходцы из конкретной семьи или рода обладают неким исключительным правом, очевидно, пришла от племенных и полукочевых народов, которые периодически завоевывали города и устанавливали в них свою власть. Историк Древнего Вавилона, который во многих отношениях можно считать родиной ближневосточной культуры, отмечает, что в III тысячелетии до н. э., хотя “в соответствии с человеческой природой отцы часто желали, чтобы им наследовали сыновья, и готовили их к этому”, до аморейского завоевания (в начале II тысячелетия до н. э.) не было “никакого намека на то, что определенный род получил от богов право на царство”. Он добавляет, что идея о священной династии была распространена у многих семитских и скотоводческих народов, связывалась с культом предков и распространилась среди народов, населявших города-государства, включая ассириицев^2.

Некоторые города-государства расширялись, завоевывая соседей. Весьма немногие из них были в этом так успешны, что создавали первые в мире империи. История империй обычно отсчитывается с правления Саргона Древнего (2334–2279 до н. э.). Если до него цари правили не более чем несколькими городами-государствами, то империя Саргона включала всю территорию современных Ирака и Сирии. Она приносила царю громадные доходы: он скопил огромное богатство из награбленной добычи и дани. Он старался подчеркнуть, что отличается от всех прошлых правителей, и подкреплял легитимность своей власти через религию: для этого он сделал собственную дочь верховной жрицей бога Луны в храмовом городе Уре. Династия и империя Саргона продержались более ста лет. Причины их падения нам неизвестны, но в их число, несомненно, входит глубокое недовольство, которое нарастало в завоеванных Саргоном городах-государствах из-за жестокости его правления и необходимости платить огромную дань. Тем не менее со временем Саргон стал героем, по крайней мере в глазах элиты: “Из него сделали кумира, подражать которому стремились все цари. Истории о деяниях Саргона продолжали звучать и спустя более 1500 лет с его смерти”. Неизвестно, как народные массы относились к Саргону при жизни и оглядываясь назад. Вполне вероятно, что в их отношении к нему смешивались ненависть, безразличие или даже недоверие: здесь, как и почти всегда в истории, практически все наши источники написаны элитами, близкими к правителям. Это искажает восприятие, но нам, историкам, приходится с этим мириться^3.

На протяжении последующих 1500 лет царства династии и империи на Ближнем Востоке то появлялись, то исчезали. Пожалуй, самым знаменитым ближневосточным императором с точки зрения далеких потомков следует признать вавилонского аморейского царя Хаммурапи (ок. 1792–1750 до н. э.). Своей славой он обязан не столько тому, что правил большей частью Ирака и немалой долей Сирии, сколько тому, что составил свод законов, который дошел до наших дней и был заново открыт археологами в 1901 году. Хаммурапи был чрезвычайно озабочен своей репутацией не только среди современников, но и среди будущих поколений. Он позиционировал себя не столько завоевателем, сколько правителем, который обеспечивал своих подданных объектами гражданского строительства (водопроводная сеть и каналы), защищал слабых и, что важнее всего, служил царскому и священному идеалу справедливости.

Крупнейшей империей на Ближнем Востоке было так называемое Новоассирийское царство, существовавшее с 972 по 612 год до н. э. Оно было в четыре раза больше любой из предыдущих ближневосточных империй и простиралось от Средиземного моря до Персидского залива, но также управляло территориями, которые находились за пределами исторического Ближневосточного региона. Много веков Ассирия была средним по влиятельности городом-государством, расположенным неподалеку от современного Мосула на севере Ирака. Главной заслугой ранней Ассирии было создание разветвленных торговых сетей, возникших благодаря ассирийским купцам, которые торговали в Анатолии и на юге Ирака. К XIII веку до н. э. Ассирия стала крупным и грозным царством, одним из целого ряда царств, господствовавших в тот период в регионе. После 1200 года до н. э. на Ближнем Востоке, очевидно, разразился общий кризис, причины которого неизвестны, но который усугубили серьезная засуха в Ираке и нападения средиземноморских пиратов. Хеттское и Египетское царства распались, Вавилон завоевали эламиты из Юго-Западного Ирана, Ассирия сжалась в исходных границах города-государства. Восстановление началось с наступлением X века до н. э., и пика развития империя достигла в VII веке до н. э. В конце VII века до н. э. она неожиданно пала по причинам, о которых ведутся споры.

Новоассирийское царство, очевидно, придерживалось исключительно суровой системы эксплуатации покоренных территорий. Официальная идеология подчеркивала верность ассирийскому богу Ашшуру, в культе которого завоевания и грабежи считались добродетелями. Ассирийский язык представлял собой уникальный диалект аккадского. Изначально ассирийский город-государство не имел естественной защиты на местности и периодически оказывался в руках захватчиков. “Причудливая смесь религиозной и милитаристской идеологий помещала царя в центр вселенной и позиционировала Ассирию как страну, окруженную кольцом зла” – ассирийская пропаганда изобиловала историями о диких пытках и казнях противников режима. Часто случались и массовые депортации покоренных народов. В их число вошли и евреи: учитывая, какое воздействие Библия оказала на христианский мир (к которому принадлежало большинство историков и археологов, изучавших древний Ближний Восток), вряд ли стоит удивляться, что ассирийцы вошли в историю как особенно жестокие империалисты, о чем свидетельствует строка Байрона: “Ассириец пришел, как на пастбище волк”[8]. К политике террора и жестокости в разной степени прибегали все империи. Тем не менее, как отмечает один историк, никогда прежде ни одна ближневосточная династия не хвалилась тем, что причиняла столь ужасные страдания своим врагам, и никогда ассирийская пропаганда не вторила вавилонскому царю Хаммурапи, который называл себя защитником вдов, сирот и слабых. Но разнузданный террор, эксплуатация и экспансия в долгосрочной перспективе обычно убивают империю^4.

Из доступных источников историку, как правило, намного легче узнать, чем занимались древние монархи и как именно они позиционировали себя, чем составить представление об их характере. Ровно так дело обстоит с ассирийскими императорами. Многие из них явно были отличными полководцами, а также искусными и суровыми политическими лидерами. Порой мы можем разглядеть в них и авторов конкретных политических программ. Так, грозный царь Тиглатпаласар III (745–727 до н. э.) расширил границы империи и усилил контроль над периферией. Он также ограничил влияние ассирийской аристократии, сосредоточив высшие посты и связанные с ними блага в руках царских чиновников различного происхождения, многие из которых были евнухами, а потому считались безгранично преданными монарху и зависимыми от него. Эта политика на короткий срок укрепила царскую власть, однако, ослабив поддержку династии в среде социальной элиты, “привела к возникновению ситуации, когда крах двора стал равнозначен краху империи”5.

Единственным ассирийским монархом, портрет которого можно набросать хотя бы крупными мазками, был Ашшурбанапал (669–631? до н. э.). Он выделялся на фоне остальных ассирийских правителей, поскольку гордился не столько своими полководческими талантами (возможно, он и вовсе никогда не командовал армией в походе), сколько своей ученостью: “… традиционно царь изображался воином и защитником своего народа, и только Ашшурбанапал решил запечатлеть себя со стилосом, заткнутым за пояс”. Монарх публично заявлял о своих познаниях в астрологии, прорицании, математике и литературе. Некоторые из этих познаний были тесно связаны с разработкой политического курса. Принимая политическую программу, все правительства производят расчеты и делают прогнозы. Для ассирийцев важнее всего было предугадывать намерения богов, изучая звезды и внутренности овец. Правитель, разбиравшийся в астрологии и прорицании, мог гораздо лучше оценивать советы, которые получал от соперничающих знатоков и групп, порой стоявших за ними^6.

Сегодня это может показаться странным и примитивным примером неизбежно стоящей перед правителем дилеммы о том, как оценивать квалифицированные советы своих чиновников. Другие дилеммы, стоявшие перед Ашшурбанапалом, знакомы нам лучше. Как верховный источник власти, статуса и богатства, монарх всегда был мишенью для лести, интриг и клеветы. При королевских дворах разногласия по вопросам политики и должностей нередко решались путем нашептывания на ухо монарху. Правителю следовало держать открытым хотя бы одно ухо, но отсеивать обычную зависть и клевету. Ашшурбанапал в ожесточенной борьбе отстоял свое право унаследовать престол отца. Он знал, что не все проигравшие в этой битве погибли и что некоторые из его предков из царского рода пали жертвами придворных заговоров. Умение заглядывать в сердца и мысли людей часто было ключом не просто к успеху, но к выживанию правителя. Услышав, как один старый и проверенный чиновник сетует, что соперник клевещет на него, Ашшурбанапал заверил его: “Не бойся! Что этот злодей может сказать против тебя? Разве я не знаю, что ты… глаз не смыкал, оберегал меня и как в котле кипел, только не по своей вине, а во имя дома владыки твоего? Что он может сказать против тебя? Разве стану я его слушать?.. Не бойся, что он вернется; твоя жизнь подле меня”7.

Ассирийское царство стало первой ближневосточной империей, покорившей Египет, хотя удержать его у ассирийцев и не получилось. Египетская цивилизация была особенной и древней. Она поклонялась своим богам, имела собственные культурные и политические традиции и уникальную систему письма. Хотя Египет и Месопотамия тысячелетиями торговали друг с другом, из геополитической изоляции Египет вывело вторжение так называемых гиксосов – средиземноморских народов-мореплавателей, проживавших главным образом в Леванте, которые в XVII веке до н. э. захватили Нижний Египет. Гиксосы принесли с собой технологии: в военной сфере в первую очередь – колесницу и композитный лук. И коренная династия из города Фивы в Верхнем Египте впоследствии применила их, чтобы в XVI веке до н. э. прогнать чужаков. После этого в истории Египта наступила эпоха Нового царства (1550–1069 до н. э.) – вероятно, самая блистательная и, несомненно, самая изучаемая в истории Древнего Египта.

На протяжении большей ее части Египет был богатейшим и, возможно, наиболее влиятельным государством Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока. Уязвленные воспоминаниями о правлении гиксосов, первые фараоны Нового царства основное внимание направляли на военную мощь и позиционировали себя главным образом как цари-воители. Египет господствовал в регионе, который занимал территорию современных Израиля, Палестины и Ливана. Его армии время от времени добирались даже до Евфрата. Но вместе с тем Египет никогда не был более чем первым среди равных. Между целым рядом могущественных царств, включая Миттани, Вавилон и Ассирию, сложился определенный баланс сил. Отношения между монархами этих “великих держав” стали определяться традициями. Цари называли друг друга братьями, обменивались подарками и послами. Периодически заключались династические браки. Союзы и договоры о ненападении позволяли государствам десятилетиями преследовать свои интересы в относительно стабильной системе внешних отношений. Как и большинство международных расстановок сил, по прошествии некоторого времени ближневосточная конструкция разрушилась. Миттани был поглощен хеттами. Далее экологический и экономический кризис негативно сказался на всех крупных государствах региона. Наконец, все эти территории, включая Египет, захватило обновленное Ассирийское царство (972–612 до н. э.).

Бессмысленно спорить о том, можно ли считать Древний Египет настоящей империей. Несомненно, по ключевым параметрам он отличался от империй Саргона и ассирийцев. На Ближнем Востоке основателями империй выступали города-государства, но Египет уже в начале III тысячелетия до н. э. был крупным территориальным царством. К тому времени Верхний и Нижний Египет уже стали единым политическим образованием, но единое культурное пространство они сформировали и того раньше. Нил, на берегах которого можно было вести чрезвычайно продуктивное сельское хозяйство, создал Египет и заложил фундамент для единства государства в политическом, экономическом и культурном смыслах. На протяжении 800 километров эта река была пригодна для судоходства в обоих направлениях. Египетский монарх изображался как божественная фигура, способная контролировать ежегодный разлив Нила, от которого зависело благополучие египетского народа. Египетские цари очень быстро покорили Нубию, в первую очередь потому, что жаждали ее золота и других ресурсов. В эпоху Нового царства они косвенно управляли обширными территориями в Азии. И все же по меркам ближневосточных и многих последующих империй их собственная “национальная” территория была очень велика, а империя – довольно мала^8.

Один историк древней политической мысли называет египетскую политическую философию самой бескомпромиссной теорией абсолютной монархии во всем Древнем мире. Даже в священных монархиях Ближнего Востока правителя очень редко приравнивали к богу или почитали как бога. Но “в Египте царь был ближе к богам, чем в любой другой культуре. Он был воплощением Гора и Осириса, сыном верховного бога” Амона-Ра и воссоединялся с отцом на небесах после краткого пребывания на земле. Традиционно историки склонны подчеркивать вселенскую значимость фараона и сравнивать ее с более приземленной ближневосточной традицией, где цари были прежде всего военными и политическими лидерами. Не стоит, однако, преувеличивать степень этого контраста. Большинство древних ближневосточных царей – и особенно правители империй – вовсе не были простыми смертными в трактовке государственной пропаганды, а также в глазах их подданных. Фараон, в свою очередь, также выполнял ключевые задачи земного властителя: он имел решающее слово в политике и руководил системой распределения благ своего царства. Дошедшие до нас древнеегипетские источники (почти исключительно археологические) чаще изображают фараона в его священной и вселенской роли, чем в качестве центральной фигуры в опасном мире придворной политики, но намеки на последнее время от времени встречаются. Египетский монарх, как и его визави тысячелетия спустя, должен был контролировать амбиции членов собственной династии, а также военных и жреческих элит, от которых зависела его власть. Судя по всему, в Египте, по крайней мере в эпоху Нового царства, главную угрозу правителю представляли жреческие элиты и их невероятно богатые и могущественные храмы. К концу эпохи их влияние действительно затмило влияние фараона^9.

Лишь изредка нам открываются фрагменты личности древнеегипетских царей. В юности фараон Тутмос IV (ок. 1400 – ок. 1391 до н. э.) часто принимал участие в гонках на колесницах. Его сын, Аменхотеп III, взошел на трон, когда ему было двадцать, и правил 38 лет. Биограф Аменхотепа пишет, что дошедшие источники позволяют нам узнать о нем больше, чем современные люди в массе своей знают о собственных прадедах, и это вселяет надежду, пока не понимаешь, что большинство людей в современном “первом мире” в лучшем случае имеет лишь весьма приблизительное представление о жизни своих прадедов и едва ли может описать их характер. Но некоторые аспекты личности Аменхотепа действительно вполне правдоподобно раскрываются в его биографии. Как и многие представители его (так называемой XVIII) династии, Аменхотеп III страдал от косолапости. У его сына и преемника Аменхотепа IV (Эхнатона), помимо прочих проблем со здоровьем, была заячья губа. Его внук Тутанхамон был “хрупким мальчиком, который косолапил на левую ногу и страдал от боли в правой, пораженной болезнью Келлера”. После Тутанхамона династия пресеклась, и это неудивительно, поскольку фараоны практиковали близкородственные браки в таких масштабах, которые и не снились Габсбургам. Некоторые монархи женились на своих сестрах и даже дочерях. Тутанхамон, вероятно, был потомком браков трех поколений двоюродных братьев и сестер^10.

Несмотря на кровосмешение, Аменхотеп III был талантливым правителем и щедрым покровителем искусств, ценившим красоту, мастерство и гармоничность. Вероятно, ему повезло в том, что первые двенадцать лет жизни он был лишь одним из принцев, которого не прочили в наследники. На первых порах его подготовка была довольно демократичной по стандартам подготовки большинства принцев, с которыми нам предстоит познакомиться. Принцев и молодых аристократов обучали вместе с сыновьями царских чиновников и дворцовых служащих. Возможно, благодаря этому Аменхотеп впоследствии хорошо разбирался в людях и назначал способных помощников, часть из которых происходила не из элит. Мальчики получали хорошую подготовку по арифметике, музыке и рисованию. Главным образом их знакомили с классическими древнеегипетскими текстами, в каждом из которых содержались поучения и инструкции для детей. После “детского сада” Аменхотеп пошел в дворцовую школу в Мемфисе и наконец в альма-матер отца – школу при храме Мут в Фивах. Под руководством бывших отцовских наставников молодой принц изучал не только науки, но и этикет царского двора, а также осваивал аристократический спорт, например учился стрелять из лука и управлять колесницей. В Фивах и Мемфисе Аменхотеп жил в окружении множества шедевров древнеегипетской культуры. Его главный наставник Хекарешу славился глубоким уважением к древней истории и традициям египетской монархии и, очевидно, воспитал почтение к древности в Аменхотепе. Как часто бывало в наследственных монархиях, некоторые учителя Аменхотепа в период его правления занимали высокие должности и пользовались особенным доверием правителя.

Как наследник, Аменхотеп, возможно, недолго пробыл наместником Нубии. На ранних этапах своего правления он воевал с нубийскими мятежниками. При этом Аменхотеп III не стремился к расширению территории Египта и не желал вживаться в роль царя-воителя. Вместо этого он посвящал себя архитектуре, скульптуре и декоративному искусству, оставил потомкам богатое культурное наследие, в котором древнеегипетские традиции сочетались с нубийскими и ближневосточными заимствованиями. Из-за художественных склонностей Аменхотепа, отсутствия у него интереса к роли царя-воителя и положения, которое у него при дворе занимали женщины из его династии, британские египтологи старой школы считали его изнеженным и женоподобным. На самом деле женщины из царской династии занимали высокое положение на всем протяжении египетской истории, но особенно в Новом царстве. Старшая жена Аменхотепа, царица Тия, очевидно, была близка к мужу, родила ему множество детей и стала первой из египетских цариц, обожествленных при жизни. Она происходила из семьи военных аристократов, которые играли ключевые роли в армии и администрации Аменхотепа. Возможно, Аменхотеп считал этот альянс с военными аристократами способом уравновесить влияние жреческой элиты^11.

Враждебность к верховному жречеству и его огромному богатству стала ключевой характеристикой правления сына и преемника Аменхотепа III – Аменхотепа IV (Эхнатона). Аменхотеп IV взял имя Эхнатон (верховный жрец Атона), чтобы подчеркнуть, что отказывается от старого верховного бога Амона и отныне служит богу солнца Атону. Вместе с Амоном ушли и мифология, и человекоподобие старого мира египетских богов, и космологии. Фараон присвоил богу Атону верховный псевдомо-нотеистический статус. Он покинул старую столицу Фивы и оставшийся там огромный культовый комплекс Амона. Новую столицу, посвященную Атону, он построил на месте современной Амарны. Это нанесло сильнейший удар по положению и богатству старой жреческой элиты, а также сильно повредило религиозным чувствам египтян, поскольку новый верховный бог и творец был исключительно абстрактной концепцией и изображался только в виде солнечного диска, но никогда не представал в виде человека и никогда не говорил. Попытка Эхнатона преобразовать египетскую религию имеет множество параллелей в последующей истории императоров. В его случае невозможно сказать, в какой степени личные и духовные мотивы определяли его политику. Его правление преподносит нам один очевидный урок, повторенный во множестве других политических систем. Он таков: императоры с грандиозными представлениями о собственном величии, которые открыто идут в наступление на системообразующие элиты и глубоко укорененные народные верования, редко добиваются успеха. Предпринятая Эхнатоном попытка революции полностью провалилась. После его смерти старая религия восстановилась, прежние элиты вернули себе влияние. Эхнатон же стал одним из самых ненавидимых людей в истории Египта^12.

Археология многое открыла нам о памятниках, ритуалах и церемониях древнеегипетской монархии. Размеры и симметрия пирамид по-прежнему вызывают восхищение. Развалины эпохи Нового царства в Луксоре и Карнаке вкупе с сохранившимися рельефами и письменами позволяют нам составить представление о том, как отправлялись ритуалы и какой смысл в них вкладывался. Общими мотивами были порядок, иерархия, блеск и величие, но в центре всегда стоял фараон. Монументы, здания и общественные пространства навсегда запечатлевали это в камне, но также служили ареной, где проводились церемонии и где участники и наблюдатели таким образом получали подтверждение имеющимся установкам. Главные праздники были связаны с космическими и природными силами: например, с окончанием разлива Нила, когда река возвращалась в берега и начинался сев. Церемонии связывали фараона с богами, космосом и предками: сам фараон каждый день участвовал в ритуалах, которые помогали ему питать и поддерживать своего божественного отца^13.

Большинство этих мотивов снова и снова повторялись в императорских монархиях в последующие тысячелетия, разумеется, в соответствующих религиозных и культурных контекстах. Российский царь Николай II стал одним из последних в мире императоров. В начале XX века он участвовал во многих церемониях и ритуалах, разработанных для передачи посланий, сходных с теми, которые внушали своим подданным фараоны. Например, каждый январь в праздник Крещения он играл главную роль в так называемом освящении вод Невы возле Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. Нева символизировала реку Иордан, где крестили Христа. Православные религиозные ритуалы и одеяния сливались с придворным церемониалом. Рядом с православными священниками возле императора по рангу выстраивались придворные в парадной форме. Подтверждение обретали земная и небесная иерархия и истина. Огромные площади и дворцы Петербурга служили для этого грандиозной ареной. Как и в большинстве имперских столиц, здания в Петербурге сообщали как общие сведения о древности, величии и святости династии, так и более специфические вещи. В российском случае европейский по всем параметрам Петербург строился для того, чтобы подчеркнуть, что Россия была великой европейской державой. Памятники, стоящие в городе, служили осязаемым напоминанием о долгой истории императорской монархии. Несколько лучших обелисков фараонов, созданных в Древнем Египте, впоследствии попали в Рим и Константинополь в качестве трофеев. Памятники стали характерными признаком имперской архитектуры и монументального строительства. Романовы воздвигали обелиски, чтобы заявить о своих притязаниях на статус великой империи, которая считала себя преемницей Рима и Византии^14.

Глава III

Персидские императоры и Александр Македонский

Между 550 и 530 годами до н. э. весь Ближний Восток был завоеван персидской династией Ахеменидов. Вскоре после этого пал и Египет. Персидская империя стала на тот момент крупнейшей в истории. Она простиралась на восток, занимая всю территорию современного Ирана и уходя в Афганистан и Центральную Азию. Лишь халифат смог сравниться с Ахеменидами и объединить в одной империи два великих региональных центра власти – Иранское нагорье и Средиземноморье. Это не удавалось даже римлянам, самыми грозными и давними противниками которых были Парфянское царство и государство Сасанидов, находившиеся на территории современного Ирана.

Западная половина державы Ахеменидов была миром городов-государств, а на востоке городов было мало, зато проживало множество крестьян и находилось немало владений аристократов. Персы происходили с Кавказа и из Анатолии. Они принадлежали к арийской ветви индоевропейской языковой семьи и были родственны кочевым скифам. Сами персы, вероятно, изначально были кочевниками, но к 550 году до н. э. уже несколько веков проживали на территории Юго-Западного Ирана и пребывали под влиянием – как политическим, так и культурным – оседлых народов региона, прежде всего эламитов. Персидская модель народа-завоевателя, стоящего на грани перехода к оседлой цивилизации и сочетающего военное искусство предков с политическими институтами, технологиями и концепциями, принесенными из оседлого мира, впоследствии многократно возникала в евразийской истории.

В начале VI века до и. э. на юго-западе Ирана господствовали соседствующие царства персов и мидян. Кир II Великий (ок. 560–530 до н. э.), основатель державы Ахеменидов, унаследовал оба царства, поскольку его мать была единственной наследницей царя Мидии. Кир II был отважным и харизматичным лидером, превосходным военным стратегом, тактиком и искусным политиком. Это можно установить из письменных свидетельств о его жизни и военных кампаниях. Сказать больше, однако, сложно, хотя Кир и стал объектом сочинения, которое порой считается первой в мире биографией, – знаменитого труда древнегреческого писателя Ксенофонта. Эту книгу Ксенофонта также часто называют учебником лидерства. Проблема в том, что хотя исторический фон в ней описан с определенной достоверностью, личность Кира в изображении Ксенофонта превращает сочинение скорее в исторический роман, чем в биографию. Кроме того, этот исторический роман вписан в классические греческие рамки героического лидерства. После смерти Кира слишком большие размеры империи, проблемы престолонаследия и внезапная смерть его преемника Камбиса, не имевшего прямых наследников, в 522 году до н. э. едва не привели к быстрому распаду державы Ахеменидов. Но в итоге ее снова отвоевал и затем уже надолго возродил дальний родственник Кира из рода Ахеменидов царь Дарий I. Дарий зарекомендовал себя как блестящий политический и военный лидер, а также превосходный администратор. Он создал политическую, экономическую, военную и административную структуру, которая поддерживала империю до конца ее дней. Удача была на его стороне и на стороне Ахеменидов, поскольку, захватив власть в 522 году и одолев многих соперников и мятежников в гражданской войне, он затем правил страной до своей смерти в 486 году до н. э. До наступления Нового времени судьба всех наследственных монархий во многом зависела от здоровья правителей^1.

Ахеменидский режим, как и египетский и ассирийский, был сакральной монархией^2. Хотя династия не претендовала на божественный статус и даже не заявляла о своем происхождении от богов, она отчасти связывала свою легитимность с благословением, полученным от верховного бога зороастризма Ахурамазды. Стоящий гораздо выше обычных людей император обладал харизмой, – ее называли “фарр”, – которая давалась прямо от бога и часто изображалась в виде солнечного диска. Во времена Ахеменидов зороастризм только формировался, а его священные тексты – Авеста – были записаны лишь через тысячу лет, поэтому нам сложно судить о многих аспектах религии той эпохи. Зороастризм ставил перед собой такие же вопросы, как буддизм, христианство и ислам. Он давал людям космологию и объяснял начало и конец света. Он рассказывал драматическую историю о борьбе добра со злом на земле, а также о судьбах хороших и плохих людей после смерти. Царь, помимо прочего, играл роль верховного жреца и посредника между Ахурамаздой и его народом. Но зороастризм, по крайней мере во времена Ахеменидов, был терпимой религией и принимал существование второстепенных богов даже у персов. Так, в идеологии и религиозной практике Ахеменидов было выделено почетное место мидийскому по большей части богу Митре. Персидские цари также не ограничивались терпимостью к богам покоренных народов, а почитали их, когда посещали посвященные им города, путешествуя по империи^3.

Такой была идеологическая составляющая относительно толерантной и великодушной империи. Династия и персидская элита создали империю, чтобы обрести богатство и статус. Покоренные народы, которые поднимали восстания или отказывались платить дань и снаряжать рекрутов, усмирялись. Но Дарий I установил относительно невысокую дань, а ахеменидская пропаганда (в отличие от ассирийской) упирала не столько на жестокую кару, которая ждет несогласных, сколько на мир и гармонию, обеспечиваемые в империи. Ахемениды располагали к себе местные элиты и правили с их помощью. Учитывая размеры империи и численность персидской элиты, это было реально, но значило, что правителям нельзя слишком усердствовать. Пока они сдерживали себя и сохраняли ореол власти, их подданные редко бунтовали. С другой стороны, разозлившись, региональные элиты, не связанные с персами, могли мобилизовать огромные ресурсы для бунта. Кроме того, династия, персидские элиты и имперская идеология не проникали достаточно глубоко в неперсидское общество. Правители не могли ожидать безграничной преданности от покоренных народов.

Эта империя была династической и персидской. Ее фундаментом – как у большинства империй, с которыми мы познакомимся, – всегда оставался союз царской династии и благородной чиновничьей и землевладельческой элиты. Ахемениды и персидская аристократия нуждались друг в друге. Огромные богатства империи распределялись главным образом внутри этой узкой группы и формировали политическую основу имперской системы. Почти все высшие должности при дворе, а также в армии и центральной администрации занимали персы – в подавляющем большинстве аристократы. Персами были и почти все губернаторы провинций (сатрапы). Системообразующая персидская элита оставалась полуплеменной и преимущественно наследственной. Достойная служба и царская благосклонность были способами проникновения в элиту новых людей. Отдельный аристократический род и его богатства нельзя было защитить от капризов и абсолютной власти царя. Однако ни один ахеменидский царь не желал и не посмел бы бросить вызов аристократии как общности. Персидская элита никогда не сомневалась в праве династии Ахеменидов на трон, но положение отдельных царей было вовсе не таким незыблемым. Мало кто из монархов умирал своей смертью – большинство из них становилось жертвами дворцовых заговоров. Персидские аристократы служили Ахеменидам, поскольку служба многое им давала, но в первую очередь они были преданы собственному аристократическому семейству и роду^4.

Ахеменидский двор обладал большинством характеристик и выполнял почти все функции императорских дворов, известных истории. Он объединял монарха, его родственников, министров и социальную элиту. Он был одновременно и семейной резиденцией, и центром управления, и источником покровительства, и театром пропаганды и зрелищ. Роскошно одетый величавый царь восседал на троне, который стоял на помосте, возвышаясь над придворными. Царь ходил по коврам, ступать на которые дозволялось лишь ему одному. Его окружали великолепно одетые придворные и стражники. Каждый точно знал, где должен быть и как двигаться. Статус придворного определялся тем, насколько близко к царю он стоял, какого цвета и покроя костюм он носил и были ли у него отличительные знаки и титулы (например, Друг царя), которые свидетельствовали об особой близости и благосклонности. На трапезах тоже строго соблюдался принцип старшинства, но после них царь мог пригласить небольшую группу примерно из двенадцати наиболее статусных придворных выпить с ним в узком кругу. Честь и влияние, политика и обходительность сочетались друг с другом, как и всегда при королевских дворах: на этих частных пиршествах (симпосиях) обсуждались важные вопросы распределения благ и политики. Царицы и принцессы участвовали в придворной жизни. Только царские наложницы пребывали в полузаточении в своеобразном гареме. Соперничество и вражда между братьями и сестрами, царскими матерями и тещами порой губили жизни, особенно когда на кону стоял вопрос о престолонаследовании. Именно в такие моменты положение стареющего или недавно воцарившегося монарха становилось особенно уязвимым. Отсутствие закрепленного закона о престолонаследии неизбежно способствовало нестабильности: даже наречение наследником при жизни отца не гарантировало спокойную передачу власти. Еще меньше значило право первородства. Хотя сыновья жен пользовались преимуществом перед сыновьями наложниц, порой на трон восходили последние^5.

До нас не дошло свидетельств, которые позволили бы составить представление о личности и сокровенных мыслях правителя династии Ахеменидов. Письмена на гробнице Дария I показывают, как величайший представитель династии видел природу монархии и какие качества он считал необходимыми для хорошего монарха. Дарий прежде всего причислял себя к древней династии Ахеменидов, из которой вышло множество царей. Далее он причислял себя к персам, а затем – вероятно, чтобы уважить мидийцев, – к ариям. Здесь, как во всех остальных документах, Дарий добавлял, что правил обширными территориями и многими народами, а потому заслуживал титула “царя царей” как практически вселенский правитель. Его власть проистекала из культа Ахурамазды, который наделял царя “мудростью и силой”. Дарий был “другом правды и противником лжи”, он карал виновных и вознаграждал достойных. Физически крепкий, он прекрасно сидел в седле, стрелял из лука и обращался с копьем, а также был талантливым военачальником. На войне он действовал умно, командовал уверенно, перед лицом врага не был склонен к панике. Он обладал принципиальной для правителя способностью сдерживать гнев, не допускать горячности, а также выбирать наказания и поощрения соразмерно проступкам и заслугам. Кроме того, Дарий не верил нападкам и клевете, пока не выслушивал обе конфликтующие стороны^6.

История, которая традиционно рассказывается об Ахеменидах, напоминает историю о том, как китайская династия получила, а затем потеряла благословение небес, а также историю взлета и падения успешной современной семейной компании. Дерзкого и изобретательного основателя (Кира II) сменил крепкий администратор и консолидатор семейного бизнеса (Дарий I), но после этого начался упадок. Проблема в том, что традиционная история основана главным образом на греческих источниках, а они по большей части далеки от объективности. Во-первых, в них рассматривается почти исключительно персидская политика на западе, в частности отношения персов с греками, но почти ничего не говорится о гигантском восточном крыле империи. Во-вторых, изложенная в них история пронизана убеждением греков в том, что, в то время как сами греки мужественны, свободолюбивы, дисциплинированы и аскетичны, персы представляют собой их полную противоположность и склонны к роскоши, излишествам, трусости и мягкости. Это было и причиной, и следствием жизни при абсолютной монархии, где двор осаждали женщины и евнухи и пропитывали раболепие и интриги. Сопоставление грехов персов с добродетелями персов было великолепным риторическим приемом, с помощью которого греки прославляли себя и присущие им важнейшие черты. В силу исключительного культурного влияния этих описаний Востоку и его правителям более двух тысячелетий приписывали целый ряд прегрешений, хотя европейские короли и элиты нередко вели себя подобным же образом.

Ксеркс I, преемник Дария I, в 480 году до н. э. был разбит при попытке вторжения в Грецию, Платон высмеивал его как испорченного “женским образованием”. Его правление описывалось как начало резкого упадка власти и влияния Ахеменидов, кульминацией которого стало уничтожение династии Александром Македонским (336–323 до н. э.) в 330-х годах до н. э. В знакомом историкам Османской империи стиле ангажированность в сторону Запада сводит долгий период в истории восточной династии в единый нарратив упадка, хотя это не соответствует действительности и не является достоверным. В истории об упадке упоминаются кровавые столкновения между женщинами царской династии, интриги евнухов и ослабление царского контроля над придворными и сатрапами. Уничтожение Александром Персидской империи отчасти связывается с трусостью и дурной репутацией последнего царя из династии Ахеменидов, Дария III, многие персидские помощники которого, как утверждается, отвернулись от него, поскольку считали его правление нелегитимным. Эта история во многом неверна. Персидская империя оставалась невероятно сильной и после незначительного поражения от греков в 480 году. В первой половине IV века до н. э. персы оказывали огромное косвенное влияние на материковую Грецию и восстановили контроль над Египтом, который потеряли на несколько десятилетий из-за ослабления центральной власти в ходе войны за престолонаследие между представителями династии Ахеменидов. Сегодня Дария III обычно описывают как легитимного и компетентного правителя, которому не повезло столкнуться с грозной македонской военной машиной, созданной и великолепно подготовленной царем Филиппом II и во время кампаний конца 330-х годов до н. э. возглавляемой его сыном Александром, одним из величайших военачальников в истории^7.

Династия Аргеадов, к которой принадлежал Александр, правила Македонией более двухсот лет. Эта монархия имела сакральные элементы: “религия и ритуалы, проводимые исключительно царями, жертвоприношения и торжества были важнейшими” аспектами роли и легитимности Аргеадов. С другой стороны, правила престолонаследия не были конкретизированы: сыновья правителя часто боролись за право наследовать ему. Даже когда царь восходил на престол, его “правление было личным, а власть – такой абсолютной, какой он мог ее сделать”. Для консолидации царской власти был жизненно важен успех – в первую очередь, военный. Прежде всего македонская монархия, унаследованная Александром, была вариацией царства воителей. Македонская армия, увеличенная и усовершенствованная Филиппом II, подчинялась царю, который триумфально вел ее в бой. Предполагалось, что царь будет командовать войском на передовой, и Филипп соответствовал ожиданиям солдат: он лишился глаза и не раз получал ранения на поле боя. Филипп стремился обрести легитимность в греческом мире за пределами Македонии: например, он преуспел на Олимпийских играх и благодаря этому закрепил за собой славу героя-атлета. Задолго до Филиппа цари из династии Аргеадов покровительствовали лучшим художникам Греции и принимали их у себя^8.

Во времена Филиппа двор и элита Аргеадов сочетали македонскую военную закалку с греческой высокой культурой. Оба элемента воплотились в Александре. Его наставником был Аристотель. Всю жизнь Александр любил греческую поэзию, музыку и литературу. “Александр по памяти цитировал пьесы Еврипида и посылал за ними, а также за пьесами Софокла и его великого предшественника Эсхила, когда хотел почитать на досуге” во время кампании на восточных рубежах Ирана. Александр рос среди сыновей македонской аристократии: вместе с другими юношами он изучал военное дело, состязался в храбрости на охоте, изучал греческую литературную и художественную культуру. Он стал одним из величайших военачальников в истории и славился дерзостью, стратегическим мышлением и скоростью передвижения армий в походе, но также был прекрасным тактиком на поле боя. Он отличался и смелостью. Александр лично вел войско в бой и делил с солдатами все тяготы и опасности войны. Он пользовался авторитетом и доверием солдат, которые готовы были следовать за ним куда угодно. Даже его грехи – включая непомерные возлияния – сближали его с людьми. Александр был идеальным воплощением харизматичного греческого героя. Подобно лучшим романтическим героям, он покорил мир и погиб молодым, когда ему было всего тридцать два^9.

Величайшим долгосрочным вкладом Александра в историю стало распространение греческой культуры в значительной части Азии. Прежде всего сюда входили территории державы Ахеменидов: царь основал на этих землях греческие колонии, и династии его генералов Селевка и Птолемея управляли ими на протяжении многих поколений после его смерти. Но отголоски наследия Александра были слышны даже в землях, куда не заходили его армии, например в Китае: “…теперь появились однозначные свидетельства, что некоторые сложные западные художественные практики – полое литье и тому подобное – пришли в Китай с Запада, из источников, которые появились и стали развиваться в Центральной Азии благодаря завоеваниям Александра”. Как и всегда в случае с воинственными империями, рассматривая распространение культурных влияний во всех направлениях, не стоит забывать и об ущербе, который наносили завоеватели. В частности, при расширении империи Александра был уничтожен великолепный дворцовый комплекс в Персеполе. Стремление Александра распространить греческую культуру имело огромные долгосрочные последствия, которые он и представить себе не мог. Важнейшим из них было то, что если бы греческий не стал языком международного общения на большей части территории Ближнего и Среднего Востока, “христианство никогда не вышло бы за пределы Иудеи”10.

Мать Александра, Олимпиада, происходила из семьи, которая утверждала, что ведет родословную от Ахилла. Македонская династия его отца заявляла о своем родстве с Гераклом, сыном Зевса. Проявляя героизм на поле боя и щеголяя в восхитительных доспехах, Александр использовал элементы царской театральности, которые помогали ему производить впечатление не только на своих солдат-македонцев, но и на греческий мир, где жили легенды Гомера. Воспитанного на этих легендах Александра вело вперед главным образом стремление к славе, которая превзошла бы даже славу его героических предков из греческих мифов, не говоря уже о его отце, Филиппе II. Один современный историк, изучающий эпоху Александра и образ великого человека в Древней Греции, пишет, что “Александр, очевидно, хотел, чтобы его самого признали богом, возможно, даже при жизни. Подражание Ахиллу, Гераклу и Дионису и желание их превзойти явно намекали на это, а притязания на божественное происхождение служили дополнительными доводами в его пользу”. Мегаломанская одержимость Александра мечтой о славе со временем лишь нарастала, а успех ее обострял. Его более поздние военные кампании в Индии отличались большей жестокостью, но преследовали меньше достижимых целей, чем покорение Персидской империи. На этом этапе даже преданные Александру солдаты решили, что с них хватит, и потребовали развернуть войска, причем многие из них призывали к возвращению в Македонию. Тем не менее даже это не ослабило жажду славы Александра. Он умер, планируя завоевание Аравии^11.

Бесспорно, Александр был гением, который оказал огромное влияние на историю. Другой вопрос – был ли он хорошим наследственным монархом и строителем империи. Несомненно, большинство основателей империй и современных корпораций имеют склонности к мегаломании. Их, однако, нужно сдерживать, чтобы империя или компания смогла выжить. Создав гигантскую империю, Александр оставил после себя лишь горстку институтов и двух сыновей-младенцев. Разумеется, это привело к гражданской войне и распаду. Его сыновей, а также слабоумных брата и сестру через некоторое время убили, и его династия потеряла даже наследный трон в Македонии. Вскоре после его смерти Македония стала менее могущественной, чем была, когда он взошел на престол.

Сложно сказать, в какой степени в этом виноват Александр. Он понимал, что должен превратиться из “национального” македонского царя в императора огромной и многонациональной державы, составленной из владений Ахеменидов, и искал способы решить эту проблему. Как часто бывает, новая империя распалась в силу кризиса престолонаследия, который в этом случае возник из-за отсутствия у Александра взрослого сына-наследника. С одной стороны, Александра сложно винить в том, что он умер молодым. С другой стороны, проявляя безрассудный героизм при командовании армией на полях сражений, он повышал вероятность своей безвременной смерти.

Среди историков у Александра, как и почти у всех великих исторических личностей, есть и почитатели, и критики. Моя задача в том, чтобы проанализировать, как в его жизни и правлении отразились ключевые темы этой книги. Александр был и наследственным монархом, и харизматичным лидером. Он показал, какой опасной может быть такая комбинация. Его ранняя смерть и отсутствие взрослых наследников напоминают нам о неизбежной хрупкости наследственной монархии, которая не поддерживается сильными институтами и устоявшимися правилами престолонаследия. Жизнь Александра также показывает, каковы трения, возникающие между наследственной монархией и харизмой как источниками власти и принципами лидерства. Наследственный монарх должен присягать на верность чему-то большему, чем он сам, и обычно это династия или общество. Выживание государства крайне важно для благополучия общества, и им нельзя рисковать, как порой рискуют судьбой частных компаний, и уж тем более нельзя ставить его на кон ради стремления лидера стать героем. Греческая традиция почитания героев была “культом индивида, и герой всегда изображался один”. Аристотель считал, что Ахилла, мнимого предка Александра, который стал для него примером подражания, “сравнить… можно с одинокой пешкой на игральной доске”. Как отмечает один специалист по греческим героям, “ответственность, лежащая на управленце, плохо сочетается с индивидуализмом, которого ожидают от героя”. У более поздних правителей римского, христианского и мусульманского миров ни один из древних императоров не снискал большей славы и почета, чем Александр, но его влияние часто оказывалось порочным. На концептуальном уровне харизма и наследственная монархия неизбежно пребывают в конфликте. На более приземленном уровне человек, воспитанный на подступах к трону, и так рисковал поддасться мегаломании, и обманчивые примеры из легенд Гомера усугубляли ситуацию. Кроме того, в отличие от Александра, он вряд ли оказывался военным гением и получал в наследство лучшую армию в своем регионе^12.

Глава IV

Римская императорская монархия

В этой книге я решил сосредоточиться на истории Римской империи с последних десятилетий I века до н. э. до 630-х годов н. э., то есть с момента установления монархии Августом до распространения ислама на Ближнем Востоке. Учитывая, какой теме посвящена книга, начать с первого императора вполне логично, тогда как вторая граница не столь очевидна. В конце концов, Западная Римская империя пала в 476 году. Здесь я иду по стопам великого бельгийского историка Анри Пирена, который уже очень давно высказал мнение, что именно пришествие ислама в VII веке действительно положило конец Древности^1. После него единый прежде Средиземноморский мир со временем разделился на христианский север и мусульманский юг. Хотя это разделение – как идеологическое, так и геополитическое – никогда не было полным, оно по сей день остается ключевым рубежом в мировой истории. В сравнении с ним 476 год не имел особенной значимости. К тому времени геополитический и экономический центр Римской империи переместился из Италии в Константинополь, восточные провинции и Северную Африку. Они пребывали в составе (Восточной) Римской империи до распространения ислама. В период с 476 по 630 годы несложно было поверить, что настанет день, когда важнейшие провинции старой империи снова отвоюют ее западные территории, что в середине VI века частично удалось Юстиниану I.

Как и многие империи древнего Ближнего Востока, Римская империя была образована и изначально управлялась городом-государством главным образом в интересах населяющих его элит. К началу правления Августа она достигла огромных размеров и занимала 3,5 миллиона квадратных километров, простираясь от Британии до Красного моря и от Португалии до Армении. Эту территорию необходимо было контролировать в достаточной мере, чтобы взимать налоги и привлекать рекрутов для ее обороны. Римская империя была основана на аграрной экономике железного века. В экономическом отношении она не всегда превосходила своих потенциальных противников, но в тот период экономическое превосходство не обязательно обеспечивало военную мощь. В правление Августа примерно половина государственного бюджета расходовалась на содержание армии численностью 300 тысяч человек. К тому времени в нее входили профессиональные воины, служившие много лет, которые обладали большими компетенциями, чем их предшественники из армий бывшей республики, но и требовали больших трат. Типичная для республики армия, сформированная из итальянских солдат-резервистов, не могла патрулировать дальние рубежи империи. Около 300 тысяч солдат, какими бы профессионалами они ни были, едва хватало для защиты 27 тысяч километров границ. В эпоху Августа внешних угроз было немного. Когда при более поздних императорах их число стало расти, увеличилось и налоговое бремя.

Британия доставляла неудобства, поскольку быстро укрепить оборону этого региона было непросто, а следовательно, там приходилось постоянно содержать многочисленный римский гарнизон, наличие которого не оправдывалось размерами и стратегическим значением провинции, но главные театры военных действий находились на Рейне и верхнем Дунае в Европе и на Персидском фронте в Азии. Генеральные штабы этих фронтов располагались, соответственно, в Кельне и Антиохии. В ходе одного сезона военных кампаний силы подкрепления не могли перемещаться между ними. В случае неожиданного нападения резервные армии также не успели бы добраться до фронтов из столицы и сердца империи в Центральной Италии: переход от Рима до Кельна занимал 67 дней, а до Антиохии – 124 дня. Пользоваться более коротким путем по Средиземному морю на протяжении полугода было слишком опасно, учитывая, какие в тот период строились корабли. Стратегический кризис в Римской империи в первую очередь развивался, когда угрозы возникали одновременно на Персидском и Европейском фронтах. В такие моменты в каждый из театров приходилось отправлять по многочисленной и независимой армии.

Римская империя всегда делилась на грекоязычный восток и латиноязычный запад, но это сглаживалось введением восточных элит в имперский сенаторский класс и тем, что старая римская аристократия сама испытывала большое влияние высокой греческой культуры, которая часто воспринималась как более важная, чем римская. После того как в 313 году император Константин принял христианство по Миланскому эдикту, вся империя в IV веке превратилась в государство, объединенное принадлежностью к религии спасения, зародившейся на Востоке. Возможно, в долгосрочной перспективе этнокультурные различия и раскололи Римскую империю, но изначально раскол на восточную и западную империи объяснялся геополитическими, а не этнокультурными и не религиозными факторами^2.

Римская императорская монархия была во всех отношениях военной. Не все, но многие самые знаменитые и успешные императоры были талантливыми полководцами. Ничто не укрепляло легитимность правления больше, чем победа в войне, особенно во времена кризиса. Траян и Адриан в первой половине II века н. э. были первыми императорами, родившимися не в Италии, и оба прославились как полководцы. Именно их сокрушительные победы над врагами Рима наделили легитимностью Диоклетиана и его иллирийских военачальников, что позволило им спасти империю и реформировать систему управления в разгар экзистенциального кризиса в конце III века. На протяжении столетия после восшествия Диоклетиана на престол в 284 году н. э. Римом управляли императоры-воители. Но после 395 года монархи по большей части отказались от командования армиями на поле боя. Один историк поздней Римской империи отмечает, что когда “императоры перестали лично принимать участие в кампаниях и обосновались во дворцах, способность империи защищать северные рубежи и удерживать западные провинции существенно снизилась”3.

Это указывает на важнейшую дилемму, стоявшую перед империями в целом и перед Римской империей в частности. История империй – яркая иллюстрация опасностей, связанных с участием императоров в военных походах. Шансы на стабильность и долгосрочное выживание империй значительно увеличивались, если в них складывались институты и традиции, благодаря которым это становилось необязательным. Рим не справился с этим, и это, пожалуй, стало его главной слабостью. Латинским словом imperator в республиканский период называли победоносных полководцев. Большинство императоров и династий приходило к власти в результате гражданских войн и военных переворотов. Императорские гвардейцы, или преторианцы, так поднаторели в этой игре, что в английском языке “преторианцами” порой называют путчистов. В свете римской истории и слабой династической легитимности римской монархии любой талантливый полководец мог лелеять мечты о престоле – и любого могли заподозрить в этом даже при отсутствии подобных амбиций. Во многих случаях это приводило к политической нестабильности, стратегическим провалам и потере огромного количества ресурсов в ходе гражданской войны. В сравнении с другими великими империями римские императоры в среднем правили недолго. За первые 311 лет, в эпоху так называемого принципата – с начала правления Августа в 27 году до н. э. до конца кризиса Римской империи в 284 году н. э., – Рим повидал 53 императора. Примерно за такое же время (1710–2021) в Великобритании сменилось всего 12 монархов. Возможно, лучше провести сравнение с величайшим противником Рима, династией Сасанидов в Иране. Если не учитывать хаоса, который наблюдался в последнее десятилетие правления Сасанидов, то в период с 224 по 628 год н. э. – чуть более чем за 400 лет – на престоле успели побывать 30 монархов. Римская императорская монархия существовала почти 500 лет даже на Западе, поэтому абсурдно называть ее хрупкой. Приверженность элит идеалам империи вкупе с исключительными талантами многих правителей долгое время более чем компенсировали уязвимость, вызванную слабостью династического принципа.

Историки давно разделили историю римской монархии на два периода – принципат и доминат. Первый представлял собой систему правления, созданную Августом через четыре года после того, как в 31 году до н. э. он вышел победителем из гражданских войн, которые разразились после убийства его дяди и приемного отца Юлия Цезаря в 44 году до н. э. Август был суровым и искусным политиком, власть которого опиралась на победу в гражданской войне и сохранение контроля над римской армией. Победив врагов на поле боя, он взялся за легитимизацию и консолидацию своего режима. Он понял, что римские традиции и ценности элит сделают чистую военную диктатуру или абсолютную монархию непопулярной и уязвимой. В связи с этим, сохранив в своих руках основные элементы власти, он передал небольшую ее часть сенатской аристократии, которой при этом гораздо более щедро раздавал высшие посты и оказывал покровительство. Он также внимательно следил за тем, чтобы не задеть гордость и самолюбие благородных классов, и вел себя с сенатской аристократией так, словно был не монархом, а дружелюбно настроенным первым из граждан империи. Научившись на ошибках Юлия Цезаря, он категорически запретил официально провозглашать себя живым богом и отказался перенимать королевские манеры и носить королевские одеяния в самом Риме, но с готовностью принимал божественный статус от местных элит в восточной половине империи, а также закрытых культов, почитавших его по всей западной части империи и даже в Риме.

Август был искусным и умелым политиком, но ему не приходилось брать на себя функции настоящего главного управленца. Центральная администрация была крошечной, рудиментарной и личной: ее ядро формировали собственные вольноотпущенники и рабы Августа. Управление империей было в высшей степени децентрализовано. Города вели свои дела и обращались к императору лишь в том случае, когда споры внутри сообщества или с другими городами не удавалось разрешить без арбитра. Август был главнокомандующим, важнейшим источником благ, выступал в роли первосвященника и руководил внешней политикой, однако во внутренних делах он был скорее верховным судьей, чем ведущим политиком. В этом отношении принципат не был исключением из ряда императорских монархий даже в период их расцвета, а представлял собой скорее одну из более децентрализованных империй. Удача и крепкое здоровье, благодаря которым Август дожил до необычайного (по римским меркам) возраста 77 лет, позволили принципату пустить глубокие корни^4.

Созданный Августом режим по большей части сохранился до последней четверти III века, когда на смену ему пришел так называемый доминат, основателем которого стал Диоклетиан (пр. 284–305). Важнейшей причиной сдвига стала растущая внешняя угроза империи. Римские элиты впечатляющим образом адаптировались к новым испытаниям, подобно тому как Август со своими сторонниками адаптировался к новым испытаниям, с которыми республиканский режим столкнулся в I веке до н. э. После того как в 224 году н. э. на смену парфянской династии Аршакидов пришли куда более грозные Сасаниды, персидская угроза существенно возросла. Например, в 260 году сасанидский царь Шапур I разграбил Антиохию – крупнейший из восточных римских городов, который служил военной базой для всех кампаний, проводившихся в регионе. Шапур победил и взял в плен императора Валериана. Одновременно осложнилось и положение на европейском фронте, где германские племена стали объединяться в более крупные союзы – отчасти отвечая на вызов, а отчасти следуя примеру самих римлян. В свете растущих внешних угроз римскому режиму пришлось усиливать налоговое бремя и увеличивать численность армии. Вкупе с проблемами престолонаследия и военными мятежами это привело к возникновению внутренней напряженности и развитию конфликтов. С момента убийства Каракаллы недовольным солдатом в 217 году до восшествия на престол Диоклетиана в 284 году императоры сменяли друг с друга с головокружительной скоростью. Нередко мятежные полководцы управляли отдельными частями империи и воевали друг с другом. В лице Диоклетиана римская элита снова обрела правителя, который смог спасти империю и перестроить ее с учетом новых нужд.

Система правления, сформированная при Диоклетиане, отличалась от режима Августа и обликом, и методами администрирования. КIII веку армией уже не управляли сенаторы-аристократы из Рима. Теперь военачальниками стали закаленные в боях солдаты из провинций. Им часто не хватало образованности старой сенатской элиты, но они были всецело преданы римской имперской идее. Офицерский корпус спас Римскую империю в III веке, и Диоклетиан был его весьма компетентным лидером и представителем. Эти люди не понимали мысль Августа, что монарх – лишь первый среди равных аристократов в своей империи, и испытывали потребность в ритуалах и идеологиях, возвышающих их над подданными. На портретах императоров отныне изображали “в фиксированной фронтальной позе, доминирующими над всеми остальными”. Диоклетиана называли “государем и богом”. В то время как Август (и самые разумные из его преемников в эпоху принципата) позволяли, чтобы на приемах “их излюбленные друзья и люди, которым они благодетельствовали, [обращались к ним] так, как традиционно приветствуют покровителей”, перед Диоклетианом в глубоком поклоне склонялись даже представители элиты, которые целовали край императорской тоги на придворных церемониях. “Отныне только императору позволялось носить на публике пурпур” – император больше не был великодушным первым среди равных, которого в Риме традиционно описывали как справедливого, щедрого, добродетельного и мудрого человека, хотя и добавляли к его образу свойственное монархам милосердие. При Диоклетиане и его преемниках монарха изображали как “отстраненного, богоподобного, демонстративно воинственного и преимущественно вселяющего страх диктатора”. Необходимость соответствовать этому образу ложилась на императора тяжким бременем^5.

Со времен Диоклетиана император постепенно брал на себя все больше обязанностей главного управленца, но продолжал играть и другие роли. Хотя в эпоху принципата имперская администрация разрослась и усложнилась, теперь ее численность еще сильнее увеличилась, а активность возросла. Даже в конце II века в Римской империи было всего несколько сотен штатных чиновников, но намного больше рабов и прикомандированных солдат выполняли функции посыльных, клерков и носильщиков. К концу IV века число штатных имперских чиновников достигло 30–35 тысяч человек. С помощью этого аппарата император мог собирать большую часть дополнительноых средств, необходимых для призыва и снабжения солдат, а также контролировать свои территории и поддерживать на них порядок. Историки расходятся во мнениях относительно того, правда ли новые громоздкие властные структуры обеспечили хоть что-нибудь, помимо краткосрочного увеличения чистого дохода императора. Неоспоримым представляется тот факт, что гнет этой административной машины ощущали на себе не только подданные, но и сам монарх. По словам одного историка, “бумажный след нарастал”. Бюрократы из элиты в имперской столице обычно были компетентны, но также имели множество политических и личных интересов. Формально разделенные на департаменты и специальности, они также формировали мощные патронажные сети в стремлении к повышению, обогащению и получению всевозможных привилегий. Расширение сферы деятельности департамента предполагало повышение доходов работающих в нем чиновников из тех областей экономики и общества, за которыми они осуществляли контроль. Результатом становилась ожесточенная борьба за сферы влияния^6.

Ведущий современный эксперт по позднеимперскому аппарату власти наглядно описывает вариацию на тему, которая звучит в этой книге не раз: римский император, теоретически всемогущий и овеянный священным церемониалом, часто пребывал в заложниках у своих чиновников: “Бюрократия с ее предсказуемыми правилами и устоявшимися нормами не давала простора для капризов автократа. Императоры рисковали погрязнуть в роскоши закрытого от внешнего мира двора, невольно оказавшись в ловушке мерцающей паутины ритуалов, где их способности, наклонности и даже их время на вмешательство подчинялись бесконечной помпезности и церемониальное™”. В большинстве своем императоры чувствовали себя запертыми в этой позолоченной клетке. Многие из них намеренно и часто нарушали заведенный порядок вещей, чтобы показать своим подчиненным кто главный. Иногда вмешательство осуществлялось и по другим причинам. С некоторыми проблемами и большинством чрезвычайных ситуаций было невозможно справиться, следуя бюрократическим правилам и нормам. Решительное использование императорской власти порой было принципиально важно для быстрого и слаженного разрешения кризисов, из-за которых будущее государства оказывалось под угрозой. Но главное – правящая бюрократия была не только административным, но и политическим органом. Выбор верного политического курса часто имел большое значение для императора, но покровительство сторонникам имело такое значение всегда. Вкупе они имели собственную логику, которая для императора обычно стояла выше бюрократических правил^7.

Разумеется, капризы и жестокость могли быть просто причудами монарха, не сдерживаемого никакими законами и жадного до власти. Они также могли быть реакцией на страх заговоров и опасностей, которые часто таились за почтительностью придворных, или просто способом распространить волю монарха на его бюрократов. Аммиан Марцеллин, прозорливый и прекрасно осведомленный наблюдатель за жизнью императорского двора в IV веке, вспоминал, что Константин II был во многих отношениях сдержанным человеком и правителем, но стоило ему заподозрить, что у него за спиной плетется заговор, как он обращался в дикого зверя. Даже в спокойные времена император и его шпионы постоянно вынюхивали, выслушивали и выслеживали любые намеки на заговор. Валентиниан I печально знаменит вспышками ярости: незначительные ошибки он порой карал ужасающими пытками и казнями. В назидание свите император держал возле своих покоев Золотинку и Невинность – двух свирепых и голодных медведей, готовых разорвать человека на куски^8.

Как принципат, так и доминат, естественно, знали своих хороших и плохих императоров. Тем не менее монархический принцип быстро обрел практически повсеместное признание. Когда в 68 году н. э. самоубийство Нерона поставило крест на династии Юлиев-Клавдиев, к которой принадлежал Август, и привело к гражданской войне, ни один из авторитетных голосов не призвал к возрождению республики. К тому времени считалось, что только монархия может сдержать конфликты внутри элиты, которые едва не уничтожили Рим в последние десятилетия республики. История ее агонии стала политической притчей, с которой были знакомы и императоры, и римские элиты. Отныне господствовало мнение, что институты старого римского города-государства не подходят для управления огромной империей. С точки зрения провинций, монархия обеспечивала более эффективное администрирование и сдерживала безграничную алчность римских сенаторов, которых назначали губернаторами. В итоге в 68–69 годах н. э. звучали призывы не к восстановлению республики, но к возвращению “славных дней” Августа.

Хотя монархия – в тщательно замаскированной форме, созданной Августом, – теперь обладала огромной легитимностью, отдельные правители и династии были ее лишены. Римская империя была “наименее идеологизированной монархией Древнего мира”, поддерживаемой главным образом сложившимся в элите консенсусом, что на практике монархия – лучшее из возможных зол. С незапамятных времен Римское государство имело свой пантеон богов и в целом было овеяно священным ореолом. Со времени установления императорской монархии императоры стали олицетворением государства и переняли этот ореол. Сначала Август, а затем и все императоры, умершие на троне, были посмертно обожествлены. Таким образом они были включены в имперский культ, храмы и ритуалы которого распространились по всей империи. Но “поклонение” и “божественность” в глазах римлян не имели коннотаций, характерных для великих монотеистических религий. В представлении римлян не существовало огромной пропасти между мирами богов и людей. После смерти статус бога присваивался выдающимся личностям, которые были сверхлюдьми, а не богами в христианском смысле. Никто из римлян не верил, что император – хоть живой, хоть мертвый – был творцом и властителем вселенной. Представители римской элиты были реалистами, подкованными в политике. Когда посмертно стали обожествлять посредственных и даже ужасных императоров, эта честь потеряла весь смысл. Ни один представитель этой элиты, – включая даже жрецов, которые руководили жертвоприношениями в его честь, – не страшился и не стеснялся предполагаемого полубожественного статуса монарха, когда наступал момент всадить нож императору в спину^9.

Если религия давала римскому императору лишь ограниченную поддержку, то династическая легитимность была еще слабее. Римское государство и империя существовали задолго до того, как Август создал монархию. Они отодвигали на задний план любую династию. Римская элита полностью отождествляла себя с государством и империей. Со временем она смирилась с тем, что монархия необходима для их сохранения. Лишь совершенно безумный и деспотичный император мог считать Римское государство и империю творением или владением его семьи на манер более поздних европейских феодальных монархий. Правителей с такими претензиями обычно ждал печальный конец. Периодически император пытался разделить власть между двумя своими сыновьями, но такая стратегия никогда не была основной.

По имперским стандартам римские династии существовали очень недолго. Династия Юлиев-Клавдиев, к которой принадлежал Август, правила 95 лет и продержалась у власти дольше, чем любая из тех, что последовали за ней. Поскольку древность династии почти везде служила важнейшим фактором ее легитимности, это объясняет, почему римские династии не находили верных сторонников и не занимали места в народном сознании. Даже в случае с Юлиями-Клавдиями, поскольку у Августа не было сыновей, линия наследования оказалась весьма запутанной. Движимая междоусобицами, усыновлениями, убийствами и неожиданными смертями, передача власти на протяжении четырех поколений происходила от одного потомка Августа и его жены Ливии к другому, пока династия не пресеклась со смертью Нерона. Это было характерно и для последующих династий. Как ни удивительно, за весь рассматриваемый в этой книге период императорский трон ни разу не переходил от отца к сыну хотя бы на протяжении трех поколений^10.

Неспособность императорских династий к воспроизводству наблюдалась и во всей римской элите. Мужчины женились поздно и умирали рано. Город Рим в этом отношении был особенно нездоров. В I веке н. э. лишь один римлянин из десяти рождался при жизни своего деда по отцовской линии. Около трех четвертей консульских родов пресекались по мужской линии в каждом поколении. Учитывая малую ожидаемую продолжительность жизни, женщинам приходилось рожать по пять-шесть детей, чтобы поддерживать численность населения. Среди аристократок нормой считалось трое и менее детей. Римские женщины вовсе не были равны мужчинам, но обладали намного большим влиянием, чем во многих других древних обществах. Так, они могли по собственной воле разводиться с мужьями и часто прибегали к этому, не теряя своего имущества. Консервативно настроенные мужчины сетовали, что женщины из элиты предпочитают легкую и роскошную жизнь воспитанию детей. Август дважды принимал законы, обязывающие женатые пары заводить хотя бы трех детей и предполагающие штрафы и другие наказания в том случае, если они этого не делали, но эффект от них оказался лишь краткосрочным. Ни одному знакомому мне правителю ни в одной другой империи не приходилось отдавать такие приказы благородным семьям. Если отношение римской элиты к воспроизводству и было уникальным, то это, вероятно, отчасти объясняется столь же уникальным отношением Рима к усыновлениям: “Ни римское законодательство, ни общественное сознание не различало сыновей по рождению и усыновленных детей”11.

Закон об усыновлении давал огромные преимущества императорской династии. Если император и его жена не имели детей или если их сыновья умирали, они могли усыновить подходящего кандидата в наследники. Обычно, хотя и не всегда, эти кандидаты были их родственниками. Некоторые из наиболее известных и успешных императоров в римской истории были усыновлены своими предшественниками на троне: например, так случилось с четырьмя великими монархами II века н. э. – Траяном, Адрианом, Антонином Пием и Марком Аврелием. Единственным недостатком прекрасного во всех остальных отношениях принципа было то, что прибегнуть к усыновлению разрешалось только при отсутствии у мужчины своих законнорожденных сыновей, которые могли бы унаследовать его собственность и статус. Подмена своего сына приемным обычно осуждалась.

В результате при наличии биологических наследников сыновья почти всегда сменяли своих отцов на престоле. С учетом средней продолжительности жизни большинство биологических сыновей наследовало трон в молодости, а чаще – в отрочестве. В связи с этим им недоставало знаний, зрелости и уверенности, чтобы справляться со своей ролью. Молодой император погружался в море соблазнов. Самодисциплина и самопознание имели чрезвычайную важность для монарха, но в отрочестве ни одно, ни другое не дается легко. Яркие представители римской золотой молодежи – Калигула, Нерон и Коммод – не желали нести тяжкую ношу управления империей и не подходили по характеру на роль императоров. В отличие от своих визави из других имперских систем, они не имели поддержки традиций, институтов и идеологий. Как отмечалось ранее, династическая и религиозная легитимность в Риме отличались слабостью. Кроме того, поскольку монархия Августа заявляла о себе как об очередном воплощении республики, она не претендовала на наследование престола, что делало положение молодого монарха еще более шатким.

Роль римского императора требовала очень многого. Он должен был властвовать, править и руководить политической и военной сферами. Одной из ключевых его задач было руководство гордыми и опытными сенаторами и полководцами, римская элита сохраняла многие черты республиканской аристократии. Неуверенный в себе или заносчивый молодой император, который задирал нос или пытался бороться с потенциальными заговорщиками, наживал себе много врагов. В значительной степени легитимность императора зависела от его талантов. Убийство было единственным способом устранения некомпетентного или деспотичного монарха, и римская политическая культура была кровава. Три первые династии принципата – Юлии-Клавдии, Флавии и Антонины – пресеклись после насильственной смерти молодых императоров (Нерона, Домициана и Коммода), которые настроили против себя важнейших представителей элиты, не считаясь с их интересами.

Отцом Коммода был Марк Аврелий, который родился в 121 году, взошел на трон в 161 году и умер в 180-м. Из всех римских императоров он имеет самую высокую репутацию. Отчасти она объясняется его достижениями, отчасти – тем, как им восхищаются в дошедших до нас источниках его времени, но также и тем, что он написал книгу “Размышления”, позволяющую заглянуть в мысли и душу правителя. Этот документ – личная исповедь, которая никогда не редактировалась и не готовилась к публикации. На языке католиков можно сказать, что, читая размышления Марка Аврелия, практически ставишь себя на место священника, слушающего исповедь императора.

Марк Аврелий написал эту книгу под конец жизни и вложил в нее слова усталого и стареющего человека, который часто страдает от боли и размышляет о смерти. В таком состоянии пессимизм приходит ко многим. Но в словах императора видны и все разочарования, которые настигали его на протяжении жизни в политике. “Творя добро, слыть дурным – царственно”[9], – рассуждает он. Далекая от философии, но убедительная в эмоциональном отношении причина не бояться смерти, добавляет он, заключается в том, что смерть дарит избавление от знакомой ему жизни в политике, где он был окружен не единомышленниками, а людьми, одержимыми богатством, статусом, славой и властью. Даже некоторые его советники и министры – люди, “ради которых [он] столько боролся, молился, мучился”, – обрадовались бы его смерти. Он представлял, как им думается: “Наконец отдохну от этого воспитателя… я-то чувствовал, что втайне он нас осуждает”. Марк Аврелий всегда был консерватором и гордился римскими законами и традициями. На пике могущества и стабильности такой позиции придерживались почти все римские аристократы. Исключениями были реакционеры, которые жаждали возвращения воображаемого золотого века в культуре и политике. Ни один император не выстоял бы, если бы решил бросить вызов принципам и институтам, которые формировали фундамент общества, для которого было характерно значительное неравенство, отчасти основанное на рабовладении, но мысль об этом, вероятно, даже не приходила Марку Аврелию в голову. Безгранично честный и беспристрастный верховный судья, он был искренне привержен идее справедливости, как она понималась в его время, в его обществе, в его классе. В своих “Размышлениях” он отметил, что всемогущий, казалось бы, монарх по сути практически бессилен: “И на Платоново государство не надейся, довольствуйся, если самую малость продвинется. И когда хоть такое получится – за малое не почитай”.

В детстве будущий император был серьезен, усерден и дисциплинирован. Он предпочитал спать на походной койке, накрывшись плащом. Этим он отличался от благородной молодежи своего времени. В I веке н. э. богатство римской аристократии непомерно возросло – она стала куда состоятельнее, чем современная ей китайская имперская элита и европейская аристократия XVI века. Марк Аврелий тяготел к суровой дисциплине, характерной в прошлом для республиканской элиты, хотя и рос в окружении золотой молодежи, привыкшей к роскоши и наслаждениям. Кроме того, он был очевидно умен, и именно поэтому бездетный император Адриан увидел в нем будущего монарха, когда Марк Аврелий был еще подростком^12.

Поскольку для управления государством Марк был слишком юн, Адриан выбрал достойного, но немолодого аристократа Антония Пия, который должен был на время занять трон после его смерти (в 138 году). Жена Антонина приходилась Марку теткой, но теперь он усыновил его и женил на своей дочери. На тот момент Антонину был 51 год – по римским меркам он приближался к старости, и никто не ожидал, что он проживет еще 23 года. Большинству наследников пришлось бы не по нраву такое затянувшееся ожидание восшествия на престол, и некоторые, пожалуй, даже вступили бы в заговор, чтобы устранить приемного отца. Марк, однако, был всецело предан человеку, к которому он питал глубокую симпатию как к отцу, наставнику и образцовому правителю. Упоминая об Антонине в “Размышлениях”, он не только описывает его, но и излагает свои соображения о качествах, необходимых правителю. Антонин был добр и терпелив, и Марк замечал в нем “благое напряжение в том, что предпринимается разумно”, а также считал его “старательным наблюдателем нравов и людских дел”. Антонин не слушал сплетен, принимал критику, даже когда она была несправедлива, и был гораздо выше зависти, мелочности и злости. Неутомимый, бережливый и предельно ответственный, он изучал вопросы в мельчайших деталях, но быстро разбирался в их сути. В совете он поощрял дебаты, но проявлял “неколебимое пребывание в том, что было обдумано и решено”. Антонин не любил пышности и церемоний и вел себя как президент аристократической республики, а не как абсолютный монарх. Марк брал с него пример и писал, что и сам выступает за “единодержавие, которое всего более почитает свободу подданных”.

Хотя Марк и хвалил приемного отца, тот недостаточно хорошо подготовил своего наследника к будущей роли. Марк никогда не выезжал за пределы Рима до восшествия на престол в 161 году и не имел ни военной подготовки, ни опыта службы. Три десятилетия до смены правителя прошли совершенно мирно, но новый император сразу столкнулся с серьезными вторжениями и на Дунайском, и на Персидском фронте. Персы и германские племена перешли в наступление из-за внутренних факторов, но также, возможно, почувствовали, что римская армия несколько ослабела за несколько десятилетий мира, и решили испытать империю на прочность. Вскоре после этого империю охватила эпидемия чумы. Рим столкнулся с самой опасной угрозой за весь II век, но пока она не имела глубоко укорененных структурных элементов, которые стали причиной затяжного кризиса в III веке. Марк не любил военно-походную жизнь, но из чувства долга взял на себя командование европейским фронтом. Значительную часть своего правления он командовал армиями и со временем зарекомендовал себя как компетентный и успешный военачальник, который заслужил верность и уважение своих солдат.

Поскольку Марк не мог находиться одновременно в Европе и Азии, на Персидский фронт он отправил опытного и талантливого полководца Авидия Кассия. Авидий был не только римским аристократом, но и потомком греческой династии Селевкидов, которая правила Персией на протяжении нескольких поколений после смерти Александра Македонского. Он блестяще справился со своей задачей, получил за это щедрые дары и удостоился огромных почестей. После поражения персов он остался верховным главнокомандующим на восточном фронте. В 175 году, когда Марк Аврелий постарел и встал вопрос о престолонаследии, Авидий поднял мятеж и провозгласил себя императором. Многие влиятельные полководцы на востоке поддержали мятеж, хотя в некоторых случаях их решение объяснялось слухами о смерти Марка Аврелия. Учитывая, что Марк Аврелий был одним из самых легитимных и великодушных римских императоров, мятеж Авидия служит ярким свидетельством того, что римская монархия не могла контролировать своих генералов и доверять им. После поражения Авидия к мятежникам отнеслись снисходительно, но Марк Аврелий поспешил назначить наследником Коммода – единственного выжившего сына из 15 детей, которые родились у него в браке с императрицей Фаустиной. Когда в 177 году Коммод стал соправителем Марка Аврелия, ему было всего 15 лет. Через три года он взошел на престол после смерти отца. Впоследствии высказывалось мнение, что единственной серьезной ошибкой Марка Аврелия стал неудачный выбор наследника, но правда в том, что выбирать ему не приходилось. По римскому обычаю власть переходила от отца к сыну. Кроме того, отлучив Коммода от престола, Марк Аврелий, вероятно, подписал бы ему смертный приговор, поскольку живым он представлял огромную угрозу для любого последующего правителя.

Марк Аврелий считал философию гораздо более благородным призванием, чем управление государством: “Александр, Гай, Помпей, – писал он, – что они рядом с Диогеном, Гераклитом, Сократом? Эти видели вещи, их причины и вещество, и ведущее их оставалось самим собой; а там сколько прозорливости, столько же и рабства”. Император сожалел, что положение не позволяло ему уединиться “в глуши, у берега моря, в горах” и выделить время на чтение и размышления. Ему претило стремление правителей к блеску и славе, и он насмехался над людьми, которые мечтали обессмертить себя для потомков. Он полагал, что слава пуста и преходяща. Истинное удовлетворение ему приносило познание самого себя и своего разума. Обычно Марка Аврелия причисляют к стоикам – философской школе, которая зародилась в Греции, но оказала огромное влияние на римские элиты. Главный постулат стоиков заключался в том, что люди – рациональные и социальные существа. По природе своей они ставят логику во главу угла и проявляют великодушие по отношению к окружающим. Римские стоики главным образом воспринимали стоицизм как этическую систему и кодекс государственной службы. По сути, стоики верили во всеобщее единение человечества, однако, в отличие от более поздних христианских римских императоров и церковников, они не считали свою империю политическим фасадом всемирного человеческого сообщества.

Вера римских стоиков в теоретически всеобщее человеческое единение несколько противоречила их полной уверенности в том, что римская мужская аристократическая культура представляет собой высшую точку развития человеческой цивилизации. Они считали логику и самодисциплину уникальными атрибутами римской мужской культурной и общественной элиты. С другой стороны, варвары, римский плебс и женщины в их представлении оставались рабами своих страстей. Это убеждение было повсеместно распространено на всем протяжении истории империй. Не существовало императора, власть которого не опиралась бы на идеологию, основанную на иерархии, и на набор представлений о роли полов и разных классов общества, выработанных мужчинами, но вместе с тем глубокого прочувствованных, делающих иерархию “естественной”. Даже императрица Мария Терезия в Австрии XVIII века поддерживала эту идею, хотя ее поведение и противоречило ей. Возможно, императрица У Цзэтянь из династии Тан, которая правила Китаем в VII веке, интуитивно считала женщин не менее компетентными правителями, чем мужчины. Вероятно, российская правительница Екатерина II стала первой императрицей, которая не только верила в это, но и умела формулировать идеи, чтобы поддерживать свои представления. Но она была достаточно умна и осторожна, чтобы не говорить об этом во всеуслышание в насквозь пропитанном мизогинией мире.

Четырьмя величайшими добродетелями, по мнению Марка Аврелия, были “справедливость, истина, здравомыслие [и] мужество”. Его философия не оставляла места для чувств и эмоций. В первой книге “Размышлений”, где он подробно рассказывает о людях, которые сильнее всего повлияли на его жизнь, из женщин упоминаются лишь его мать и жена, но даже о них говорится намного меньше, чем о множестве мужчин – о его учителях, наставниках и всех, кого он считал примером для подражания. Вместе с тем Марк Аврелий презирал гомосексуалов. Вероятно, именно по этой причине его бывший наставник Адриан, самый знаменитый император-гомосексуал в истории, не получил признания на страницах “Размышлений”. Философия Марка Аврелия не дарила ни утешения, ни успокоения, ни тепла, когда человек сталкивался с жизненными трудностями, и не поддерживала никого перед лицом смерти. Смотря на свою жизнь с высоты прожитых лет, Марк пишет: “Душа… отведаешь ли ты когда дружественного и готового к лишению душевного склада?” Его принципы вписывались в кодекс мужского правящего класса, во многом перекликаясь с конфуцианством и ценностями, которые впоследствии будут прививаться имперской элите в английских частных школах. Неудивительно, что Мэтью Арнолд[10], апологет образования, живший в викторианскую эпоху, считал Марка Аврелия, “пожалуй прекраснейшей из личностей в истории”.

Во второй половине периода, о котором идет речь в этом разделе, – иными словами, в эпоху домината и первые века существования Византии – Римской империей правил целый ряд грозных монархов. Сразу вспоминаются Диоклетиан, Константин, Феодосий I и Юстиниан I. Ни одного из них, однако, нам не узнать в той степени, в какой мы знаем Марка Аврелия. В контексте этой книги наиболее любопытным аспектом правления Диоклетиана представляется его попытка решить две великие проблемы, угрожавшие империи: проблему престолонаследия и проблему, связанную с потребностью в компетентном императоре-лидере как на Востоке, так и на Западе. Диоклетиан разработал особую систему правления – так называемую тетрархию, или “власть четырех”.

После узурпации престола в 284 году Диоклетиан сосредоточился на восстановлении влияния Рима на востоке и сразу назначил своего близкого друга иллирийского военачальника Максимиана своим помощником на западе. В 293 году Диоклетиана и Максимиана признали императорами-соправителями, у каждого из которых был помощник с титулом цезаря: он облегчал задачу по управлению империей и должен был сменить своего императора после его смерти. В 305 году больной и постаревший Диоклетиан решил пойти на уникальный для римского императора шаг и отречься от престола, а также вынудил Максимиана последовать его примеру. Тотчас вспыхнула борьба за власть. Началось соперничество за господство в тетрархии, сыновья отстаивали свое право наследовать умершим отцам. Система четверовластия была слишком новой и искусственной, чтобы сдерживать амбициозных военачальников и противостоять глубоко укорененной вере в сыновние права. Она опиралась на личный авторитет Диоклетиана, которого безоговорочно считали старшим из монархов. Возможно, если бы у него был родной сын, он вообще не стал бы вводить тетрархию.

Победу в борьбе за престолонаследие одержал Константин I, который распространил свою власть на всю империю в 323–324 годах. Его династия правила до смерти его племянника Юлиана в 363 году. На первом плане в истории этой династии стоит обращение Константина в христианство и попытка Юлиана отменить реформы своего дяди и восстановить в империи древнеримскую религию. Жизнь и правление Константина скрываются за христианской агиографией и легендами. Не стоит и надеяться узнать, каким был этот человек, и разобраться в его мотивах. Обычно утверждается, что мать Константина была убежденной христианкой: если так, то эта религия была знакома ему с детства. С другой стороны, с середины III века императоры пытались укрепить свое положение, связывая себя с одним из верховных богов и называя себя его наместником. Диоклетиан выбрал Юпитера. Отец Константина, который был помощником (цезарем) Максимиана, верил в Sol Invictus — Непобедимое Солнце. В некоторой степени Константин отождествлял себя с этим божеством даже после обращения в христианство. Но в последние годы жизни и правления его христианская вера становилась все более бескомпромиссной. Разумеется, как любой император, он считал, что политическая необходимость часто пересиливает строгую приверженность религиозной доктрине. Так, христианская вера Константина не помешала ему казнить своего старшего сына.

Христианам крещение императора и поддержка с его стороны были невероятно выгодны. Тем не менее создание христианской монархии поставило и перед императором, и перед христианскими епископами сложные вопросы, которых не возникало ранее. Возможно, сначала и сам Константин слабо понимал уникальный характер христианской веры, не говоря уже о последствиях возведения христианства в статус основной религии его империи. Христианский монотеизм отличался от любой религии, с которой ранее отождествляли себя римские императоры. Он не мог гармонично сосуществовать с другими религиями не только на земле, но даже в характерной для него версии рая. Еще большую опасность представляли его адепты, которые исповедовали некорректные доктрины. Отказ верным образом почитать истинного Бога неизбежно обрекал людей на вечные муки. Понятия правоверия и ереси играли фундаментальную роль в христианстве, но были совершенно чужды традиционной римской религии.

Вскоре император стал прилагать усилия для создания институтов и определения истинной доктрины с целью объединить христианское сообщество и дать ему ориентиры. Это было очень важной, но сложной задачей, поскольку рассеянные на огромной территории христианские группы сочетали упорное стремление к единству с “разнузданными различиями” во мнениях и верованиях. По просьбе епископов Константин созвал первый Вселенский церковный собор, который состоялся в Никее в 325 году и прошел под председательством императора. Епископы приветствовали его поддержку, но также боялись, что он может присвоить их власть над христианским сообществом и его доктринами. Возникли вопросы, которые сохранялись на протяжении всей истории христианской и – в несколько иной форме – исламской монархий. Учитывая, что и монарх, и епископы избирались и благословлялись Богом, в каких отношениях им пристало состоять друг с другом и какие роли они должны были играть? Был ли монарх священником, а если да, то был ли он первосвященником, обязанным определять христианскую доктрину? Он должен был назначать епископов или же, напротив, именно благословение епископов в ходе коронации придавало легитимности монарху? Эти и другие связанные вопросы еще не раз возникнут на страницах моей книги. Они проистекали из того факта, что и правители, и священнослужители получали свою власть напрямую от одного и того же бога. И нередко эти вопросы становились самыми серьезными и противоречивыми политическими и религиозными проблемами современности^13.

Об императоре Юлиане мы больше узнаем из его сочинений, чем из оценок современников и даже более поздних историков. Человек, который попытался свергнуть христианство и вернуться к языческим богам, стал одной из самых неоднозначных фигур Древности. Полемика вокруг него такова, что радикально различаются даже описания его внешности и манер, не говоря уже об оценках его личности. Юлиану было всего шесть лет, когда в 337 году умер его дядя, император Константин. Трое сыновей покойного императора тотчас устроили резню, в которой погибли отец, еще один дядя и двоюродные братья Юлиана. Выжили только он и его старший брат Галл, поскольку они были еще детьми. Нам остается лишь догадываться, как эти смерти повлияли на характер Юлиана, но его часто называют очень напряженным, возбудимым и ранимым. Мало кто отрицал, что он был умен. Хотя он воспитывался в христианской вере и годами жил практически в изоляции на загородной вилле, он хорошо изучил греческую и римскую классику. Его любовь к старой греко-римской цивилизации со временем привела его к решению вернуться к почитанию языческих богов.

Констанций II, сын Константина, вышел победителем в борьбе со своими братьями и уже к 350 году подчинил себе всю империю. Бездетный и вынужденный заниматься главным образом делами восточных провинций, он рискнул назначить Юлиана (своего последнего родственника мужского пола) своим наместником в Галлии, где римское владычество подрывали и набеги германских племен, и неэффективность управления. Хотя у Юлиана не было ни опыта, ни подготовки в военной и административной сферах, он, очевидно, неплохо справлялся со своими задачами, хотя его сторонники и противники не сходились во мнениях относительно его компетентности. Переломный момент наступил в начале 360 года, когда Констанций приказал Юлиану отправить значительную часть армии на восток, чтобы помочь отразить персидское вторжение. Нельзя сказать наверняка, не подумывал ли Юлиан о мятеже уже тогда. Лишенный армии, он имел причины бояться за свою жизнь. Но вполне может быть, что в некоторой степени на его решение поднять бунт повлияло огромное нежелание его солдат отправляться на далекий фронт и покидать свои гарнизоны и семьи. Выбор судьбы пал на Юлиана, когда корона сама пришла к нему в руки после внезапной смерти Констанция II.

После того как в 361 году Юлиан был провозглашен императором в Константинополе, он заявил о своих религиозных симпатиях и политических амбициях. Поскольку он правил лишь 23 месяца, на реализацию своей политической программы ему не хватило времени. Рассказы о жестоких гонениях из позднейших христианских источников не соответствуют действительности, но Юлиан подпитывал конфликты между разными христианскими сектами, а также восстанавливал и субсидировал языческие храмы. Он стремился к маргинализации христианства и возвращению старых греко-римских богов на всей территории страны. Заметив, какой престиж христианство обрело благодаря благочестию христианских священнослужителей и распределению пожертвований, он подталкивал к тому же языческие храмы, которым оказывал финансовую поддержку. Учитывая его глубокий интерес к философии и греко-римской культуре, неудивительно, что Юлиан считал Марка Аврелия величайшим из римских императоров. Марк Аврелий полагал, что христианство – это показная театральная религия, лишенная философской составляющей. Несомненно, он поддержал бы Юлиана, который называл христианство “уделом деревенщины” и отмечал, что “того, кого почитают богом, никак не поместить в женское чрево”14.

Историки спорят о том, каковы были шансы на успех затеянной Юлианом контрреволюции. К тому времени христианство существовало уже 350 лет, хотя периодически и подвергалось жестоким гонениям. На протяжении последних 40 лет государство оказывало ему поддержку. Кроме того, несмотря на все изменения, которые Юлиан намеревался внедрить в деятельность и организацию языческого жречества, его система верований по сути оставалась такой же, как у Марка Аврелия. При таком фундаменте религиозной контрреволюции пришлось бы вступить в конкуренцию с силой христианской идеи, которая была привлекательна не только для мужской социальной элиты. С другой стороны, не стоит недооценивать влияние имперского патронажа и субсидирования при длительном правлении. Поскольку Юлиан пробыл у власти совсем недолго, нельзя сказать наверняка, были ли у его контрреволюции перспективы. В 363 году Юлиан погиб в схватке неподалеку от современного Багдада. Его решение организовать полномасштабное вторжение в Персидскую империю было продиктовано не стратегической необходимостью. Думается, что отчасти оно объяснялось стремлением к повышению его легитимности и престижа дома. Несомненно, у императора не было причин рисковать своей жизнью на передовой в малозначимой битве. Но кроме Марка Аврелия, Юлиан равнялся еще на одного императора-героя – Александра Македонского. В попытке вдохновить войска своей смелостью и примерить образ гомеровского героя Юлиан был убит ударом копья в печень. С его смертью погибли и надежды на языческую контрреволюцию.

Глава V

Ашока, Индия и происхождение буддизма

Плодородные почвы Индо-Гангской равнины всегда были центром мировой цивилизации. К середине III тысячелетия до н. э. так называемая Хараппская культура, сформировавшаяся на реке Инд, достигла таких же уровней урбанизации и развития, как и Аккадская держава Саргона – первая империя в истории. После того как экологический кризис уничтожил Хараппское общество, центр североиндийской цивилизации переместился в бассейн реки Ганг. К юоо году до н. э. изначально кочевые народы, населявшие этот регион, создали богатое аграрное общество, приступили к постройке городского поселения и заложили фундамент уникальной религиозной культуры, которую часто называют ведической, поскольку она связана с ведами – хвалебными и жертвенными песнями, лежащими в основе характерных для нее верований и традиций. К последним относилось разделение общества на четыре касты (варны), высшими из которых были священнослужители (брахманы) и воины (кшатрии). Считалось, что касты, принадлежность к которым определялась по рождению, существуют с самого сотворения мира и были выделены по воле богов. Энтони Блэк в своей сравнительной истории древней политической философии называет ведическую традицию “наиболее ярко выраженной из известных нам идеологий иерархии и статуса”1.

На протяжении I тысячелетия до н. э. подобные изменения произошли в целом ряде регионов мира, в связи с чем некоторые историки называют эту эпоху Осевым временем. Лидерами в этом процессе были Северная Индия, Греция и Северный Китай. Держава Ахеменидов стала связующим звеном между культурами Греции, Индии и Ближнего Востока. Развитие культуры шло на фоне все более широкого распространения железных орудий труда. Рост благосостояния и урбанизация привели к появлению групп людей, которых мы могли бы назвать интеллектуалами, отныне они обсуждали и совершенствовали фундаментальные идеи в сферах религии, политики и этики. Убеждения и верования, которые прежде закладывались в мифы и песни, передаваемые из уст в уста, теперь записывались и становились более явными, абстрактными и сложными. В Индии, как и в других регионах, царства и даже империи порой приходили на место городов-государств. Наиболее влиятельным индийским политическим образованием той эпохи была империя Маурьев, которая существовала в 321–187 годах до н. э. Первыми тремя императорами из династии Маурьев стали Чан-драгупта (321–297 до н. э.), его сын Биндусара (297–273 до н. э.) и его внук Ашока, который был провозглашен императором в 269 или 268 году до н. э. и правил почти четыре десятилетия.

Древняя Индия дала нам одно из самых примечательных сочинений по “политологии” – “Артхашастру”. Принято считать, что автором этого трактата был Каутилья, имя которого часто называют вариантом имени главного советника императора Чандрагупты – Чанакьи. На самом деле в той форме, в которой она сегодня известна, “Арташастра” была, вероятно, написана во II или III веках до н. э. Империя Маурьев оказала лишь умеренное влияние на последующую историю Индии. Правитель Ин Чжэн из династии Цинь в 221 году до н. э. объединил Китай и заложил фундамент последующих империй; в отличие от него Маурьи не создали на Индийском субконтиненте устойчивой имперской традиции. С другой стороны, Ашока сыграл важнейшую роль в возведении буддизма в статус одной из величайших мировых религий, и это делает его одним из наиболее значимых императоров в истории^2.

“Артхашастра” по большей части представляет собой “тщательный, методичный, скрупулезный и логичный” анализ искусства управления государством и монархией. Это индийская версия знаменитого китайского трактата Сунь Цзы о войне, но в ней затрагивается гораздо больше тем. Если смотреть с европейских позиций, в ней сочетаются “Государь” Макиавелли и распространенная в XVIII веке камералистская литература о том, как государства могут стимулировать экономическое развитие. Примерно треть “Артхашастры” посвящена войне и дипломатии, причем в ней обсуждается все: от того, что можно назвать генеральной стратегией, до планирования кампаний и тактики ведения боя. Каутилья также подробно рассматривает качества, необходимые правителю, и рассуждает об управлении королевской семьей, правительством, двором и чиновниками. Важнейшей задачей представляется развитие экономики и использование ее ресурсов для укрепления государства, но Каутилья, помимо этого, в деталях разбирает проблему, которая часто вставала перед древними правителями, а именно – вопрос о соблюдении баланса между священным, государственным и общим правом. Но прежде всего “Артхашастра” – это трактат о власти и о том, как правителю наиболее эффективно удерживать и укреплять ее, а также пользоваться ею. “Артхашастра” – сочинение исключительного охвата и огромной глубины, но в контексте этой книги она представляет ценность потому, что в ней намного полнее, чем в трудах Макиавелли и китайских политических трактатах, анализируются династический принцип и наследственная монархия, а предназначалась она в первую очередь наследному правителю, желающему преуспеть в жестоком мире реальной политики^3.

“Артхашастра” основана на вере в то, что в отсутствие принуждающей власти царя общество погрязнет в анархии: “Не примененный к делу жезл создает положение как у рыб, то есть ввиду отсутствия держателя жезла более сильный поедает слабого”[11]. Международные отношения представляли собой борьбу государств за власть и влияние. Сильные царства поглощали слабые. Территориальная экспансия приносила богатство и могущество. Любое могущественное государство неизбежно и закономерно стремилось к созданию империи. Там требовались монархи, которые были “энергичны”, обладали острым умом и памятью, а также были “свободны от страстей, гнева, жадности, надменности, рассеянности, вспыльчивости и наклонности к клевете”. Чтобы добиться успеха, им нужно было при необходимости проявлять беспощадность, находчивость и лицемерие. Но царь не был главарем банды: “Счастье царя в счастии подданных”. Могущество государства зависело от процветания общества, и ничто из этого не было возможно под властью царя, который попирал правосудие и ставил собственное удовольствие выше интересов общества. Стремление монарха к завоеваниям и созданию империи считалось достойным похвалы, но империи держались не только на силе. Напротив, император был гарантом справедливости, мира и безопасности для своих новых подданных. Ему следовало не только уважать их религию и собственность, но и “стараться быть близким (к своим подданным) в отношении нравов, одежды, языка и поведения”.

Монарх был стержнем государства, и успех империи в огромной степени зависел от его способностей и чувства долга. Никакие институты не могли уберечь государство от своенравного правителя. Хотя Каутилья и полагал, что власть лучше всего передавать от отца к старшему сыну, он также понимал, что, если на престол взойдет недисциплинированный или глупый принц, царство погибнет. В таком случае государство ломается “как дерево, поедаемое червем”. В отсутствие у монарха других сыновей можно было выбрать в качестве наследника сына дочери. В крайнем случае, если правитель был бесплоден, в гарем, возможно, стоило пустить достойного мужчину, чтобы от него забеременела одна из царских жен. Каутилья подчеркивал, что у монарха множество соблазнов. Главные из них – выпивка, азартные игры, женщины и охота. Первый шаг на пути к воспитанию наследника состоит в том, чтобы привить ему самодисциплину и чувство долга. Монархи, неспособные контролировать собственные чувства и эмоции, не имеют и надежды руководить своим правительством и государством. Решения монарху следует принимать обдуманно и руководствоваться в них холодным расчетом, а не гневом, неприязнью и вожделением. Монарх должен прислушиваться и примериваться к советам, но вместе с тем принимать решения вовремя и не отступать от них. Судя людей, ему не пристало гневить подданных ни излишней мягкостью, ни преувеличенной жесткостью, оставаясь при этом беспристрастным. Народу монарх должен был казаться справедливым. Хотя воспитание характера имело огромную важность, им дело не ограничивалось. Юного принца должны были обучать боевым искусствам, а также письму и арифметике. При вступлении в отрочество к этим базовым предметам добавлялись философия, экономика и политика. Уроки в последних двух областях наследнику давали не только теоретики, но и опытные чиновники. Сам Ашока получил прекрасное всестороннее образование: “Его эдикты свидетельствуют, что он проявлял глубокий интерес к государственному управлению, философии и этике и обладал немалыми знаниями в этих областях”4.

“Артхашастра” предупреждала царя о множестве подстерегающих его опасностей, худшие из которых исходили из ближнего круга его династии и режима. Правитель должен был помнить, что часто оказывается наиболее уязвим, когда отдыхает и развлекается в собственном дворце. Особенно пристально необходимо ему было следить за происходящим в гареме. Огромную опасность представляли члены королевской семьи, особенно неверные царицы и недовольные мятежные принцы: “Царские сыновья подобны ракам: они пожирают своего родителя”. Но любящая, казалось бы, жена порой оказывалась еще опаснее, особенно когда на повестке дня возникал вопрос о престолонаследии. К выбору министров следовало подходить ответственно, уравновешивать их друг другом, но никогда им полностью не доверять. В “Артхашастре” находим множество советов о том, как создавать и контролировать тайную полицию, чтобы шпионить за родственниками правителя, министрами и придворными. Чрезвычайной значимостью обладала верность армии и ее командующих. Если войску не платить, оно взбунтуется. Военачальников следовало вознаграждать особенно хорошо, чтобы обеспечить их преданность. Хотя величайшие опасности таились во дворце и ближнем круге монарха, несправедливость и обнищание привели бы к массовому восстанию. Верность и спокойствие подданных зависели прежде всего от того, полны ли у них желудки^5.

Немногочисленные сведения о жизни Ашоки до войны с Калингой в 260 году до н. э. соответствуют принципам индийской политики, изложенным в “Артхашастре”. Получив прекрасное образование, Ашока по приказу отца отправился подавлять восстание в Таксиле в провинции Пенджаб и затем там же назначен губернатором. В большинстве империй такое использование наследных принцев имело и плюсы, и минусы. Верный принц мог руководить важным отдаленным регионом в соответствии с интересами собственной династии и одновременно получать опыт управления государством. С другой стороны, получив политический опыт и обретя сторонников, принц мог стать угрозой для монарха, особенно когда на горизонте уже маячил вопрос о престолонаследии. Так случилось с Ашокой. Его отец собирался по заведенной, хотя и не непреложной, традиции передать корону своему старшему сыну Сусиме. Но когда император Биндусара постарел, Ашока вернулся в столицу и заручился достаточной поддержкой, чтобы захватить и удержать власть после смерти отца в 273 году до н. э. Неизвестно, сколько его братьев погибло в борьбе за престол, но представляется, что этот конфликт был кровавым и затяжным^6.

Война с Калингой началась через девять лет после коронации Ашоки и стала первым в его правлении событием, о котором нам известно наверняка. Завоевание Калинги, крупного государства на восточном побережье Индии, принесло огромные стратегические и экономические выгоды империи Маурьев и стало военным триумфом. Почти все остальные императоры, с которыми мы познакомимся в этой книге, посчитали бы такую победоносную войну поводом к тому, чтобы провозгласить себя великим воином и завоевателем. Ашока, однако, в первом из множества своих эдиктов, высеченных на скалах и колоннах, с горечью рассказывает о кровопролитии и берет на себя вину за человеческие страдания: “Полторы сотни тысяч живых существ оттуда уведены, сто тысяч там убито, и столько же умерли… У наперсника богов [то есть Ашоки], после того как завоеваны калингяне, (появилось) раскаяние. Ведь завоевывать то, что не было прежде завоевано, (означает) убийство, и смерть, и увод народа. Воистину, это представляется болезненным и тяжким наперснику богов”[12]. Хуже того, жертвами войны в основном стали невинные законопослушные граждане, которые вели добродетельную жизнь и имели в обычае “должное отношение к друзьям, близким и родичам, к рабам и слугам, твердую преданность – им тогда [досталось] страдание, и убиение, и с любимыми расставание”. Ашока добавил, что даже если бы погибло и пострадало в сто тысяч раз меньше людей, победа все равно не стоила бы того. Хотя во время войны с Калингой Ашоке было уже глубоко за сорок и он повидал на своем веку немало кровопролитий, жестокость этой войны привела или, по крайней мере, приблизила его к принятию буддизма.

Когда Ашока взошел на трон, буддизм существовал уже более двухсот лет. Он распространялся неуклонно, однако не стремительно, и буддисты оставались лишь одной из множества сект, не связанных с основной индийской религией (индуизмом). Обращение императора было для буддистов невероятной удачей. В буддистском пантеоне Ашока стоит на втором месте после самого Будды. В истории этой религии он даже более значим, чем Константин в христианстве, и глубоко укоренен в ее агиографии. С описываемых событий прошло уже более двух тысяч лет, поэтому мы в любом случае не можем сказать наверняка, что послужило поводом к его обращению в буддизм. И все же маловероятно, чтобы хоть один монарх решил принять новую религию, не подумав заранее о политических последствиях своего шага^7.

Как и христианство, буддизм был религией спасения, открытой для всех. В его основе лежали ответы на глубочайшие вопросы, волнующие человека: о скоротечности жизни, о страданиях в этом мире, о том, откуда люди появляются на свет и куда отправляются после смерти, а также о том, где наше место во вселенной. Эти ответы имели крепкий философский и эмоциональный фундамент. Буддистская вера в реинкарнацию радикально отличалась от христианства и ислама, но, как и они, сулила за этичное поведение в этом мире посмертное вознаграждение – в том виде, в котором она ее изображала. Как представитель буддистской божественности на земле, монарх мог претендовать на более основательную и всеобъемлющую легитимность, чем простой наследственный правитель. Буддизм удовлетворял нуждам такого государя, как Ашока, которому необходимо было консолидировать и легитимизировать свою власть в недавно основанной многонациональной и широко раскинувшейся империи. В индуистской традиции священность общественного (то есть кастового) порядка, как правило, затмевала ореол правителя, поэтому Ашока, возможно, полагал, что буддизм повысит престиж монархии. Также стоит отметить, что к моменту воцарения Ашоки империя Маурьев уже разрослась до огромных размеров и приближалась к своим естественным пределам, а следовательно, принятие буддизма, который запрещает захватнические войны и внутреннюю вражду, было весьма своевременным^8.

Тем не менее большинство современных историков полагает, что политика Ашоки опиралась на его личную буддистскую веру. Он вырос в мире ожесточенных религиозных споров и обязательств. Его дед отдавал предпочтение джайнизму, а сам Ашока имел и другие варианты, не считая буддизма. Анализируя множество дошедших до нас надписей на скалах и колоннах, созданных в оставшуюся часть его долгого правления, мы можем проследить, как постепенно углублялась его приверженность буддизму, которая начинала оказывать влияние на его политику. В своих эдиктах он давал понять, что его религиозное рвение отчасти объясняется надеждой на спасение в загробной жизни. Почти все монархи, с которыми мы познакомимся на страницах этой книги, гордились своими династиями и родословными, но Ашока не упоминает ни того, ни другого. Он словно “возродился в вере”, потерял интерес к прошлому и счел своим долгом распространение буддистской религии сострадания и ненасилия. Даже несколько тысячелетий спустя, опираясь на эдикты Ашоки, можно составить представление об этом человеке и его вере: “Тщательно продуманные надписи древнеиндийских царей обычно не позволяют судить об их характере. Ашока – исключение из правила. В своих… эдиктах он часто говорит от первого лица и использует характерные для себя оттенки речи, и это не оставляет сомнений в том, что надписи сочинял не вдохновенный литературный призрак, а сам император, и потому в них нашли отражения его идеи, желания и веления, периодически сопровождаемые… откровенностью и самокритикой”9.

Лейтмотивом в эдиктах Ашоки проходит его стремление распространить среди своих подданных истинное буддистское учение (дхарму): “Наперсник богов не считает, что честь или слава способствуют достижению великой цели, за исключением такой чести и славы, к которым он сам стремится: «Пусть ныне и присно народ мой внимает моему поучению о дхарме» и «Пусть подражает моему соблюдению дхармы»”. Ашока создал новую ветвь бюрократического аппарата, чтобы знакомить страну с новой религией и прививать уважение к ней. Он часто путешествовал по своей империи: совершал паломничества по буддистским местам, а также распределял пожертвования и распространял буддистскую веру. Император не сомневался, что он как приверженец истинной веры должен был вести своих подданных в том же направлении. Со временем он стал выполнять воспитательные и связанные с доктриной функции в сообществе и стал использовать их для защиты его единства от “ересей”:

В общине недопустим (раскол). (Если же) монах или монахиня будет раскалывать общину, то, заставив надеть белые одежды, надлежит поселить (такового) вне обители (монахов). Ведь такова моя воля, чтобы община была едина и долговечна.

Тем не менее в отличие от многих новообращенных, не говоря уже об императорах-новообращенных, Ашока был терпим к другим верам. Впоследствии это стало нормой для буддистских миссионеров. Стратегия буддизма всегда заключалась в том, чтобы поглощать другие веры, а не завоевывать их в духе иудейского монотеизма. В эдиктах Ашоки подчеркивалась важность взаимного уважения между религиями. Он отмечал, что не только буддизм, но и другие религии проповедовали духовное познание и этичную жизнь. Напористые миссионеры, которые порочили другие веры, причиняли один вред:

Наперсник богов, воздает хвалу всем вероучениям… Ведь когда кто бы то ни было хвалит собственное вероучение или порицает чужое вероучение с мыслью: “Придам блеск собственному вероучению”, поступающий так из приверженности собственному вероучению его-то именно и губит. Но доброе дело – сходиться вместе, дабы внимать дхарме друг от друга и (ей) повиноваться[13].

Ашока взывал к состраданию, вместо того чтобы проповедовать ограниченный догматический буддизм. Любой поиск высшего духовного просветления покоился на фундаменте этичного поведения в повседневной жизни, основным принципом которого было не вредить другим существам, способным чувствовать. Буддизм не столь разительно отличался от анимистических верований, как иудаизм, христианство и ислам. Буддисты полагали, что от животных и растений человека отличает рациональность, но любая жизнь драгоценна. Во многих эдиктах Ашоки запрещается убивать животных и вырубать леса без нужды. Это отличает буддизм от христианства, в котором считается, что Бог предоставил животный и растительный мир в распоряжение человеку. Эдикты Ашоки соответствуют современным экологическим воззрениям.

Христианство и буддизм, однако, сходились в том, что проповедовали среди людей определенную степень равенства, что противоречило иерархическим порядкам их эпохи. В открытую Ашока не порицал брахманов сильнее, чем Христос – римского императора и устройство еврейского общества. И все же заверения Ашоки в том, что истина и путь к спасению открыты людям из всех каст, были провокационными. В господствующем индуизме четырехкастовая общественная иерархия была создана богами, причем у каждой касты был свой свод правил поведения и свои верования. В так называемом X Большом наскальном эдикте Ашока написал, что истина труднопостижима для всякого,

… и для мелкого люда, и для высокого без крайнего старания и отрешения от всего. Такое и мелкому, и высокому трудно. Высокому еще труднее.

Последующие поколения буддистов хранили память об Ашоке главным образом во множестве легенд, которые изначально передавались из уст в уста, но затем были записаны. Важнейшей из них была “Ашокавадана”, которая была записана во II веке н. э., но начала оформляться еще при жизни императора. В этой легенде Ашока упрекает своего главного министра:

Вы, господин, смотрите на касту, вместо того чтобы судить монахов сообразно их достоинствам. Своими высокомерием, заблуждениями и одержимостью кастой вы вредите себе и другим… Ибо дхарма заключена в добродетелях, а добродетели с кастой не связаны[14]10.

Во всех священных монархиях существовал разрыв между реальностью политической жизни и высокими религиозными и этическими принципами, которые должен был воплощать и проповедовать священный монарх. Нагляднее всего это демонстрирует контраст между эдиктами Ашоки и “Арт-хашастрой”. Как и во всех религиях спасения, высочайший идеал буддизма состоит в том, чтобы возвыситься над мирским и отринуть его, но среди этих религий буддизм теоретически наименее политизирован и практичен. Тем не менее важно отметить, что в отличие от своего деда Ашока не отрекся от престола и не посвятил последние годы стремлению к духовному просветлению. Чандрагупта на закате жизни обратился к аскетизму в соответствии с идеалом джайнизма. Ашока не отрешился от мира и лично подавал пример буддистского сострадания, пользуясь влиянием, которое ему давали богатство и положение.

Анализ эдиктов и политики Ашоки показывает, что ради достижения своих целей монарху приходилось идти на компромисс. Император не мог ввести полный запрет на убийство животных, но мог защитить некоторые виды и подать хороший пример, став вегетарианцем. Нельзя было отказаться от высшей меры наказания, но можно было ограничить ее применение и установить за ней более строгий контроль. Ни один монарх не мог распустить свою армию и положить конец войнам. И все же Ашока искоренил бездумную агрессию, старался сдерживать насилие и подчеркивал, что самые устойчивые завоевания проистекают из торжества истинной религии. В буддистском фольклоре Ашока стал образцовым императором, или “царем, поворачивающим колесо” (чакравартином). Колесо в буддизме считается великим символом суверенности и висит над императорским дворцом – воображаемым центром мира. В золотой век чакравартин правил всей планетой силой одной дхармы, и его колесо было обито золотом. Ашока, напротив, хотя и был величайшим и несравненным императором, жил не в столь идеальные времена и вынужден был периодически применять силу, чтобы отстаивать дхарму. Его колесо было обито железом, и он правил лишь одной четвертой частью планеты, а именно Индийским субконтинентом. Такой была буддистская вариация на тему вселенской императорской монархии в идеальном и реальном воплощении^11.

Колоссальный контраст между Ашокой и Александром Македонским во многих отношениях определил возникшие впоследствии различия между западной и буддистской монархиями, по крайней мере в их идеальных формах. С одной стороны стоял воин, с другой – духовный лидер, воплощающий в себе сострадание. Покойный король Таиланда Пхумипон (1950–2016) во многом продолжал традицию Ашоки словом и делом. На западную традицию военной монархии впоследствии повлияли христианские призывы к смирению и принятие принципа “справедливой войны”. И все же Людовик IX Святой (1226–1270), образцовый христианский монарх, был канонизирован во многом благодаря тому, что снаряжал крестовые походы против неверных. Александр Македонский и Ашока различались не только тем, что один был воином, а другой – человеком мира. Александра можно считать ярчайшим примером героического индивидуализма. Он стремился к триумфу и мечтал прославиться и войти в историю. Буддизм, в основе которого лежит стремление к нирване, напротив, движим желанием скинуть с себя оковы мирской суеты, чтобы более не заботиться о таких пустяках, как репутация и слава. Фундаментом для духовного просветления в буддизме становятся спокойствие и внутренняя гармония. Ашока разделил бы презрение Марка Аврелия к Александру Македонскому. Но буддизм был глубже стоицизма Марка и дарил успокоение куда более широкому кругу людей.

Наследие Ашоки за пределами Индии оказалось более внушительным, чем внутри нее. Династия Маурьев после его смерти просуществовала недолго. Сравнимая по масштабам и мощи империя появилась в Индии лишь в XVI веке, при Великих Моголах. Буддизм на Индийском субконтиненте процветал на протяжении многих столетий. Даже в XI веке монастырские комплексы в Бенгалии и Бихаре по-прежнему входили в число крупнейших буддистских центров в мире. Впоследствии, однако, эти центры были разрушены кочевниками, совершавшими набеги на северо-западную границу государства, и буддизм в Индии постепенно сошел на нет. Несколько веков спустя Джавахарлал Неру провозгласил гандийский принцип ненасилия и суперэтническую духовность частью индийской традиции, восходящей к Ашоке, разместил символы Ашоки на флаге независимой Индии и включил их в официальную геральдику. В эпоху Нарендры Моди призывы Ашоки к самоотречению, религиозной терпимости и отказу от насилия представляются не столь актуальными. Спустя более чем две тысячи лет со времен Ашоки кастовая система по-прежнему оказывает значительное влияние на индийское общество. С некоторыми оговорками Ашоку можно даже сравнить с древнеегипетским фараоном Эхнатоном, который предпринял попытку ввести в Египте монотеизм, но потерпел поражение, столкнувшись с противодействием жреческих элит, а также глубоко укорененными народными обычаями и верованиями^12.

Это сравнение, конечно, теряет смысл, если выйти за пределы Индии и посмотреть, сколь огромное влияние буддизм оказал на Восточную и Юго-Восточную Азию. Ашока всячески поддерживал миссионерскую деятельность за пределами собственного царства. По буддистской легенде, именно его сыновья возглавили миссионерские экспедиции, которые обратили в буддизм Шри-Ланку и Мьянму, но миссии Ашоки этим не ограничивались. Впоследствии одна из двух основных ветвей буддизма, так называемая махаяна (“великая колесница”), появилась благодаря решению Ашоки остаться в миру и заниматься миссионерской работой. Со временем эта школа распространила буддизм в Центральной Азии, Китае, Корее и Японии. К XII веку буддизм также начал проникать в Европу и Северную Америку. Современная западная психиатрия и даже нейробиология отдают должное буддистским техникам медитации и стремлению к отстранению и спокойствию, которое лежит в их основе. Так называемый тантрический буддизм возник в Индии в VII веке и затем распространился по Китаю и Японии: в китайском варианте его стали называть чань, в японском – дзэн. Эта ветвь буддизма давала силы и спокойствие последнему поистине великому китайскому императору – Иньчжэню (1723–1735)13.

Глава VI

Истоки императорской власти в Китае

На английском языке правителей Римской и Китайской империй принято называть императорами. Если же взглянуть на слова из оригинальных языков – латинского и китайского, – различия в природе управления государством в двух этих традициях становятся гораздо более очевидными. Латинским словом imp erat or изначально называли “победоносного военачальника”. Китайское huangdi имело целый ряд сакральных и космологических ассоциаций, в связи с чем правитель Чжэн из династии Цинь взял этот титул, когда объединил Китай в 221 году до н. э. Однако не все римские императоры были военачальниками. Каждый из них играл роль жреца, приносящего жертву имперскому культу. Некоторые китайские правители (почти все основатели династий) вместе с тем были и полководцами. Но большинство монархов – не только представители династии Хань, которая правила с 202 года до н. э. до 220 года н. э., но и позднейшие китайские императоры – были в первую очередь сакральными правителями. Их главная задача заключалась в том, чтобы легитимизировать государственную власть, осуществляя ритуалы и жертвоприношения, которые связывали небеса с землей, а также современное поколение с предками. Знаменитый конфуцианский мыслитель XI века утверждал: “В обители Сына Неба превыше всего стоит ритуал”1.

Это утверждение в общем смысле верно, но есть нюансы. Конфуцианские философы и чиновники хотели, чтобы императоры сосредоточились на ритуалах и предоставили им управление государством. И римские, и китайские императоры теоретически были политическими лидерами. Вся государственная власть узаконивалась и осуществлялась от императорского имени. Но большинство императоров династии Хань играли в политике и правительстве менее активную роль, чем римские монархи. В некоторой степени это было неизбежным следствием того, что некоторые римские императоры наследовали престол именно потому, что их предшественник усыновлял их и назначал наследниками, отдавая должное их политическим и военным талантам. Многие другие захватывали власть в результате военных переворотов и мятежей. В китайской наследственной монархии не было надежды на появление последовательности столь же деятельных и компетентных правителей. В конфуцианской традиции политической философии было принято с подозрением относиться к излишне деспотичным монархам, которые не слушали мудрых советов министров, прошедших подготовку в рамках конфуцианского канона. В даосистской традиции отношение к имперскому активизму было еще более настороженным. Китайский император был намного менее заметен и доступен, чем римский. Так, он жил в Запретном городе, вход в который был закрыт для всех, за исключением небольшого числа избранных. Многие монархи из династии Хань восходили на трон детьми и часто не доживали до взрослого возраста. Некоторые взрослые императоры с готовностью отдавали руководство управлением в руки своих главных министров. Даже добросовестные взрослые императоры из династии Хань обычно выступали в роли арбитров при возникновении разногласий между советниками, а не в роли инициаторов политики. С другой стороны, последние десятилетия правления династии Хань показали, что в отсутствие взрослого императора, который либо правил сам, либо оказывал полную поддержку компетентному главному министру, эффективно управлять государством было практически невозможно^2.

Империи, о которых говорилось в первых главах, можно в общих чертах вписать в одну генеалогию. Персы продолжали традицию, начатую Саргоном Аккадским. Александр Македонский считал себя наследником Ахеменидов, а сам оказал влияние на империю Маурьев в Индии и на римлян. Пока буддизм не заявил о себе в Китае после падения империи Хань, китайское общество и политика не испытывали на себе существенного влияния извне. В некоторых отношениях Китай был более всего похож на Египет в эпохи Древнего и Среднего царств, то есть на страну с древними и устоявшимися, но самобытными по сути политическими традициями. В Древнем Египте, как в Китае, исконные традиции сакральной местной монархии занимали центральное место в сознании правителей позднейших периодов. По китайским меркам, однако, Египет был маленькой и легкой в управлении страной. Почти все его население проживало на равнине в пределах 50 километров от Нила. Даже в эпоху Хань Китай был намного больше и делился на разные регионы горами, реками и лесами. Желтая река, Хуанхэ, была не менее значима для древнекитайского правительства и цивилизации, чем Нил для Египта, но она была куда коварнее, поэтому с ней было тяжелее совладать. Поразительно, что столь огромная страна на протяжении большей части из последних двух тысячелетий оставалась единой. Один современный историк по праву называет это “политическим чудом Китайской империи”. Многие ключевые элементы, без которых это чудо просто не могло бы произойти, уже существовали, по крайней мере в зачаточном состоянии, в эпоху Хань. В их число входили сакральная монархия, господствующая идеология, в соответствии с которой империя (“вся Поднебесная”) считалась единственным легитимным государственным образованием, а также растущая приверженность чиновников этой идеологии, ориентированной на сохранение имперского единства^3.

Большинство китайских философов, живших как до, так и после объединения Китая в 221 году до н. э., было уверено в том, что легенды и древняя история хранят память о золотом веке. Этот век начался с правления мифического Желтого императора и продолжался, пока полумифические династии сменяли друг друга, и вот в XI веке до н. э. власть перешла от династии Шан к династии Чжоу. Многие принципы, на которых китайская политическая философия основывалась вплоть до XX века н. э., проистекали из легенд о золотом веке. Один из них – Небесный мандат, который даровал императору право на престол. Если монарх не справлялся со своими обязанностями, он мог и лишиться дарованного Небом. Эта идея покоилась на убеждении, что Земля, люди и Небо принадлежат к одной Вселенной, элементы которой должны существовать в гармонии друг с другом. Неподобающим поведением император нарушал небесный покой, из-за чего случались стихийные бедствия, наблюдались странные явления на небе и возникали другие знаки, предвещавшие грядущие неприятности. Прекрасной иллюстрацией к легенде о Небесном мандате служил рассказ о низвержении коварного последнего императора из династии Шан и воцарении добродетельного первого императора из династии Чжоу. Как в легенде, так и на самом деле это совпало с очень редким астрономическим явлением. В характерном китайском духе теория о Небесном мандате объединяла в себе космологию, реализм и политическую идеологию. Китайские философы прекрасно понимали, что правители не безгрешны и порой склонны к тирании, но очень боялись невежества народа и воцарения анархии, а потому не поддерживали право на бунт даже ради свержения тирана. Они нашли для себя приемлемый компромисс и утверждали, что со временем с тираном расправятся природа и Небо^4.

В столетия, прошедшие с распада империи Чжоу в 771 году до н. э. до объединения Китая под властью правителей Цинь в 221 году н. э., между разными китайскими государствами существовали заметные различия в народной культуре и даже в письменности. Но класс интеллектуалов, сформировавшийся в этот период, – представители сословия ши, которых в английской традиции иногда называют учеными мужами или эрудитами, – остался по большей части верен идее единого Китая. Интеллектуалы отдавали предпочтение мудрой императорской монархии, которая восстановила бы и впредь поддерживала единство того, что им виделось неделимым китайским культурным пространством. Их приверженность идее единства отчасти объяснялась неприятием все более разрушительных войн, которые в IV и III веках до н. э. вели между собой соперничающие китайские державы^5.

На протяжении столетий, предшествовавших объединению Китая, в среде интеллектуалов не прекращались дебаты и наблюдалось многообразие мнений. Между собой соперничало множество представлений о хорошей жизни, хорошем обществе и природе власти. Лишь после объединения в эпоху Хань философы оказались задним числом распределены по конкурирующим “школам”. И все же в этом было рациональное зерно, и наибольшее влияние на историю и философию Китая в долгосрочной перспективе оказали три основные школы: даосизм, легизм и конфуцианство. Если изложить их взгляды в предельно упрощенной форме, даосизм показывал людям “путь” в согласии с ритмами природы и космоса. В политическом отношении он осуждал чересчур деятельное и назойливое правительство. Представители легизма подчеркивали, что люди глупы, и искали лучшие методы управления бюрократическим аппаратом и мобилизации ресурсов населения для удовлетворения военных нужд государства. Конфуций жил в 551–479 годах до н. э, важно не путать его собственные представления с ортодоксальной конфуцианской идеологией, которую во II веке до н. э. приняла династия Хань, не говоря уже о неоконфуцианстве, вышедшем на первый план при династии Сун более чем тысячу лет спустя. Тем не менее некоторые идеи не потеряли своей фундаментальной значимости для конфуцианского мировоззрения действительно со времен Конфуция^6.

Представления Конфуция о благополучном обществе и легитимном политическом устройстве основывались на идеализированном образе Древнего Китая как мира, состоящего из семейств. Семейная жизнь была иерархической: император руководил обществом, отец стоял во главе семьи, а муж управлял женой. Эти иерархические структуры требовали уважения к себе, которое проявлялось в надлежащем поведении и выполнении необходимых ритуалов. Они одни служили гарантом социальной стабильности и экономического процветания. Но иерархия предполагала обязательства для обеих сторон и держалась на взаимном расположении. По сути, конфуцианство представляло собой этическую систему, в которой почетом пользовалась государственная служба. Ученым мужам (эрудитам), которые были и образцами для подражания, и учителями, приходилось служить добродетельным правителям, стоя на страже общественного благосостояния. Из великих мировых религий – включая буддизм, христианство и ислам – конфуцианство легче всего адаптировалось к требованиям монархов и государственных аппаратов. Оно во многих отношениях напоминало стоицизм – и не в последнюю очередь тем, что не давало успокоения людям, которые страдали в жизни и боялись смерти. С другой стороны, конфуцианство было менее ревниво, чем христианский и исламский монотеизм. Со временем оно вобрало в себя некоторые элементы буддизма и даосизма. В Китае оно научилось сосуществовать с обеими этими религиями, хотя в любой монотеистической культуре такой modus vivendi был бы просто немыслим^7.

Неудивительно, что в столетия, предшествующие объединению Китая, правители соперничающих государств отдавали предпочтение легистам и их ученикам. Когда в первые десятилетия VIII века до н. э. разрушилось старое царство Чжоу, ему на смену изначально пришло около 150 городов-государств. На финальном этапе ожесточенной межгосударственной борьбы (в так называемый период Сражающихся царств, 481–221 до н. э.) осталось лишь 12 независимых политических образований, из которых пять могли считаться серьезными претендентами на господство во всем регионе. Эпоха полномасштабного противостояния началась в 453 году до н. э. с распада царства Цзинь на три отдельных государства в результате конфликтов между тремя великими знатными родами. Прекрасно понимая, какую опасность представляет аристократия, правители царства Вэй, наиболее могущественного из трех образовавшихся царств, установили в нем бюрократический режим, созданный специально для того, чтобы дисциплинировать общество и пускать все доступные ресурсы на военные нужды. Дополнительной причиной для проведения такой политики служило то, что царство Вэй находилось в окружении потенциальных противников. Реформы Вэй и созданная в царстве политическая модель оказались чрезвычайно успешными. На протяжении последующих 50 лет Вэй было самым могущественным и воинственным государством в регионе. Одной из главных жертв его экспансии стало царство Цинь, которое соседствовало с Вэй на западе и потеряло большинство своих приграничных территорий в столкновениях с Вэй в конце V и начале IV веков до н. э.

Чтобы выжить, правители Цинь решили перестроить управление своим царством по модели Вэй. Этот процесс начал Сянь-гун (384–362 до н. э.), который, прежде чем взойти на трон, тридцать лет провел в изгнании при вэйском дворе. Но судьбоносные перемены произошли уже при его преемнике Сяо-гуне (361–338 до н. э.), и проводником реформ выступил его первый советник Шан Ян, который стал примером и героем для позднейших легистских философов и государственных деятелей. Его сочинения были собраны в книгу, получившую статус незаменимого учебника, если не библии. Шан Ян был ученым из царства Вэй и происходил из семьи, которая состояла в родстве с вэйской царской династией. Как и большинство ученых мужей, он был верен прежде всего единой китайской культуре, а не собственному царству. Под руководством Шана Яна циньская бюрократия проникла в самую глубь общества и полностью регламентировала его жизнь, чтобы довести до максимума военную мощь государства. На низшем уровне крестьяне были организованы в группы из нескольких семей, которые несли коллективную ответственность за выставление рекрутов и уплату налогов, но вознаграждались земельными наделами и общественными почестями, если хорошо служили в армии. Даже членам царской династии приходилось доблестно нести военную службу, если они хотели сохранить за собой свое царское положение.

На редкость радикальные реформы Цинь имели решающее значение для триумфа царства над соперниками, но свою роль сыграли и другие факторы. Изначально принадлежавшие Цинь земли были плодородны, окружены горами и легко оборонялись. Но главное, что у Цинь были преимущества, характерные для стран, находящихся на периферии системы государств. Отправляя свои закаленные в боях внутри системы войска на запад, они могли захватывать обычно более слабых соседей, территории которых не входили в число внутренних китайских земель. Слабые царства, соседствовавшие с Цинь, контролировали богатый и стратегически важный регион на месте современной провинции Сычуань. Его захват предоставил Цинь контроль не только над плодородными землями и богатыми месторождениями соли и железа, но и над верхним течением реки Янцзы. Это открыло путь к вторжению в грозное царство Чу, и военачальники Цинь воспользовались им в ходе блестяще спланированной и реализованной кампании 278 года до н. э. Географическое положение также давало Цинь преимущество над некоторыми соперниками. Например, могущественное царство Чжао, находившееся на северо-западной окраине системы китайских государств, соседствовало с грозными кочевниками Хуннской конфедерации, и потому значительную часть его армии приходилось держать на далеких северных границах, чтобы отражать их набеги. В первые десятилетия после того, как царство Цинь завоевало Чу, комбинация безжалостности, военной мощи и искусной дипломатии привели к поглощению других великих держав, которые не смогли тягаться с Цинь или объединиться против него. Исход последней кампании царя Чжэна, состоявшейся в 220-х годах до н. э. и приведшей к созданию единой империи и провозглашению его первым императором, был практически предрешен.

Первый император, бывший принц Ин Чжэн, родился в 259 году до н. э. и взошел на престол царства Цинь через 13 лет после смерти отца. Его мать была печально знаменита своими сексуальными похождениями, включая роман с первым министром своего мужа. Один историк отмечает, что “в силу странного характера его детства Ин Чжэн вырос жестоким, подозрительным, черствым и готовым идти на риск”. Один из главных военачальников первого императора утверждал, что у Чжэна было “сердце тигра или волка”. Бесчеловечность сочеталась в нем с невероятной энергией и целеустремленностью. На одиннадцатом году своего императорского правления Ин Чжэн совершил шесть длинных путешествий для инспекции своих огромных владений. Он внедрил во всей империи новые стандартизированные административные институты, а также единую систему мер и весов. Он также существенно расширил сеть дорог, увеличил протяженность оборонительных стен и организовал масштабные военные походы на северных и южных границах империи. Поскольку Великая китайская стена, как принято считать, служила исключительно оборонительным целям, стоит отметить, что масштабное расширение укреплений на севере по приказу первого императора обеспечивало защиту бескрайних пастбищ, которые он захватил у хуннских кочевников^8.

По мнению ряда историков, важнейшее решение первый император принял, когда переломил тенденцию к формированию региональных особенностей и различий в китайской письменности, которая наметилась в период Сражающихся царств. Если бы он не восстановил единую стандартизированную письменность, “вполне возможно, что закрепилось бы несколько региональных вариантов правописания. В таком случае немыслимо, чтобы китайское политическое единство сохранилось надолго”. Ин Чжэн считал себя уникальной исторической личностью, воплощающей исконную китайскую мечту об обладающем сверхчеловеческой мудростью монархе, который объединил бы китайское культурное пространство и таким образом восстановил бы древний идеал имперского мира и стабильности. Он возвещал о своих достижениях на каменных скрижалях, которые устанавливались на высочайших горах в империи. Он воплощал свой идеал несокрушимой, всеобъемлющей и грандиозной империи во множестве огромных дворцов, которые строились в период его правления, но главным образом – в своем мавзолее, который стал, пожалуй, крупнейшим в мире погребальным комплексом, когда-либо сооружавшимся для одного правителя^9.

Его надменность не осталась без возмездия. Первый император провозгласил, что его династия переживет бесчисленное множество веков. Но в итоге она пала всего через два года после его смерти в 210 году до н. э. Причины краха очевидны. Представители других династий и элит не просто лишились независимости и статуса, но и были после 221 года до н. э. тысячами депортированы на территории, всегда принадлежавшие Цинь. Большинство интеллектуалов не принимало всерьез претензии сурового и деспотичного первого императора на звание мудрого и добродетельного объединителя китайских земель, о пришествии которого давно мечтали философы. Его печально знаменитая кампания по сожжению книг имела целью уничтожение частных библиотек, прекращение публичных дискуссий об истории и внедрение единой системы идеологических принципов, устанавливаемых государством. Это упрочило его непопулярность среди интеллектуалов – и особенно среди ученых (включая и тех, кто принадлежал к конфуцианской традиции), мнение которых он обесценивал. Его войны и колоссальные стройки тяжким бременем ложились на население. По одной оценке, после 221 года до н. э. 15 процентов населения Китая было задействовано в строительстве дорог, укреплений и дворцов для династии Цинь. Один только погребальный комплекс императора раскинулся на 65 квадратных километров и возводился силами 700 тысяч рабочих, многие из которых были высококвалифицированными мастерами.

Один современный историк отмечает, что “ни один настолько бессердечный режим не выживает долго”, но проблема заключалась не только в жестокости и эксплуатации. В некоторой степени судьба Цинь напоминает коллапс Новоассирийского царства и правившей там династии. Чрезмерная централизация и концентрация власти в руках императора и его двора принесла краткосрочные выгоды ценой долгосрочной уязвимости. Поскольку династия Цинь стремилась к всестороннему контролю над обществом, издержки на содержание бюрократического аппарата были высоки даже до объединения империи. Попытка внедрить этот принцип на территории всей империи в то время была обречена на провал. Чтобы выжить, династия Цинь должна была быстро адаптироваться к реалиям управления империей, и прежде всего это предполагало создание стабильного союза между монархией и региональными элитами. Вероятно, быстрая адаптация оказалась невозможной в силу традиций Цинь, но всех шансов на выживание династия лишилась из-за борьбы за престолонаследие, которая вспыхнула после смерти первого императора. Пока режим пытался справиться с внутренними конфликтами, ничто не сдерживало мятежные настроения^10.

Несмотря на быструю гибель его династии, первый император, несомненно, был одним из самых влиятельных правителей в мировой истории. Вплоть до наступления Нового времени империя оставалась господствующей и единственной легитимной формой государственного устройства в Китае, и это оказало колоссальное воздействие на формирование миропорядка XXI века. В ключевых отношениях последующие императоры и династии продолжали дело Ин Чжэна и опирались в своей политике на созданные им прецеденты. Но тирания так омрачила его репутацию, что признать ценность его наследия было невозможно. Легитимность династии Хань отчасти проистекала из публичного отказа от принципов Цинь. Интеллектуалы-конфуцианцы, которые со временем заняли господствующее положение в идеологическом аппарате Хань, имели все основания очернять память первого императора. Поскольку различные вариации конфуцианства определяли китайскую государственную идеологию до XX века – и даже в некоторой степени до настоящего момента, – отец-основатель Китайской империи оказался заклеймен в величайшей в мире имперской традиции.

Окончательную победу в гражданской войне, вспыхнувшей после смерти первого императора, одержал Лю Бан. Он основал династию Хань, которая правила Китаем на протяжении последующих четырех веков, не считая короткого 16-летнего перерыва. Лю Бан, который после восшествия на императорский престол взял себе имя Гао-цзу (Основатель), происходил из крестьянской семьи и при династии Цинь служил мелким чиновником. Он оказался втянут в мятеж, поскольку боялся быть казненным за мельчайший проступок, и политические таланты, отвага, грамотное руководство и удача привели его к триумфу. В последние годы гражданской войны основным соперником Лю Бана был Сян Юй, представитель высшего класса, который, вероятно, командовал более грозными армиями и по праву считался выдающимся полководцем. Через много лет Лю Бан обсудил со своими ближайшими советниками, почему он победил противника, который, казалось бы, имел огромное преимущество. Император признавал, что Сян Юй был во многих отношениях более уверенным и вдохновляющим лидером, чем он сам, но добавлял, что – в отличие от него – Сян Юй не смог создать и организовать команду высококлассных военных и административных советников и министров. Отчасти это объяснялось тем, что в силу своего характера Сян Юй не умел отдавать должное советникам и делить с ними победные лавры. Гао-цзу отмечал также, что он, лишенный этой слабости, привлек и удержал возле себя немало помощников, которые в чем-то превосходили его самого, и под руководством императора они прекрасно работали вместе, занимая дипломатические, военные и административные посты. Так вполне могли бы сказать многие успешные директора и правители в истории. Но, пожалуй, человек, который возвысился лишь благодаря самому себе, скорее, чем наследный принц, воспитанный на подступах к трону, окажется достаточно скромен, чтобы задуматься об этом и сказать о себе такое. Такой человек, по крайней мере, понимал, что должен создать команду. Неосмотрительный император, возможно, прогадал бы, сделав ставку на свое право требовать от подданных покорности^11.

Лю Бану пришлось смирять повсеместное недовольство централизацией власти при Цинь. Подобно тому как Август учился на ошибках Юлия Цезаря и скрывал свою власть за республиканским фасадом, Лю Бан сохранил некоторые элементы циньской системы управления, но тщательно замаскировал их и открыто осуждал циньскую тиранию. Однако основателю династии Хань пришлось уступить больше реальной власти, чем Августу. Политические реалии и стратегия, которая принесла Лю Бану победу в гражданской войне, вынудили его раздать более половины территорий империи в качестве автономных наделов главным сторонникам. Возможно, свою роль сыграл и характерный для него стиль управления, в котором не было места деспотизму. Трое его преемников сделали своей первостепенной задачей восстановление контроля над этими наделами, которые, обладая огромной автономией и ресурсами, серьезно угрожали выживанию династии и империи Хань. По настоянию министров двое сыновей и внук Гао-цзу добились этого к моменту восшествия на престол в 141 году до н. э. У-ди, седьмого правителя из династии Хань^12.

Вэнь-ди, пятый монарх из династии Хань, успешно правил империй со 180 по 157 год до н. э. До нас дошла записанная беседа императора с его первым министром Чэнь Пином. Император спросил у министра, какова, по его мнению, важнейшая задача монарха. Чэнь Пин ответил, что главная обязанность императора – выступать в роли верховного хранителя традиций и приносить жертвы на грандиозных государственных церемониях. Что касается управления страной, главная обязанность правителя состоит в том, чтобы назначить первого министра, который будет руководить в соответствии с вселенскими и этическими принципами гармонии и обеспечит слаженную работу министров для эффективного и гладкого управления государством. Это определение роли монарха было расширено многими знаменитыми конфуцианскими (и не только) мыслителями в период Сражающихся царств. Такой концепции императорской власти конфуцианские министры придерживались на протяжении всей истории императорского Китая. Как отмечает один специалист по политическим институтам императорского Китая, “когда этот политический механизм работал хорошо, это напоминало современную конституционную монархию”13.

Проблема состояла в том, что система работала хорошо лишь при наличии достаточно информированного и мудрого монарха, который был способен назначить надежного первого министра. Хотя Чэнь Пин тактично не упомянул об этом, именно монарх, очевидно, должен был решать, когда первому министру пора отойти от дел. С этой ролью, которая требовала огромной политической информированности и чувствительности, пожалуй, не справился бы ни один другой институт и ни один другой человек в китайском государстве. Тем не менее ожидалось, что правитель, который достаточно сведущ для принятия таких решений, вверит управление страной первому министру, а сам займется ритуалами и жертвоприношениями. Можно предположить, что он должен был оставаться глух к критическим, завистливым и клеветническим речам, которые неизбежно лились в адрес первого министра и проводимой им политики. С другой стороны, по крайней мере одно ухо императору следовало держать востро, иначе первый министр мог дослужиться до потери разума и привести империю и династию к катастрофе. Найти правителя, готового и способного следовать этим несколько противоречивым рекомендациям, было непросто. И все же император, – поскольку был в теории абсолютным монархом, которого не сдерживали никакие правовые нормы, – и являлся единственными источником легитимной власти: он сам определял, в какой степени ему участвовать в управлении собственной империей.

Современным западным читателям может показаться, что бюрократический аппарат и министры управляют государством эффективнее, чем наследственный монарх. Но многое в китайской (и не только) истории говорит об обратном. Предоставленные самим себе, бюрократические группировки легко могли парализовать и разрушить работу правительства. Некоторые принципы конфуцианских чиновников и ученых – например, приверженность идее о сведении налогов к минимуму – могли подорвать эффективность управления страной^14.

У-ди, внук Вэнь-ди, правил 54 года и обычно считается самым энергичным из монархов династии Хань. О характере У-ди нам известно совсем мало. Лучшим источником по истории династии Цинь и ранней династии Хань служат “Исторические записки” (“Ши-цзи”), написанные Сыма Цянем, но глава о правлении У-ди оказалась утрачена. Возможно, не случайно. Великий историк не одобрял склонности У-ди к деспотизму. Когда военачальник, которого Сыма Цянь рекомендовал назначить командующим в войне с кочевниками, потерпел поражение, рассерженный У-ди приказал кастрировать своего придворного историка. Очевидно, служба при дворе У-ди была весьма нервным занятием. В период правления император казнил шесть своих первых министров. Когда в 113 году до н. э. он отправился во внеплановую инспекционную поездку по провинциям, два губернатора и несколько чиновников более низкого ранга либо наложили на себя руки, либо были приговорены к казни – и это лишь один из множества примеров. Как часто делают энергичные монархи, У-ди раздул значимость своего личного секретариата в ущерб министрам и институтам управления. Его цель заключалась в том, чтобы сосредоточить власть в так называемом Внутреннем дворце, где главным образом работали евнухи. В тех же целях он назначал некровных родственников на высшие позиции, особенно в армии. Считалось (не всегда верно), что родственники монарха действовали за пределами бюрократических сетей и были лично преданы правителю.

Если отметить ключевые сдвиги в политике, произошедшие в период правления У-ди, можно предположить, что к ним привела лишь сильная поддержка со стороны императора. Например, возродив государственную монополию на железо и соль, режим У-ди взял курс на гораздо более агрессивную экономическую политику. Главной внешнеполитической проблемой при У-ди были отношения с кочевниками хунну. После того как император Гао-цзу в 202 году до н. э. потерпел поражение в битве с хунну, правители из династии Хань в основном задабривали кочевников, откупаясь от них. К моменту восшествия У-ди на престол в правящих кругах уже велись споры о выгодах такой политики с учетом ее цены: она была затратной и унизительной, но при этом не защищала страну даже от почти постоянных мелких набегов, совершаемых группами кочевников, не говоря уже о периодических крупных вторжениях. Поскольку казна была полна, а проблема автономных княжеств оказалась решенной, многие чиновники призывали к более агрессивной военной политике, но война с хунну была сопряжена с ужасающими потенциальными рисками и затратами. В императорских монархиях такие важные решения о войне и мире считались хрестоматийной прерогативой монарха. Одним из первых следствий решения перейти к агрессивной военной стратегии стало введение налога на собственность в размере 1,2 процента – масштабного сбора для финансирования чрезвычайно затратных наступлений на территорию хунну.

Эти наступления, однако, окупались сполна. Часто они были прекрасно спланированы и мастерски реализованы. Так, в ходе важнейшей кампании 119 года до н. э. глубоко на территорию хунну было отправлено 250 тысяч человек, которые преодолели 1400 км по пустыне Гоби. В сочетании военные навыки, политические хитрости и блестящая логистика со временем уничтожили Хуннскую державу, благодаря чему на северных границах на многие десятки лет установилась стабильность. Среди прочего эта победа привела к расширению китайской территории далеко на северо-запад и распространению китайского влияния вглубь Центральной Азии. Без этого не был бы проложен так называемый Шелковый путь, который протянулся до самого Рима. Но в силу специфики китайской и евразийской геополитики постоянно торжествовать над кочевниками было невозможно. Со временем появились новые кочевые империи и северная часть Китая вновь оказалась в опасности. С момента шокирующего поражения императора Гао-цзу в 202 году до н. э. до окончательного разгрома кочевников в середине XVIII века силами династии Цин оборона северных границ от кочевников оставалась самой серьезной геополитической проблемой, стоявшей перед китайскими правителями^15.

В долгосрочной перспективе важнейший вклад в политику правительства У-ди внес в идеологической сфере. Именно в период его правления конфуцианство фактически получило статус государственной религии. Во многом это объяснялось тем, что любимые с детских лет наставники У-ди были строгими последователями конфуцианства. Возможность влиять на образование наследника и привлекать его на свою сторону всегда была одним из ключевых элементов имперской политики. Придя к власти, У-ди сразу продемонстрировал свою приверженность конфуцианству, назначив известных проповедников конфуцианского учения на основные посты. В период его правления был основан имперский университет, где предполагалось изучать и редактировать конфуцианскую классику и передавать конфуцианскую мудрость тысячам кандидатов в чиновники, которые поступали в университет ежегодно. Посты в центральном правительстве все чаще отдавались мужчинам, достаточно хорошо знающим конфуцианские принципы и священные тексты. Император играл принципиальную роль во введении и совершенствовании целого ряда ключевых ритуалов и жертвоприношений, которые сохраняли огромное значение вплоть до XX века. Но важнее всего, вероятно, тот факт, что он был щедрым покровителем ученых, которые развивали и обобщали конфуцианские идеи в период его правления. Самым влиятельным из них, пожалуй, был Дун Чжуншу. У-ди на протяжении десятков лет обращался к нему за советом и поддерживал его научные изыскания. Дун в большей степени, чем кто-либо еще, повлиял на объединение конфуцианской этики, натурфилософии, политических идей, ритуалов и космологии в единое связное руководство по поведению и вере^16.

Здесь возникает очевидный парадокс. У-ди был самым деспотичным из императоров династии Хань. Конфуцианцы, напротив, подчеркивали ритуальную роль монарха и выступали – по крайней мере тихо и неявно – за передачу государственного управления в руки чиновников. Логично предположить, что конфуцианским мыслителям и чиновникам при дворе У-ди приходилось держать свои сокровенные мысли при себе. Союз императорской монархии и конфуцианского чиновничества был краеугольным камнем Китайской империи. Без трений, однако, не обходилось с самого начала. У нас просто недостаточно источников, чтобы разобраться, как именно они проявлялись при У-ди.

Сыновья женщин, которых У-ди возвел в статус императриц, умерли рано, поэтому, когда император скончался в 87 году до н. э., наследником стал маленький сын одной из его наложниц. Такая практика вошла в норму и сохранялась до конца эпохи Хань. Поскольку трон переходил к сыновьям наложниц, конкуренция за внимание правителя в гареме стала одним из важнейших аспектов политической жизни. Мальчики наследовали престол еще детьми, и это наделяло огромными возможностями их матерей (а порой и бабушек), так как по китайской традиции именно они становились опекунами при своих малолетних сыновьях и внуках. Учитывая силу родственных связей в Китае, эти женщины неизбежно во многом полагались на собственных родственников мужского пола, которые и помогали им управлять государством. В итоге родня императора со стороны жены получала немалую власть, что оставалось одной из ключевых тем в китайской политике в эпоху Западной Хань, а также после восстановления на троне младшей императорской линии после 16-летнего перерыва в 9-25 годах н. э., когда один из некровных родственников императора Ван Ман захватил трон и попытался основать собственную династию.

Ван происходил из семьи землевладельцев и чиновников средней руки, которая возвысилась, когда Ван Чжэнцзюнь вошла в гарем наследника престола принца Юаня, сменившего своего отца в 49 году до н. э. В 51 году до н. э. Чжэнцзюнь родила будущего императора Чэн-ди и через три года была провозглашена императрицей. После смерти Юань-ди в зз году до н. э. принц Чэн унаследовал престол в возрасте почти 18 лет. Реальная власть, однако, была сосредоточена в руках семейства Ван: фактическим регентом при императоре стал один из его дядьев, на смену которому затем пришел другой, и так продолжалось до 8 года до н. э., пока старшее поколение семьи Ван не вымерло и власть не перешла к самому способному из мужчин младшего поколения, Ван Ману, племяннику вдовствующей императрицы Чжэнцзюнь. Самого императора такой расклад полностью устраивал: “Чэн… оказался обаятельным человеком, который любил удовольствия и легко попадал под влияние женщин. Не горя желанием управлять государством, он с готовностью передал это право своим дядьям”. В итоге правила страной династия Хань, но управляла семья Ван, и когда в 7 году до н. э. Ван Ман выдал свою дочь замуж за малолетнего императора Пин-ди, стало казаться, что статус-кво уже не изменится. Лишь смерть Пин-ди и вероятность перехода власти к далекому родственнику из династии Хань заставила Ван Мана узурпировать престол^17.

Сначала этот шаг обрел широкую поддержку. Ван Ман был весьма компетентным политическим лидером и администратором. Династия Хань уже несколько поколений не давала грамотных правителей, и это, вероятно, могло восприниматься как указание на переход Небесного мандата в другие руки. Но погубило Ван Мана противодействие части элит его попытке провести земельную реформу, а также грандиозное стихийное бедствие, когда в 3-11 годах н. э. Хуанхэ вышла из берегов и навсегда изменила русло, лишив жизни и крова миллионы людей. Это привело к анархии и обнищанию нескольких густонаселенных провинций, а враги Ван Мана провозгласили катастрофу знаком того, что Небо недовольно тем, что он захватил власть. Тем не менее, хотя на троне и восстановили младшую ветвь династии Хань, это говорило не столько о глубокой династической верности, сколько о том, что восстановление Хань стало компромиссным решением – лучшим из худших вариантов для множества групп, противостоящих Ван Ману^18.

Во второй половине эпохи Хань (называемой Восточной Хань) о себе вновь заявили многие из ранних элементов политической напряженности. В придворной политике часто проявлялись трения между родственниками и сторонниками царствующих и вдовствующих императриц. Повзрослев, монархи порой пытались укрепить личную власть, назначая на ключевые посты евнухов из Внутреннего дворца. Престиж и легитимность династии снижались – в том числе и среди чиновников конфуцианского толка. Негативное влияние на режим оказывали и глубокие структурные проблемы. До объединения Китая государство Цинь защищало крестьянство от давления сельских элит, поскольку именно крестьянство составляло основу государственной армии и налоговой системы. После объединения потребность в многочисленной пехоте из призванных на службу крестьян исчезла. Главной проблемой в сфере безопасности отныне стала оборона далеких северных границ от набегов и вторжений кочевников. Как и в Римской империи, военная мощь Хань отныне покоилась на вспомогательных кавалерийских войсках, в которых служили потомственные военные, и на закаленных в боях ветеранах. Эти солдаты были преданы в первую очередь своим командирам и военачальникам, а не далекому императору из династии Хань, особенно с учетом того, что этот император не всегда мог регулярно платить им жалованье. Эта проблема возникла ко II веку до н. э., поскольку крупные землевладельцы вытеснили большинство свободных крестьян с берегов Хуанхэ в сердце Ханьского Китая. Попытки Ван Мана изменить это провалились, а восстановленная династия Хань не имела ни средств, ни желания противостоять растущей власти землевладельческих элит. Ее неспособность убедить или склонить эти элиты платить достаточные налоги подорвала стабильность армии и государственной администрации, что стало одним из важнейших факторов падения империи Хань^19.

Хотя последние десятилетия Хань оказались печальны, эта династия все же внесла большой долгосрочный вклад в триумф империи в Восточной Азии. До 221 года до н. э. интеллектуалы мечтали об объединении Китая, и 400 лет правления Хань воплотили их мечту в жизнь и сформировали модель, которой пользовались все последующие китайские правители. На протяжении большей части из этих четырех веков режим Хань поддерживал имперский мир в тех землях, где прежде не прекращались опустошительные войны. В мирное время повысилось благосостояние населения и расцвела великолепная высокая культура. Китай гораздо глубже проник в Центральную Азию, в процессе связав два конца Евразии Шелковым путем и открывшись влиянию извне. Появление стройной конфуцианской государственной идеологии и бюрократии, все более верной ее ценностям, имело важнейшее значение для выживания китайского имперского государства в долгосрочной перспективе, а также для поддержания системообразующего союза империи с социальными и интеллектуальными элитами Китая. Китайская имперская модель, однако, не успела полностью сформироваться к моменту гибели династии Хань в 220 году н. э. Это произошло лишь после эволюции системы экзаменов на государственную службу, появления неоконфуцианского учения, а также экономического и культурного развития в эпоху Сун (Х-XIII века). И все же эпоха Хань стала огромным шагом в этом направлении.

Глава VII

Кочевники

С самого начала первого тысячелетия до нашей эры воинственные кочевники держали под контролем пастбища Северной Евразии. Так продолжалось на протяжении 2500 лет. Эти пастбища простирались широким коридором длиной более 4 800 км от Венгрии на западе до Монголии на востоке. Власть кочевников, однако, не ограничивалась их пределами. В обозначенную эпоху ключевым вопросом евразийской геополитики был вопрос о том, находится ли оседлое общество в досягаемости у кочевников. Прежде всего это определялось расстоянием, но также климатом, топографией и растительностью – кочевникам особенно хорошо жилось на плоских пастбищных землях, где они могли кормить своих лошадей и эффективнее всего применять в бою кавалерию. В предыдущих главах уже говорилось о влиянии кочевников на древний Ближний Восток, а также на Римскую и Ханьскую империи. В остальной части книги эта тема будет выражена еще ярче. Османы и Моголы были потомками тюркских кочевников из Внутренней Азии. Династия Цин (маньчжурская) зародилась в лесах и на пастбищах Маньчжурии. В последующих главах мы рассмотрим, как правители из этих династий совмещали ценности своих предков, конных воинов, с культурой и политическим наследием оседлых народов, которыми они правили. В этой главе, однако, я сосредоточусь на Внутренней Азии и империях, созданных воинами-кочевниками в этом регионе.

Главную проблему здесь представляют источники. Письменных источников по истории кочевников намного меньше, чем по истории оседлых народов. В подавляющем большинстве случаев они написаны чужаками, которые не жили в степях, а потому были плохо информированы об укладе кочевников и враждебно настроены к ним. Греки и римляне, персы и китайцы считали себя цивилизованными народами, а кочевников – варварами. Их презрение к этим варварам усугублялось страхом перед ними. Ветхий Завет приводит слова пророка Иеремии: “От шума всадников и стрелков разбегутся все города… Колчан его – как открытый гроб… Вот, идет народ от страны северной… [они] держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды, голос их шумит, как море, и несутся на конях”[15]1.

Имеющиеся у нас источники позволяют нам неплохо разобраться в социальной структуре и материальной культуре степного мира. Так, восхитительные предметы роскоши, обнаруженные археологами в погребениях царей и знати, доказывают, что в степи, как и у оседлых народов, царили иерархия и неравенство. Изучить убеждения кочевников сложнее, а познакомиться с характерами и внутренним миром правителей степных империй и вовсе невозможно. С этим нам придется повременить до более поздней эпохи, когда появится достаточно источников со сведениями об османских, могольских и цинских монархах. Надеюсь, не одни лишь предрассудки склоняют меня к мысли, что наследственные правители, которые жили позднее и воплотили в себе хитросплетение черт степных воителей и оседлых культур, были более интересными людьми, чем их простые и суровые воинственные предки.

Уследить за всеми племенами и народами Внутренней Азии очень сложно. Степь напоминала скоростное шоссе. Кочевые племена могли в мгновение ока перемещаться по нему на огромные расстояния. Эти племена, как правило, были аморфными и нестабильными формированиями, которые часто распадались в плохие времена и принимали чужаков в хорошие. В частности, крупные племена редко были моноэтническими или моноязычными. Если агрессивные соседи вытесняли племя с его пастбищ, ему (или отдельным его частям) порой приходилось проскакать не одну тысячу километров, чтобы найти новое пристанище, по пути громя встретившиеся им племена и запуская цепную реакцию миграций на колоссальной территории. Еще сильнее осложняет ситуацию то, что племя не всегда называлось одинаково его членами и его кочевыми соседями и оседлыми обществами, с которыми оно вступало в контакт. По сей день среди историков, археологов и философов не утихают споры о том, как степная империя хунну, противостоявшая императорскому Китаю с III века до н. э. по II век н. э., связана с кочевниками-гуннами, которые сыграли важную роль в уничтожении Западной Римской империи более чем три столетия спустя (и есть ли вообще между ними какая-либо связь)2.

Одним из множества примеров того, как сбивают с толку названия племен, служат татары. В узком смысле (который среди прочего использовали монголы) татарами называли представителей крупного племени, которое жило чуть восточнее монголов в центре современной Монголии. Хотя изначально татары говорили на монгольском языке, в XI веке н. э. было отмечено, что они говорят и на тюркском наречии. Монголы непримиримо враждовали со своими более богатыми соседями – татарами. Именно татары коварно отравили отца Чингисхана. В степном мире процветала вендетта: обиды не забывались, месть была сладка. Разгромив татар при строительстве своей империи, Чингисхан уничтожил их племенную элиту, а всех прочих растворил среди других племен. Можно предположить, что после этого термин “татары” должен был навсегда исчезнуть из учебников истории, но случилось совсем иное. Восточные соседи татар, кидани, испокон веков называли татарами более крупную и разнородную группу монгольских племен. В китайских и исламских источниках тем временем понятие “татары” “служило… удобным обозначением всех народов восточных степей, особенно тех из них, кто не относился к тюркам”. Монгольские армии, которые завоевали Русь в 1230-1240-х годах, были главным образом тюркоязычными. Со временем даже изначально монгольские лидеры так называемой Золотой Орды, которая безраздельно господствовала на русских землях на протяжении двух столетий, стали тюрками по языку и традициям. В российскую память этот период вошел как татаро-монгольское иго, а тюрко-монгольских правителей, под властью которых пребывала страна, в России называют татарами. В латиноязычной Европе была принята схожая терминология: Тартарией называлась вся Монгольская империя. Татары существуют по сей день, и крупнейшие их общности – поволжская и крымская. Незадачливому наблюдателю, который помнит о давних связях татар и монголов, вероятно, покажется странным, что внешне современные татары напоминают скорее итальянцев, чем китайцев^3.

Сквозь этот туман проглядывают основные мысли. Кочевые общества нуждались в колесном транспорте для перевозки юрт и других предметов первой необходимости. Невероятно длинный степной коридор обеспечивал пищей огромное число лошадей, коров и овец. Во времена Чингисхана в евразийских степях была сосредоточена, пожалуй, добрая половина мирового поголовья лошадей. Степные лошади были чрезвычайно сильны и выносливы. Зимой они паслись свободно и неподкованными копытами выкапывали из-подо льда траву и коренья. В силу особенностей степного климата и растительности им приходилось постоянно перемещаться с места на место, чтобы выжить. Как минимум у табунов были летние и зимние пастбища. Уже к концу I тысячелетия до н. э. в Евразии не осталось незанятых пастбищ, поэтому жизнь в степи предполагала постоянную борьбу за защиту своих пастбищ от соседних кочевых племен. Конные пастухи управлялись с намного более многочисленными табунами, чем пешие. Со временем для облегчения задачи наездника появились сбруя, удила и стремена. Из искусных наездников и погонщиков без труда формировалась грозная кавалерия. Мужчины, привыкшие конкурировать со своими кочевыми соседями за пастбища, легко превращались в настоящих хищников, которые разоряли города и деревни у себя на пути, грабили население и требовали откуп. Особенно свирепы были кочевники с восточной оконечности степи, и именно там сформировались величайшие степные империи – прежде всего, империи хунну, тюрков и монголов. В европейских и западносибирских степях пастбища были более обильны, а климат – менее суров и менее капризен, чем в Монголии. В совокупности экологические, политические и военные факторы приводили к тому, что миграция в степи шла преимущественно в западном направлении^4.

Основу кочевого общества составляли отдельные домохозяйства-юрты, которые на стоянках объединялись в небольшие группы, чтобы пасти скот. Из них формировались кланы, племена и многоплеменные конфедерации, которые представляли собой последнюю ступень перед возникновением государственности и империи. Хотя в мифологии племенная солидарность основывалась на родстве, на самом деле обычно только племенная элита объединялась сильной семейственностью и общим происхождением. Многие рядовые члены племени вливались в него после успешных войн, а некоторые и вовсе были рабами. Кланами и племенами управляли наследные вожди, и еще ярче этот принцип проявлялся в кочевых империях. Правителями становились лишь мужчины из царского рода. Кочевые элиты придавали огромное значение жертвоприношениям предкам, а также генеалогиям и родословным. Царскую родословную, как правило, хотя бы частично прослеживали до мира духов и сверхъестественных сил, которые вмешивались в человеческую жизнь. В этом отношении кочевое общество можно назвать династическим и аристократическим, но с последним термином следует быть осторожным. В современном представлении аристократия неразрывно связана с укорененностью и постоянством, однако степное общество было прежде всего текучим и мобильным. Племенные элиты далеко не всегда выживали в ситуациях, когда их завоевывали и поглощали воинственные соседи^5.

Кроме того, аристократию даже в рамках племенных и имперских элит ослабляли и противодействующие течения. Главным институтом воинов-кочевников было войско, которое подчинялось своему предводителю и было безусловно предано ему до самой смерти. Это войско состояло из воинов, которые вступали в него добровольно, не считаясь с племенными, языковыми и социальными барьерами. В некоторой степени воины-кочевники напоминали рыцарей и наемников при дворе европейских феодальных королей, но еще больше походили на солдат-рабов, которыми полнились армии множества исламских правителей. В степных империях войска порой разрастались до огромных размеров – самым крупным было войско Чингисхана, которое насчитывало ю тысяч человек. Именно оно составляло ядро его армии, и из него он выбрал себе телохранителя и многих помощников, которым доверил руководство империей. Чтобы войско оставалось лояльным своему предводителю, он должен был вместе с рядовыми солдатами подвергаться опасности во время войны и щедро распределять добычу после победы. Иными словами, предводитель войска должен был обладать харизмой, проявлять товарищеский дух и достигать успеха. Легитимность наследственной монархии и аристократии была основана на совершенно иных принципах. Впрочем, если предводителю сопутствовала удача и он создавал империю, ключевые члены его войска порой основывали династии, из которых формировалась наследственная аристократия этой империи. Так случилось, в частности, с командующими войском Чингисхана^6.

Оседлые общества и их правители больше всего боялись агрессии и военной мощи кочевников. В связи с этим в источниках в основном содержатся сведения о войнах. Отношения кочевых и оседлых обществ этим не ограничивались и вовсе не всегда вообще бывали враждебными. Как правило, стабильные кочевые режимы охраняли и контролировали торговлю на дальние расстояния, поскольку они прекрасно понимали, какую выгоду им принесет взимание податей с нее. Торговые пути между Средиземноморьем, Ближним Востоком, а также Внутренней, Южной и Восточной Азией, которые часто объединяют под собирательным названием Шелковый путь, установились к концу I тысячелетия до н. э. Самым знаменитым товаром в этой торговле был китайский шелк, спрос на который среди римских элит был огромен, но фигурировали в ней и многие другие предметы роскоши. Кроме того, предметами торговли часто становились рабы и лошади, которые обладали огромной привлекательностью для купцов, поскольку для их перемещения не нужен был транспорт. В описываемую эпоху, как и позже, международная торговля процветала под защитой кочевых империй. Во времена Римской и Ханьской империй наиболее влиятельной из них было Кушанское царство, которое в период расцвета контролировало территорию современных Пакистана, Афганистана и значительной части Северной Индии и Внутренней Азии. Кочевники также напрямую торговали с соседними оседлыми обществами, порой получая от них товары первой необходимости, например зерно, но также – что важнее – добывая предметы роскоши, которые предводитель войска распределял между своими приближенными, оказывая им щедрое покровительство, что обеспечивало их лояльность и его легитимность.

Тем не менее не стоит недооценивать роль войны в отношениях между кочевым и оседлым мирами. Оседлые общества были лакомой добычей для кочевых степных хищников. Богатый и развитый Китай, граничащий со степями, всегда был лучшей из возможных целей, но Иран и Северная Индия не сильно отставали от него. Даже кочевники, ориентированные на торговлю с оседлыми обществами, прекрасно знали, что торговля станет значительно выгоднее, если от них будет исходить военная угроза. И племенные вожди, и будущие императоры – все правители кочевых государственных образований понимали, что выжить они смогут, только если будут выкачивать богатства из соседних оседлых обществ, добывать трофеи и предметы роскоши, которых жаждали их последователи. Политическая экономия степного мира немыслима без вымогательства и грабежа. Баланс сил между оседлыми и степными империями менялся. В обоих случаях зарождение императорской власти и все ее взлеты и падения объяснялись мощными внутренними силами. Если посмотреть на весь 2500-летний период взаимодействия кочевников и оседлых народов, все равно можно сказать, что кочевые империи, как правило, обладали большей военной мощью, но в политическом отношении оседлые империи были в большинстве своем более жизнеспособны.

Кочевники сохраняли военное превосходство, хотя оседлые общества были гораздо более многочисленны. У хуннского императора (ша-ньюя) было более миллиона подданных, в то время как у ханьского императора – более 54 миллионов, и все-таки на протяжении 80 лет именно хунну диктовали условия китайцам. Все здоровые взрослые мужчины в кочевом мире были наездниками: с раннего детства их учили скакать на коне и стрелять из лука, брали с собой на охоту, которая заменяла военную подготовку. Составной лук, распространенный в кочевой коннице, до изобретения огнестрельного оружия был самым опасным оружием, созданным человеком. Всадники кочевых армий, вооруженные луками, были страшными противниками, которые годами совершенствовали навыки держаться в седле и стрелять. При необходимости правитель кочевников мог призвать в войско четверть населения, оставив стада и табуны на попечение женщин. Конное войско со множеством запасных лошадей отличалось маневренностью, гибкостью и выносливостью, и армиям оседлых обществ тягаться с ним было очень сложно^7.

Крестьяне, которые составляли подавляющее большинство оседлых обществ, были подготовлены хуже и не могли бросать свои наделы для участия в длительных военных походах. В отличие от охоты и скотоводства, сельское хозяйство позволяло им приобрести лишь некоторые базовые навыки ведения боя. Даже многолетние тренировки не могли превратить крестьян в кавалерийское подразделение, способное противостоять воинам-кочевникам. Для защиты от кочевников оседлым обществам оставалось полагаться лишь на профессиональную армию, в которую обычно входила многочисленная туземная конница. Содержание крупных профессиональных армий обходилось катастрофически дорого. Оседлое общество редко могло отправить на войну более одного процента своего населения, но в чрезвычайной ситуации гораздо больше людей можно было мобилизовать для обороны за стенами города. Кроме того, такие армии сложно поддавались контролю и представляли опасность для своих же правителей.

Даже профессиональные армии, как правило, оказывались в невыгодном положении при столкновении с кочевниками. Крупные вторжения обычно случались не слишком часто, порой успевало смениться целое поклонение, пока большая часть профессиональной армии оседлой империи спокойно сидела в казармах. На содержание этого войска расходовались огромные деньги, но также возникали немалые сложности с поддержанием дисциплины, военных навыков и боевого духа. В наступательных операциях предводитель кочевников, которые были в высшей степени мобильны, обычно выбирал наиболее удачную из потенциальных целей для атаки. Оседлому обществу приходилось оборонять свои поля и многочисленные города. Со временем кочевники неплохо изучили своих оседлых соседей. Купцы без труда шпионили за ними и сообщали ханам, какой город или регион наиболее уязвим. Хотя сначала кочевники не владели осадным вооружением, вскоре беженцы и пленники из оседлого мира обучили их этому мастерству. Вместе с тем описанные Геродотом проблемы, с которыми в VI веке до н. э. столкнулся персидский царь Дарий, когда преследовал скифов по степям и никак не мог вызвать кочевников на битву, стали одним из первых примеров того, как сложно победить кочевое войско. В любом крупном продвижении по степи в противостоянии с кочевниками логистика играла даже более важную роль, чем военная подготовка. Тем не менее преувеличивать не стоит: одержать победу над кочевниками было сложно, однако вовсе не невозможно. В 121 и 119 годах до н. э. прекрасно подготовленная ханьская армия пересекла пустыню Гоби в рамках блестяще спланированных и реализованных операций. Проникнув глубоко на территорию хунну, она частично уничтожила, а частично захватила миллионы голов скота и истребила юо тысяч воинов-кочевников. Получив сильнейший удар, который подорвал их богатство и существенно сократил количество людских ресурсов для ведения войн, хунну так и не смогли от него оправиться^8.

Простейшей и важнейшей причиной политической слабости кочевников были кризисы престолонаследия. Одни кочевые империи справлялись с передачей престола лучше, чем другие. На протяжении 80 лет во II веке до н. э. хунну передавали власть от поколения к поколению царского рода, не допуская ни политического кризиса, ни гражданской войны. Для кочевников это было великим и необычайным достижением. Два брата, основавших Тюркский каганат в VI веке и. э., прекрасно ладили друг с другом и мирно передали власть следующему поколению. Но, как правило, в наследственных монархиях такие неформальные структуры иногда держались между братьями, но почти всегда распадались при жизни следующего поколения, в результате чего двоюродные братья начинали бороться за престол друг с другом. В кочевом мире иначе и не бывало. Главная проблема была связана с тем, что кочевники считали самодержавную власть прерогативой всего царского рода. Теоретически все принцы имели право на престол. Усомниться в этом значило бросить вызов фундаментальным представлениям кочевников о справедливости и равенстве. Ни в одном крупном кочевом государстве не появилось упорядоченной и общепризнанной системы престолонаследия, которая на много поколений исключила бы вероятность гражданской войны между представителями царского рода. Именно такие войны чаще всего приводили к краху кочевых государственных образований, включая и кочевые империи.

Политическая слабость кочевников объяснялась и другими причинами. Кочевые государства были наиболее стабильны, когда участвовали в успешных походах и завоеваниях. В некоторой степени это иллюстрирует расхожее мнение, что успех приводит к сплочению любой группы и легитимизирует власть ее лидера. До наступления Нового времени во всех обществах, которые верили в то, что боги на небесах руководят происходящим на земле, успех считался признаком небесного благословения. Убеждение монголов в том, что их верховный бог Тенгри повелел им править всем миром, было куда более примитивным, чем исламский призыв к джихаду, но оказывало примерно такое же влияние на людей, обеспечивая сверхъестественную поддержку свойственному людям стремлению к грабежам и завоеваниям.

Когда завоевания прекращались, правителям необходимо было искать новые способы удовлетворять и контролировать в высшей степени мобильных воинов-кочевников, вооруженных до зубов и рассредоточенных на огромной территории. Без грабежей рядовой воин влачил жалкое существование. Но главное – правителям нужно было задабривать племенную элиту и военачальников, которые командовали собственными небольшими армиями (включая и собственные войска) и легко могли взбунтоваться или перейти на сторону правителя соседнего государства. Теперь местным элитам приходилось платить из налогов и дани, которую собирали с завоеванных оседлых народов. Создать эффективные фискальные и административные институты для этих целей бывало непросто. Если правитель хотел, чтобы его режим выстоял, он должен был обеспечивать благополучие завоеванных оседлых народов и легитимизировать свою власть в их глазах. В своих попытках добиться этого монарх рисковал оттолкнуть от себя воинов-кочевников, от лояльности которых зависела его власть.

Даже если правитель и находил баланс, его проблемы порой на этом не заканчивались. Североафриканский философ XIV века Ибн Хальдун посвятил часть своей жизни изучению динамики кочевой политики. Он полагал, что после завоевания оседлых обществ кочевники, которым теперь приходилось ими управлять, теряли свою военную мощь. Они не только становились мягче, но и лишались наступательного порыва и чувства солидарности, которые подпитывали их военные триумфы. Ибн Хальдун рассматривал примеры из Северной Африки, но кочевники Магриба и Сахары были близкими родственниками кочевников степей. Великий иранский визирь государства Сельджукидов Низам аль-Мульк, живший в XI веке в Анатолии, настоятельно советовал сельджукскому султану подталкивать своих подданных-кочевников к постоянной войне с Византией, чтобы они не растеряли боевой дух. Этот разумный совет мог иметь опасные последствия. Именно неспособность или нежелание хуннского правителя положить конец набегам его подданных на империю Хань и привели к губительным китайским кампаниям, которые разорили хунну в 121 и 119 годах до н. э. Кроме того, как бы хорошо кочевой правитель ни управлял своими подданными, угроза могла прийти извне. Столкновения между другими кочевыми образованиями были способны запустить цепную миграцию по степи. Кроме того, порой к миграции приводили даже незначительные погодные колебания в Монголии и восточной степи, где пастбища пересыхали, климат свирепствовал, а кочевники в такой экологической обстановке постоянно жили на лезвии ножа^9.

Тремя самыми значимыми степными империями были Хуннская держава, Тюркский каганат и Монгольская империя. Хунну правили Монголией с 209 года до н. э. по 91 год н. э. и господствовали на Таримской равнине, а также в некоторых регионах Северного Китая на протяжении первой половины этого периода. Они стали моделью для будущих степных империй. Их империя появилась главным образом вследствие того, что в 210-х годах до н. э. кочевникам пришлось отражать атаки войска первого императора Китая Ин Чжэна (или Цинь Шихуанди, который, в частности, захватил лучшие пастбищные земли кочевников в Ордосской области чуть южнее реки Хуанхэ. Первым настоящим хуннским императором (ша-ньюем) стал отважный и харизматичный Модэ, который в 209 году до н. э. сместил с престола своего отца, воспользовался гражданской войной, разразившейся в Китае после падения Цинь, и вернул Ордос. Впоследствии он одержал победу над армиями Хань, что привело к заключению мирного договора, выгодного для хунну. Он предусматривал уплату дани, без которой шаньюй не смог бы удержать лояльность своей огромной личной дружины и племенных элит.

Хотя государство хунну никогда не было таким институционализированным, как позднейшие тюрко-монгольские империи, его нельзя считать и просто племенной конфедерацией. Монарх обычно имел решающее слово в военной и дипломатической политике. Он был не просто предводителем войска, но и исполнял религиозные ритуалы и жертвоприношения. Он организовал империю по образу и подобию армии, создав иерархию из теоретически неплеменных десятичных единиц, от групп из десяти до объединений из 20 тысяч домохозяйств. Эти единицы служили военным и административным функциям. Тем не менее, учитывая размеры его владений и отсутствие эффективной бюрократии за пределами царского двора, император неизбежно оставался в высокой степени зависимым от местных вождей, которые на практике оставались наследственными. В конце концов Хуннская держава распалась под натиском китайской армии, когда в государстве разразилась борьба за престолонаследие, а значительная часть хуннской элиты оказалась подкуплена династией Хань^10.

Первым шагом к созданию Хуннской державы стал разгром хуннами их основных конкурентов-кочевников юэчжи. Когда хунны вытеснили их с северо-западных окраин Китая, юэчжи по старинной кочевой традиции преодолели более 1200 км в западном направлении в поиске новых пастбищ. Когда Парфянское царство заблокировало им дальнейший путь на запад в Иране, юэчжи повернули на юг, где сопротивление было не таким сильным. Со временем они образовали собственную огромную империю, которая простиралась от Самарканда во Внутренней Азии до восточных границ Индо-Гангской равнины и включала старую столицу Ашоки Паталипутру (Патну). Эта империя вошла в историю как Кушанское царство и просуществовала примерно с 80 года до н. э. до второй половины III века н. э., когда оно пало жертвой агрессии со стороны грозного иранского государства Сасанидов. Более двух веков Кушанское царство играло важнейшую роль в прокладывании и защите длинных азиатских торговых путей. Благодаря кушанам огромное количество китайского шелка перевозилось по территории их царства в порты Индийского океана, откуда затем переправлялось в Аравийский залив, Египет и Средиземноморье. Сохранив элементы своей степной культурной идентичности и оставшись терпимыми в вопросах веры, кушане перестали быть кочевниками на пике развития собственного царства во II веке н. э. Они по-прежнему прекрасно охраняли торговые сообщества в своем государстве. Покровительство кушан буддийским купцам и монахам сыграло важнейшую роль в распространении буддизма из Индии в Китай^11.

После падения хунну следующим племенем, создавшим империю в степи, стали тюрки. Первый Тюркский каганат просуществовал с 552 по 630 год н. э. Его восточная половина, которую контролировала китайская династия Тан, в конце 670-х годов взбунтовалась и основала новую (хотя и меньшую) империю, которая просуществовала до 745 года. Значимый и сам по себе, Тюркский каганат также примечателен тем, что зафиксировал первое достоверное появление тюркоязычных народов во Внутренней Азии. Происходящие из Монголии тюрки мигрировали на запад по большей части Северной Евразии, поглощая огромное число других кочевых народов, которые встречались им на пути. Из множества кочевых племен Северной Евразии лишь монголы и венгры сумели противостоять тюркизации и дожили до современности как крупные отдельные народы. Со своей внутриазиатской базы тюрки также распространились по значительной части оседлой Азии. Начиная с XI века тюркские династии на сотни лет установили свою власть над многими землями от Средиземноморья до Северной Индии. Первыми тюрками на Ближнем Востоке стали воины-рабы, которые в IX веке входили в военную свиту аббасидских халифов. Впоследствии тюркские воины-рабы важным образом изменили степную традицию формирования войска. С X века тюрки стали массово переходить в ислам. В последующие столетия союз тюркского военного номадизма и исламской веры оказал колоссальное воздействие на историю Евразии. Основателем Сельджукской династии стал предводитель обитавшего на территории современного Казахстана небольшого войска, который в 985 году перешел в ислам. Его последователей “всюду называли замызганными бедолагами, которых вели вперед отчаяние и неуемная жажда завоеваний”. Впоследствии его потомки создали великую империю в Иране и Анатолии. На смену им пришло столь же незначительное османское войско, которое в начале XIII века бежало от монгольского наступления во Внутренней Азии и основало величайшую и самую долговечную из всех тюрко-исламских империй на берегах Босфора^12.

Разумеется, о Сельджукской, Османской и других позднейших тюркских династиях нам известно гораздо больше, чем о первых тюркских империях в степи. Изначально тюрками называли лишь царский род Ашина, но впоследствии так стали называть и его подданных. Язык, на котором они говорили, лег в основу современного турецкого, но в степи существовали и многие другие тюркские наречия. В самом известном мифе о происхождении царского рода Ашина говорилось, что они восходили к хунну и спаслись лишь благодаря чудесному вмешательству волчицы, которая пожалела и спасла единственного выжившего в резне, устроенной воинственно настроенным племенем, а впоследствии родила ему десять сыновей. Самый мудрый и смелый из них – разумеется, Ашина – стал наследственным правителем рода. В различных вариациях подобные легенды, в которых часто фигурировали волки, объясняли происхождение многих других степных династий. Как правило, в них история династии связывалась как с животным миром, так и со сверхъестественными силами.

Тюркские религиозные верования и ритуалы отличались сложностью. Рядовые тюрки проводили ритуалы (например жертвоприношения предкам) прямо дома, не обращаясь к шаманам. Последних вызывали только в чрезвычайных ситуациях – таких как эпидемии, поражавшие людей и животных, когда возникала необходимость в способности шамана воззвать к миру духов и умилостивить его. Правители Ашина (каганы) обращались к шаманам чаще – прежде всего потому, что верили в их способность предсказывать будущее, а следовательно, советовались с ними по военным и политическим вопросам. Но каганы Ашина и шаманы также в некоторой степени конкурировали за религиозное лидерство. Каганы называли себя земными представителями бога неба Тенгри или богини плодородия Умай. Когда правитель как верховный жрец имперского культа приносил ежегодные жертвы Тенгри на священной горе Отюкен в Монголии, шаманы (а также женщины и дети) в церемонии не участвовали. Буддизм проложил дорогу ко многим подданным Ашины, но нажил себе врагов среди элиты из-за пацифистских принципов и поддержки монашества. Если рассматривать долгий период, тюркских воинов-кочевников всегда в большей степени привлекал ислам, который призывал к Священной войне и проповедовал уважение к исламским воинам (гази), исполнявшим свой религиозный долг распространять по свету истинную веру^13.

В политической истории Тюркского каганата прослеживаются мотивы, характерные для всего степного мира. Огромная империя возникла практически в одночасье. Недолгое время тюрки господствовали во всей Северной Евразии, от Крыма до Маньчжурии. Например, в 626–630 годах их вмешательство в персидско-византийскую войну сыграло ключевую роль в победе императора Ираклия. Как и их предшественники кушане, тюрки заключали союзы с местными (в основном согдийскими) торговыми сообществами и делали все возможное для стимулирования торговли на дальние расстояния. Но из-за огромного размера государства и низкой плотности воинственного населения удержать эту империю оказалось весьма непросто. В отсутствие унаследованной государственной бюрократической системы принцы из рода Ашина играли роль наместников в отдельных регионах. Это неизбежно приводило к формированию независимых наследственных княжеств. С самого своего возникновения империя была разделена между двумя братьями (Бумыном и Истеми) на Восточный и Западный каганаты. Хотя восточный каган изначально считался старшим из правителей и возглавлял царский род, такая структура просуществовала не более двух поколений. Как всегда, главной причиной нестабильности стала борьба за престолонаследие в Восточном и Западном каганатах. Правил передачи власти так и не сформировалось – главным образом потому, что империя считалась общим имением всего царского рода. В ту эпоху в том регионе никто не имел представления о государстве как совокупности органов публичной власти и институтов, которая могла существовать отдельно от правящей династии. Когда династия гибла из-за постоянной борьбы за престолонаследие, вместе с ней гибла и империя.

Расцвет и упадок степных империй обычно был связан с укреплением и ослаблением власти в Китае. Когда в середине VI века возник Тюркский каганат, Китай был раздроблен. Каганы Ашина собирали огромную дань с враждующих царств на севере Китая. После объединения Китая под властью династии Суй, а затем династии Тан власть тюрков ослабела. Восточный Тюркский каганат был уничтожен в 629–630 годах, когда состоялось прекрасно спланированное вторжение императора Тай-цзуна из династии Тан, стада кочевников не пережили нетипично снежную зиму, а кочевые элиты разозлились из-за того, что каган считался с интересами его согдийских подданных. В 630–679 годах тюрки фактически пребывали под властью режима Тан. Эта власть основывалась на военной мощи, но ее эффективность усиливалась симпатией части тюркской элиты к китайской высокой культуре и китайскому образу жизни. В 670-х годах, когда с запада Тан угрожали тибетцы, тюрки воспользовались возможностью вернуть себе независимость, которую сохраняли до 745 года. Каганы и их советники в так называемом Втором тюркском каганате часто предостерегали население от соблазнов китайской оседлой культуры. Утверждалось, что, лишившись мобильности и воинских навыков своих кочевых предков, тюрки не могли и надеяться выстоять в столкновении с гораздо более многочисленными китайцами. Обосновавшись в городах и закрепившись в храмах, тюрки оказались бы беззащитными перед китайскими захватчиками, “кроме того, учения буддийских и даосских храмов лишь делают людей мягкими и покорными”14. Ибн Хальдун согласился бы с этими предостережениями. Но в конце концов притяжение китайской культуры оказалось слишком сильно, к тому же Второй тюркский каганат вскоре погряз в борьбе за престолонаследие, которая подорвала его мощь и единство.

Самую большую и знаменитую из степных империй создали монголы. Племя ее основателя Чингисхана обитало на северо-востоке Монголии в самом дальнем и суровом восточном уголке евразийской степи. Чингисхан, вероятно, родился в 1162 году и умер в 1227-м. Главным образом благодаря “Сокровенному сказанию монголов” – первой книге, написанной на монгольском языке, – мы знаем о нем больше, чем о любом из предшествующих степных монархов. Однако, хотя “Сокровенное сказание” было написано вскоре после его смерти и порой на удивление открыто повествует о темных страницах истории его прихода к власти, нам все-таки известно о Чингисхане гораздо меньше, чем о многих правителях оседлых обществ, не говоря уже о небольшой группе монархов, которые сами написали книги, позволяющие заглянуть им в душу.

Из “Сокровенного сказания” (и нескольких других монгольских источников) мы узнаем, что “сила его в выносливости, решимости и прозорливости. Он снова и снова показывает, что знает, как совершать набег, когда идти в атаку, когда заключать мир и как управлять союзниками с выгодой для себя”15. По степным меркам Чингисхан был аристократом: он происходил из рода Борджигин, который правил племенем монголов. С другой стороны, своим успехом он был обязан в первую очередь личным качествам и заслугам. После смерти отца, когда Чингисхану было девять лет, ему пришлось отчаянно бороться за жизнь, не говоря уже о том, чтобы в конце концов вернуть себе власть над монголами. Он был, несомненно, харизматичной личностью, способной притягивать людей, которые служили ему верой и правдой. Разумеется, в своем стремлении к власти он также не гнушался жестокости и вероломства. Как и все степные правители, он создал войско из верных последователей разного происхождения. Он разделял с ними все тяготы, пока шел к власти, а затем щедро вознаградил их и назначил на ключевые посты в правительстве и армии. Умело выбирая хороших советников, он прислушивался к их словам. Среди них были те, кто консультировал его по вопросам ведения войн и управления оседлым миром – в этом он был несведущ.

Монгольская военная машина стала самой грозной, какую на тот момент знала история. В ее основе были известные преимущества кочевых армий: многочисленность и выносливость степных лошадей и закалка и мастерство кочевых конных лучников. За тысячу лет, прошедшую с падения хунну, некоторые аспекты вооружения и амуниции кочевников значительно усовершенствовались: появились железные стремена, деревянные седла и еще более сложные составные луки, которые изготавливались из дерева, рога и жил с применением клея и точно поражали цель с 325 метров. В степи паслось огромное количество лошадей, и армия Чингисхана шла в поход, имея по пять коней на человека. Такое преимущество перед вражеской кавалерией позволяло изматывать ее. Благодаря превосходству кавалерии, монгольское войско также получало более качественные разведданные о расстановке сил противника, одновременно лишая вражеских военачальников возможности разузнать, насколько сильно монгольское войско и как именно оно движется.

Под командованием Чингисхана монгольские армии приобрели дополнительные кадры и навыки, необходимые для ведения войн за пределами степи – в первую очередь организация осад. Еще важнее, что Чингисхан установил в армии жесткую дисциплину и координацию на тактическом, оперативном и стратегическом уровнях. В бой монголы шли рассыпным строем, который позволял шеренгам конных лучников выпускать стрелы, отступать назад, снова готовить лук и возвращаться вперед для нового выстрела, что требовало выучки и подготовки, невиданных в Европе до XVII века. Победы поднимали боевой дух, богатая добыча подкрепляла мотивацию, но дисциплина не давала победоносным солдатам мародерствовать в лагере разбитого противника, пока враг не будет окончательно повержен и не обратится в бегство. Мародерство каралось смертью. На более высоком тактическом уровне обманные отступления, которые часто растягивались на многие дни и заманивали измотанные армии преследователей в ловушку, требовали не только дисциплины, но и впечатляющей слаженности маневров различных подразделений. Как в бою, так и при планировании и реализации своих кампаний монгольские военачальники превосходили военачальников всех противников, с которыми сталкивались. Армии передвигались рассеянными частями, которые запутывали врага, заходили во фланги и брали в кольцо, но затем сливались в единое войско на поле боя. Это предвосхищало наполеоновскую установку двигаться по отдельности, но сражаться вместе. Это также предвосхищало принципы блицкрига, в соответствии с которыми скорость передвижения армий, фактор внезапности и масштаб операций парализовали вражеских военачальников. Кроме того, как и при блицкриге, монголы активно применяли тактику устрашения, чтобы предотвратить сопротивление в будущем. Один историк отмечает, что такой резни, какую иногда устраивали армии Чингисхана, свет не видывал со времен Новоассирийского царства^16.

Современным историкам, стремящимся “по справедливости” оценивать мир кочевников, не стоит закрывать глаза на жестокость монгольских захватчиков, которые везде сеяли разорение. Но даже это, впрочем, не лишает Чингисхана неоспоримого права считаться одним из величайших императоров-воинов в истории. Хотя все компоненты военной мощи достались ему по наследству, он сплавил их воедино в одной из самых грозных армий всех времен. На протяжении десятилетий он сам водил это войско в бой. После его смерти созданная Чингисханом армия под управлением взращенных им военачальников за период, равный жизни трех поколений, завоевала значительную часть оседлой Евразии. Военные инновации Чингисхана сопровождались политическими мерами, которые подвели монгольское кочевое государство ближе к статусу империи, чем любое другое из государственных образований, ранее существовавших в степи. Если же Чингисхан и прибегал к устоявшимся методам, то развивал их. В частности, стоит отметить размер его войска (кэшика) и спектр его применения, а также реорганизацию армии, которую он разбил на десятичные неплеменные единицы. Хунну уже прибегали к этому на тысячу лет ранее, но Чингисхан пошел еще дальше и превратил в неплеменные даже единицы, состоящие из его монгольских соплеменников. Он также создал подробный свод имперских законов (так называемую Синюю книгу, или “Хухэ дэбтэр”) и руководство по управлению империей для своих преемников. Что касается идеологических основ империи, поразительные триумфы Чингисхана убедили монгольскую элиту, что их великий бог неба Тенгри обязал их завоевать во славу него весь мир^17.

Гражданские институты управления достигли наивысшей точки развития в период правления Мункэ (1251–1259) – внука Чингисхана. Чингисхан разделил свою империю на улусы для своих четырех сыновей (Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя), но назначил Угэдэя своим преемником – великим ханом и верховным правителем. Богатейшие оседлые территории, завоеванные монголами (прежде всего Северный Китай и Иран) не вошли в состав улусов и остались главным образом под центральным управлением. Построив столицу в Каракоруме, Угэдэй разместил там постоянные институты центральной власти. Он также приказал отладить почтовую систему, чтобы обеспечить быструю коммуникацию на всей территории империи. Мункэ продолжил начатое и создал регулярную административную систему, чтобы контролировать улусы, защищать оседлое население от грабежей и взимать одинаковые и умеренные налоги. Один историк отмечает, что если бы политика Мункэ получила продолжение, в Монгольской империи сформировались бы “разветвленный бюрократический аппарат и централизованная власть”18, к чему в XVII веке пришли Османская и Могольская империи.

Учитывая беспрецедентные размеры Монгольской империи, остается лишь гадать, могла ли какая-либо система управления, существовавшая до наступления Нового времени, удержать ее единство достаточно долго. Не возникает, однако, сомнений, что империя не могла выжить, не преодолев типичную для кочевых государств неспособность создать стабильную систему престолонаследия. Чингисхан целиком передал империю Угэдэю, получив согласие остальных своих сыновей, но основатель империи и завоеватель мира обладал властью, которую вряд ли мог получить хоть кто-то из его преемников. После смерти Угэдэя его жена Дорегене стала регентом до признания нового великого хана. Это показывает, какую важную и видимую роль женщины из царской семьи играли в Монгольской империи. Отчасти благодаря ей, а отчасти – собственной репутации, ее сын Гуюк сменил на троне отца, но когда всего два года спустя, в 1248 году, он умер, упорядоченная система престолонаследия рухнула.

В конце концов вместо одного из сыновей Гуюка власть перешла к Мункэ, старшему сыну Толуя, брата Угэдэя. Мункэ одержал победу отчасти благодаря своему несомненному превосходству, но главным образом в силу того, что Толуиды оказались гораздо более искусными в политических вопросах, чем потомки Угэдэя и их сторонники. Кризис престолонаследия разрешился без гражданской войны, однако без заговоров, смещений и казней членов императорской семьи и их приближенных дело не обошлось. Когда в 1259 году умер Мункэ, его братья Хубилай и Ариг-Буга четыре года сражались за престол друг с другом. Во время этой гражданской войны улусы, которыми управляли потомки Джучи, Чагатая и Угэдэя, отказались служить великому хану. Одержав победу в войне, Хубилай сосредоточился на завоевании Китая, даже не пытаясь восстановить единство империи Чингисхана. Хулагу, брат Хубилая, завоевавший Иран, признавал, что тот стоит выше него как великий хан, но фактически китайская и иранская ветви Толуидов управляли независимыми, хотя и союзными государствами. Во многом из-за кровавых конфликтов внутри династии иранская ветвь Чингизидов пресеклась в 1335 году. В 1368 году потомков Хубилая вытеснили из Китая, где их сменила местная китайская династия Мин. В этом случае, однако, монгольскую власть скорее подорвали чума и другие природные катастрофы, не поддающиеся контролю, чем проблемы самой династии.

Истинным наследником Чингисхана стал Тамерлан (Тимур), которого его биограф вполне точно называет “последним из великих кочевников-завоевателей”. Тамерлан, вероятно, родился в 1336 году, то есть спустя более века со смерти Чингисхана. Он происходил из уже мусульманского, но еще кочевого монгольского рода, который обитал в районе Самарканда и имел тесные связи с иранским по большей части оседлым населением города и его окрестностей. Эта область ранее входила в улус сына Чингисхана Чагатая, но к моменту появления Тамерлана на свет Чагататаиды (то есть потомки Чагатая) лишились большинства территорий и всей власти. Тем не менее принадлежность к роду Чингизидов по-прежнему ценилась очень высоко, и потомки великого хана повсеместно признавались единственными, кто имел законное право на престол. Тамерлан завоевал огромную часть Евразии. Он одержал победу над османскими и мамлюкскими армиями в Анатолии и Леванте, разграбил Дели и проник глубоко на территорию Европейской России, где потеснил армию Золотой Орды, которая представляла собой самый западный регион бывшей империи Чингисхана и управлялась потомками его старшего сына Джучи. Незадолго до своей смерти (в 1405 году) Тамерлан планировал завоевание Китая. Тем не менее, чтобы обеспечить себе легитимность, он женился на женщине из рода Чингизидов и почти до самого конца своего царствования называл себя лишь главным слугой своего господина, чагатайского хана^19.

В основе целей, методов и идеологических установок Тамерлана лежали пример Чингисхана и монгольское наследие. Не зная грамоты, он отличался острым и быстрым умом, окружал себя учеными и имел огромный интерес к истории. Он также приказал построить целый ряд зданий, которые стали лучшими образцами исламской архитектуры. В нем “личность, намеренно перекликавшаяся с Чингисханом, сочеталась с покровительством религии и культуры, основанным главным образом на персо-исламских нормах”. Ибн Хальдун, который в 1400 году провел с ним 35 дней, вспоминал в своих мемуарах, что “Тимур – один из самых великих и могущественных царей… он очень умен и очень проницателен, он обожает спорить и дискутировать о том, что знает и чего не знает”. За сто лет после смерти Тамерлана его потомки растеряли почти все территории его огромной империи, не в последнюю очередь из-за бесконечных войн за престолонаследие. С другой стороны, они способствовали развитию великолепной литературной и художественной культуры, в которой уникальным образом сочетались тюркские, персидские и исламские элементы. Основатель индийской династии Великих Моголов Бабур гордился своим родством с Тамерланом и Чингисханом и был воспитан в этой тюрко-персо-исламской высокой культуре^20.

Глава VIII

Имперская цивилизация и китайская традиция:

династии Тан и Сун

С момента отречения от престола последнего императора из династии Хань в 220 году н. э. до воцарения первого императора из династии Суй в 581 году н. э. Китай был раздроблен на несколько династических царств. Главная линия раздела проходила между Севером и Югом. Под Севером понимался зерновой регион по берегам реки Хуанхэ, а также к северу от нее. Под Югом – регион произрастания риса по берегам реки Янцзы, а также к югу от нее. На протяжении этих трех с половиной веков многие кочевые народы тюркского и монгольского происхождения оседали в северном регионе, и династии, которые создавали государства на севере, были в большинстве своем хотя бы в некоторой степени связаны с тюрками и монголами. Как правило, они сочетали аристократические и военные традиции своих предков с глубоким уважением к высокой культуре Китая. Тем не менее в глазах южных элит эти северные династии оставались полуварварскими, в то время как сердцем китайской культуры и цивилизации они считали свой регион.

Поскольку население северных областей было более многочисленным и более военизированным, стремление к восстановлению единства Китая неизменно зарождалось именно там. В 557–581 годах династия Северная Чжоу сделала ряд шагов к достижению этой цели, но пала после безвременной смерти компетентного молодого монарха, чей наследник был на тот момент еще совсем мал. Как нередко случалось на протяжении предыдущих трех столетий, власть захватил “премьер-министр” Ян Цзянь, который основал династию Суй. В отличие от устоявшихся династий, молодая наследственная монархия не выстояла при столкновении с проблемой, о которой предостерегал Макиавелли, утверждавший, что, назначая премьер-министра, монарх фактически приглашает его узурпировать престол^1.

Последующее объединение Севера и Юга силами Ян Цзяня оказалось под угрозой из-за катастрофического провала попыток его сына Ян Гуана завоевать Корею. Здесь можно провести параллели с поражением Наполеона в России в 1812 году. Действуя далеко за пределами своих земель на незнакомых территориях в непривычном климате, армия Суй была разбита противником, который хорошо знал театр военных действий и использовал любые его преимущества при планировании и реализации своих маневров. Колоссальные затраты на эти походы, состоявшиеся в 612–617 годах, и подорванная после поражения репутация императора Ян Гуана пошатнули династию Суй. Повсеместные бунты переросли в гражданскую войну, победителем из которой вышел высокопоставленный чиновник и военачальник Ли Юань. Вошедший в историю как император Гао-цзу, он основал династию Тан, которая правила Китаем в 618–907 годах и часто считается величайшей династией в императорской истории Китая. На пике своего развития в середине VIII века династия Тан управляла огромной империей, которая простиралась далеко на территорию Центральной Азии. Ни одна китайская династия на протяжении последующей тысячи лет не могла сравниться с ней, пока император Хунли из династии Цин (маньчжурской) не покорил регион, который сегодня называется Синьцзян. Но в эпоху Тан также активно шло экономическое развитие и процветала китайская литературная и художественная высокая культура.

Династия Тан, которую основал род Ли, имела смешанное китайско-тюркское происхождение. Ее представители утверждали, что состоят в родстве с великими военачальниками эпохи Хань и основателем даосизма Лао-цзы. В VI веке н. э. семейство Ли/Тан входило в число ведущих аристократических родов на северо-западе Китая, однако не занимало лидирующие позиции в их иерархии. Первая императрица династии Тан происходила из еще более благородного семейства Доу, представители которого на протяжении многих десятилетий вступали в браки с выходцами из разных правящих династий северного региона. Вторым императором эпохи Тан стал ее сын Тай-цзун, который вобрал в себя смешанные китайские и тюркские традиции родов Ли и Доу.

Блестящий каллиграф и поэт, Тай-цзун прекрасно разбирался в китайской классической литературе и истории. Кроме того, он искусно стрелял из лука и мастерски держался в седле. Тай-цзун сознательно, но вместе с тем естественно воплощал в себе целый ряд идентичностей. В его стихах, служивших важным источником легитимности в глазах китайской элиты, которая ценила поэзию выше любых других литературных и художественных форм, моральная серьезность северного конфуцианства сочеталась с южным поэтическим стилем и частыми аллюзиями к южным красотам и пейзажам. Тай-цзун владел китайским и серби (диалектом монгольского), а также, возможно, разговорным турецким. Он обменивался изящными поэтическими посланиями со своими китайскими советниками и клялся в кровном братстве тюркским военным предводителям. Он стал императором Китая в 626 году и после завоевания Тюркского каганата в 630 году был провозглашен Небесным каганом степных земель и народов на великолепно срежиссированном племенном собрании. Китайские и тюрко-монгольские представления о монархе как ставленнике небес имели много общего, но Тай-цзун также вжился в роль императора, власть которого простиралась на весь известный человеку мир: “Он держался как истинный император и при дворе был грандиозен и великолепен. Чрезвычайно эмоциональный и вспыльчивый, он багровел от ярости и вселял страх во всех приближенных. Своим успехом в отношениях с тюрками он обязан во многом собственной напористости и героическому ореолу”. В мире степных кочевников личная харизма и личная верность обычно ценились выше, чем верность институтам и идеологиям. Тай-цзун и внешне, и внутренне отвечал критериям кочевого императора-воина.

Во время гражданской войны, которая предшествовала окончательному закреплению Тан на троне, император Гао-цзу признавал своего старшего сына, рожденного императрицей, своим наследником. Он сделал это в соответствии с конфуцианскими представлениями о старшинстве и престолонаследии. Но после окончания войны Гао-цзу словно бы вернулся к степной и тюркской традиции позволять своим сыновьям бороться за престол. Он никак не поддержал притязания старшего сына на власть. Он лишь удостоверился, что противостояние не выйдет за пределы столицы и дворца, не позволив ни одному из сыновей заручиться поддержкой в империи. Поскольку любые столкновения, выходившие за стены дворца, могли перерасти в гражданскую войну и погубить династию, это было весьма разумно. Когда Гао-цзу взбунтовался против Суй в 616 году, ему исполнился 51 год, поэтому вопрос о престолонаследии не терпел отлагательства. Новая династия Тан не обладала достаточной легитимностью, и ей было не выжить без компетентного наследника на троне. В 626 году конфликт разрешился: принц Ли Шиминь, будущий император Тай-цзун, заманил в ловушку и убил двух своих старших братьев у дворцовых ворот. Возможно, Гао-цзу поверил Ли Шиминю, который заявил, что братья пытались его отравить (и поверил, вероятно, не зря), но, как бы то ни было, он, очевидно, смирился с гибелью сыновей и своей отставкой. Ему был 61 год, и можно предположить, что он даже обрадовался возможности с честью уйти на покой, которую ему предоставил Тай-цзун. Безусловно, он возликовал, что опасный вопрос о престолонаследии разрешился и будущее его династии оказалось в надежных руках^2.

Тай-цзун был несомненно одним из величайших императоров в истории. Грозные китайские монархи более поздних эпох, например Хубилай из династии Юань (монгольской), Хунли из династии Цин (маньчжурской) и Юнлэ из династии Мин, во многом ориентировались на него. Ведущий западный эксперт по китайской военной истории называет его “гением” и “одним из самых титулованных военачальников во всей китайской истории”, но Тай-цзун также был чрезвычайно эффективным администратором и политическим лидером. Он “явно имел вкус к драматическим и ярким жестам” и был главным пропагандистом режима. В 628 году многие провинции пострадали от нашествия саранчи. Оплакивая несчастья своих подданных-крестьян, император в присутствии множества людей съел саранчу, сказав при этом насекомым: “Люди нуждаются в зерне, как в самой жизни, а вы пожираете его. Ешьте лучше мои кишки и легкие”. Эта и другие истории о Тай-цзуне предавались широкой огласке, глубоко проникали в фольклор и укрепляли легитимность императора, который постепенно обретал все большую славу^3.

Тай-цзун завоевал репутацию как блестящий полководец во время гражданской войны, когда его военный гений сыграл решающую роль в победе Тан. Он с 19 лет командовал армиями. Возникший из-за гражданской войны хаос существенно ослабил Китай и открыл его для вторжения тюрков, войска которых едва не заняли столицу Чанъань в 620 и 626 годах. Во втором случае китайцы дорого откупились от тюркского кагана, что Тай-цзун счел глубоко унизительным. Используя борьбу за престолонаследие в Тюркском каганате и влияние засухи на лошадей кочевников, Тай-цзун быстро повернул ситуацию в свою пользу. За четыре года его контрнаступление уничтожило Тюркский каганат и обеспечило Тан господство на северных приграничных территориях. Единственное поражение Тай-цзун как военачальник потерпел в своей первой кампании в Корее в 645 году, когда столкнулся с той же неблагоприятной комбинацией расстояния, климата и логистики, которая погубила последнего императора из династии Суй. Тай-цзун умер в 648 году, готовя новое масштабное наступление, чтобы поставить Корею на колени. Хотя существовали и веские стратегические причины подчинить Корею власти Тан, важнее в этом случае были соображения личного престижа и легитимности династии.

В сравнении с северной степной границей, Корея имела меньшую значимость, поэтому крупные вторжения, организованные династиями Суй и Тан, привели к необоснованному расходованию ресурсов. Победы Тай-цзуна на северном фронте, напротив, открыли дорогу к серьезной китайской экспансии далеко на северо-запад. Одним из следствий этого было восстановление евразийского Шелкового пути. Впрочем, стратегические последствия китайской экспансии были важнее увеличения объемов внешней торговли. Обосновавшись на границах Внутренней Азии, китайцы получили возможность собирать информацию о своих ближних и дальних соседях, а также проводить искусную, но малозатратную дипломатическую политику по принципу “разделяй и властвуй”, чтобы гарантировать безопасность имперских границ. Экспансия обеспечила Тан контроль над горными перевалами и плодородными коридорами, которые вели из степи прямо в сердце Китая. Господство над этими двумя ключевыми стратегическими пунктами означало, что отныне безопасность обходилась дешевле. Контроль над просторными пастбищами к северу от Хуанхэ позволил династии создать сеть “фермерских хозяйств”, где сосредоточивались, разводились и тренировались лошади, верблюды и мулы. В 725 году в этих хозяйствах содержалось около 430 тысяч лошадей и 336 тысяч других животных. Поскольку лошади имели первостепенное значение при ведении войн на северном степном фронте, а верблюды и мулы использовались на войне для перевозки грузов, обладание этими северными пастбищами имело колоссальное стратегическое значение для династии Тан.

В своих кампаниях Тай-цзун всегда пытался заставить противника перейти в наступление, чтобы получить отсрочку и измотать вражеское войско благодаря умелому использованию оборонительных сооружений и разрушению коммуникаций силами легкой кавалерии. Терпение, осторожность и хитрость дополнялись тщательным планированием военных операций, поставок и логистики. К лучшим качествам Тай-цзуна относились его способность к стратегическому планированию кампаний, а также умение выбирать себе в помощники первоклассных военачальников. Тай-цзун тонко чувствовал момент, прекрасно разбирался в психологии и инстинктивно нащупывал у противника слабые места. Наступательная и оборонительная тактики в его представлении были равноправны, и, чтобы победить, необходимо было правильно их сочетать. Когда наступал момент для контратаки, осторожность превращалась в опасную и уверенную агрессию. Тай-цзун в атаке был беспощаден и затем применял свою быструю кавалерию, чтобы обратить разбитого противника в бегство. Тай-цзун был отважным воином и подавал пример другим на поле боя, но при этом не был склонен к безрассудству на манер Александра Македонского. Он был воспитан в китайской традиции холодного и реалистического военного планирования, которая восходила к Сунь-цзы и еще дальше вглубь веков. Он понимал, что война – это не игра в кости и тем более не арена для борьбы мужских эго. Ее нужно анализировать, рассчитывать и планировать. Но главное – она всегда должна служить реалистичным политическим целям. В отличие от Александра, Тай-цзун остро чувствовал ответственность за судьбу своей династии и сообщества, которым управлял он сам и другие ее представители^4.

В эпоху Тан подавляющее большинство государственных чиновников назначалось по рекомендации министров и провинциальных элит. Существовала и система экзаменов, которая открывала путь в чиновничество небольшой доле “чужаков”, способных дослужиться до высоких постов. Тай-цзун беседовал с каждым кандидатом на сдачу ежегодного столичного экзамена, самого ответственного из всех. Благодаря этому он узнавал и впоследствии назначал на должности некоторых из лучших молодых чиновников империи. Он также старался лично оценивать подготовку кандидатов на должности губернаторов провинций и выбирать среди них самых достойных. Но главное – он демонстрировал великолепное чутье при выборе министров, формируя стабильный ближний круг надежных и мудрых советников, которые верой и правдой служили ему на протяжении его 22-летнего правления. В эту группу входили люди, которые прежде служили его отцу и братьям, а также те, кому он сам давно оказывал покровительство.

Тай-цзун был предан своей императрице-консорту Вэнь-ди (урожденной Чжан сунь), которая не играла очевидной политической роли, но помогала ему контролировать эмоции. Ее брат, Чжансунь У-цзи, был давним и ближайшим другом императора и, вероятно, его самым влиятельным советником. Умный и прагматичный Фан Сюаньлинь, опытный чиновник, который в течение жизни занимал различные высокие посты в центральной и провинциальной администрации и был мастером составления официальных документов, оставался верен Тай-цзуну весь период его правления. Не менее важна для императора была и поддержка полководца Ли Чжи, который в эпоху Суй был чиновником средней руки и происходил из скромной семьи, но перешел на сторону Тан и зарекомендовал себя как блестящий военачальник, безгранично преданный Тай-цзуну и его династии. В 626–641 годах Ли Чжи начальствовал в важнейшей Тайюаньской области, которая и защищала столицу (Чанъань) от набегов кочевников с севера, так и контролировал самые грозные военные силы в непосредственной близости от Чанъаня. Однажды Тай-цзун отметил, что Ли Чжи гораздо лучше Великой стены справляется со сдерживанием тюрков, но контроль этого верного полководца над всеми вооруженными силами в столице и рядом с ней также обретал огромную значимость в моменты политической нестабильности и слабости. Отслужив 15 лет в Тайюане, Ли Чжи перебрался в Чанъань, где занял пост военного министра и главного императорского военного советника. За отдыхом два величайших солдата империи любили обсудить прошедшие кампании и факторы военного успеха. Что касается побед в сражениях, они сходились во мнении, что главное – сдержать противника и заставить его принять бой в такое время и на такой местности, чтобы с выгодой использовать свои преимущества и его слабости.

Отдельную группу формировали более консервативные конфуцианские ученые-чиновники, которые занимали высшие посты в цензорате и личном секретариате императора – так называемой Коллегии литературных наук. Цензорат как ветвь китайского правительства был унаследован у династии Хань и пережил все последующие династические перемены до падения китайской императорской монархии в 1911 году. Он частично выполнял функции прокуратуры и надзирал за тем, чтобы не только чиновники, но и монарх соблюдали конфуцианские этические нормы, а также бюрократические правила и установки. В некотором смысле цензоры играли при императоре такую же роль, какую при дворе европейских королей исполняли шуты, имеющие право говорить монарху правду, но китайские цензоры подходили к своей работе со всей серьезностью и строгостью. В политическом порядке без общественного контроля и автономной правовой системы цензоры в определенной мере представляли мнение конфуцианской элиты. Сообщать императору суровую правду порой бывало опасно, но монарх, который оставался глух к цензорам или преследовал их, терял легитимность, в связи с чем возникали слухи, что правящая династия может лишиться Небесного мандата.

Должность старшего цензора на протяжении большей части правления Тай-цзуна занимал Вэй Чжэн. В первые годы после прихода к власти Тай-цзун показывал себя с наилучшей стороны, стараясь загладить свои прегрешения в глазах конфуцианцев, которые полагали, что, убив братьев и сменив на престоле отца, он поступил недостойно. Император вел скромную жизнь и часто полагался на советы министров. Разумеется, с годами Тай-цзун начал жить на широкую ногу и обрел уверенность в собственных суждениях. Он стал меньше прислушиваться к критике Вэй Чжэна и других цензоров, которые указывали на его растущее высокомерие и самовлюбленность. Важно отметить, однако, что Тай-цзун далеко не всегда обращал внимание на критические высказывания в свой адрес, но никогда не наказывал цензоров за них. Этим он отличался от большинства имперских властителей всех времен. Порой Тай-цзун даже вносил коррективы в свое поведение, например, не позволял своей любви к охоте вредить сельскому хозяйству и фермерам. Его очень заботило, каким он войдет в историю, и он часто настаивал, чтобы его придворный летописец Чу Суйлян вносил изменения в дворцовую хронику (которая служила главным источником для официальной истории династий), чтобы улучшить свой образ в глазах потомков. Чу Суйлян был талантливым и знаменитым ученым, историком и каллиграфом. Он всячески старался свести количество таких изменений к минимуму и убеждал Тай-цзуна, что его репутация окажется под ударом, если об этих манипуляциях узнает общественность. Император не всегда прислушивался к его советам, но и не обижался на них. Он доверял Чу Суйляну и восхищался им, и тот в последние годы жизни Тай-цзуна стал весьма влиятельным членом ближнего круга советников императора^5.

Тай-цзун интересен для изучения не только в силу его значимости и славы. Его многочисленные сочинения позволяют составить представление о его характере и понять, какими ему виделись задачи императора, с какими проблемами он сталкивался и какие возможности ему открывались. Даже его поэзия помогает нам увидеть в нем не только императора, но и человека. Во многих его стихах говорится о конфликте между роскошью и соблазнами, окружающими императора, и идеалами ответственности, сдержанности и бережливости, к которым ему предписывало стремиться конфуцианство. Взывающий ко всем его чувствам гарем с прекрасными женщинами, экзотическими ароматами, страстными танцами и переливающимися шелками контрастировал со строгой дисциплиной военного командования в степи. В своих стихах и прозе Тай-цзун проявляет озабоченность недолговечностью большинства китайских династий и заявляет, что династия Тан должна продержаться у власти достаточно долго, чтобы повторить достижения Хань. Но в некоторых стихотворениях говорится о мечте стареющего монарха о спокойствии и понимании в хаосе его напряженного графика: Тай-цзун ночами ищет звезды и луну и пишет, что в империи на протяжении его правления царил мир, и это оправдывает жертвы, на которые он вынуждал идти и своих подданных, и самого себя^6.

Самыми важными сочинениями Тай-цзуна для изучения истории императорской власти стали два длинных документа, один из которых он написал в 626 году вскоре после восшествия на престол, а другой – в последние месяцы правления в 647-м или в начале 648 года. Первое сочинение известно под названием “Золотое зерцало”. Второе, по сути представляющее собой завещание, адресованное наследнику и министрам Тай-цзуна, иногда называют “Правилами императоров” (“Ди фань”). Идеи, выраженные в обоих документах, повторяются и порой дополняются в сборнике бесед Тай-цзуна с его главными советниками, который был составлен после смерти императора[16]7.

В “Золотом зерцале” только что коронованный молодой монарх выступает в конфуцианском тоне. Несомненно, он жаждет легитимизировать свою власть в глазах чиновников, но это не значит, что он совсем не разделяет описываемых идеалов. Император, пишет Тай-цзун, должен воспитывать добродетель, мудрость и сдержанность. Ему не пристало жертвовать благополучием своего народа ради собственной тяги к развлечениям, отдыху и роскоши. Обычные люди отчаянно нуждаются в учителях и наставниках, чтобы вести добропорядочную и добродетельную жизнь. Император – верховный учитель своего народа. Главный урок он преподает, когда самолично является примером мудрости, добродетели и самодисциплины. Одна из сложнейших его задач – найти достойных и компетентных министров: “Мудрый государь ищет талантливых, подобно тому как засыхающие всходы ждут дождя”. Император не должен бояться назначать министров, которые умнее его самого. Ему следует создавать им такие условия, в которых они будут давать ему честные советы и высказывать критику:

Если же [государь] закроет дорогу достойным и честным [людям], то верных непременно останется мало, а если [он] откроет путь лицемерию и угодливым речам, то льстецов обязательно будет в избытке.

В соответствии с конфуцианской традицией Тай-цзун пишет, что если император ведет себя недостойно, например если он “невнимателен и нерадив по отношению к божествам, ветры и дождь будут ответом на его жестокость”8.

Тай-цзун был не безгрешен. К моменту своего восшествия на престол в возрасте 26 лет он уже семь лет занимал высокие посты в военном командовании, правительстве и при дворе. Император, писал он, не может просто следовать моральному кодексу конфуцианского благородного мужа. Одной добродетелью не обеспечить безопасность имперских границ, интересы государства и общества должны стоять превыше всего. Хотя во всем требуется умеренность, род людской нужно закалять твердостью, а при необходимости и жестокостью:

Если [государь] заботится [лишь] о великодушии и снисходительности, то законы и уложения не будут действенны.

Людей в целом и эффективных министров в частности не пристало делить на хороших и плохих. Нужно принимать человеческие несовершенства и выбирать людей, подходящих для конкретной работы. Императору не стоит ожидать любви. Он всегда в центре внимания и потому неизбежно становится объектом бесконечной критики. Его успехи списываются на удачу, а провалы – на глупость и злой умысел. Следуя совету одного министра или одной группы, он всегда вызывает неприязнь и зависть со стороны других. Если он слишком прост в общении с чиновниками, то его подданным приходится несладко. Если он слушает друзей и близких, осуждающих министров, то справедливости и эффективности государству не видать. Но министры могут быть коварны и вероломны, поэтому императору нужно сохранять бдительность. Явно намекая на недавние события, Тай-цзун отмечал, что министров следует сурово наказывать, если они говорят о своем несогласии с выбором компетентного наследника и отдают предпочтение слабаку, которым легче управлять. Но прежде всего правитель должен помнить о хрупкости и недолговечности человеческой и особенно политической жизни: “Тот, кто поутру доволен, к вечеру тревожится”. Тай-цзун завершил свое послание к министрам такими словами: “Нынче [я] грубо излагаю свои краткие суждения, чтобы показать, что у меня в мыслях и что меня заботит”9.

Второе наставление Тай-цзун написал через 21 год на посту правителя. В 640-х годах он столкнулся с серьезными трудностями. Провал вторжения в Корею в 645 году стал его первым значимым поражением в войне. Но главное, что император столкнулся с вековечным кошмаром стареющих монархов – вопросом о престолонаследии. Сразу после восшествия на престол Тай-цзун назначил наследником своего старшего сына, рожденного императрицей. Это позволило ему продемонстрировать уважение к конфуцианским принципам и стать образцовым монархом в глазах китайской элиты. Но к 640 году – по крайней мере если верить официальной хронологии – наследник стал проявлять признаки психической неуравновешенности. Китайским придворным претила его любовь ко всему тюркскому, не говоря уже о заведенном им гомосексуальном романе. Чувствуя, как нарастает гнев отца, наследный принц составил довольно жалкий план сместить Тай-цзуна и был отправлен в тюрьму.

Попытки императора найти другого зрелого и компетентного наследника среди старших сыновей провалились: по крайней мере в одном случае вокруг принца, которому Тай-цзун в тот момент отдавал предпочтение, быстро возникла опасная фракция. Наконец, предчувствуя дурное, император уступил своим самым надежным советникам и назначил наследником 15-летнего принца Ли Чжи, которого отправил к проверенным наставникам, чтобы они подготовили его к будущей роли. Императрица к тому времени уже умерла, и больше всего в этом вопросе Тай-цзун доверял мнению ее брата Чжансунь У-цзи. Существенную роль в подготовке Ли Чжи сыграл и сам император: наследнику выделили покои рядом с покоями отца, и он вместе с Тай-цзуном присутствовал на советах и аудиенциях. Тай-цзун обучал сына управлению государством в их личных покоях, а затем на публике интересовался его мнением и хвалил его суждения. Тем не менее до самой своей смерти в 648 году Тай-цзун не мог отделаться от глубокого страха, что характер его сына-подростка, не говоря уже о его недостаточной зрелости, не позволит ему стать успешным императором и обеспечить выживание династии Тан. Таков контекст, в котором следует трактовать второе наставление Тай-цзуна – “Правила императоров”.

Тай-цзун адресовал “Правила” и своему сыну, и наставникам наследника, и будущим министрам. Император писал:

Когда мне было восемнадцать лет, я жил среди людей и знал все правды и неправды об их усталости и страданиях. И все же, когда я занял Великий престол и мне пришлось принимать решения о судьбах мира, я не сумел избежать ошибок. Но насколько больше их будет у наследника моего, который родился и вырос за стенами дворца? Поскольку он никогда своими глазами не видел тягот простого народа и своими ушами не слышал его жалоб, как ожидать от него, что он не впадет в высокомерие и не будет склонен к праздности? И наставлять его стоит со всей строгостью.

Своему сыну Тай-цзун написал, что юность и воспитание не позволяют ему понять, как быть правителем, руководить министрами, разбираться в реалиях повседневной жизни его подданных и внимать их нуждам. Хорошему правителю следует прежде всего прекрасно разбираться в людях, но обрести этот навык сложнее, чем любое другое знание и мудрость, “и это нужно обязательно учитывать”10.

Во многом “Правила императоров” повторяют “Золотое зерцало” и беседы Тай-цзуна с министрами. Прежде всего, в них снова перечисляются личные качества и идеалы, принципиально важные для эффективного, но добродетельного правления. Однако в завещании ощущается спешка и пессимизм, поскольку он вспоминал о своих трудностях и размышлял о том, какая огромная ответственность скоро ляжет на плечи его юного наследника. Император писал, что “государство – это священный сосуд”, и потому монарх несет перед Небом ответственность за его сохранность. Божественная в одном смысле, империя также создавалась усилиями монархов, начиная с легендарного Желтого императора, но также отцом и дедом Ли Чжи. Им наследник тоже многим был обязан. Имперские посты должны были казаться его подданным величественными священными горами, “высокими, недвижимыми и исполненными достоинства”. Монарх должен был вселять трепет, чтобы его приказы слышались и исполнялись по всей огромной империи, но вместе с тем проявлять великодушие и ценить свой народ. Высокие идеалы и прекрасная самодисциплина должны были сочетаться с реализмом и гибкостью в руководстве министрами. Мы не можем сказать, какое влияние эти предостережения и наставления оказали на наследника Тай-цзуна, который был еще подростком. Было бы странно, если бы его – как и многих других наследников императорских престолов – порой не поражала тяжесть будущей ответственности. Тай-цзун был самоотверженным и добросовестным наставником. Тем не менее у его сына наверняка не только проскальзывали мысли о том, что он, возможно, не справится со своей будущей ролью, но и возникали опасения, что он никогда не сможет сравниться со своим великим отцом.

Помимо нравственных поучений, Тай-цзун включил в свое сочинение и практические советы, основанные на его многолетнем опыте в политике и администрировании. Опаснее лести и личных амбиций, по его мнению, были всевозможные клики и фракции: “Объединяясь в группы, – писал Тай-цзун, – [чиновники и придворные] поддерживают друг друга (в своих коварных устремлениях), и нет такого места, куда они не могли бы проникнуть. Предвзятые и слепые к общим принципам, они работают вместе”. Тай-цзун ссылается на древнюю мудрость: “Узнать – нетрудно, а вот воплотить – нелегко”. Внедрить политику было гораздо сложнее, чем разработать ее. Но сложнее всего было привести ее к успешному завершению. Руководя людьми и институтами, правитель сталкивался с бесконечной чередой проблем, но ему не пристало колебаться, впадать в отчаяние и идти по простому и соблазнительному пути потакания себе, праздности и невыполнения собственного долга. Все люди должны следовать истинному Пути, чтобы вести достойное и осмысленное существование. И тяжелейший Путь лежит перед императором. Тай-цзун подходил к своим задачам столь же серьезно, как Марк Аврелий. Он проповедовал такие же иерархические и, говоря современным языком, элитистские ценности. В целом оба императора справлялись с возложенными на них задачами превосходно. Но характер и идеалы Тай-цзуна не вынуждали его подавлять свои эмоции в той же степени, в которой это приходилось делать Марку Аврелию. Все всякого сомнения, он больше наслаждался жизнью, чем его древнеримский визави^11.

Когда в 649 году Тай-цзун умер, его благополучно сменил 21-летний принц Ли Чжи, который принял тронное имя Гао-цзун. Новый монарх был прекрасно подготовлен, благонамерен, добросовестен и, очевидно, не глуп. Но при этом он был не таким волевым, как отец, а также не отличался физической силой. В первые годы правления молодой император вполне закономерно держал в благоговейном страхе оставшихся со времен Тай-цзуна опытных министров, возглавляемых дядей Гао-цзуна по материнской линии Чжансунь У-цзи. Впоследствии он оказался во власти своей грозной императрицы-консорта У Цзэтянь. Увлекшись последней, Гао-цзун отодвинул на второй план свою первую императрицу, которая, хоть и была бездетна, происходила из весьма влиятельного и благородного семейства Ван. Это возмутило большинство советников Гао-цзуна, включая и его дядю. В результате Чжансунь У-цзи вынудили отправиться в изгнание, а затем, в 654 году, и покончить с жизнью. Его сыновья были казнены, они стали первыми из многих, кто погиб, осмелившись встать на пути у амбициозной У Цзэтянь. При жизни Гао-цзуна женщина зависела от него. Но здоровье императора пошатнулось после перенесенного в 660 году инсульта, и он стал сам зависим от жены. Власть У Цзэтянь росла, и вместе с ней росли ее амбиции. К ней постепенно примыкало все больше компетентных чиновников и придворных. После смерти Гао-цзуна в 683 году его жена заняла главенствующее положение среди министров и в политике Тан, сначала стоя за спиной сына, который занимал престол, а затем став полновластной императрицей и основательницей новой правящей династии – Чжоу. Последующие пятнадцать лет У Цзэтянь правила как единственная полноправная императрица в китайской истории.

До наступления Нового времени все династии и культуры, описанные в этой книге, отличались мизогинией. Мужчины в них повсеместно занимали более высокое положение, чем женщины. Правители-мужчины могли практически не сдерживать свое половое влечение. Даже в моногамных христианских династиях любовниц и незаконнорожденных детей монарха не просто терпели, а уважали. Пока любовные похождения правителя-мужчины не приводили к серьезным провалам в политике и распределении благ, они не вызывали возражений. Единственный поистине смертный грех монарх совершал, когда менял порядок престолонаследия, попав под влияние любовницы. Женское половое влечение, напротив, сдерживалось, осуждалось и вселяло страх. Не считая некоторых исключительных ситуаций (прежде всего когда мать выступала регентом при своем малолетнем сыне), пришедших к власти женщин старались этой власти лишить. Основанием для этого почти всегда становились шокирующие и, как правило, ложные обвинения в распущенности. В среде китайских конфуцианских ученых и сановников мизогиния была доведена до предела. Но именно они написали большинство исторических книг, поэтому не стоит удивляться, что созданный ими образ У Цзэтянь оказался ужасным и отвратительным. Не стоит забывать об этом, когда мы изучаем ее биографию и правление, но главное – когда речь заходит о ее сексуальной жизни.

Тем не менее обойти вниманием эту сторону личности У Цзэтянь было бы огромной ошибкой. Без этого невозможно составить полное представление о неординарном человеке и узнать, как будущая императрица на самом деле пришла к власти. Более того, так за скобками останется и ключевой элемент в динамике императорской монархии. Основная мысль проста: сексуальная привлекательность редко имела связь с позициями, которые занимали монархи и министры мужского пола, и редко влияла на их власть. Это относилось также к некоторым влиятельным женщинам: в первую очередь к сестрам и дочерям монарха, но главное – к его матери. Благосклонностью и покровительством также пользовалось небольшое число любимых бывших гувернанток. Но в подавляющем большинстве случаев благосклонность, покровительство и власть в императорских монархиях женщинам приносила именно сексуальная привлекательность. Даже христианская королева обладала гораздо большей властью, если привлекала мужа в постели и имела с ним эмоциональную связь. Бывали случаи, когда наложницы и любовницы даже убеждали своих любовников царских кровей сделать их сыновей наследниками, в результате вживаясь в роль королевы-матери и занимая самое высокое положение, какое только могла занять женщина при абсолютном большинстве королевских дворов. У Цзэтянь – один из ярчайших примеров этого.

У Цзэтянь “была исключительно одаренной, имела природную склонность к политике и блестяще манипулировала властью при дворе. Своим феноменальным возвышением она обязана острому уму, напористости и умению великолепно разбираться в мужчинах, а также беспощадности, бесцеремонности и политическому оппортунизму”. Императрица была поистине неординарным и исключительным человеком, но чтобы понять, какую жизнь она вела, нужно также разобраться в культуре танской элиты, к которой она принадлежала. Некитайский элемент в структуре этой элиты, изначально имевший кочевое происхождение, оказывал серьезное влияние на свободу и общественное положение женщин, что резко контрастировало с конфуцианским идеалом, который требовал полностью подчинять женщин мужчинам, чтобы они не покидали пределов внутреннего семейного мира. В эпоху Тан благородные женщины вращались в смешанной среде и открыто участвовали в придворной политике. Они даже играли в поло и наслаждались немалой сексуальной свободой – к огромной досаде конфуцианцев^12.

У Цзэтянь родилась в 624 году. Ее отец, У Шихоу, был торговцем средней руки, который пользовался доверием и покровительством основателя династии Тан Гао-цзу с того времени, когда будущий император еще служил династии Суй. Он всю жизнь верой и правдой служил Гао-цзу, и со временем это принесло ему пост одного из старших министров в правительстве Тан, богатство и аристократический титул. Затем У Шихоу женился на женщине из семьи Ян, побочной ветви бывшей правящей династии Суй. Поначалу в обществе эпохи Тан господствовали старые благородные семейства Северного Китая, но мужчины, которые дослужились до высоких постов в бюрократической системе и армии Тан, вливались в эту элиту часто через брак. Разумеется, без трений не обходилось: на саму У Цзэтянь, дочь торговца, выходцы из великих аристократических родов поначалу смотрели свысока. Она об этом не забыла и впоследствии заставила некоторых аристократов поплатиться за свою заносчивость.

Не имея сыновей, ее заботливая мать дала своим дочерям прекрасное образование: они разбирались в поэзии, истории и буддизме. В дополнение к этому У Цзэтянь была красива и умна, что в совокупности делало ее весьма привлекательной девушкой. В результате в 637 году, когда ей было 13 лет, император Тай-цзун взял ее в гарем в качестве младшей наложницы. Хотя она не имела особого влияния на Тай-цзуна, который отдавал предпочтение более скромным женщинам, ее звездный час настал тогда, когда 15-летний принц Ли Чжи в 645 году поселился в соседних покоях с отцом, чтобы начать подготовку к роли монарха. Принц, который был на четыре года младше У, влюбился в наложницу без памяти и до конца жизни оставался в плену ее сексуальных чар и обаяния. Их последняя дочь, принцесса Тайпин, родилась в 664 году, когда У Цзэтянь было уже 40 лет. Хотя порой Гао-цзун (бывший принц Ли Чжи) негодовал из-за жестокости жены по отношению к любому, кто вставал у нее на пути, император был не в силах противостоять столь сильной и притягательной личности и даже не думал о том, чтобы жить без нее.

Когда в 683 году Гао-цзун умер, императрица У еще не обладала безграничной властью при дворе, а также в высших кругах бюрократии. Если бы ее старшего сына, компетентного и популярного наследного принца Ли Хуна, в 675 году не настигла безвременная смерть, ей, вероятно, пришлось бы уступить ему свое место. Ее третий сын, принц Ли Сянь, который по восшествии на императорский престол принял имя Чжун-цзун, был гораздо более слабым противником. Существуют сомнения, правда ли он был сыном Гао-цзуна и У. Всякий раз, когда жена была беременна, Гао-цзун брал в качестве второй наложницы ее старшую сестру, известную под именем госпожа Хань, и Чжун-цзун на самом деле мог быть ее сыном. Вероятно, вопрос о происхождении нового императора для императрицы У Цзэтянь был куда менее важен, чем то, что он был очарован своей женой, которая происходила из влиятельного аристократического рода Вэй. Стоило Чжун-цзуну взойти на трон, как он сразу назначил первым министром своего тестя и осыпал милостями других родственников жены. Это разозлило не только императрицу У Цзэтянь, но и ключевых министров, поэтому ей не составило труда собрать коалицию, которая через два месяца сместила Чжун-цзуна с трона и посадила на него младшего сына императрицы – принца Ли Даня, принявшего тронное имя Жуй-цзун.

Ли Дань не имел ни политического опыта, ни политических амбиций и полностью зависел от матери, которая всегда считала его своим любимчиком. Сначала у нового императора были хорошие отношения с матерью, но, когда начала формироваться оппозиция ее очевидному желанию захватить престол, У Цзэтянь стала относиться к сыну с подозрением. Хотя он пережил ее правление, находясь, по сути, под почетным домашним арестом, его жену и старшую наложницу (мать будущего императора Сюань-цзуна) казнили по ложным обвинениям. Казнены были и сотни представителей побочных ветвей династии Тан. Тот факт, что элита не оказала существенного сопротивления, когда У Цзэтянь отняла власть у собственного сына и основала новую династию, кое-что говорит об относительной слабости династической легитимности в китайской истории. Несомненно, казни и пытки, которым подверглись все предполагаемые враги, сыграли немалую роль в таком развитии событий, но элита молчала не только из страха. Хотя контексты и различались, в Китае, как и в Древнем Риме, династии меркли в сравнении с империей, ее мифами и ее традициями.

Когда Гао-цзун умер в 683 году, императрице У было 59 лет. Тем не менее в период вдовства она завела несколько любовников, по крайней мере одного из которых она унаследовала от тети ее мужа. Впоследствии конфуцианские критики называли всех ее любовников юнцами, которые удовлетворяли ее вожделение и использовались, несомненно, только для утех. Но некоторые из тех, кого так описывали, в частности архитектор Сюэ

Хуайи, явно были для императрицы умными и интересными компаньонами, а не просто любовниками. Не стоит сомневаться, что У Цзэтянь имела большие сексуальные аппетиты и была весьма привлекательна. Она славилась тем, что умело использовала косметику и долго не теряла красоты. При этом императрица всегда глубоко интересовалась колдовством и верила в сверхъестественное. Она изначально проявляла благосклонность к даосизму, который традиционно связывался с династией Тан, но с годами, по мере того как внутри нее нарастал страх неминуемой смерти, она проникалась все большей симпатией к религии, изобилующей пророчествами, мистицизмом, магией и рецептами вечной жизни. Одним из элементов эзотерики в даосской религии природы была вера в то, что мужская сперма замедляет старение женщин.

Рассказ о сексуальных похождениях стареющей императрицы в антураже из колдовства, казней и пыток кажется сюжетом из “Игры престолов”. Но это, несомненно, было реальностью при дворе У Цзэтянь (и при многих других императорских дворах). И все же важно помнить, что режим У также покровительствовал изящной китайской художественной и литературной культуре той эпохи и по достоинству ценил ее. Не менее важно и то, что, хотя в своем стремлении к власти У Цзэтянь разрушила множество жизней, ее жертвами стали лишь приближенные ко двору. Подавляющее большинство населения не ощутило на себе ее гнева, а управленческий аппарат устоял и не потерял способности к эффективной работе в условиях кризиса. Режим У Цзэтянь решительно и успешно отвечал на угрозы со стороны Тибета на западе и кочевых киданей на севере. У Цзэтянь назначала первоклассных военачальников командовать армиями. Она с подозрением относилась к аристократическим родам, которые господствовали в правительстве династии Тан, и потому расширила систему экзаменов, чтобы привлечь на государственную службу больше людей, верных лично ей. Сдавшие экзамен составляли 23 процента из старших министров Тай-цзуна и 40 процентов из тех, кто служил императрице У Цзэтянь. Способные молодые чиновники, которых она поощряла, сыграли важную роль во время долгого правления ее внука, императора Сюань-цзуна. В число ее главных министров входил Ди Жэньцзе, который боролся с непотизмом и коррупцией в правительстве и пользовался полной поддержкой императрицы, несмотря на свою верность династии Тан. Ди Жэньцзе прославился на Западе как герой детективных романов синолога Роберта ван Гулика, который много лет служил голландским послом в Пекине. Ван Гулик описывает “судью Ди” как культурного, неподкупного и деятельного чиновника, и, хотя его образ и вымышлен, он позволяет создать довольно точное представление о большей части управленческой элиты, сформированной и поощряемой императрицей У Цзэтянь^13.

Одним весьма значимым аспектом правления императрицы была решительная поддержка буддизма. К 690-м годам буддизм уже на протяжении 500 лет проникал все глубже в китайские культуру и общество. Его мощная система верований, а также ритуалы и художественная культура удовлетворяли эмоциональные, духовные и интеллектуальные нужды, которые не могло удовлетворить конфуцианство. Как и раннее христианство, он привлекал группы, которые были угнетены при существующем порядке и идеологическом режиме, и особенно женщин. Хотя буддизм вовсе не проповедовал равенство полов, он давал женщинам большую свободу и уважение, чем ислам и христианство, не говоря уже о конфуцианстве. У Цзэтянь была с детства погружена в буддийскую религию и культуру. К тому времени, когда в 690 году она основала собственную династию, буддизм обрел в китайском обществе невероятную силу, имея миллионы сторонников и огромное богатство. У Цзэтянь дружила со знаменитыми буддийскими монахами, возводила десятки храмов, статуй и пагод и щедро одаривала существующие буддийские учреждения. Пропагандисты связывали императрицу с буддийскими текстами и святыми, тем самым подкрепляя легитимность ее власти. Одним из этих святых был император Ашока: взывая к его памяти, императрица У Цзэтянь в своем официальном титуле подчеркивала, что играет роль буддийского всемирного монарха (чакравартина). При этом для идеологической обработки использовались также даосские и конфуцианские традиции: чтобы прославлять императрицу и связывать ее имя со множеством значимых элементов в китайской исторической памяти и системе верований.

Много лет императрица У Цзэтянь размышляла, как создать свою новую династию Чжоу. Главная проблема состояла в том, что ей для этого пришлось бы лишить права наследования своих сыновей и передать его племянникам. Возможно, если бы среди ее племянников нашелся кто-то с достаточно сильным и убедительным характером, У Цзэтянь назначила бы его своим наследником. Но подходящего человека среди них не нашлось, а своим высокомерием они нажили себе немало врагов. Нежелание императрицы назначать их наследниками, вероятно, также проистекало из глубоких религиозных соображений. Несмотря на принадлежность к буддизму, У Цзэтянь также испытывала на себе влияние конфуцианской системы ценностей и ритуалов. Стареющую императрицу заботило, какое место она займет в загробной жизни, а это место было тесно связано с ее положением в родовом храме предков. Приносить жертвы предкам могли только сыновья и внуки. Если бы престол унаследовал ее племянник, не нашлось бы никого, кто стал бы приносить жертвы к ее могиле и заботиться о ее душе в загробной жизни. В 698 году она приняла предложение главного министра Ди Жэньцзе вернуть из 14-летнего изгнания ее сына, бывшего императора Чжун-цзуна, и назначила его своим наследником^14.

К 705 году 80-летняя У Цзэтянь явно потеряла хватку. Когда случился переворот в пользу бывшего императора Чжун-цзуна, ее сместили с трона. Ей позволили уйти на покой, и когда десять месяцев спустя перед смертью она попросила, чтобы ее похоронили рядом с мужем Гао-цзуном, ее желание было исполнено. Еще любопытнее, что некоторые из племянников У Цзэтянь наладили отношения с династией Тан. Власть при режиме Чжун-цзуна принадлежала не безвольному императору, а его жене, императрице Вэй. Очевидно, она была любовницей У Санси, племянника императрицы У Цзэтянь. Из всех ее детей выжила лишь принцесса Анле, которую выдали замуж за сына У Санси. Шангуань Ваньэр, которая была личным секретарем императрицы У Цзэтянь, в теории стала наложницей императора Чжун-цзуна, а на практике руководила экзаменами для кандидатов на гражданскую службу по поручению императрицы Вэй. Тем не менее, хотя император Чжун-цзун был полным ничтожеством, его жене, дочери и наложнице было крайне важно контролировать его и пользоваться его именем. Всерьез рассматривалась возможность назначить наследницей принцессу Анле, но это признали невозможным в силу китайских традиций и ценностей. В результате, когда в 710 году Чжун-цзун неожиданно умер, императрица Вэй попыталась усадить на трон своего младшего сына, еще слишком юного для управления государством, надеясь, что сможет удержать власть. Ее планы разрушил переворот, спланированный принцессой Тайпин, дочерью императрицы У Цзэтянь, в результате которого императрица Вэй, принцесса Анле и Шангуань Ваньэр были убиты, а на троне был восстановлен бывший император Жуй-цзун, самый младший сын У Цзэтянь и брат принцессы Тайпин.

Жуй-цзун был таким же ничтожеством, как и его брат Чжун-цзун, и мечтал отречься от престола и уйти на покой. Испугавшись кометы, которую он счел предостережением Неба, он настоял на отречении в 711 году. На смену пришел его третий сын, принц Ли Лунцзи, будущий император Сюань-цзун, мать которого была убита по приказу императрицы У Цзэтянь. Лунцзи сыграл важную, хоть и не главную, роль в мятеже, в результате которого была свергнута императрица Вэй, поскольку его покровительством и расположением пользовались многие стражники, традиционно вклад которых в дворцовые перевороты был весьма значителен. Принцесса Тайпин поняла, что, если она не сумеет быстро устранить молодого и компетентного Сюань-цзуна, о власти ей придется забыть. Она попыталась настроить против нового императора его единокровных братьев, но успеха не добилась. Проявив редкую и похвальную солидарность, они сплотились вокруг Сюань-цзуна, считая его наилучшим кандидатом для руководства общим делом, хотя принц Ли Чэнчи в действительности имел больше прав на престол, поскольку был сыном императора Жуй-цзуна и его законной жены-императрицы. Возможно, принц Ли Чэнчи решил, что спокойная жизнь одного из старших принцев приятнее управления Китаем. Впоследствии в контексте династической политики Сюань-цзун вполне мог посчитать, что Ли Чэнчи представляет для него угрозу, имея более обоснованные права на престол, однако, как ни удивительно, единокровные братья оставались близкими друзьями и всецело доверяли друг другу до конца своей жизни.

Чувствуя, что время играет против нее, в 713 году принцесса Тайпин попыталась совершить упреждающий государственный переворот. От матери она унаследовала не только острый ум, но и значительную часть связей. Будь она мужчиной, ее мятеж вполне мог увенчаться успехом. Но даже на пике женской власти принцесса не могла вращаться среди стражников и командовать диверсионными группами. Принцессе Тайпин приходилось подыскивать на эти роли других людей, а делегирование полномочий повышало риск предательства. В итоге ее планы стали известны, и ей позволили совершить “почетное” самоубийство. Так завершилась исключительная полувековая эпоха женского господства в китайском правительстве и политике.

Император Сюань-цзун правил 45 лет. За эти десятилетия империя Тан достигла своих максимальных размеров, а династия Тан оказалась на пике своего могущества – как властного, так и культурного. Танский Китай стал основой и центром восточноазиатской культурной зоны, фундаментом которой служили конфуцианские верования, китайская вариация буддизма, китайская письменность и колоссальный престиж литературной и художественной традиций танской эпохи. Двор Сюань-цзуна был столь же влиятелен в восточноазиатском регионе, как версальский двор Людовика XIV в Европе. Император Сюань-цзун был впечатляющей личностью: прекрасным музыкантом, поэтом, каллиграфом и покровителем многих выдающихся художников и писателей. Он также преуспевал как политический лидер. Он выбирал компетентных и волевых министров, которые при полной его поддержке решали важнейшие проблемы, такие как реформа критически важной системы поземельного налогообложения и угроза разрушения сетей снабжения огромного населения имперской столицы Чанъаня. Сюань-цзун прилагал немало усилий, чтобы руководить министрами, и проявлял при этом терпение и гуманность, не обращаясь к чрезмерному насилию: он разрешал конфликты, усмирял их эго и уравновешивал их друг другом, не позволяя никому заполучить неограниченную власть и сохраняя за собой право определять общий вектор политики и назначать чиновников на самые высокие посты.

Если бы Сюань-цзун умер в 740 году, он вошел бы в историю как один из самых уважаемых императоров Китая. Однако он прожил еще 16 лет, и усталость и возраст монарха снова дали о себе знать. На протяжении тридцати лет он руководил соперничающими министрами и решал сложнейшие административные вопросы, и это не прошло даром. Император все чаще отходил от политики и сосредоточивался на религии и собственном внутреннем мире. Когда ему было глубоко за пятьдесят, он увлекся Ян Юйхуань – прекрасной женой одного из своих сыновей, забрал ее в свой гарем и принялся потакать всем ее желаниям. История о стареющем мужчине, который ищет секрет вечной юности в объятиях молодой женщины и выставляет себя дураком, стара как мир. Мужчины, стоящие у власти, всегда пользовались своим положением, чтобы удовлетворять свои сексуальные и эмоциональные потребности. Поведение императора Сю-ань-цзуна вписывалось в знакомые человеческие рамки, но имело серьезнейшие последствия и едва не привело к краху одной из величайших империй в истории.

По прихоти императора специальные конные курьеры доставляли его возлюбленной свежие личи из самого далекого юго-восточного уголка империи, что представляется вполне безобидным. Гораздо серьезнее было вмешательство Ян Юйхуань в систему покровительства и назначение на должности. В такой ситуации необходим был надежный и опытный наследник, который взял бы на себя основную нагрузку по управлению государством, но в Китае такое случалось редко. Правила престолонаследования были слишком зыбкими, в назначение наследников вмешивалась политика гарема и соперничество, а наследные принцы часто не пользовались доверием отцов. “Друзья” и клиенты императора неизбежно делали все возможное, чтобы он цеплялся за рычаги власти и распределения благ. Возможно также, что конфуцианский идеал сыновней почтительности не давал сыновьям продуктивно пользоваться властью, пока на троне был их отец.

Отстранение Сюань-цзуна привело к тому, что в последние годы его правления обострилась борьба между фракциями. Если бы из-за этого правительство лишь на время потеряло фокус и эффективность, катастрофы не случилось бы. К несчастью, противоборство придворных фракций ослабило контроль монархии над военачальниками, что в 755 году привело к мятежу под руководством самого уважаемого из полководцев – Ань Лушаня. Развитие событий шло по траектории, знакомой любому историку, который занимается изучением империй. По военной логике, чтобы защитить далекие границы и отправить глубоко в степи кавалерию, необходимо было сформировать профессиональную армию с крупными отрядами всадников некитайского происхождения. Полководцев, действующих на таком удалении от столицы, приходилось наделять огромной автономией. В первой половине VIII века армия Тан эволюционировала в этом направлении и стала весьма эффективной с военной точки зрения. Самое высокое положение среди танских генералов к середине века занял победоносный Ань Лушань, имевший смешанное тюркское и согдийское происхождение.

В 740-750-х годах Ань Лушаню было позволено сосредоточить в своих руках контроль над большинством имперских армий и коневодческих хозяйств. Когда Сюань-цзун отошел от политики, власть в 736–752 годах все больше сосредоточивалась в руках Ли Линьфу, грамотного администратора и младшего члена королевского рода Тан. Разумеется, соперники ненавидели Ли Линьфу, завидовали его влиянию и покровительству, которым пользовался он сам и его приближенные. Нажив немало врагов, Ли Линьфу с готовностью передал Ань Лушаню контроль над имперскими армиями, поскольку военачальник был самым надежным из военных, которым он покровительствовал, и был всецело ему предан. В некоторой степени Ань Лушань был предан и императору Сюань-цзуну. К несчастью, как характерно для степной культуры, Ань Лушань служил отдельным людям, а не династиям, не говоря уже о таких институтах, как государство и империя Тан.

Когда в 752 году Ли Линьфу умер, конкурирующие фракции пошли в наступление на его прежнее окружение. Атаку возглавил новый первый министр Ян Гочжун, двоюродный брат любимой молодой наложницы Сюань-цзуна. Поскольку стареющий император, очевидно, не мог защитить Ань Лушаня, а жить монарху оставалось недолго, военачальник решил нанести превентивный удар, пока еще не лишился поддержки. Хотя в конце концов режим Тан выстоял, несмотря на восстание, былую власть он себе уже не вернул. Ослабевший центр, как часто бывает в империях, стал терять контроль над многими провинциями, начиная с периферии, все больше приближаясь к ядру государства. Местные военачальники и элиты захватывали власть, часто признавая верховенство Тан, но оставляя местные доходы себе и отказывая императору в юрисдикции на подконтрольных им территориях. Ослабление сразу привело к уходу Китая из Внутренней Азии и отступлению с северо-западных границ, после чего эти зоны навсегда стали частью исламского мира^15.

Упадок растянулся на долгие десятилетия, и окончательно династия Тан пала в 907 году. Лишь в 960 году ряд ключевых территорий Танской империи был снова объединен под властью династии Сун. Режимы Тан и Сун всегда причисляются к славным страницам истории Китайской империи. Это по большей части оправдано. Ядром обеих империй был один регион, населенным людьми, которых мы сегодня называем китайцами. Оба императорских двора поддерживали устоявшуюся и грандиозную китайскую высокую культуру. Обе династии считали, что наследуют имперской традиции, которая восходит к Желтому императору и легитимизируется конфуцианскими идеалами. Они также имели множество одинаковых институтов, пришедших из эпохи Хань, и краеугольным камнем в их системе государственного управления был император. Тем не менее во многих отношениях эти империи не походили друг на друга. Самое очевидное различие состоит в том, что империя Сун была меньше, поскольку лишилась всех северных приграничных земель вместе с их некитайским населением. Как всегда, масштаб Китая не позволяет провести простое сравнение. В территориальном отношении империя Сун, возможно, была невелика по танским стандартам, но в ней проживала треть населения Земли^16.

И все же, хотя империя Сун и кажется огромной по европейским меркам, она была примерно в четыре раза меньше современного Китая. Если пользоваться традиционным определением империи, которого придерживается большинство современных западных историков, можно прийти к выводу, что политическое образование под властью династии Сун было не столько империей, сколько зарождающимся китайским национальным государством. В эпоху Сун в новом высшем классе, формируемом гораздо более широкой системой государственных экзаменов на фундаменте из модернизированных неоконфуцианских ценностей, начала складываться эт-нонациональная китайская идентичность. Одним из элементов зарождающегося национального сознания стала убежденность в том, что 16 этнически китайских северо-восточных префектур, которые в 906–960 годах захватила полукочевая империя Ляо (государство Кидани), “по природе своей” принадлежали китайскому государству и обществу, а потому их нужно было отвоевать. Это стало первоочередной задачей монархов и министров Сун, и порой их стремление к ее исполнению граничило с одержимостью^17.

В режиме Тан, по крайней мере в первые столетия, господствовала наследственная аристократия, происходящая из северного и северо-западного регионов и их столиц Лояна и Чанъаня. Исторически род Тан не принадлежал даже к высшему слою этой аристократической элиты, что, возможно, представляло собой одну из причин, по которым императрице У Цзэтянь не составило труда сместить танскую династию с престола. Но старые аристократические роды были уничтожены в IX веке, когда в обществе царила анархия из-за упадка и краха Тан, и потому в эпоху Сун сформировалась новая элита^18.

Эта новая “бюрократическая” элита, которая появилась в первые 150 лет правления Сун (в так называемый Северный период), была собрана со всех концов империи, и многие ее представители начинали свою карьеру со сдачи государственного экзамена самого высокого уровня. К 1100 году в школах, где осуществлялась подготовка юношей к проходящим раз в три года экзаменам на гражданскую службу, учились около 200 тысяч человек. Каждые три года экзамены сдавали примерно 80 тысяч кандидатов. В эпоху Тан буддизм и даосизм потеснили конфуцианство в качестве ключевой идеологии и системы ценностей государства и элит. При династии Сун конфуцианские интеллектуалы нанесли ответный удар и усовершенствовали свои доктрины, вобрав в них некоторые элементы двух соперничающих религий, но подчеркнув центральную роль конфуцианства как источника рациональных и этических принципов, на которых покоятся общество и государство. Основателями неоконфуцианской школы стали Чэн И (1033–1107) и Чжу Си (1130–1200), в связи с чем некоторые историки называют неоконфуцианство “учением Чэн – Чжу”. Хотя к последнему столетию правления Сун неоконфуцианство уже стало превращаться в незыблемую идеологическую основу политического и общественного порядка, этот процесс завершился лишь в XV веке при следующей коренной китайской династии – Мин. Сдача экзаменов отныне служила главным источником статуса и уважения для представителей китайской элиты и их родственников. Система экзаменов и продвигаемые ею неоконфуцианская идеология и высокая культура стали мощной силой для консолидации китайской элиты, которая постепенно привязывалась к имперскому политическому порядку. В известной мере экзамены в Китае играли примерно такую же роль, как частные школы и Оксбридж в Великобритании XIX и XX веков^19.

Для монархов Северной Сун формирование нового порядка было палкой о двух концах. С одной стороны, гибель танской аристократии поставила династию гораздо выше всех остальных общественных групп. В теории вся власть исходила от монарха и исполнялась гражданскими служащими, карьеру которых он контролировал. Бюрократия обеспечивала исполнение приказов императора во всей огромной империи. Ее институты, идеология и престиж играли принципиальную роль для сохранения государственного единства. В некотором смысле император был не только исполнительным директором, но и первосвященником могущественной корпорации, которая верила, что империя – единственная легитимная форма государственного устройства в Китае, а монархия – ее краеугольный камень. Однако, хотя в теории бюрократическая машина и была идеальным бастионом имперского единства и монархического правления, на практике император нередко сталкивался с грандиозными трудностями, пытаясь ею управлять.

Сунская бюрократия была более продвинута, чем любая другая из мировых бюрократий соответствующего периода. В первые десятилетия династии служили около 13 тысяч профессиональных чиновников, что было сопоставимо с численностью государственного аппарата гораздо более крупной империи Тан на пике ее могущества. К 1112 году число чиновников достигло 43 тысяч. Сунское государство пыталось делать вещи, о которых не могло и помыслить ни одно европейское правительство, не имевшее возможности для реализации подобных проектов. Постоянную профессиональную армию, насчитывавшую миллион человек, нужно было содержать, оснащать и оплачивать. Колоссальные организационные и технологические сложности представляло управление имперскими водными коммуникациями. Когда в 1048 году река Хуанхэ вышла из берегов, около 20 процентов населения гигантской провинции Хэбэй погибло или вынуждено было переселиться на другие территории – и это лишь одна из множества подобных катастроф, случившихся в эпоху Сун. Для планирования и проведения инженерных работ по восстановлению инфраструктуры требовались огромные профессиональные навыки, организация и опыт.

Под властью Сун китайская экономика достигла уровня, которого мир не видывал до конца XVIII века в Британии. Сунское государство создало сложную систему, чтобы взимать налоги с этого богатства, не связанного с сельским хозяйством. Погружение в историю Сунского Китая порой обескураживает. С одной стороны, историк сталкивается с миром, который кажется совсем далеким, поскольку принадлежит к другой культуре и другой эпохе. С другой стороны, некоторые аспекты сунского общества, правительства и императорской власти представляются на удивление современными^20.

Суть работы императора существенно изменилась с эпохи Тан. Во Введении к этой книге я перечислил четыре аспекта императора. Он был человеком, лидером, наследственным монархом и правителем империи. В династии Сун мы впервые на этих страницах встречаем лидеров, которых вполне можно назвать исполнительными директорами, то есть главами огромных и сложных бюрократических организаций, укомплектованных чиновниками, выбираемых в ходе экзаменов и теоретически продвигаемых по службе при соответствии строгим объективным критериям. Разумеется, император Сун значительно отличался от современного президента, не говоря уже о руководителе частной компании. Его сложно сравнить даже с европейскими императорами Нового времени. В отличие от немецких и австрийских императоров конца XIX века монарх из династии Сун не сдерживался конституциями и парламентами. И все же управление крупными и сложными бюрократиями такого рода предполагает решение ряда специфических задач. Как лидер сунского государства, император сталкивался со сложностями, которые не были знакомы никому из европейских монархов до XVIII века и которые даже впоследствии редко принимали в Европе китайские масштабы.

История о том, как императоры Северной Сун руководили своей правительственной машиной, позволяет нам заранее составить представление о том, какой ответ в подобных обстоятельствах давали европейские императоры XIX века. В обоих случаях императорам было чрезвычайно сложно направлять, контролировать и администрировать бюрократические аппараты. Это сильно беспокоило их и отнимало у них много времени и сил. Обычно императоры вверяли координацию правительственной политики первому министру, оставляя за собой последнее слово в решениях, которые сами считали принципиальными. Прежде всего к ним относились вопросы внешней политики, а также войны и мира. Назначение и смещение премьер-министра и, как правило, некоторых других ведущих министров оставалось прерогативой монарха, который тем самым в некоторой степени контролировал общий политический курс. Императоры из династии Сун, как и европейские монархи XIX века, продолжали исполнять многие церемониальные роли и проводить легитимизирующие их власть ритуалы. В моменты кризиса им приходилось выходить на первый план и активнее включаться в управление государством, что превращало их в верховных кризис-менеджеров, несущих полную ответственность за происходящее в стране. В 1940 году это случилось даже со стабильными конституционными монархами Бельгии и Норвегии – Леопольдом III и Хоконом VII. Когда в династии Сун начался едва не приведший к ее гибели кризис 1125–1127 годов, с такой ситуацией столкнулся и император Хуэй-цзун.

Разумеется, при руководстве сунским властным аппаратом возникали и специфические сложности. Бюрократия тонула в бумаге, и императору было не легче. Это объяснялось недавним распространением печатных технологий, но также и запутанными процедурами административной машины. Для принятия решений требовалось несколько подписей, и документы передавались из одной канцелярии в другую. Препятствием нередко становились даже бюрократы среднего звена: они отказывались подписывать документы, которые, по их мнению, нарушали бюрократические нормы и принципы. Парализовать бюрократическую машину, снабженную множеством сдержек и противовесов, было несложно. Поскольку при всей риторике о высокой морали бюрократия была опутана сетями покровительства, борьба за власть и блага создавала множество возможностей для саботажа. В систему также был встроен цензорат, бдительные сотрудники которого могли призывать министров и даже императора к ответу перед элитой, если они преступали конфуцианские идеалы. Используемый в качестве оружия в борьбе фракций цензорат вполне мог останавливать работу органов власти. В сравнении с другими мировыми бюрократами конфуцианские чиновники имели исключительно сильное чувство локтя, миссии и статуса. Они были пропитаны почти религиозной идеологией, которая обязывала чиновников следить, чтобы не только подданные, но и сами императоры вели себя в соответствии с принятыми этическими нормами. Они полагали, что, если они не справятся с этой задачей, в естественном космическом порядке возникнет дисгармония, а на земле разразится катастрофа. Управление правительственной машиной, которая считала себя едва ли не священным братством, было сопряжено с особыми трудностями. Различия в политических взглядах быстро перерастали во взаимные обвинения в нарушении этики и крамольных мыслях, сформулированные по-конфуциански витиевато и высокопарно.

Жизнь императора еще сильнее осложнялась глубоким идеологическим и политическим расколом, который произошел в бюрократическом аппарате после введения так называемых Новых законов в 1069 году. Эта программа призывала к радикальному вмешательству государства в экономику и общество для стимулирования экономического развития, повышения благосостояния народа и увеличения налоговых поступлений. Противники программы называли ее невыполнимой и видели в ней источник коррупции, а также утверждали, что Новые законы предают конфуцианские принципы и возвращают общество к порочной легистской политике режима Цинь и Первого императора. Политический конфликт, возникший из-за разногласий по вопросу о роли государства в экономике и обществе, весьма перекликается с реалиями современности. Мощное лобби в прошлом продвигало идею о минимальном вмешательстве государства, делает это и сейчас. Шэнь-цзун (1067–1085), шестой император династии Сун, поддерживал Новые законы, установленные в 1069 году, но предпочитал, чтобы среди его советников были и противники программы, чтобы рассматривать ее с обеих сторон и тем самым совершенствовать механизм принятия решений. Его усилия не увенчались успехом из-за непримиримой борьбы между фракциями. Чтобы внедрить Новые законы в бюрократический аппарат, ему пришлось, по сути, основать параллельную систему “запасных” институтов, возглавляемую так называемой Комиссией по финансовому планированию. Он был также вынужден ослабить цензорат. Двое сыновей Шэнь-цзуна, Чжэ-цзун (1085–1100) и Хуэй-цзун (1100–1125/6), продолжили политику отца отчасти из сыновней почтительности, а отчасти как способ сохранить имперскую военную мощь и возможность однажды отвоевать у киданей 16 потерянных префектур на северо-востоке^21. Благодаря поддержке императора сторонники Новых законов остались у власти, но властная машина в итоге оказалась неспособной обеспечить экономические и социальные выгоды, которые сулили реформаторы.

Император Хуэй-цзун неожиданно взошел на трон в 1100 году после внезапной смерти своего 23-летнего единокровного брата Чжэ-цзуна, который не оставил наследников. О Хуэй-цзуне мы знаем существенно больше, чем о других императорах из династии Сун, но значительно меньше, чем о некоторых римских императорах, а также обо всех императорах, которые правили с XVI века и речь о которых пойдет в последующих главах этой книги. Даже о Тай-цзуне из династии Тан нам известно гораздо больше. Династия Сун не позволяла младшим сыновьям императоров участвовать в политике, управлении государством и решении военных вопросов, предпочитая, чтобы они становились деятелями искусства и высокой культуры. Даже наследники престола не имели военной подготовки и опыта. Есть свидетельства, что 17-летний Хуэй-цзун был очень недоволен, когда его вдруг выдернули из мира культуры и посадили на трон. Когда умер император Чжэ-цзун, Хуэй-цзун формально занимал второе место в очереди претендентов на престол, но у его старшего единокровного брата были проблемы со зрением, что вполне могло стать весьма ощутимым недостатком для человека, которому суждено было возглавить бюрократический аппарат, одержимый составлением письменных документов. Выбор между братьями сделала вдовствующая императрица, старшая из женщин династии. Даже в женоненавистническом Китае в таких случаях решение оставалось за матерью. Она, впрочем, встретилась с главными министрами, чтобы спокойно обсудить сильные и слабые стороны двух претендентов на императорский трон. И снова сунский Китай кажется нам странным переплетением современного и знакомого в одних аспектах и древнего и чуждого в других.

Среди китайской элиты каллиграфия считалась формой искусства, которая показывала образование и воспитание человека, но также позволяла составить представление о его характере и поведении, поэтому многие императоры были неплохими каллиграфами-любителями. Хуэй-цзун слыл самым искусным и знаменитым каллиграфом в империи и имел уникальный стиль письма, которым широко восхищаются и сегодня. Гораздо реже среди императоров встречались способности к живописи. Хуэй-цзун – единственный император, который входит в число первоклассных китайских художников. Он был щедрым покровителем и тонким ценителем искусств, заядлым коллекционером древностей и страстным проектировщиком садов и зданий. Император был приобщен к даосизму, для которого характерна вера в наличие связей между Небом, людьми и естественным порядком вещей: сад-парк был для него любимым хобби и источником эстетического удовольствия, но также отражал его религиозные верования и чувства.

После катастрофического поражения в войне 1125–1127 годов с чжурчжэнями – преимущественно скотоводческим народом, который проживал в Маньчжурии и имел грозную конницу, – конфуцианские мыслители обвинили императора в пренебрежении к государственным делам и чрезмерной погруженности в эстетические занятия, отнимавшие слишком много времени и денег. Эти претензии были по большей части несправедливы. Хуэй-цзуна никак не назвать раннекитайской версией Людвига II Баварского – покровителя Рихарда Вагнера и строителя романтических замков, которого его же министры в конце концов объявили сумасшедшим. Хуэй-цзун исправно исполнял свои ритуальные и управленческие обязанности. Он действительно всецело полагался на своего первого министра Цай Цзина, который продержался на своей должности почти все правление Хуэй-цзуна, но нет оснований считать, что ситуация стала бы лучше, если бы император попытался править в более авторитарном стиле.

Катастрофа, уничтожившая режим Северной Сун, на самом деле произошла из-за того, что Хуэй-цзун в 1121–1125 годах не прислушался к более осторожному старшему поколению советников и поддержал молодую “партию войны”, которая призывала к заключению союза с чжурчжэнями для уничтожения империи Ляо и исполнения китайской мечты о возвращении 16 потерянных префектур. Почти в любой империи такие фундаментальные военные и внешнеполитические решения принимались монархом. Некоторым министрам, служившим династии Сун, появление в лице чжурчжэней мощного потенциального союзника в тылу враждебных киданей показалось ниспосланным судьбой. Политика Хуэй-цзуна была основана на старом принципе “враг моего врага – мой друг”, но сыграла с ним злую шутку. Армия династии Сун оказалась неэффективной, и чжурчжэни увидели ее слабость, а потому, разгромив киданей, вторглись в Китай и захватили все сунские территории к северу от Янцзы. Хуэй-цзун усугубил свою изначальную ошибку, состоявшую в безрассудной военной политике: он доверился некомпетентным полководцам и упустил момент для решительных действий, когда поражение и кризис требовали сделать принципиальный выбор между организацией запоздалой обороны и заключением мира любой ценой. Император не разбирался в вопросах войны; ни характер, ни подготовка, ни опыт не дали ему инструментов для разрешения этого кризиса. Раздосадованный и измотанный неудачами и катастрофой, к которой они привели, в разгар кризиса Хуэй-цзун легко согласился отречься от престола, на чем настояли его советники, которым нужен был козел отпущения^22.

Одним из очевидных уроков, извлеченных из этой истории, стало понимание, что императоры Сун получали скверную отдачу от денег, которые в огромных количествах расходовались на оборону: в начале XII века они пустили на содержание армии около четырех пятых бюджета, который, несомненно, был самым большим для государств той эпохи. В некотором смысле возникшая у династии Сун проблема с армией была зеркальным отражением проблемы, с которой столкнулась династия Тан. Воспоминания о восстании Ань Лушаня глубоко проникли в сознание китайцев. Династия Сун и сама пришла к власти в результате военного переворота, и ее правители были одержимы необходимостью установить над армией гражданский контроль. Они добились этого ценой значительного снижения военной эффективности. Назначение гражданских инспекторов на ключевые позиции в военной иерархии, частая ротация генералов и запрет на формирование постоянных воинских соединений численностью более полка не могли подготовить армию к войне. Правящие режимы с незапамятных времен сталкивались с дилеммой, которая заключалась в том, что государства нуждались в армиях для защиты от внешних врагов, но сомневались в верности этих армий и командующих ими. В империях эта проблема стояла особенно остро, поскольку они по определению размещали большие регулярные армии на далеких границах, где центральному правительству было очень сложно осуществлять надзор за ними. Из императорских монархий, которые рассматриваются в этой книге, хуже всего с этой проблемой справлялся Древний Рим, а лучше всего – Европа в раннее Новое время. Китай занимал промежуточное положение, колеблясь между моделями военного управления, предлагаемыми династиями Тан и Сун.

Стоит признать, что неудачи армии во многом были связаны с исключительной сложностью стратегической дилеммы, стоявшей перед монархами из династии Сун. Как всегда, оборона северных приграничных земель, отделяющих Китай от степи, считалась первостепенной стратегической задачей. Великая Китайская стена – единственное созданное человеком сооружение, видимое из космоса, – стала памятником зацикленности всех китайских правителей на сдерживании кочевников. Оборонные стратегии имели неустранимые трудности, связанные с мобильностью кочевников и их способностью наносить удар в любой произвольной точке. Но монархи династии Сун столкнулись с более серьезной проблемой, чем правители из большинства других династий. Лишенное северных приграничных земель, государство Сун не имело резервов всадников, критически важных для войны с кочевниками. Поскольку граница теперь проходила гораздо южнее степной зоны, дипломаты и разведчики Сун в конце концов растеряли имевшиеся у режима Тан знания о степной политике и разучились сталкивать врагов друг с другом. Все ключевые перевалы и коридоры, ведущие из степи на Великую Китайскую равнину, оказались под контролем противника. В стратегическом отношении вынужденное отступление к реке Янцзы после сокрушительного поражения от чжурчжэней в 1125 году сделало оборону гораздо проще. Обосновавшись к югу от Янцзы, режим Сун продержался еще почти 150 лет. В конце концов Южная Сун пала под натиском монголов, но такая участь постигла все государства, стоявшие на пути у Чингисхана и его преемников.

По иронии судьбы монгольское завоевание, стоившее Китаю колоссального числа человеческих жизней, помогло исполнить давнюю мечту об имперском единстве. За тысячелетие, прошедшее с падения династии Хань до монгольского завоевания, Китай, по самым смелым оценкам, был един лишь 460 лет. После монгольского завоевания империя оставалась единой до конца имперской эпохи в 1911 году, хотя периодически ею и правили чужаки, например из монгольской и маньчжурской (Цин) династий. Как и многих людей, Хуэй-цзуна погубили долгосрочные геополитические тенденции, которые он был не в силах ни спрогнозировать, ни понять. Когда чжурчжэни захватили его столицу, император провел последние восемь лет своей жизни в тоскливом и унизительном плену далеко на севере, в чжурчжэньских землях^23.

Глава IX

Исламский халифат: настоящая мировая империя

Ни одна империя в более ранней истории не занимала такую большую территорию и не разрасталась так стремительно, как Арабский халифат. За три поколения после смерти Мухаммеда его наследники распространили свою власть от Испании и Северной Африки на Западе до границ Индии и Китая в Восточной и Южной Азии. На протяжении двухсот лет всей бывшей территорией державы Ахеменидов и богатейшими провинциями поздней Римской империи правил один монарх. Больше ни одна империя в истории не смогла сравниться с Арабским халифатом и добиться господства одновременно и на Иранском нагорье, и на южном побережье Средиземного моря. При этом влияние халифата не было преходящим и не ограничивалось одной геополитикой. Напротив, именно Арабский халифат заложил фундамент для создания грандиозной исламской культурной и религиозной зоны, которая не теряет своего огромного значения и сегодня.

Арабской экспансии способствовал упадок двух империй, лежавших прямо у нее на пути: Восточной Римской империи (Византии) и государства Сасанидов. Многократные эпидемии чумы разорили их в VI веке и не отступили в первые десятилетия VII века. Хуже того, в первые тридцать лет VII века давнее соперничество Рима и Ирана достигло апогея и вылилось в ряд разрушительных военных кампаний. К 619 году Сасаниды захватили Сирию, Египет и Анатолию и подошли к воротам Константинополя. Казалось, Римская империя обречена. Но в 624 году император Ираклий I взял реванш, когда организовал блестящее и дерзкое вторжение в Иран с севера, заручившись поддержкой степной империи тюрков и используя в своих целях конфликт между сасанидским царем и аристократией. К 629 году персы капитулировали, и Ираклий I триумфально вошел в Иерусалим, чтобы вернуть Животворящий Крест на его законное место. Но непостоянство политической удачи очень быстро дало о себе знать. Новая грандиозная и совершенно непредсказуемая угроза в форме ислама пришла из Аравии, которая ранее считалась захолустьем как в стратегическом, так и в культурном отношении^1.

Хотя стремительному распространению ислама по Евразии способствовал упадок в Византии и державе Сасанидов, двумя его ключевыми элементами были исключительное по силе воздействие новой религии и военная мощь кочевников. Религиозный фактор был важнее военного, в чем не возникает сомнений при анализе долгосрочного воздействия Арабского халифата. Большинство кочевников-завоевателей в истории сами были в значительной мере завоеваны оседлыми обществами, которыми они управляли. Арабы, напротив, хотя и захватили центры древней цивилизации, по большей части сохранили собственную культуру и язык. Арабский язык, который прежде имел лишь минимальное культурное влияние, занял господствующее положение в огромном регионе как язык власти и – главное – Священного Писания. Арабские кочевники, завоевавшие эту империю, ранее не имели государственности. Их племена постоянно враждовали друг с другом. Ислам и верность мусульманскому сообществу (умме) позволили им объединиться в надплеменной союз, которого не существовало прежде.

Кочевники Аравийской пустыни были столь же выносливыми, мобильными и воинственными, как их собратья из евразийской степи, но проигрывали им в военном отношении. Они были гораздо менее многочисленны и, хотя прибывали на поле битвы на конях и верблюдах, сражались в основном в пешем строю. Следовательно, их победы не объясняются преимуществами композитного лука, дьявольским мастерством конных лучников и блестящей кавалерийской тактикой, которые сделали степных кочевников такими опасными. Впрочем, чем бы они ни объяснялись, военные успехи и завоевания в масштабах, достигнутых арабами, не могли не восприниматься как свидетельство небесного благословения и легитимности халифата. Хотя в это поверил бы любой народ, исповедующий любую религию, исламская доктрина была особенно открыта для такой интерпретации успехов. В отличие от христианства, зороастризма и буддизма, ислам с самых первых дней был вовлечен в высокую политику и управление государством. Когда в 622 году Мухаммед бежал из Мекки после разлада с городскими элитами, он поселился в Медине и вскоре стал политическим, судебным и военным лидером нового города. Война для Мухаммеда, как и для любого другого правителя, была важнейшей обязанностью.

Священный долг защищать и распространять ислам – джихад – занимает центральное место в Коране. Это внесло свой вклад в непоколебимую уверенность в себе и наступательный порыв, благодаря которым исламские завоевательные армии настойчиво шли вперед^2.

Хотя Мухаммед был политическим лидером, в Коране мало говорится об управлении государством. Еще меньше в нем инструкций для императора. Мажоритарная (суннитская) и миноритарная (шиитская) традиции ислама расходятся во мнении относительно того, выбрал ли Мухаммед преемника. Шииты утверждают, что пророк явно обозначил свое желание передать бразды правления своему зятю и двоюродному брату Али, мужу Фатимы, которая единственная из детей Мухаммеда дожила до взрослого возраста. Сунниты это отрицают. Серьезные внутренние конфликты, которые навсегда раскололи раннее христианство, по большей части касались доктрины и прежде всего разногласий по вопросу о том, в какой степени Иисус Христос был богом, а в какой – человеком. Исламская доктрина яснее и лаконичнее, а монотеизм в ней безоговорочен. Она лишена такой гнетущей теологической странности, как Троица. Великий, ранний и перманентный раскол в исламе произошел из-за престолонаследия. Во многих отношениях раскол суннитов и шиитов стал самой знаменательной проблемой престолонаследия в истории.

Как всегда бывает в подобных случаях, борьба за престолонаследие принесла разлад в семью пророка. У его любимой жены Аиши были плохие отношения с его зятем Али. Ставший преемником Мухаммеда благочестивый халиф Абу Бакр был избран на спонтанном собрании, куда явилось множество его сторонников. Новый халиф приходился Аише отцом. Вражда между членами семьи пророка была отчасти связана с противоборством разных фракций и групп внутри новой исламской элиты. Одним из элементов борьбы за престолонаследие стало неприятие крупным племенем курайшитов идеи, что наследственное лидерство в исламе является прерогативой одной из подгрупп этого племени, а именно клана Бану Хашим, к которому принадлежали Мухаммед и Али. Мухаджиры (сподвижники), сопровождавшие Мухаммеда, когда он бежал из Мекки в Медину, пользовались почетом, но между ними не было единства по вопросу о престолонаследии. Все четверо первых халифов – Абу Бакр, Умар, Усман и Али – принадлежали к числу сподвижников Мухаммеда, и трое из них были убиты в борьбе за власть и влияние в новом государственном образовании. Коренным мединцам, приютившим Мухаммеда, могли не нравиться попытки выходцев из Мекки захватить главенствующую роль в исламском государстве. Многие сподвижники и мединцы, вероятно, в некоторой степени объединялись в своем неприятии властных притязаний пришедшей из Мекки элиты, большинство представителей которой не спешили принимать Мухаммеда и ислам. С другой стороны, в традиционном мире арабских кочевников благородное происхождение ценилось очень высоко.

Вскоре к противоречиям в арабской элите добавились и несогласия по вопросу о распределении грандиозных трофеев. Третий халиф Усман происходил из консервативной меккской элиты, но принадлежал к числу сподвижников Мухаммеда. Усман отдавал явное предпочтение своим родственникам, что сделало его непопулярной фигурой, однако убили халифа мятежники из Египта и Ирака (Куфы), недовольные его вмешательством в местные конфликты из-за дележа добычи и распределения власти. Усмана сменил четвертый халиф Али, но часть исламской элиты его не приняла, что вскоре привело к началу гражданской войны. Победителем из нее в конце концов вышел Муавия, двоюродный брат Усмана и наместник Сирии. Он создал Омейядскую наследственную монархию, которая правила исламским миром до 750 года. Одной из жертв гражданской войны стал Али, впоследствии был убит и его сын Хусейн. История их “мученичества” и убеждение в фундаментальной нелегитимности всех исламских режимов после их смерти сформировали ключевой элемент шиитской коллективной идентичности и системы верований^3.

На протяжении нескольких десятилетий после смерти Мухаммеда существовала большая опасность разрушения исламского сообщества и религии. Личные, фракционные и племенные распри раздирали их арабское ядро. Лишь столетие спустя завоеванные неарабские народы начали массово переходить в ислам. Работа над Кораном завершилась через двадцать лет после смерти пророка, и он стал первой книгой на арабском языке. Написанный ритмической прозой и полный аллюзий и символизма, он часто оказывался трудным для понимания и открытым для множества интерпретаций. Прошло еще сто лет, прежде чем авторитет Корана был подкреплен хадисами – как считается, достоверными сборниками высказываний и решений пророка и его сподвижников. В письменной форме официальный и повсеместно признаваемый набор исламских доктрин был закреплен еще позже представителями авторитетных школ религиозных философов (улемов), которые брали пример с отцов-основателей, изучавших Коран и хадисы в конце VIII и начале IX века. Между тем институт халифата был принципиально важен для выживания ислама. На протяжении более чем 200 лет первые Омейяды, а затем и Аббасиды гарантировали единство и безопасность исламского сообщества и поддерживали религиозное воспитание, благодаря чему исламское культурное и религиозное сообщество пришло к процветанию, когда их династии и империи остались в далеком прошлом^4.

Хотя наследственная монархия Омейядов и Аббасидов имела важнейшее значение для благополучия ислама в первые века его существования, в конце концов она причинила страдания множеству правоверных мусульман. Мухаммед был одним из важнейших лидеров в истории, но его не назвать наследственным монархом и тем более наследственным императором. Описывая свою концепцию харизматического лидерства, Макс Вебер в первую очередь приводил в пример ветхозаветных пророков. Как и большинство харизматичных лидеров, они в свое время оказали разрушительное влияние на еврейское общество. Мухаммед был пророком и новатором величайших масштабов. Мусульманские богословы подчеркивали, что, в отличие от Иисуса Христа, он никогда не заявлял о своих притязаниях на божественное происхождение. Но в сознании большинства представителей исламского сообщества он занимал примерно такое же место, как Христос в сознании христиан. Ни один халиф не мог сравниться с Мухаммедом по силе личности и силе власти, а легитимность первых четырех халифов проистекала из того, что они были сподвижниками и ближайшими соратниками Мухаммеда. Ключевыми элементами их власти стали также личное благочестие и поддержка со стороны исламского общества, но конфликты из-за престолонаследия ввели в исламскую политику вопросы генеалогии и права наследования. Пришествие Омейядов ознаменовало триумф наследственной монархии. Халифы были не просто наследственными императорами, но и правителями одной из величайших и влиятельнейших империй в истории. В территориальном отношении их империя была самой крупной из тех, что к тому моменту видывал мир. Она стала стартовой площадкой для расширения исламского сообщества, в которое со временем вошли значительные части Евразии и Африки. Пока не появилась Британская империя, которая помогла распространить по миру либеральную и капиталистическую цивилизацию, ни одна империя не оказывала на человечество такого широкого и глубокого влияния. Иными словами, халифы были образцовыми всемирными императорами^5.

Правители халифата всегда легитимизировали себя в строго исламских рамках как наследников Мухаммеда и защитников мусульманского сообщества. Тем не менее с течением времени эта монархия позаимствовала множество ритуалов и ценностей из ближневосточной – и особенно персидской – имперской традиции. Правящая династия сосредоточила в своих руках колоссальное богатство и вела роскошную и изысканную жизнь, особенно после того как Аббасиды перенесли столицу империи в Багдад. Их огромные дворцы в основном строились из глинобитного кирпича, поэтому от них почти ничего не осталось. Если египетские пирамиды и руины каменных римских зданий позволяют нам представить, какое впечатление они производили на людей в свое время, то здесь мы лишены такой возможности. Но эта роскошь явно пребывала в контрасте с простым и сравнительно эгалитарным миром Мухаммеда и арабской традиции. Еще сильнее она контрастировала с утопическими мечтами и надеждами множества первых последователей этой великой – и эгалитарной по сути – религии спасения. Многие богословы и праведники сторонились династии и двора, хотя часто и признавали ее существование неизбежным и даже необходимым. Значительная часть мусульманского общества, называемая хариджитами, никогда не признавала легитимности наследственной монархии, и потому на протяжении многих десятков лет после смерти пророка они вели подпольную войну против правящей династии и общественного порядка, который она поддерживала^6.

Не меньшую опасность для Омейядов и Аббасидов представляли группы населения, которые принимали наследственную монархию, но считали единственными законными халифами прямых потомков Мухаммеда, то есть родственников пророка по линии его дочери Фатимы и ее мужа Али. Эти люди стали основоположниками современного религиозного сообщества шиитов, хотя даже в VIII веке точные границы и верования шиитского ислама еще не были окончательно определены. Многие потомки Фатимы и Али, называемые Алидами, спокойно жили при Омейядах и (даже в большей степени) при Аббасидах. Последние, ведущие свой род от дяди Мухаммеда, тоже принадлежали к клану Бану Хашим, и между Алидами и Аббасидами часто заключались браки. Кроме того, даже те шииты, которые старались держаться от режима Аббасидов как можно дальше, не всегда сходились во мнении относительно того, кого из Алидов считать законным халифом. Спор о том, кто вправе наследовать уважаемому шиитскому лидеру (имаму/халифу) Джафару ас-Садику, умершему в 765 году, привел к перманентному выделению из основного шиитского течения небольшой группы исмаилитов (ими руководит наследственный лидер – Ага-хан)7.

Тем не менее в IX веке сформировалась отдельная школа шиитской доктрины халифата. Истинным халифом признавался тот, кто принадлежал к роду Али и на кого пал выбор его предшественника. Его власть была абсолютной, а статус – полубожественным. Хотя вносить изменения в мусульманскую доктрину он, по сути, не мог, он был единственным, кто имел право ее трактовать, опираясь на свою сверхчеловеческую и эзотерическую мудрость, а также на знания, непосредственно дарованные ему Богом. Эсхатологические и милленаристские надежды шиитов на своего халифа не рушились только потому, что он жил в воображении своих приверженцев и никогда не нес на себе бремя власти. Когда в X веке династия Фатимидов основала в Египте шиитский халифат, монархи столкнулись с колоссальными трудностями, пытаясь соответствовать ожиданиям своих подданных. Впрочем, поскольку Фатимиды принадлежали к немногочисленному шиитскому учению исмаилитов, большинство шиитов считало их власть незаконной.

В 873 году, когда умер одиннадцатый шиитский халиф, происходивший из рода Али, последователи основного шиитского течения (впоследствии получившего название двунадесятничества) посчитали, что его преемник скрылся, чтобы не погибнуть от руки Аббасидов, и вернется только в конце времен как “ожидаемый” (Махди), чтобы установить на земле царство справедливости (то есть привести ислам к победе) к моменту воскресения и Судному дню. Во многих обществах в истории монархи, которых настигала внезапная или насильственная смерть (особенно от рук аристократов), продолжали жить в народных легендах. Они становились героями мифов о претендентах на престол, в которых они чудесным образом избегали смерти и возвращались, чтобы снова занять трон и защитить свой народ от несправедливости. В некотором смысле шиитская легенда о скрытом имаме была мифом о претенденте в апокалиптических масштабах. В последующие столетия политическая стабильность исламского мира периодически нарушалась из-за заявлений о возвращении Махди. Важнейший из таких моментов настал в конце XV века, когда на политическую сцену ворвалась династия и империя Сефевидов, которая за короткий срок посеяла хаос в международных отношениях на Ближнем Востоке, что впоследствии привело к возникновению Ирана как шиитского государства^8.

Первая исламская императорская монархия была создана в 661 году основателем династии Омейядов Муавией, который одержал победу в гражданской войне, разразившейся после убийства его двоюродного брата халифа Усмана в 656 году. Прежде чем стать халифом Муавия почти двадцать лет был наместником Сирии и правил ею твердой рукой, в том числе контролируя военные силы, которые противостояли враждебной Византии на северных сирийских границах. В сравнении с большинством императорских монархий Омейядский халифат изначально был довольно скромным. Муавия на протяжении своего 19-летнего правления постоянно пребывал в движении, обеспечивая себе поддержку сирийской племенной знати, на которую отчасти опирался его режим. Придворный церемониал был сведен к минимуму, и подступиться к монарху было несложно. Лишь после войны за престолонаследие между представителями династии Омейядов, в результате которой на трон в 685 году взошел халиф Абд аль-Малик, далекий родственник Муавии, Омейяды пустили глубокие институциональные корни. Большое значение имел тот факт, что правление компетентного Абд аль-Малика продолжалось целых 20 лет. Арабский язык пришел на смену греческому, сирийскому и персидскому и стал lingua franca имперской администрации. Началась чеканка ходивших на всей территории империи стабильных серебряных монет. Зависимость от племенной знати существенно снизилась благодаря созданию армии, сформированной в Сирии и оплачиваемой халифом главным образом из иракских доходов. С начала до конца основой власти Омейядов была поддержка сирийских военных сил, с помощью которых халифы контролировали иракские ресурсы. Режим пал в 740-х годах, когда борьба за престолонаследие между принцами из династии Омейядов переплелась с фракционными и племенными трениями в сирийской армии. Привычка омейядских принцев жениться на девушках из благородных семейств привела к тому, что в халифате, как в танском Китае, проблемы престолонаследия быстро переросли в противоборство стремящихся к захвату власти благородных семейств^9.

Гражданская война между Омейядами создала предпосылки для успешного мятежа, который зародился в огромной восточной провинции Хорасан, простиравшейся от центрального Ирана до северного Афганистана и границы Китая с Центральной Азией. В силу размеров и удаленности Хорасана управлять им было сложно любому режиму с центром в Ираке или Сирии. Кроме того, там в большей степени, чем в других провинциях империи, халифат мирился с существованием местных князей, которые сохраняли власть в своих регионах и были способны мобилизовать мощные военные ресурсы для поддержки возможного восстания. Если халиф или поставленные им наместники слишком вторгались в их дела с целью получения прибыли, вероятность мятежа повышалась. Хотя при Омейядах иранская элита Хорасана начала переходить в ислам, доисламские иранские традиции и особенности никуда не исчезли. Княжеские дворы поддерживали аристократическую культуру. Странствующие поэты пели песни и читали стихи, основанные на древних иранских преданиях, и эта литературная традиция легла в основу “Шахнаме” – персидского национального эпоса, сочиненного около юоо года. Живучесть иранской высокой культуры и имперских традиций оказывала весьма ощутимое влияние на весь Ближний Восток вплоть до наступления Нового времени^10.

Тем не менее, хотя в хорасанском восстании и были некоторые “туземные” иранские элементы, его главной опорой послужил арабский военный гарнизон, расквартированный в провинции. Настроить войска против режима Омейядов помогли в первую очередь призывы вернуться к более чистому, строгому и милленаристскому исламу пророка Мухаммеда. Ключевую роль в этом сыграло убеждение, что поистине исламский порядок может восстановить только режим, возглавляемый выходцем из семьи пророка, из рода хашимитов. Фундаментальные расхождения наследственной монархии Омейядов с примером и посылом пророка легко объяснялись тем, что Омейяды захватили лидерство в исламском мире, сместив законных халифов. Аббасиды, ведущие свой род от дяди Мухаммеда (а не потомки зятя пророка Алиды), усидели на троне благодаря политической ловкости и оппортунизму. Новая династия была многим обязана своему главному представителю в Хорасане – харизматичному Абу Муслиму, который воплощал в себе и объединял исламско-милленарист-ское и хорасанско-нативисткое крылья восстания. Придя к власти, основатель новой династии халиф аль-Мансур первым делом приказал убить Абу Муслима, поскольку его огромное личное влияние и общественная поддержка, которой он пользовался в Хорасане и Иране, представляли угрозу для власти халифа^11.

Аль-Мансур был не первым халифом из династии Аббасидов, но его старший брат Абу аль-Аббас умер в 754 году, проведя на троне всего четыре года, и не оставил взрослого сына, который мог бы его сменить. К счастью для Аббасидов, аль-Мансур был “гениальным политиком” и правил 21 год. Он родился в относительной безвестности и поднаторел в политической игре во время восстания против Омейядов. В эти годы он научился разбираться в людях и заключил союзы с целым рядом надежных военачальников и чиновников, которые отличились в ходе возвышения Аббасидов. Эта группа старых товарищей стала его ближним кругом советников. Как показал приказ об убийстве Абу Муслима, при необходимости аль-Мансур мог становиться безжалостным и беспощадным, но при этом не был ни жесток, ни деспотичен по природе своей. Его гнев внушал ужас, но был умышленным, даже театральным. Он славился своей прижимистостью и был исключительно компетентным и добросовестным администратором. Но затем случился излюбленный арабскими рассказчиками и знакомый нам по истории других династий поворот: на смену прозорливому, суровому и расчетливому основателю пришел обаятельный, мягкий, благочестивый и простодушный наследник: в этом случае – халиф аль-Махди, который, в отличие от отца, был также щедрым покровителем искусств. Правление Харуна ар-Рашида (786–809), сына аль-Махди, обычно считается апогеем развития империи Аббасидов^12.

Династия Аббасидов создала гораздо более величественную императорскую монархию, чем Омейяды. Один из специалистов по новому режиму отмечает, что “Аббасиды имели притязания на звание правителей универсальной монархии, построенной во многих отношениях по образу и подобию империи Сасанидов, но легитимизировали [свою власть] утверждениями, что наследуют власть пророка”. Полумесяц со звездой внутри, который по сей день остается символом ислама, украшал все дворцы в последние годы правления Сасанидов, и вскоре арабские завоеватели присвоили его себе. Со временем новые правители ввели “иранскую политическую традицию, привычную для многих военных сторонников Аббасидов, с ее пышным дворцовым церемониалом, использованием золота, шелка, духов и вина как роскошных символов аристократического статуса, а также с традицией наследственной передачи власти”. При возведении гигантских дворцов в Багдаде и его окрестностях Аббасиды вдохновлялись сохранившимися сасанидскими постройками. Например, в Ктесифоне, всего в нескольких километрах от Багдада, стоял грандиозный шахский дворец с огромной кирпичной аркой, которая до наступления Нового времени была самой крупной кирпичной аркой в мире. Для халифов она была источником вдохновения, но вместе с тем и подстегивала их чувство соперничества.

Иными словами, революция, спланированная отчасти ради избавления ислама от излишеств Омейядской монархии, привела к власти династию, на фоне которой монархический стиль ее предшественницы мог показаться блеклым. С некоторой натяжкой эволюцию исламской политики от Омейядов к Аббасидам можно сравнить с подобной эволюцией римской политики от принципата к доминату. Как и Август, ранние Омейяды маскировали реалии династической монархии за фасадом скромности и верности традициям, что в их случае предполагало исполнение как исламских, так и арабских племенных обычаев. Аббасиды представляли императорскую монархию во всем иранском великолепии. Вкупе с тем, что многие подданные считали законными наследниками халифата Алидов, великолепие, утонченность и все большая недоступность Аббасидов в их огромных дворцах становились потенциальной угрозой легитимности династии в глазах мусульман. Не для того пророк Мухаммед открыл человечеству исламскую истину, чтобы вернуть на землю сасанидские порядки^13.

Основой власти Аббасидов в первые 60 лет существования династии была хорасанская армия, которая свергла Омейядов в гражданской войне в конце 740-х годов. Теперь она обосновалась в Ираке, называлась абна (что буквально переводится как “сыны”, то есть “сыны революционного войска”) и контролировала иракские ресурсы, служа аббасидским и собственным интересам. Ирак был богатейшей и ценнейшей провинцией халифата. Оставаясь легендарным Эдемским садом, он приносил в четыре раза больше доходов, чем Египет, и в пять раз больше, чем Сирия. Режим, получавший иракские ресурсы, мог господствовать везде, кроме недоступных горных районов Сирии. Правитель, который удерживал Ирак и Сирию, обычно мог подчинить и Египет – особенно ценный приз, поскольку его население было сосредоточено на небольшой площади по берегам Нила, а защита его южных и западных границ не представляла труда. Египет был богатой провинцией, но содержать и оборонять его было относительно дешево, поэтому необычно большую долю его доходов можно было отправлять в столицу империи. Кроме того, обладание Египтом приносило дополнительную выгоду, поскольку Аравия – а следовательно, и священные города Мекка и Медина – зависели от египетского зерна. Хотя священные города не имели военной и фискальной значимости, контроль над ними обеспечивал династии легитимность. Режим, управлявший Ираком, Сирией, Египтом и Аравией, все равно должен был мудро и сдержанно подходить к управлению Хорасаном, но реальная опасность для империи возникала тогда, когда ее центр ослабевал или сжимался в результате противоборства между фракциями, соперничества в армии или борьбы внутри династии. Как и почти во всех империях, чаще всего причиной проблем становилась борьба за престолонаследие. Если центр ослабевал, нарастали центробежные силы, характерные для всех империй до наступления Нового времени. В каждом регионе появлялись свои военные лидеры. Наместники провинций задействовали местные войска и связи, чтобы установить свою наследственную власть^14.

Такова была специфика империи Аббасидов, унаследованной 21-летним халифом Харуном ар-Рашидом, когда в 786 году он сменил на троне своего брата. В силу роли, которую он сыграл в “Книге тысячи и одной ночи” на пике влияния и величия исламской империи, Харун стал самым знаменитым из Аббасидских правителей. Но среди халифов он не был ни самым одаренным, ни самым образованным, ни самым политически подкованным. Следуя уже устоявшейся традиции, халиф аль-Махди назначил своим непосредственным наследником своего старшего сына аль-Хади, а Харуна выбрал его преемником. Как обычно и случается, придя к власти, новый правитель отступил от воли отца и назвал наследником собственного сына. Но безвременная кончина аль-Хади, который царствовал всего лишь год, сохранила за Харуном право наследования. Пока на троне пребывал его брат, Харун имел все основания бояться за свою жизнь, и существуют достоверные свидетельства, что он готов был отказаться от своего права на престол в обмен на тихую жизнь в безопасности и роскоши. И его мать, грозная вдовствующая императрица Хайрузан, и его старший советник Яхья аль-Бармаки отличались более решительным характером: их благополучие зависело от него, поэтому они делали все возможное, чтобы не дать аль-Хади исполнить свой замысел.

Как можно догадаться, Харуну недоставало уверенности в себе. В юности он был застенчивым и скромным. Один из маститых придворных вспоминал, что даже в зрелости Харун “был одним из самых мягких” халифов. Казалось, он всеми силами избегал любых столкновений лицом к лицу, а когда они случались, порой терялся и не мог найти слов. Яхья был очень умным и опытным высокопоставленным чиновником, которого назначили опекуном Харуна, когда принц был совсем маленьким. Отец Яхьи служил “премьер-министром” в последние годы правления халифа аль-Ман-сура и сохранил этот пост при аль-Махди и его жене, императрице Хайрузан. Поговаривали, что в младенчестве Харуна даже вскармливала жена визиря: если это действительно так, то получается, что он был молочным братом сыновей Яхьи аль-Фадля и Джафара, а это имело большое значение в обществе той эпохи. Молодой халиф Харун называл Яхью отцом и полагался на него во всех вопросах управления государством. В одном источнике приводятся такие указания халифа Яхье: “Я вверил тебе управление своими подданными… Назначай и смещай кого угодно. Управляй всем по разумению своему”15.

С начала 770-х годов и до своего краха в 803 году Бармакиды играли значимую – а пока у власти был Харун и господствующую – роль в правительстве. Их род принадлежал к местной хорасанской элите, и они многие десятки лет были хранителями знаменитого буддийского святилища у подножия горы Гиндукуш. После перехода в ислам они заключали браки с целым рядом хорасанских княжеских родов. Они были одной из ведущих неарабских мусульманских семей из Хорасана, сыгравших ключевую роль в восстании, которое свергло Омейядов и поместило Аббасидов на трон. Впоследствии этот род дал Аббасидам три поколения верных, хорошо образованных и весьма компетентных советников и министров. Бармакиды умели манипулировать общественным мнением, покровительствовали культуре, что играло Аббасидам на руку. Сперва Яхья, а затем и его сын аль-Фадль также исполнили важные роли в качестве наместников на Востоке. Их политическое чутье вкупе со знанием местных реалий и наличием местных связей обеспечивали верность Хорасана режиму Аббасидов. После того как в 803 году Бармакиды впали в немилость, эффективность аббасидского правительства значительно снизилась, а его контроль над Хорасаном сильно ослаб. Харун ар-Рашид умер в 809 году в походе, организованном для подавления поднявшегося в этой провинции восстания, которое было вызвано в первую очередь деспотичностью и коррумпированностью иракского наместника (из числа абна).

История о взаимодействии Харуна с Бармакидами увлекательна и драматична. Для меня ее интерес не ограничивается аббасидским контекстом. Впервые у нас есть возможность довольно внимательно изучить отношения императора и его первого министра. Называть таких людей могли по-разному – премьер-министрами, визирями, фаворитами или как-либо еще, – но динамика их отношений с правителями часто повторялась в истории императорских монархий и стала одной из главных тем этой книги. Эти отношения были как политическими, так и личными. В связи с этим они, как и любые отношения между двумя людьми, в некоторой степени уникальны в каждом отдельном случае. Тем не менее в них прослеживаются определенные повторяющиеся элементы, и наиболее фундаментальный из них – неустойчивое положение первого министра. Природа императорской монархии такова, что позиция визиря не могла быть ни защищена, ни институционализирована. В ее основе лежала полная зависимость от расположения императора и совершенная беззащитность перед его гневом.

Монарху наличие первого министра могло приносить огромное облегчение. Даже деятельный основатель династии Аббасидов, халиф аль-Ман-сур, однажды упрекнул своих министров, которые не старались быть под стать великому омейядскому визирю аль-Хаджжаджу ибн Юсуфу (ум. 714): “Вот бы и мне найти кого-то, на кого я мог бы положиться, как полагались на него, и отдохнуть от управления страной!” Чувство такта, несомненно, не позволило министрам аль-Мансура ответить, что никто из них не протянул бы долго, если бы решил взять на себя роль аль-Хаджжаджа. Легитимность Аббасидов – и большинства монархий, которые я изучаю, – была слишком высока, чтобы династия боялась, что ее свергнет могущественный министр. В случае с Аббасидами, по крайней мере в то время, нельзя было представить и такого, чтобы другой представитель династии устроил переворот, решив свергнуть халифа. С другой стороны, монарху, который оставлял управление государством на откуп визирю, могло казаться, что он не исполняет обязанности, возложенные на него Богом, и придворные, несомненно, критиковали бы его за это – разумеется, не открыто^16.

Поскольку визирь контролировал распределение благ и политику, у него появлялось немало врагов и завистников. Аль-Фадль ар-Раби, визирь Харуна, презирал Бармакидов и мог определять, кто имеет доступ к монарху. Он следил, чтобы в уши халифу постоянно лились ядовитые слова в адрес Бармакидов. При режиме Аббасидов, как и практически во всех империях до наступления Нового времени, политическая власть приносила огромное богатство. Смещение визиря в некоторых случаях могло во многом объясняться желанием вернуть это богатство в казну. Мудрый визирь не кичился нажитым перед монархом. Однако, даже когда сам визирь готов был проявлять сдержанность, ему нельзя было заходить в своем воздержании слишком далеко, иначе он рисковал подорвать свое положение. Вельможи должны были быть богаты и щедры, чтобы обзаводиться обширной сетью зависимых от них людей. Визирь не мог не оказывать знаки признательности, не дарить подарки, не выплачивать пособия и не предоставлять награды всем, кто славил его добродетели любым способом, признаваемым в конкретной культуре. Чтобы знать, когда остановиться, визирь должен был обладать чувством меры, достойным канатоходца.

Как и Харун, многие молодые монархи восходили на трон, испытывая недостаток уверенности в себе и благоговея перед своими наставниками. По мере того как их уверенность росла, укреплялось и желание выйти из-под опеки. Харун не мог просто дождаться смерти Яхьи, поскольку должность визиря в клане Бармакидов стала, по сути, наследственной. Младший сын Яхьи Джафар был не просто высокопоставленным политиком, но и ближайшим другом Харуна с самого детства. В юности они проводили вместе долгие вечера, смотря на выступления певцов и танцоров, обсуждая поэзию и наслаждаясь изысканной едой и вином. Состоять с монархом в близкой дружбе порой бывало нелегко. Отношения с человеком, который мог по мановению руки поставить крест на твоей жизни, не бывали ни совершенно равными, ни простыми. Сам император тоже порой разрывался между человеческой потребностью в дружбе, царским высокомерием и необходимостью поддерживать авторитет и сохранять достоинство, держась при этом на расстоянии и требуя почтительного отношения к себе. Неуверенный в себе человек иногда был особенно склонен требовать и дружеского, и почтительного отношения. Разумеется, сохранять баланс было гораздо сложнее, когда в дело вмешивалась политика, а ближайший друг правителя был и его первым министром. Поэтому принятое Харуном в 803 году решение отправить своего “отца” Яхью в тюрьму, казнить Джафара и уничтожить Бармакидов не сделало ему чести и повредило интересам династии.

В период между крахом Бармакидов в 803 году и смертью Харуна в 809-м на первом плане оказался вопрос о престолонаследии. Старшей женой Харуна – по сути императрицей без официального титула – была Зубейда, внучка халифа аль-Мансура. Она не только занимала высокое положение, но и отличалась властным характером, а потому оказывала значительное влияние на своего мужа. Неудивительно, что их единственный сын Мухаммад аль-Амин был назначен законным наследником. Однако по сложившейся в халифате традиции его единокровный брат Абдуллах аль-Мамун, который был немного его старше, должен был унаследовать халифат после аль-Амина. Как ни удивительно, пока у власти пребывал его брат, аль-Мамун был не только назначен наместником Хорасана (откуда происходило семейство его матери), но и сосредоточил в своих руках практически полный контроль над провинцией. Вероятно, когда Харун принял это решение, им отчасти двигали воспоминания о том, как он сам подвергался гонениям со стороны своего старшего брата. Обеспечив аль-Мамуну автономную власть, Харун, возможно, хотел оградить его от попыток изменить порядок престолонаследования.

Впрочем, более значительную роль в событиях, вероятно, сыграли не столь личные мотивы. Правителю в Багдаде сложно было удерживать под контролем Хорасан. В распоряжении халифа не было ничего подобного китайской бюрократии, чтобы объединять огромную империю и управлять ею. Наместники в провинциях задействовали местные связи, дворы и гарнизоны, чтобы закреплять свое влияние на обширных вверенных им территориях и собирать с них налоги. Постоянно существовала угроза вооруженного сопротивления. Устранив Бармакидов и столкнувшись с хаосом, посеянным иракским наместником Хорасана (из абна), Харун, очевидно, решил сделать ставку на династию. Без всяких сомнений, он знал, как опасно передавать имперскому принцу полный контроль над огромной и богатой провинцией. Возможно, он также полагал, что пообещав аль-Мамуну в наследство весь халифат, он устранит угрозу раскола. У арабов существовала древняя традиция принесения взаимно обязывающих клятв, которая зародилась в доисламские времена, когда никакого государства, связывающего граждан обязательствами, еще не существовало. Харун заставил своих сыновей публично и торжественно поклясться соблюдать порядок престолонаследия, известил об этом всю империю и поместил тексты клятв в священное место мусульман – в Каабу в Мекке^17.

Харун умер в 809 году, когда вел свою армию абна на помощь аль-Мамуну, который намеревался восстановить полный контроль халифата над Хорасаном и приграничными территориями. Перед смертью Харун велел войску двигаться дальше, но история видела мало правителей, которые могли командовать из могилы, поэтому его армия быстро вернулась в Ирак по приказу багдадского правительства аль-Амина. К началу 811 года между единокровными братьями и их сторонниками разразилась полноценная гражданская война. Казалось бы, победа должна была достаться аль-Амину, который контролировал Ирак, основную часть войска и почти все провинции, за исключением Хорасана. Но победителем в итоге стал аль-Мамун, хотя причины этого и неясны – в первую очередь потому, что о войне нам известно мало. Аль-Мамуну чрезвычайно повезло иметь на своей стороне лучшего из полководцев той войны, молодого хорасанского аристократа Тахира ибн Хусейна. Скорость, сила и дерзость стратегии и тактики Тахира подорвали уверенность и боевой дух противника. Возможно, в армию Тахира входила кавалерия, подготовленная для степной войны, и это давало ему преимущество перед абна, состоящей главным образом из пехоты, но наверняка мы этого не знаем. Ни молодой халиф аль-Амин, ни его полководцы не обладали достаточной харизмой, чтобы восстановить единство и уверенность армии после первых сокрушительных побед Тахира. К осени 813 года Багдад, который более года осаждали войска аль-Мамуна, оказался на грани падения, и халиф аль-Амин попал в ловушку^18.

Осаждавшие город войска были разделены на две армии, одной из которых командовал Тахир, а другой – Хартама ибн Айян, десятилетиями верно служивший при дворе отца и деда аль-Мамуна. Аль-Амин отчаянно хотел именно сдаться Хартаме, справедливо полагая, что человек, который был лоялен его семье, отнесется к нему с милосердием и почтением. Но к тому моменту двор халифа превратился в осиное гнездо из людей, которых в основном заботило лишь собственное благополучие после поражения. О переговорах аль-Амина с Хартамой сообщили Тахиру, солдаты которого устроили засаду, перевернули лодку халифа и взяли его в плен.

Один из помощников Хартамы, Ахмад бин Салам, также схваченный силами Тахира, в одиночестве сидел в караульном помещении, когда туда привели халифа – “раздетого, в одном исподнем, с тюрбаном, надвинутым на лицо, и изорванной тряпкой, наброшенной на плечи”. Упавший в реку аль-Амин дрожал от холода и сырости, но главное – от страха. Халиф узнал Салама, вспомнив, что он тоже служил его семье. «Подойди ко мне, – сказал он, – и обними меня. Мне очень страшно». Я прижал его к себе. Его сердце билось так сильно, словно готово было выпрыгнуть из груди”. Прошло немало минут. Затем в помещение вошли несколько персов с саблями в руках, хотя каждый из них сначала помедлил у двери, надеясь пропустить вперед другого. Первый удар нанес раб одного из приближенных Тахира. Аль-Амин отчаянно пытался защититься подушкой, крича: “Я собрат посланника Божьего… Я сын Харуна. Я брат Мамуна”, – но смелость уже вернулась к убийцам, и они навалились на него и перерезали ему горло. Тахир отправил аль-Мамуну голову аль-Амина, чтобы тот убедился в гибели бывшего халифа.

Сообщается, что аль-Мамун был опечален смертью брата, но понимая политические реалии, он сказал оплакивающему халифа визирю: “Сделанного не воротишь. Пусть твой острый ум найдет этому оправдание”. Хотя некоторое время после этого аль-Мамун с подозрением относился к Тахиру и его сыновьям, впоследствии он понял, что нуждается в их поддержке даже после победы в гражданской войне. Он был прав. Два поколения семьи Тахира – на манер Бармакидов – давали Аббасидам верных визирей в Багдаде и наместников в Хорасане. Благодаря их статусу, связям и знанию местной специфики Хорасан оставался под контролем Аббасидов на протяжении десятков лет^19.

Абдуллах аль-Мамун, победивший в гражданской войне, был одним из самых интересных и неординарных халифов из династии Аббасидов. Хотя портретов халифов не сохранилось, во взрослом возрасте аль-Мамуна описывали как человека среднего телосложения, с бледным лицом, статного и длиннобородого – длинная борода у арабов считалась признаком мужественности и красоты, как и черная родинка, которая темнела на щеке аль-Мамуна. В зависимости от обстоятельств халиф становился то величавым, то непринужденным. В неформальной обстановке был остроумен и находчив, говорил и держался просто. Он любил вино, но никогда не пил лишнего и строго соблюдал другие исламские обычаи и нормы. Аль-Мамуна, как и большинство монархов, осаждали просители, жаждущие благ, неудивительно, что он, не склонный к затворничеству, однажды назвал одиночество не менее приятным, чем общение. Это намекает на ключевой аспект его личности, имевший важные политические последствия: АльМамун был самым образованным и грамотным из аббасидских халифов^20.

Аль-Мамун славился эрудицией и любознательностью. Хотя это, несомненно, отчасти было присущим ему от природы качеством, он также многим был обязан своему образованию и воспитанию. Харун ар-Рашид проявлял личный, человеческий и академический интерес к образованию старших сыновей. Разумеется, их учили вести себя, как подобает принцам: изящно и уверенно говорить на публике, проявлять сдержанность и достоинство, всегда уважать старших и вышестоящих мужчин. Но Харун настоял и на полноценном образовании, которое привило его детям привычку к труду, самоконтролю и пунктуальности, а также наделило их аналитическими навыками. В основе этого образования лежало тщательное изучение Корана, а также арабской грамматики и стилистики. Глубокое изучение тонкостей арабского языка считалось принципиально важным для понимания Священного Писания на продвинутом уровне^21.

Получив образование, аль-Мамун не проявлял интереса к дальнейшему изучению Корана, но был вполне уверен, что знает его в достаточной мере. Молодого принца также знакомили со светской – в основном персидской – высокой культурой и особенно поэзией. Наставником аль-Мамуна был Джафар из рода Бармакидов, в доме которого он вырос. Бармакиды покровительствовали иранской культуре и исламским наукам. Периодически Джафар устраивал дебаты между учеными в древнегреческих традициях спора и диалектики, чтобы разрешать трудные религиозные вопросы, на которые Коран не давал однозначного ответа. Мощная поддержка, которую аль-Мамун, став халифом, оказывал так называемым мутазилитам, полагавшим, что философия дает человеку инструменты для познания великих истин, несомненно, восходит к периоду его жизни у Джафара. Оттуда же и его поддержка научных экспериментов и, что особенно важно, перевода на арабский классических греческих, индийских и иранских трудов по естественным наукам, медицине, математике и философии. С IX века Арабский халифат не только играл важнейшую роль в сохранении древней мудрости целого ряда цивилизаций, но и помогал распространять, развивать и транслировать эту мудрость на огромных пространствах Евразии и Северной Африки. Христианская европейская наука и, в частности, философия оказались в неоплатном долгу у халифата, и ни один халиф не сыграл в этом процессе обмена знаниями большую роль, чем аль-Мамун^22.

Должно быть, когда его отец уничтожил Джафара и Бармакидов, 17-летний аль-Мамун испытал шок и впервые познакомился с жестоким миром придворной политики. Новым наставником молодого принца стал аль-Фадль ибн Сахль, происходивший из влиятельного хорасанского рода, недавно принявшего ислам, но по-прежнему сохраняющего свое персидское наследие. Поскольку аль-Фадль был протеже Бармакидов, разделял их ценности и владел их политическими навыками, молодой аль-Мамун, вероятно, принял его хорошо. Когда аль-Мамуна назначили наместником Хорасана, аль-Фадль поехал туда вместе с ним, фактически исполняя обязанности первого министра, и сыграл ведущую роль, наставляя аль-Мамуна в кризисные годы накануне и во время гражданской войны. Сложно сказать, пребывал ли тогда аль-Мамун под влиянием аль-Фадля (как указывает большинство источников) или же к тому времени он уже научился делегировать обязанности первому министру и плести интриги у него за спиной. После того как в 813 году армии аль-Мамуна захватили Багдад, было принято решение остаться в Мерве на востоке Хорасана и управлять империей оттуда. Его часто связывают с тем, что аль-Фадль опасался потерять влияние на халифа, если аль-Мамун вернется в Багдад. Впрочем, кто бы ни принял это решение, оно привело к катастрофе. Очень сложно управлять империей из столицы, находящейся в отдаленном приграничном регионе. Империи, которым это удавалось, обладали мощными и устоявшимися институтами и традициями, укорененными в стабильном альянсе центральной власти и местных элит. Ничего подобного в Аббасидском халифате не было – по крайней мере в 813 году, когда в ходе гражданской войны многие наместники и военачальники воспользовались шансом объявить себя независимыми правителями^23.

Процесс повторного завоевания провинций и восстановления политической стабильности начался лишь после того, как в 819 году аль-Мамун казнил аль-Фадля и вернулся в Багдад. Ключевую роль в нем сыграли князь Тахир ибн Хусейн и его сыновья, которых раньше оттеснял от политики аль-Фадль. Активное участие в нем принял и единокровный брат аль-Мамуна, грозный принц и впоследствии халиф аль-Мутасим. Однажды альМамун написал аль-Мутасиму об Аббасидах: “Ты прекрасно понимаешь, что в них нет ничего выдающегося, хотя кое-кто из них и достоин уважения”. Единственное исключение, по мнению аль-Мамуна, составлял сам аль-Мутасим, бесспорно, обладавший сильным характером и имевший немало военных заслуг^24.

Аль-Мамун в любом случае выделялся бы своими просвещенными интересами на фоне остальных Аббасидов, но поистине неординарным его сделали три решения, которые он принял как халиф после победы в гражданской войне. Первым из них стало назначение наследника, не принадлежащего к династии Аббасидов: его избранник Али ибн Муса был не только видным Алидом, но и человеком, которого большинство шиитов считало истинным халифом и имамом. Хотя Али был весьма уважаемым богословом, который никогда открыто не противостоял Аббасидам, многие его ближайшие товарищи сыграли ключевые роли в восстаниях против них. После смерти Али ибн Мусы халиф постарался наладить отношения с Аббасидами, но всю жизнь он делал все возможное, чтобы заключить союз с Алидами и обеспечить зятю пророка Мухаммеда особый статус в ряду всех остальных халифов. На смертном одре аль-Мамун назвал своим наследником Аббасида, но его выбор и на этот раз шел вразрез с традицией.

Большинство халифов всеми силами старались обеспечить передачу власти своим сыновьям. Сын аль-Мамуна Аббас был опытным и успешным полководцем и командовал армией. Тем не менее наследником аль-Мамун назвал своего единокровного брата аль-Мутасима. Но это решение объяснялось желанием аль-Мамуна закрепить примат халифа в определении исламской доктрины и попыткой принудить всех видных богословов (улемов) к публичному признанию этого примата, что, пожалуй, сильнее всего шокировало его подданных.

Нам точно неизвестны мотивы аль-Мамуна. Возможно даже, что он выбрал наследником аль-Мутасима исключительно потому, что в последние часы рядом с ним был именно брат, который воспользовался этим, чтобы повлиять на порядок престолонаследия. Большинство историков, однако, полагает, что аль-Мамун принял свои три решения из страха, что влияние императора-халифа стремительно снижается, в связи с чем он должен его восстановить – даже если для этого придется пойти на отчаянные меры.

Ведущий специалист по эпохе аль-Мутасима пишет, что аль-Мамун “все лучше понимал… реальную проблему халифата, который лишился своего изначального религиозно-политического значения, присущего ему в момент возникновения при непосредственных преемниках Пророка, и постепенно терял поддержку широких масс”. Хаос, посеянный гражданской войной между Аббасидами и последующим убийством Мухаммада аль-Амина, грозил лишь сильнее подорвать уважение к династии. Аль-Мамун впитал не только персидскую монархическую традицию, но и греческую, эллинистическую и персидскую традиции политической философии, которые подчеркивали невежественность масс и их острую потребность в сильной руке во избежание несправедливости и хаоса. Для него призыв к возвращению к более эгалитарному и анархическому миру пророка Мухаммеда был немыслим. Заключение союза с Алидами и принятие экзальтированной шиитской версии халифата, напротив, сулило гораздо больше. Когда же напоследок Аль-Мамун выбрал в качестве наследника брата, а не сына, то вероятно считал, что необходимо пожертвовать личными чувствами ради блага халифата как института. Его брат был более опытным полководцем, который, скорее всего, имел более сильный характер и более мощную армию. Он пользовался поддержкой Аббасидов, а потому наверняка и багдадских элит. Если бы аль-Мамун сделал выбор в пользу собственного сына, это вполне могло привести ко второй гражданской войне, которая, возможно, уничтожила бы и династию, и империю^25.

Подобной логикой аль-Мамун, вероятно, руководствовался в своей религиозной политике. До него аббасидские монархи сотрудничали с богословами и предоставляли им все больше свободы при разработке согласованной трактовки исламской доктрины. На заре эпохи Аббасидов халиф аль-Мансур отклонил призыв одного из видных сановников, Ибн аль-Му-каффы, который настоятельно советовал монарху взять в свои руки унификацию и кодификацию исламского права. За 80 лет, которые прошли с отказа аль-Мансура до решения аль-Мамуна восстановить власть халифата в религиозной сфере, исламское общество и исламская теология окрепли. Одним из признаков этого было то, что если в достоверных версиях хадисов, то есть суждений пророка Мухаммеда и его сподвижников, порой встречались отсылки к решениям халифов из династии Омейядов, то отсылок к решениям аббасидских халифов в них не встречалось никогда^26.

Трое из четырех великих основателей главных школ исламского права уже умерли к тому моменту, когда аль-Мамун взошел на престол. Четвертый, ибн Ханбаль, был самым знаменитым оппонентом политики альМамуна. Ибн Ханбаль был “буквалистом”, или, выражаясь современным языком, фундаменталистом. Для него вся истина заключалась в Коране и хадисах, и эта истина была самоочевидной. В трактовке ибн Ханбаля не было места ни для осуществляемой аль-Мамуном поддержки философии и логики как вспомогательных дисциплин для поиска религиозной истины, ни для притязаний халифа на последнее слово в вопросах исламской доктрины. За свои воззрения ибн Ханбаль был приговорен к тюремному заключению и бичеванию, но жители Багдада были на его стороне и на стороне буквализма. У них тоже не было времени на греческую философию. В конце концов внук аль-Мутасима, халиф аль-Мутаваккиль, прекратил поддержку философии (то есть мутазилитов) и (косвенно) отказался от притязаний на обладание последним словом при формировании исламской доктрины. Аль-Мутаваккиль справедливо полагал, что подавляющее большинство его подданных более не поддерживает эти притязания, а следовательно, они лишь сильнее подрывают легитимность халифата.

В этой уступке нашли отражение не только реалии халифата в середине IX века, но и более общие истины о взаимодействии императора с элитами, институтами и массовыми религиозными верованиями. В первом исламском веке, пока доктрины еще не были кодифицированы и пока не появились глубоко укорененные институты, халиф не просто мог, но порой и вынужден был активно играть роль религиозного лидера. Впрочем, как только религия пустила корни, император на свою беду бросил вызов ее доктринам и духовенству^27.

К 850-м годам аль-Мутаваккиль столкнулся с более насущными и губительными последствиями правления аль-Мамуна и аль-Мутасима. Одним из результатов гражданской войны 811–813 годов стало уничтожение абна – армии, на которую опиралась власть ранних Аббасидов. Аль-Мамун и – даже в большей степени – аль-Мутасим заменили ее войском из тюркских рабов и наемников. Вооруженные составными луками и имеющие навыки степных конников, эти тюрки были грозными воинами. Теоретически они также были более надежны в политическом отношении, поскольку не имели связи ни с какими группами в обществе и правительстве. Тюркские солдаты были верны своему военачальнику, по крайней мере пока он вознаграждал их.

Аль-Мутасим был блестящим полководцем, и аль-Мамун в последние годы своего правления тоже уделял немало внимания военным походам против византийцев и укреплению репутации халифата как воинства ислама. Однако к моменту воцарения аль-Мутаваккиля в верности тюрков халифу, а не собственным военачальникам, начали появляться вполне обоснованные сомнения. Аль-Мутаваккиль не был халифом-воином. И он, и его визирь при этом прекрасно понимали, что попали в опасную зависимость от своих тюркских солдат и полководцев. К несчастью, их попытки выбраться из этой зависимости переплелись с конфликтом между халифом и его наследником. Переворот 861 года, в ходе которого тюркская стража убила халифа и посадила наследника на трон, привел к целому десятилетию политического хаоса, в результате чего халифат потерял контроль над большинством своих провинций.

С 861 года династия Аббасидов вступила в долгий период упадка. В общих чертах он шел по сценарию, который многократно повторялся в истории императорских монархий. Чрезмерная концентрация власти при дворе и среди императорских приближенных сделала режим весьма уязвимым для интриг придворной политики. Главной причиной конфликтов становились вопросы престолонаследия. В большинстве империй при ослаблении центральной власти региональные элиты и военачальники шли своей дорогой и порой признавали теоретическое верховенство далекого императора, но обычно отказывались делиться с ним местными доходами. Багдад еще много веков оставался великим культурным и торговым центром. Бывали и моменты, когда Аббасиды на время возвращали себе власть, хотя контроль над территориями за пределами Ирака после 861 года династия утратила навсегда. В более долгосрочной перспективе даже в Ираке Аббасиды стали скорее царями-жрецами почти в японском понимании и обеспечивали легитимность династиям военных диктаторов, в руках которых была сосредоточена реальная власть. После падения Багдада и убийства халифа аль-Мустасима монголами в 1258 году в Каире продолжила существовать бледная копия державы Аббасидов, называемая Мамлюкским султанатом. Мамлюки, неблагородные выходцы из среды воинов-рабов тюркского происхождения, называли себя защитниками халифата, чтобы получить дополнительную легитимность на международной арене. Когда в 1517 году Османы захватили сначала священные города, а затем и Каир, необходимость в этом прикрытии для мамлюков отпала, и они присвоили себе титул халифа. Последний аббасидский халиф Мухаммад аль-Мутаваккиль III передал Османам не только свой титул, но и меч и мантию пророка Мухаммеда, которые по сей день хранятся во дворце-музее Топкапы в Стамбуле. В обмен на это он получил содержание, жизнь в почетной отставке в Стамбуле и даже разрешение провести свои последние годы в родном Каире^28.

Глава X

Карл V и Филипп II: первые всемирные императоры

Империи возникали и исчезали на большей части территории Евразии на протяжении тысячи лет до 1500 года нашей эры. Западная Европа, сердце католицизма, была исключением. Империя Карла Великого, созданная к концу VIII века, пала после смерти его сына. Не считая этого краткого, хотя и значимого каролингского эпизода, в католической Европе не существовало ни одной настоящей империи с падения Западной Римской империи в 476 году до воцарения Карла V в начале XVI века. Одной из ключевых причин этого была география. Со времен Монтескье ученые противопоставляли бескрайнюю равнину на севере Китая протяженному западноевропейскому побережью со множеством полуостровов и островов, утверждая, что европейский ландшафт способствовал возникновению многих независимых государств, а не единой империи. В сравнении с огромной Азией Европа кажется довольно маленьким уголком. С этим связан, возможно, более важный факт, что Западная Европа в контексте Евразии – это регион, наиболее отдаленный от места обитания воинственных степных кочевников, которые основали множество величайших евразийских империй. Китай, Ближний Восток и даже Северная Индия не просто находились ближе к кочевникам, но и представляли собой гораздо более богатую и привлекательную добычу. Созданию империй в Европе не способствовала и характерная для католицизма политика. Например, в Китае политическое и духовное лидерство было сосредоточено в руках одного человека – императора. Но в Европе эти роли разделяли между собой папа римский и император Священной Римской империи. В XI–XIV веках Европу раскалывала борьба за влияние между папой и императором. Поскольку и императорская, и папская монархии были выборными, им было еще сложнее устанавливать свое господство среди европейских элит и формировать имперскую государственность в Западной Европе^1.

В связи с этим огромная империя, возникшая в правление Карла V в 1510-х годах, удивляла большинство европейцев, а многих даже пугала. Если не считать территории, пребывавшие под властью Карла, империей, то империй в истории не существовало вовсе. Карл V, избранный императором Священной Римской империи в 1519 году, даже чисто формально был единственным императором в Европе. Он потратил миллион флоринов и обеспечил содержанием семерых имперских курфюрстов, которые голосованием определяли, кто станет следующим императором, и, осыпав их дождем из подарков, опередил своего главного соперника – французского короля Франциска I. Он также пошел на политические уступки немецким князьям. Последний из его биографов считает, что таким образом Карл V сделал прекрасное вложение. Император в Германии имел гораздо меньше власти, чем французский и английский короли в своих королевствах, но все равно мог распоряжаться военными и фискальными ресурсами, а также занимал высочайшее положение и обладал немалым политическим влиянием.

Карл в первую очередь имел власть над землями, перешедшими к нему от предков. От деда, императора Максимилиана I, он получил наследственные владения Габсбургов в Австрии и на юго-западе Германии. От жены Максимилиана, Марии Бургундской, – богатейшие Нидерланды. Но главное, что мать Карла, Хуана I Безумная, была единственной наследницей корон Кастилии и Арагона. Вместе с арагонской короной Карл получил не только Северо-Западную Испанию, но и Северную Италию. Вместе с кастильской – не только большую часть остального Пиренейского полуострова (кроме Португалии), но и огромную новую империю, которую испанцы создавали в Америке, не говоря уже о форпосте на Филиппинах. Магеллан открыл пролив, который впоследствии назвали его именем, и проложил новый путь в Тихий океан через шесть дней после коронации Карла как императора Священной Римской империи, проведенной папой Климентом VII 24 февраля 1530 года. Следовательно, Карл V был не только первым европейским императором почти за 700 лет, но и первым поистине всемирным императором в истории. Уникальная и поразительная особенность его империи заключалась в том, что Габсбурги сформировали ее не посредством завоеваний, а благодаря династическим бракам и наследованию. Такое было возможно только в католической Европе. И это лишь один пример того, что династии и династический порядок в европейской истории значили больше, чем в истории любого другого региона Евразии^2.

Истоки европейской уникальности лежали в “варварских” королевствах, которые возникли в Западной Европе во время и после падения Римской империи. Подстегиваемые конфликтами далеко на востоке, в степи, многие племена (и кочевые, и оседлые), мигрировали в римские европейские провинции. После гибели Рима предводители кочевых войск и конфедераций основали там собственные государства. В долгосрочной перспективе самым значимым из них стало Королевство Франков, где сначала правила династия Меровингов, а затем – династия Каролингов. Последние контролировали Францию и большую часть земель, впоследствии вошедших в состав Германии. Они оставили глубокий след в обеих странах. Воинственные викинги, которые в X веке завоевали Нормандию и получили статус полностью самоуправляемых вассалов французского короля, сами изначально были войском мореплавателей-полукочевников. К тому времени, когда в 1066 году их потомки покорили Англию, они по большей части переняли религиозные, культурные и политические ценности западнофранкской (то есть французской) элиты воинов-землевладельцев. После 1066 года они создали англо-нормандский политический и общественный порядок, во многом основанный на французской модели, но имеющий важные локальные особенности^3.

“Феодализм”, сложившийся при Каролингах, был во многих отношениях продиктован адаптацией воинственного племени франков к реалиям эксплуатации оседлого общества и управления им. Благодаря существованию евразийского войска предводитель этого племени имел крепкую, но совершенно лояльную военную поддержку. Ее фундаментом была личная и взаимно обязывающая связь лидера и последователя. Лидер вознаграждал своих воинов за верность, обеспечивая их добычей и почестями. Если он завоевывал территорию, то командующие его отрядами становились надежными наместниками и губернаторами. Франкские короли делали ставку на ведущих полководцев в своем войске. Управляя оседлыми народами, которые преимущественно занимались сельским хозяйством, они вскоре стали распределять между своими сподвижниками не добычу, а земли. Дело было не только в том, что добычи было мало, а земель – достаточно, но также в том, что благодаря этому они создавали сеть лояльных франкских землевладельцев, которая позволяла правителю осуществлять контроль над своим новым королевством. Поскольку после падения Римской империи практически прекратилась торговля на дальние расстояния и исчезли крупные города, невозможно было и представить режим, основанный на наемной работе чиновников и армии. Очень важным для последующего развития Европы оказалось то, что феодальный контракт имел силу только в том случае, когда обе стороны выполняли его условия. Если лорд не выполнял свои обязательства, ему не следовало рассчитывать на верность вассала^4.

Война опасна, сложна и непредсказуема. Династия, легитимность которой основывалась лишь на успешном лидерстве в войне, не могла продержаться у власти долго. Ключевым моментом стал принятие франкским королем Хлодвигом I папского варианта христианской доктрины (то есть не несторианства, как сделал король вестготов, и не одной из других “еретических” христианских сект). Помазанник божий стал уникальной фигурой для непосвященных. Он приобрел полусвященный статус наследника Давида, Соломона и других ветхозаветных правителей. Католическая церковь даже благословила последующие притязания французских и английских монархов на обладание практически волшебной силой исцеления болезни – золотухи – наложением рук, что было сенсационным компромиссом с языческими традициями королевской власти. Святой Григорий Турский (539–594) сравнил крещение Хлодвига с крещением Константина. По легенде, в ходе таинства с небес спустился голубь с миром для помазания короля на царство и наделил Хлодвига даром исцелять золотуху. Это была явная параллель с сошествием Святого духа во время крещения Христа.

В период до создания королевского бюрократического аппарата церковь и ее епископы были ближайшими союзниками короля в его владениях. Они были все кровно заинтересованы в защите мира и законов королевства от ожесточенной борьбы между воинственными аристократами. Когда с XII века города стали расти, а торговля – набирать обороты, к ним присоединились и купцы. Уплачиваемые ими налоги позволили королю создать административный и судебный аппараты, чтобы постепенно превратить стремления к миру и законности в реальность^5.

Экономический рост и развитие административной системы сопровождались усложнением не в последнюю очередь в сферах политики и управления государством. В первые века своего существования Королевство Франков, по сути, считалось наследственным владением династии. С появлением королевских чиновников и юристов проступили и первые очертания того, что можно назвать государством. Когда к концу XII века восстановилось сначала знание римского права, а затем и древнегреческой философии, публичная власть и государство стали восприниматься по-новому. Особенно большое влияние оказала “Политика” Аристотеля. Появление университетов в XIII веке существенно обогатило интеллектуальный ландшафт. Именно в том столетии святой Фома Аквинский создал то, что на протяжении сотен лет оставалось официальным католическим синтезом христианской доктрины и древней мудрости по вопросам политического и морального порядка. В средневековой Европе юристы, ученые и священнослужители за несколько поколений создали “теорию двух тел короля” – физического и политического, причем над вторым из них смерть была не властна. Мало кто из римских и китайских философов готов был счесть свою империю вотчиной наследственного правителя или нуждался в подобном разграничении^6.

Пожалуй, самым знаменитым европейским публичным интеллектуалом начала XVI века был Эразм Роттердамский. Карл V, французский король Франциск I и английский король Генрих VIII боролись за его похвалу и (иногда) за его услуги. Опубликованная в 1516 году книга Эразма “Воспитание христианского государя” была посвящена будущему императору Карлу V Это сочинение считалось наиболее авторитетным руководством по тому, как следует воспитывать и обучать юного принца, чтобы он стал добродетельным и успешным законным монархом. Может, Макиавелли в своем труде и объяснил итальянским благородным выскочкам, как удерживать власть, но истинные монархи должны были опираться на религиозные и этические принципы и чувствовать духовное единение со своими подданными. Эразм многое взял из классических источников, особенно у Цицерона, Сенеки, Аристотеля и Платона. Их мысли он подкрепил отсылками к Ветхому завету и христианскому милосердию. Одна из особенностей книги Эразма состоит в почти конфуцианском презрении философа к военным и военной идеологии. Он пишет, что христианскому монарху следует рассматривать войну как крайнюю меру: “Военные – это тоже своего рода бездельники, но гораздо более опасные, из-за которых гибнет все доброе и распространяется все дурное”[17]. Особенно Эразму претили рыцарские истории о любви и военной доблести: “А сегодня, – пишет он, – мы видим, как любят многочисленные сказки об Артуре, Ланселоте и другие такого рода, не только склоняющие к тирании, но и просто невежественные, глупые и бабьи”.

К несчастью для Эразма, он жил не в Китае. Европейская социальная элита состояла из воинов и землевладельцев, и монарх был их лидером. Война представляла собой неотъемлемый элемент европейского мульти-государственного и анархического мира. Правители проводили большую часть жизни либо в сражениях и за планированием войн, либо в мучительных раздумьях о том, как их финансировать. Военные расходы были главной статьей в бюджете любого крупного государства. Вкупе с отправлением правосудия для подданных ведение войн, по сути, составляло весь смысл существования европейского монарха. Как правило, король завоевывал авторитет своей отвагой и победами на поле боя, а не мудростью и благочестием и не пышностью двора. Особенно это касалось его статуса в глазах аристократии. Поскольку мало кто из монархов мог править без поддержки знати, это имело огромное значение. Кроме того, правители понимали, что поддерживать стабильность внутри страны зачастую становится проще, если энергия аристократов направлена вовне.

Из знати был составлен мир, в котором жили монархи. Правители разделяли ценности аристократов, проводили время за такими же занятиями и мнение аристократов заботило их больше всего. Компаньонов и друзей – в той мере, в которой дружба в принципе была возможна для монархов, – они тоже выбирали из этого круга. Карл V и его современники Франциск I и Генрих VIII мечтали о военной славе и состязались друг с другом, чтобы ее обрести. После того как в 1515 году Франциск I блестяще начал свое правление победой при Мариньяно, он настоял на том, чтобы его прямо на поле боя посвятил в рыцари шевалье де Баярд, которого вся Европа считала образцом рыцарской доблести. Всем трем правителям нравились атрибуты рыцарства – будь то гербы, истории и легенды или членство в рыцарских орденах, таких как Орден Подвязки или Орден Золотого руна. Среди других рыцарей Ордена Золотого руна даже Карл V мог расслабиться и ненадолго забыть об императорской сдержанности. Трое монархов также с удовольствием занимались военизированным спортом – охотились и сражались на турнирах – и гордились своим мастерством и смелостью, идя на риск. Преемник Франциска I, Генрих II, был убит на турнире в 1559 году. Его смерть стала одним из главных факторов, приведших к началу гражданской войны, которая с перерывами продолжалась во Франции на протяжении последующих 35 лет^7.

Китайский император был в некоторой степени царем-жрецом, который теоретически обитал в мире, недосягаемом для сановников и элиты. Османский султан в величайший период истории империи управлял двором и правительством, где служили одни мужчины, которые были его рабами. Помазанный на царство европейский монарх XVI века был не просто первым среди равных в аристократической элите, но и оставался очевидно гораздо ближе к ней, чем правители многих других императорских монархий. Например, в Кастилии в XVI веке король называл “кузенами” глав 35 благородных семейств грандов, и им было позволено не снимать шляпу в присутствии монарха. В каждом королевстве между королем и аристократами существовала серая зона, в которую попадали младшие и побочные ветви королевского рода, а также благородные семьи, в прошлом заключавшие браки с представителями правящей династии. Самой маленькой эта зона была в Англии, но гораздо больше – во Франции, что отчасти объяснялось наличием множества семей иностранных принцев (например, Лотарингского дома), земли которых со временем вошли в состав Франции. В Германии все было еще сложнее. Теоретически лишь император считался венценосным и полновластным. Далее в иерархии стояли несколько курфюрстов, но при всей их влиятельности никто из них, например, не имел права даровать своим подданным титулы, поскольку это оставалось прерогативой императора. Когда в 1356 году была учреждена коллегия курфюрстов, семейство Габсбургов, из которого к тому времени вышли два императора Священной Римской империи, в нее не вошло, поскольку было признано недостаточно древним и влиятельным родом. Его отправили во второй эшелон имперской аристократии^8.

Монархия и аристократия работали по тому же принципу. У власти стояли семьи, или династии. В связи с этим они были одержимы генеалогией и гордились древностью и славой своих родов. Из кастильских аристократов выше всех при дворе Карла V и Филиппа II стоял герцог Альба, который обрел и добрую, и дурную славу как главный габсбургский полководец. Альба был известен своей твердой приверженностью делу Габсбургов. Тем не менее его биограф отмечает, что “превыше своей верности короне Альба ставил еще более глубокую верность своей семье и роду”. Как можно ожидать от императоров Священной Римской империи, Габсбурги больше всех гордились древностью и великой историей собственного рода. Карл V был не только внуком императора Максимилиана I, но и потомком Карла Великого и Готфрида Бульонского, который в 1099 году был коронован как защитник Гроба Господня в Иерусалиме. Специалисты по генеалогии на службе у Габсбургов переплетали их семейную историю и легенды с давно устоявшимися мифами о происхождении многих королевств, которыми они правили^9.

Империя Карла Великого и пришедшая ей на смену Священная Римская империя всегда считались прямыми наследницами Древнего Рима. В связи с этим они впитали в себя древнеримские мифы о происхождении государства, в которых основателями города назывались Эней и троянцы. Рыцарский орден Золотого руна – ключевой элемент в сплочении Бургундской династии и аристократии – славил героическое троянское происхождение династии и считал аргонавтов ранними примерами благородного рыцарства и верности. После крещения Константина ученые мужи на протяжении столетий связывали воедино римскую и ветхозаветную историю. Дед Карла V, император Максимилиан I, вынудил теологический факультет Венского университета признать его притязания на родство с Ноем. Ветхий завет давал католицизму миф о сотворении мира, история европейской литературы начинается с поэмы Гомера о разрушении Трои – габсбургская мифология и генеалогия связывали династию и с тем, и с другим. Сегодня такая одержимость генеалогией кажется смешной, но в Европе до наступления Нового времени генеалогия и правда имела огромное значение. Сложно сказать, в какой степени она владела воображением масс, но совершенно очевидно, что на монархов и аристократов она производила огромное впечатление. На смертном одре люди гораздо чаще, чем в своей короткой жизни, размышляют о своем месте в мире. Умирающего Максимилиана I, конечно, утешали христианские священники, которые сулили вечную жизнь монарху, жившему и правившему в единстве с Христом. Но император позвал к себе и старшего знатока генеалогии, чтобы тот зачитал все имена с его родословного древа^10.

Герцоги Бургундские были младшей ветвью французской королевской династии Капетингов, которая правила Францией с 979 по 1848 год и – пока я пишу эту главу – по-прежнему правит в Мадриде. В связи с этим Карлу V пришлось спорить за генеалогическое старшинство со своим главным соперником – королем Франциском I. Не столь влиятельным династиям, таким как Тюдоры, приходилось довольствоваться малым, – например, легендой о короле Артуре и родством с добродетельным, но слабым королем Эдуардом Исповедником. И королям, и знати династия давала повод для гордости, но вместе с тем и накладывала на них целый ряд обязательств. Английский король Генрих VIII, возможно, жаждал военной славы, чтобы встать в один ряд с Эдуардом III и Генрихом V, но к XII веку благородное сословие уже выкристаллизовалось во Франции, и Ги де Базош гордо проследил свою родословную до Хлодвига I и велел своему племяннику “задуматься, каким человеком [ему] следует быть при таких великих предках”11.

Монарх и аристократ наследовал и земельную собственность, и государственную должность. В большинстве стран аристократ был не просто землевладельцем, но и наследственным источником правосудия в своем манориальном суде. Монарх управлял государством, но его королевство, с другой стороны, было наследственным владением, судьба которого определялась превратностями наследования в семье. В 1505 году кастильские кортесы (собрания) явно провели связь между королевским и аристократическим наследством: “Корона – это национальное майоратное имение (majorat national), а дворянское майоратное имение (majorat) – это местное королевство”. К 1500 году в английской и французской монархиях, а также в главных аристократических родах этих стран установился порядок наследования по принципу патрилинейной примогенитуры. В Германии князья и аристократы по-прежнему делили наследство между своими законнорожденными сыновьями. Младший брат Карла V, император Фердинанд I, который сменил его в 1556 году, разделил свои владения между тремя сыновьями (Максимилианом, Карлом и Фердинандом). Лишь биологическая случайность снова объединила их под властью Фердинанда II (избранного императором Священной Римской империи в 1619 году), что в результате привело к созданию империи, которая впоследствии получила название Габсбургской (то есть Австрийской)12.

Специалист по происхождению европейской государственности отмечает, что “подобно тому, как право собственности и наследования было основополагающим законом в отдельных странах, право династии на определенное княжество или королевство было основополагающим принципом международной политики”. Монархи и аристократы существовали в одних законных, религиозных и политических рамках. В число соблюдаемых ими норм входили христианская моногамия, запрет на разводы и исключение незаконнорожденных детей из линии наследования собственности. В последнем случае граница между церковными и аристократическими соображениями полностью размылась к концу XII века. Неизменным оставался и чрезвычайно высокий уровень смертности, особенно детской. Королевские и аристократические семьи были одержимы стремлением сохранить свое положение и потому заключали браки только с равными себе. С XIII века это значило, что члены правящих семейств все чаще вступали в браки только с представителями других королевских династий, по определению иностранных. Помимо желания повысить статус королевской семьи, существовали и веские политические причины не подпитывать амбиции аристократических родов, обеспечивая их связями с правящей династией. Династические браки порой также становились способом отметить заключение мира между воюющими государствами, а также укрепить чувство европейской и христианской общности и продемонстрировать соответствие кодексу поведения, несмотря на соперничество и конфликты между европейскими правителями и странами. Однако, если принцессы не лишались права наследования, династические браки могли оказывать драматическое влияние на международные отношения в Европе и на формирование европейских государств^13.

Что касается престолонаследования, Франция являла собой исключение из правила, поскольку отказывала в праве на престол не только женщинам, но и мужчинам, происходившим от принцесс из королевского рода. Так предписывала так называемая Салическая правда. В теории этот закон восходил ко временам франков, однако на практике был сформулирован в ходе спора о престолонаследии, который в 1316 году возник между маленькой дочерью и младшим братом покойного короля Людовика X. Брат вышел из него победителем по политическим, а не юридическим причинам и стал Филиппом V Как часто случалось в Европе до наступления Нового времени, политическая уловка со временем обрела святость обычая и легла в основу конституционного закона. Французская королевская династия, дом Капетингов, также отличалась исключительной плодовитостью и правила страной почти тысячу лет, не прерываясь по мужской линии, что весьма необычно для королевских и аристократических семей. В 1589 году, когда пресеклась правящая ветвь рода Капетингов – династия Валуа, трон занял их очень далекий родственник Генрих Наваррский, который правил Францией под именем Генриха IV Последним французским королем, от которого Генрих вел свое происхождение по мужской линии, был Людовик IX Святой, умерший в 1270 году.

Лишь в Европе династический принцип и легитимность могли иметь такой широкий охват. Тем не менее, хотя законное право Генриха Наваррского на корону имело колоссальное значение, одно оно не могло гарантировать ему престол. Чтобы обеспечить себе корону, в 1593 году Генрих решил перейти из протестантства в католичество, которое исповедовало подавляющее большинство его подданных. Следовательно, во французском случае общество обязывало короля исповедовать определенную религию, но в XVI веке так было не везде. Например, в 1555 году по Аугсбургскому миру в Священной Римской империи был установлен закон, по которому правитель получил право определять вероисповедание своих подданных, хотя последним и позволялось эмигрировать, чтобы жить там, где правитель исповедовал их религию. Этот принцип был также закреплен в Вестфальском мире, который в 1648 году положил конец Тридцатилетней войне. Хотя сегодня это кажется удивительным, в тот период не только судьба государств и многие значимые геополитические вопросы, но и вероисповедание целых народов порой определялось династической случайностью и конкуренцией. Это добавляло ожесточения многим династическим войнам XVI и XVII веков.

Хотя Габсбурги планировали свои браки с величайшей политической тщательностью, лишь крайне маловероятная биологическая и медицинская случайность привела к формированию великой империи Карла V Когда в 1526 году подобная случайность привела к обретению его братом Фердинандом королевств Богемия и Венгрия, династии сказочно повезло во второй раз. Тем не менее аккумуляция значительного количества территорий таила некоторые опасности для Габсбургов. Такая власть, несомненно, пугала не только иностранных правителей, но и многих их подданных. Страх рождает подозрения, сопротивление и враждебные коалиции. Политике Габсбургов нередко противостояли даже естественные, на первый взгляд, союзники – папство и католические князья Священной Римской империи. Кроме того, специфика формирования их империи свидетельствовала, что Габсбурги не столь сильны, как казалось со стороны. По тем же законам, которые принесли им эти территории, их власть на них была ограничена.

В эпоху Средневековья в большинстве европейских стран сложились законы, обычаи и институты, которые строго ограничивали власть правителя. В их число входил “феодальный” контракт монарха со знатью, но также и автономия духовенства, и право на самоуправление, дарованное городским цехам. Хотя степень строгости и институциональная форма этих ограничений в разных странах сильно различались, в большинстве случаев правитель не мог наказывать своих подданных без суда и следствия и не мог взимать с них налоги без их согласия. Кроме того, монарх сталкивался с серьезным противодействием, подкрепленным законами или просто традициями, если назначал на государственные должности или обеспечивал содержанием иностранцев. За соблюдением этих правил и обычаев следил сложнейший комплекс представительных и судебных институтов. Принимая власть, правитель обычно клялся поддерживать эти институты, законы и обычаи. Как правило, из принципа и из осторожности Габсбурги свято исполняли это обязательство. Даже если подданные восставали против них и таким образом освобождали монархов от принесенных клятв, после того как мятеж был подавлен, а бунтовщики наказаны, и Карл, и Филипп обычно сохраняли конституциональный порядок. Не только они, но и все остальные монархи из этой династии, правившие с 1519 по 1648 год, считали себя легитимными, а потому и законопослушными правителями. Ни в своем воображении, ни в реальности они не были абсолютными монархами, власть которых не ограничивали ни законы, ни институты, ни традиции^14.

Существовавшие ограничения усугубляли колоссальные сложности, с которыми Карл V сталкивался при управлении империей. Как и любой другой император, он вынужден был править огромными территориями и разными народами, а также защищать весьма протяженные границы своего государства. Даже в Европе его империя была сильно рассредоточена и не имела столицы. Чтобы разрешать один кризис за другим, Карл сновал между Испанией, Нидерландами, Италией и Священной Римской империей. В тот период и в той культуре личное присутствие монарха в разгар кризиса часто имело принципиальное значение, если возникала необходимость мобилизовать ресурсы, принять меры, умаслить гордых аристократов и подавить оппозицию.

Двумя величайшими противниками Карла были Франция и Османская империя, которые порой объединяли свои морские и сухопутные силы, чтобы противостоять ему в Средиземноморье. В сравнении с Испанией во Франции было вдвое больше населения и еще больше ресурсов и доходов. В правление Карла американского золота и серебра еще не хватало для того, чтобы сравнять силы. В дополнение к этому Франция была стратегически хорошо расположена между двумя богатейшими и важнейшими регионами империи – Кастилией и Нидерландами. Османская империя в это же время была на пике могущества и уверенности. По оценкам исследователей, ее доходы вчетверо превышали доходы испанских и американских владений Карла. Османская регулярная армия, в которой служили 85 тысяч человек, по численности значительно превосходила регулярные армии всех ведущих монархов Европы, вместе взятые. Даже в 1550-х годах посланник Священной Римской империи в Стамбуле сравнил европейские наемные армии с османским войском не в пользу первых. Османы отличались большей дисциплиной, выносливостью, а во многих случаях и выучкой. Но хуже всего на власти Карла сказывался, пожалуй, раскол христианского мира. Одно из преимуществ управления империей, состоявшей из огромного количества автономных единиц, заключалось в том, что оппозиции сложно было объединяться, пребывая в составе разных групп на разных территориях. Протестантство, однако, стало силой, способной мобилизовать и объединять оппозицию в огромных масштабах. Когда на кону оказалось спасение человеческой души, политические конфликты стали более ожесточенными и неразрешимыми^15.

В эту эпоху цена войны резко возросла. Армии стали гораздо более многочисленными. Подготовка и координация копейщиков, пехоты с огнестрельным оружием, кавалерии и артиллерии требовала навыка и опыта. Войны шли почти без остановки, и спрос на услуги наемников был высок. Но главное, что в этот период военные технологии в Европе начали развиваться быстрее, чем в остальном мире. Двумя главными сферами, в которых Европа шла в авангарде, были строительство практически неприступных крепостей с бастионной системой укреплений и специализированных военных судов, способных производить мощные артиллерийские залпы. И крепости, и суда были чрезвычайно дороги, однако их сооружение нередко создавало полезную экономическую активность. Поскольку правителям приходилось повышать налоги для своих подданных, в обществе неизбежно усиливались политические трения. Именно Габсбурги привели Европу в положение, когда она сначала взяла у банкиров в долг огромные суммы под чудовищные проценты, а затем объявила о своем банкротстве.

Вскоре сложился порочный круг. Для осады неприступных крепостей, построенных в Новое время, требовались большие армии и мощные орудия. В связи с этим войны затягивались. Добиваться окончательной победы и завоевывать территории стало сложнее. Длительность военного сезона всегда определялась климатом, но теперь ее ограничивали и финансовые соображения. Плоды убедительных, казалось бы, побед на поле боя порой ускользали из рук, когда рассыпались наемные армии, не получившие вознаграждения. В 1527 году наемники Карла не увидели жалованья и разграбили Рим, погибли восемь тысяч мирных жителей, а репутация императора оказалась подорвана. В 1576 году солдаты Филиппа II остались без денег, подняли бунт в Нидерландах и на время сплотили против Габсбургов все местное население. Чтобы противостоять османам и англо-голланд-цам, Карлу V и Филиппу II приходилось вести войну на море, хотя в первые десятилетия кампании с парусными флотами были сопряжены с немалым числом опасностей и проблем. Так, в 1540 году шторма помешали Карлу напасть на Алжир, а в 1590-х и в 1601-м атлантические ветра, течения и бури предотвратили потенциально весьма опасное испанское вторжение в Ирландию. Вдобавок к тому времени Европа начала входить в Малый ледниковый период, который принес с собой нищету и политическую нестабильность XVII века. Иными словами, препятствий и проблем, с которыми сталкивался любой правитель, пытавшийся распространить свою власть на весь европейский континент, было не перечесть^16.

Если посмотреть на все правление Габсбургов с момента принятия власти Карлом V (королем Испании с 1516 года и императором Священной Римской империи с 1519 года) до окончания Тридцатилетней войны в 1648 году, можно, пожалуй, сказать, что успех династии зависел в первую очередь от союза с верхним эшелоном аристократии. В 1517 году не владевший испанским Карл впервые в жизни прибыл в Кастилию, окруженный бургундскими вельможами. В 1520 году он отправился в Германию, чтобы принять обязанности императора Священной Римской империи, и это оттолкнуло от него большинство слоев кастильского общества. Вспыхнувшее в связи с этим опасное восстание было подавлено кастильскими магнатами, которые предпочитали власть Габсбургов социальному и политическому радикализму. С тех пор Карл всячески старался не настраивать против себя главные знатные семейства Испании и Нидерландов^17.

В Германии перед Карлом стояла более сложная задача, поскольку у него в руках было сосредоточено гораздо меньше власти и поскольку именно там в 1520-х годах впервые встал протестантский вопрос. Габсбурги предприняли две серьезных попытки задушить германский протестантизм: в 1540-х при Карле и в 1620-1630-х при Фердинанде II. Оба императора перестарались и отпугнули от себя потенциальных союзников, но стоит признать, что перед ними стояли фундаментальные проблемы. Многие князья перешли в протестантизм из глубоких личных убеждений, а некоторые также из своекорыстных династических интересов. Кроме того, победа католичества в Германии требовала более сильной императорской власти, но попытки Габсбургов укрепить ее стоили им поддержки даже множества католических князей. С подобными трудностями Филипп II столкнулся в Нидерландах, где протестантизм стремительно распространялся в 1560-х годах, что было вполне ожидаемо для самого урбанизированного региона Европы. Чтобы католики могли дать ему отпор, необходимо было коренным образом реформировать церковную организацию и ресурсную базу, что и пытался сделать кардинал де Гранвель, но его реформы привели к разрушению связей и расстроили многие наследуемые права и обычаи^18.

К концу XVI века католичество оказалось под угрозой даже в габсбургских землях в Центральной Европе, то есть в Австрии, чешских провинциях и Венгрии. Подавляющее большинство землевладельческого дворянства и городской элиты в этих регионах перешло в протестантизм, они же преобладали в органах местного самоуправления. Заметный успех, которого католики добились в первой половине XVII века, по большей части вернув себе эти обширные земли, был связан с возрождением и динамизмом Контрреформации, которая после воцарения Фердинанда II в 1618 году неизменно пользовалась поддержкой Габсбургов. В частности, немало усилий для воспитания молодых аристократов, включая будущего императора Фердинанда II и многих других Габсбургов, приложили иезуиты, старания которых увенчались успехом. Императоры следили, чтобы влиянием и покровительством пользовались только верные им представители католической знати. Тесный союз церкви, династии Габсбургов и благородных вельмож, которые сосредоточили в своих руках землевладение и политическую власть в провинциях, оставался краеугольным камнем Габсбургской империи на протяжении последующей сотни лет и сохранял огромное значение до самой гибели империи в 1918 году^19.

Одна из ключевых тем этой книги – отношения императоров с их семьями. Среди императорских династий Габсбурги (с неизбежными отдельными исключениями) выделялись сплоченностью и верностью, а также активной поддержкой правящего монарха. Это было особенно хорошо заметно в правление Карла V, хотя император порой притеснял своих братьев и сестер, подрывал их авторитет и использовал их преданность. Сначала тетка Карла Маргарита, а затем его сестра Мария (вдовствующая королева Венгрии) занимали пост штатгальтера Нидерландов. Обе были весьма умны, компетентны и деятельны. Мария, в частности, сочетала абсолютную верность брату с практически уникальной готовностью уверенно и конструктивно критиковать его политику. Хотя центр власти в империи Карла находился в Кастилии, император получил возможность проводить большую часть времени за пределами региона, назначив наместником своего сына Филиппа, в верности которого он нисколько не сомневался. Разумеется, не последнюю роль здесь играло то, что (в отличие от большинства принцев за пределами Европы) Филипп был совершенно уверен, что однажды унаследует империю отца. Наиболее примечательны были отношения Карла с его единственным братом – архиепископом и впоследствии императором Фердинандом. На протяжении большей части правления Карла Фердинанд оставался правой рукой короля и считался его преемником в Священной Римской империи. В 1524 году император написал Фердинанду: “Нет в мире человека, которого я любил бы так же сильно, как тебя, и которому доверял бы в той же степени”, – и впоследствии сказал своему сыну, что Фердинанд всегда найдет мудрый совет и никогда не даст повода усомниться в своей верности. Эта верность прошла серьезную проверку, когда в последние годы своего правления Карл попытался отказаться от данных обещаний и передать императорскую корону Филиппу. Терпение, спокойствие, щедрость и верность, которые не покинули Фердинанда под огромным давлением, были особенно примечательны, поскольку он понимал, что своими действиями Карл не просто расколет семейство Габсбургов, но и настроит против себя курфюрстов^20.

К чести Филиппа, он сам при первой же возможности отказался от притязаний на императорский трон. Хотя в этом не было его вины, он гораздо менее удачно, чем отец, использовал родственные связи для управления империей. Его старшим (и на протяжении большей части правления единственным) сыном был физически и психически неполноценный принц Карл (дон Карлос), которого в 1568 году король был вынужден отправить в заключение и исключить из линии наследования. Такой позор был ценой, которую порой приходилось платить за следование принципу примогенитуры. Любимая и способная младшая сестра Филиппа Хуана настояла на том, чтобы стать монахиней. Штатгальтером Нидерландов королю пришлось назначить незаконнорожденную дочь Карла V Маргариту Пармскую, которая не отличалась ни властностью, ни умом Марии Австрийской. Когда в 1560-х годах в Нидерландах стали нарастать оппозиционные настроения, Маргарита и кардинал де Гранвель, который был доверенным лицом Филиппа в Нидерландах, категорически разошлись в вопросе о том, применять им кнут или пряник. Единого мнения не сложилось и при дворе Филиппа. Вкупе с расстоянием между Брюсселем и Мадридом это привело к параличу власти перед лицом усугубляющегося кризиса и существенно повлияло на исход голландского иконоборческого восстания. С другой стороны, двадцать лет спустя сын Маргариты Алессандро Фарнезе стал верой и правдой служить Филиппу как блистательный полководец и штатгальтер.

Отношения Филиппа с австрийской ветвью династии постепенно охладели, хотя он и оставался на хорошей ноге со своим дядей Фердинандом I. Император Максимилиан II (1564–1576) был сложным человеком, который никогда не прощал обид, даже мнимых. Он так и не забыл, что его дядя (и тесть) Карл V пытался исключить его из линии императорского наследования. Его сын и преемник Рудольф II (1576–1612) был и того хуже: некомпетентный в политике, он был глубоко погружен в оккультизм и астрологию, а его психическое здоровье оставляло желать лучшего. С точки зрения Филиппа, важнее всего было то, что обоим правителям претила Контрреформация, в связи с чем никто из них не препятствовал распространению протестантизма в Австрии и Богемии. Лишь в 1618 году, через двадцать лет после смерти Филиппа, воцарение Фердинанда II восстановило единство испанской и австрийской ветвей Габсбургов в поддержке непреклонной контрреформаторской политики. Династическая солидарность Габсбургов стала опорой для католиков во время последовавшей Тридцатилетней войны^21.

В конце концов, однако, династический принцип едва не сыграл с Габсбургами злую шутку. Желание навсегда связать испанскую и австрийскую ветви династии привело к такому количеству близкородственных браков, которого Европа прежде не видела. Результатами этой политики, проводимой на протяжении десятков лет, стали психические отклонения, бесплодие, физические недостатки и детская смертность в масштабах, беспрецедентных даже для той эпохи. У наследника Филиппа II, дона Карлоса, было всего два прадеда и две прабабки, хотя в общей сложности их должно быть восемь. Один его дед и одна бабка были детьми кастильской королевы Хуаны Безумной, матери Карла V Испанская ветвь династии пресеклась в 1700 году со смертью физически неполноценного и страдавшего импотенцией Карла II, единственного из сыновей Филиппа IV, который дожил до зрелого возраста. Испанская империя, по сути, была разделена как законное семейное наследство: большая ее часть отошла младшей ветви французского королевского дома, происходившей от дочери испанского короля Филиппа IV и жены Людовика XIV Карл V и Филипп II ужаснулись бы при мысли, что их дело постиг такой бесславный конец. Сорок лет спустя, в 1740 году, австрийская ветвь династии также пресеклась по мужской линии со смертью императора Священной Римской империи Карла VI. После этого австрийские земли практически без потерь остались в руках у Габсбургов лишь благодаря исключительной смелости и решительности дочери Карла VI – императрицы Марии Терезии. Гибель двух ветвей дома Габсбургов в 1700 и 1740 году серьезным образом сказалась на европейской геополитике и балансе сил между монархиями на континенте. Вспыхнули масштабные и затратные конфликты, которые тянулись много лет и которые в некотором смысле можно назвать мировыми войнами.

Анализируя правление Карла V, интересно взглянуть на то, как со временем менялся modus operandi императора. Это кое-что говорит о самом Карле, но эволюция его подхода к управлению государством на разных этапах жизни характерна для многих монархов. Император был хорошо образован и имел превосходных наставников, один из которых впоследствии стал папой Адрианом VI. В отрочестве Карла больше интересовали военный спорт и рыцарские романы, чем учеба. Позже он сожалел о возникших в связи с этим пробелах в образовании. Его гувернер барон де Шьевр происходил из очень знатного рода Крой и имел огромное влияние на Карла до своей смерти в 1521 году. В некоторых отношениях это влияние было положительным: когда Карл достиг совершеннолетия, Шьевр следил, чтобы он усердно работал, и внушал монарху чувство долга. К несчастью, как и многие аристократы, Шьевр жаждал преференций, обладал при этом ненасытным аппетитом и распределял полученные выгоды среди своих родственников и клиентов. Он настоял, чтобы в Кастилии Карл даровал лакомый сан архиепископа Толедо его 19-летнему племяннику, что пошатнуло отношения монарха с кастильской аристократией. Впоследствии Карл признал, что поступил глупо, и отметил, как опасно королю попадать под влияние фаворита и позволять ему контролировать сети патронажа^22.

Ведущим советником Карла в 1520-х годах был канцлер Меркурино ди Гаттинара, и император с завидной сдержанностью прислушивался к нему, когда тот честно критиковал его деяния. Тем не менее Карл советовался со многими и не позволял Гаттинаре взять над собой верх. Он внимательно читал документы, собирал мнения, глубоко и часто пугающе долго обдумывал их, но, приняв решение, твердо стоял на своем. Со временем его уверенность в собственных суждениях росла, а упрямство усиливалось, что он, будучи честен с собой, порой признавал своей слабостью. К 1540-м годам он стал все меньше прислушиваться к советам, которых не желал слышать. Это стало особенно заметно после поражений, нанесенных ему Франциском I в 1544–1545 годах и немецкими протестантами в 1548-м, и еще усугубилось после смерти последнего из его старших советников, Николя де Гранвеля, в 1550 году. Хотя в некоторой степени Гранвеля сменил его сын, будущий кардинал, опытный император меньше прислушивался к советам молодого человека, а Гранвель-младший не решался их давать. Император, не готовый воспринимать противоположные мнения, слышал их редко. В результате Карл потерпел ряд крупных военных поражений в 1549–1552 годах и совершил неуклюжую попытку назначить Филиппа своим наследником в Священной Римской империи. Тем не менее было бы несправедливо завершать рассказ о правлении Карла на печальной ноте. Несмотря на усталость, болезнь и меланхолию, Карл нашел в себе силы противостоять попытке французов использовать свою победу в кампании 1552 года. В конце концов ему хватило мудрости отойти от германской политики и позволить Фердинанду найти необходимые компромиссы с протестантами. Карл исполнил мечту многих стареющих монархов, когда отрекся от престола и сложил с себя бремя власти, спокойно передав владения наследникам и удалившись в дворец-монастырь Юсте в Эстремадуре, чтобы подготовиться к переходу в мир иной. Учитывая, с какими серьезными проблемами сталкивался Карл, он добился огромного успеха, сохранив все свое наследство для потомков^23.

Порой историки задаются вопросом: можно ли сказать, что Карл V и Филипп II действовали в соответствии с тем, что на современном жаргоне называется генеральной стратегией? Такая стратегия предполагает наличие определенного набора общих целей и приоритетов, политических мер, направленных на достижение этих целей, и плана по мобилизации политических и экономических ресурсов, необходимых для ее успешной реализации. На самом деле ни один монарх до наступления Нового времени не строил таких точных планов. Не приходится сомневаться, однако, что Карл имел представление о том, чего он хочет добиться. Он мечтал исполнить свою роль как императора, возглавив союз христианских принцев в крестовом походе, который положит конец османской угрозе и освободит Святую землю. Тем временем в своей внутренней политике он защищал единство христианского сообщества и доктрин, сформированных Евангелием и Вселенскими соборами, которые управляли католической церковью с IV века. Вместе с тем Карл стимулировал фундаментальные реформы церковного порядка, необходимость которых он с готовностью признавал. В собственных землях он правил со справедливостью и милосердием христианского короля. По сути, его идеалы мало отличались от идеалов Людовика IX Святого, который служил образцом для подражания всем средневековым монархам. Эта параллель показывает, насколько консервативными и традиционными были основные убеждения Карла^24.

В отличие от Людовика Святого Карл V так и не отправился в крестовый поход, но его видение будущего нельзя назвать простой эскапистской фантазией. Соперничество Франции и Бурбонов обусловливало главный политический разлом в христианском мире. Ключевое значение в нем имели споры о Милане и Нидерландах. После победы над Франциском в кампаниях 1543–1544 годов Карл предложил покончить с их противостоянием и объединить христианский мир, для чего он готов был выдать свою дочь замуж за сына Франциска и даровать им либо Бургундию, либо Милан. Хотя реализовать этот план не удалось, он был дальновидным, обоснованным и, возможно, политически мудрым. К 1548 году, когда Карл написал последнее из трех наставлений своему сыну Филиппу (которого оставлял в статусе регента, покидая Испанию в 1538,1543 и 1548 годах), он уже занимал более жесткую позицию в отношении Франции.

В этом наставлении он сказал Филиппу, что никакие уступки не усмирят амбиций французов, а потому земли Габсбургов надлежит защищать до последней пяди. Император, однако, боялся, что наследник не сможет удержать Нидерланды, преимущественно пребывая в Испании, а потому посоветовал ему даровать Нидерланды другому Габсбургу, который будет автономно управлять этой территорией, поклявшись подчиняться внешнеполитическому курсу, определяемому главой семьи.

Карл полагал, что удержание Генуи и Милана дает ключ к господству в Италии. Папе следовало повиноваться в вопросах, касающихся католической доктрины, но противостоять его злокозненным амбициям на положение суверена в своем регионе. Последнее наставление также показало, что со временем ожесточилось и отношение Карла к немецким протестантам. Теперь он писал, что их можно сдержать лишь силой. Ведущий биограф Филиппа II отмечает, что наставление 1548 года весьма глубоко по содержанию, и называет его генеральной стратегией, наилучшим образом подходящей для того, чтобы Филипп сохранил свое наследство, но, возможно, он использует этот термин слишком вольно. Император прекрасно понимал неизбежную изменчивость политики и степень, в которой правитель огромной империи попадал под удар непредвиденных обстоятельств и проблем. В более раннем наставлении он предупреждал Филиппа, что не может оставить ему подробное руководство по управлению государством, “поскольку в политике исключений больше, чем правил”25.

В отличие от Карла V Филипп II не имел императорского титула. Императорский престол занял его дядя Фердинанд, а затем он стал передаваться по наследству в австрийской ветви династии. Ни один европеец в эпоху Филиппа II, впрочем, не сомневался, что испанский король был главой династии Габсбургов. У Филиппа было гораздо больше ресурсов, власти и амбиций, чем у его австрийских кузенов. В начале XVII века испанский король правил империей площадью 11,4 миллиона квадратных километров, которая более чем в два раза превосходила современную ей империю Мин в Китае, была на треть больше Османской империи на пике ее развития и гораздо больше владений австрийских Габсбургов. При Филиппе доля американского серебра в казне Габсбургов росла и со временем достигла максимума. Даже в Европе Филипп сохранял два важнейших региона отцовской империи – Кастилию и Нидерланды, доходы которых были фундаментом власти Карла. Он также правил половиной Италии и господствовал на большей части полуострова. Филипп считал Кастилию своей родиной, и даже Карл решил провести последние годы и быть похороненным именно в этом королевстве. Ни один из монархов при этом не считал себя королем Испании. Националистических амбиций на тот момент еще не возникло. Ни в реальности, ни в представлении этих габсбургских монархов королевства Испания не существовало. В практическом отношении им было гораздо проще черпать ресурсы из Америки, чем из Арагона. Устремления Филиппа были сравнимы с идеалами его отца. Он унаследовал от Карла убеждение, что долг правителя – поддерживать единственную истинную и всемирную церковь. Это значило, что он должен был обращать американцев в католическую веру и вместе с тем использовать американские ресурсы, чтобы восстановить господство католичества в Европе. Испанское правление в Америке имело грандиозные и долгосрочные геополитические и культурные последствия. Если придерживаться принятого в этой книге определения понятий “империя” и “император”, Филипп, несомненно, был императором и управлял одной из крупнейших и величайших империй в истории^26.

Проблемы, стоявшие перед Филиппом, были несколько менее серьезными, чем те, с которыми сталкивался Карл. Поскольку Филипп не был императором Священной Римской империи, в его непосредственные обязанности не входило противостояние немецким протестантам. Эту задачу можно было отложить до тех времен, пока Габсбурги не одержат победу над другими врагами и не смогут снова объединить усилия, чтобы продолжить битву в Германии. Такой момент настал в 1619 году и на несколько десятков лет погрузил Европу в состояние войны. Филипп не отвечал и за защиту венгерских границ от османов. К последней четверти XVI века османы несколько ослабели и наступали в основном на Персию и австрийских Габсбургов, не вторгаясь в Центральное и Западное Средиземноморье. Мир, который они заключили с Филиппом II в начале 1577 года, не нарушался до конца его правления. Но самое главное, что в период между смертью Генриха II в 1559 году и консолидацией положения Генриха IV в 1590-х годах во Франции не стихали религиозные конфликты, в связи с чем страна не могла вести осмысленную внешнюю политику. Франция была самым упорным и опасным противником, стоявшим на пути у Габсбургов, которые хотели утвердить господство своей династии и контрреформационного католичества в Европе. Когда Франция утратила статус великой державы, Филипп II получил прекрасную возможность добиться своей цели. В значительной степени она была упущена из-за Нидерландской революции. Именно она и ее последствия стали самым важным испытанием и грандиозным провалом имперского проекта Филиппа.

В Нидерландах Филипп столкнулся с классической имперской проблемой. Не было в истории такого императора, которому без труда давалось бы управление расположенными на периферии империи богатыми землями с глубоко укорененными местными элитами. Отдаленность некоторых регионов накладывала серьезные ограничения на процесс принятия решений, особенно в периоды кризиса. Революции порой получали надежную поддержку со стороны соперничающих великих держав. Все перечисленные факторы заявили о себе в ходе Нидерландской революции, которую в некоторой степени спровоцировал сам Филипп. По крайней мере теперь, по прошествии времени, кажется, что минималистская стратегия, основанная на сохранении альянса с местной знатью, была бы гораздо предпочтительнее, чем попытки Филиппа насаждать свою политику силой. В десятилетия, последовавшие за вводом армии герцога Альбы в Нидерланды в 1566 году, порой казалось, что восстание затухает, но затем оно всегда разгоралось снова, не в последнюю очередь из-за бесчинств испанской армии. Без поддержки местных элит оплачивать содержание оккупационной армии из местных налогов было невозможно. Война усилила и без того огромную налоговую нагрузку на Кастилию и внесла немалый вклад в банкротство Филиппа. Но хуже всего, что испанские кампании в Нидерландах вынудили Филиппа вступить в войну с Англией. В 1580 году король по наследству получил Португалию вместе с ее империей, что могло стать величайшей удачей. Это сделало Филиппа намного более могущественным всемирным императором даже в сравнении с Карлом. Португальская империя была гораздо меньше Габсбургской, а португальские короли обладали куда меньшим влиянием. И все же французские, голландские и английские заморские владения на фоне португальских казались совсем крошечными. Теперь вторая по размерам в Европе заморская империя оказалась в руках у человека, который уже управлял одной из крупнейших империй на земле. Но в 1580-х годах английские и голландские морские атаки на иберийское побережье и колониальную торговлю привели к гигантским потерям, вытянули из Габсбургов огромное количество ресурсов и лишили короля большинства потенциальных выгод от нового приобретения.

Советники Филиппа справедливо предупреждали его, что невозможно защитить обширную империю во всех местах, где может нанести удар чрезвычайно мобильный противник-мореплаватель. Впервые европейский монарх столкнулся с классической дилеммой китайских императоров. Океан был даже более широким и открытым скоростным шоссе, чем степь. Он наделял британских и голландских морских пиратов беспрецедентной мобильностью. Подобно кочевникам степей, но еще эффективнее, пираты пересекали огромные пространства в погоне за добычей и выгодой. Они также без труда сосредоточивали свои силы и имели множество стационарных и соблазнительных целей, из которых могли выбирать. Оседлой империи невозможно было надлежащим образом защитить все потенциальные объекты от их нападения. Внутренние коммуникации в Испанской империи, разделенной океанами, были уязвимы для морских “кочевников” в той степени, которая редко наблюдалась в сухопутных империях. Лишь наступательная стратегия, то есть вторжение в Англию, имела хоть какие-то шансы на успех. Пока внимание было приковано к французам и османам, у Филиппа появился шанс спланировать эту операцию. Хотя в стратегическом отношении Непобедимая армада – масштабный план Филиппа по вторжению в Англию – имела смысл, на более низком оперативном десантная кампания такого уровня была чрезвычайно сложна в организации, о чем Филиппу говорили его ведущие военные и морские советники^27.

Король не прислушался к ним, что во многом объясняется его упрямством и отчаянием, которые, несомненно, лишь усугублялись с возрастом. Но у Филиппа – а также у его отца и даже у всей кастильской элиты – была убежденность, что он действует по завету Бога, а потому придет к триумфу, несмотря на препятствия. В ее основе лежала вера, что если Бог даровал Испании и Габсбургам столько побед и такую огромную империю, то таков был Его замысел. В некотором роде это было испанской и габсбургской вариацией на тему императорской власти и гордыни. Это также было христианской вариацией широко распространенного до наступления Нового времени убеждения, что Небеса в некоторой форме принимают участие в событиях на Земле, вознаграждая правителей, которые поддерживают их законы, и наказывая тех, кто их нарушает^28.

Англоязычные историки обычно предпочитают Карла V его сыну. Энергичного и галантного бургундского юношу противопоставляют, как правило, подспудно, коварному затворнику в черных одеждах, плетущему заговоры за каменными стенами своего дворца-монастыря Эскориал неподалеку от Мадрида. Когда Карлу было 25 лет, он написал: “Я не хотел бы умереть, не совершив великое деяние, которое обессмертило бы мое имя… Пока я не сделал ничего, чтобы купаться в славе”. Филипп II был, вероятно, слишком сдержан, чтобы рассуждать подобным образом. Даже свойственные Карлу грехи – его падкость на женские чары и любовь к холодному пиву и устрицам – позволяют ему казаться обычным человеком в сравнении с аскетичным и щепетильным Филиппом II. Эти правители сильно отличались друг от друга. Карл был более харизматичен и располагал к себе свиту, которая служила ему верой и правдой. Он мог даже пошутить над собой. На характер Филиппа повлиял не только отец, но и мать. В первые двенадцать лет жизни наследника Карл почти не появлялся в Испании. Мать Филиппа, Изабелла, напротив, всегда была рядом. Императрица-королева славилась своей красотой, изысканностью манер, сдержанностью, была воплощением идеала благородной женщины: “Изабелла была сильной и властной женщиной, знаменитой своей железной волей, и от нее Филипп унаследовал исключительную внутреннюю дисциплину и царственное хладнокровие”. Эти качества пригодились Филиппу уже в двенадцать лет, когда его мать скоропостижно скончалась, а отец в очередной раз отправился в Северную Европу, оставив его номинальным регентом Испании^29.

Как монархи отец и сын различались в первую очередь тем, что Карл получал удовольствие, играя роль царя-воителя. Современники отмечали, что в походе Карл расслаблялся, забывал о некоторых трудностях и становился беспечнее и общительнее. Филипп, напротив, хотя и был доволен, когда заслужил почет в кампании 1557 года, никогда больше не проявлял желания возглавить свою армию в битве. Он был классическим королем-чиновником, который нес на себе тяжкое бремя администрирования и предпочитал письменные отчеты личным встречам. Самый известный из его биографов-современников пишет, что Филипп имел обсессивный характер: тонул в деталях и не умел делегировать задачи; был упрям и не давал выхода эмоциям; трудился усердно, но часто неэффективно. Несомненно, эта критика отчасти справедлива. Но желание Филиппа все контролировать и его одержимость деталями отчасти проистекали из глубоко затаенных подозрений об интригах и махинациях отдельных недоброжелателей и целых фракций среди министров и при дворе. Эти подозрения нередко имели под собой веские основания. Например, один из его ведущих советников настолько хорошо замаскировал собственную неверность, очерняя соперника, что убедил Филиппа в необходимости убить последнего. Когда об этом стало известно в широких кругах и вести разошлись по Европе, враги Испании и католичества с радостью ухватились за предоставленную возможность испортить королю репутацию^30.

И все же было бы ошибкой преувеличивать различия между двумя монархами. Ни один из них не отличался исключительными умом и изобретательностью: не стоит ожидать такого от наследственных правителей, выбираемых в соответствии со строгими принципами примогенитуры. Карлу, как и Филиппу, часто ставили в укор упрямство и погруженность в детали. Именно Карл, а не Филипп, был подвержен приступам глубокой депрессии. По королевским стандартам оба были на удивление благонравны и верны своим женам. Нет свидетельств об изменах Карла императрице-королеве Изабелле, которую он очень любил и горько оплакивал после ее смерти. Его внебрачные дети родились либо до, либо после этого брака. И Карл, и Филипп готовы были лгать и убивать во имя защиты того, что считали святым и законным. Филипп был более жесток, но это объясняется не только разницей в характерах и убеждениях правителей, но и особенностями эпохи, в которую они жили. Тридентский собор внес последние коррективы в доктрины бескомпромиссной Контрреформации и закрылся в 1555 году. С тех пор в Европе пролегли линии идеологических фронтов, борьба соперничающих религиозных лагерей обострилась, а компромисс между ними стал маловероятен.

Дворец-монастырь Эскориал был великим творением Филиппа, его отрадой и гордостью. Можно даже сказать, что он дарил монарху утешение, позволяя скрыться от тягот управления государством. Филипп лично руководил его строительством и декорированием, а также участвовал в сборе коллекций, которые в нем хранились. И Филипп, и Карл обладали хорошим художественным вкусом. Больше всего они ценили фламандское искусство, с которым хотели познакомить Испанию, в тот период напоминавшую провинциальное захолустье Европы. По меркам большинства дворцов, включая другие испанские королевские резиденции, где Филипп проводил большую часть своего времени, Эскориал был лишен излишеств. Поскольку он был в первую очередь монастырем и королевским мавзолеем, его аскетичность не удивляет. По желанию Филиппа его возвели среди великолепных гор и любимых монархом лесов. Филипп также обожал работать в саду. В его время Эскориал утопал в пышной зелени. Кроме того, Филиппу нравилось рыбачить в расположенных неподалеку прудах и охотиться в лесах. Он был крупнейшим в Испании коллекционером картин, книг и экзотических растений. Не лишенный чувства юмора, он однажды устроил так, чтобы сидящих в своих кельях монахов в Эскориале навестил его домашний слон, что вызвало бурную реакцию. Филипп, несомненно, не был экспрессивен и страдал от одиночества власти. Как и многие монархи, он держал свои эмоции под контролем, давая выход чувствам лишь в отношениях с женами, сестрами и дочерьми, которых он обожал. Образ короля, который терпеливо выслушивает скромных просителей, ободряя их улыбкой, никогда не перебивает их и всегда дает им первое слово, весьма привлекателен. Филипп к тому же был щепетилен и всегда целовал руки даже самым юным и самым младшим священнослужителям^31.

Ни Карл, ни Филипп не были склонны к театральности, по крайней мере когда играли роль испанских королей. Пышные церемонии, которые устраивал Карл, и прежде всего его помпезная коронация, проведенная папой римским в Болонье в 1530 году, были связаны с его императорским титулом. По французским и английским меркам кастильские короли не слишком заботились о церемониале. У них не было ни великолепного трона, ни скипетра и короны, а власть они принимали без коронации. Как короли Кастилии, Карл и Филипп не были скрыты от глаз, подобно многим нехристианским монархам Евразии, однако по европейским меркам они вели довольно спокойную и уединенную жизнь. Уверенные в своей династической легитимности, они не видели смысла повышать свою популярность или создавать культ личности на манер Тюдоров. Ни один из правителей не отличался внушительной внешностью. Карл был даже безобразен: из-за физического дефекта у него не закрывался рот, подбородок сильно выдавался вперед, а передние зубы были выбиты на охоте. Чтобы скрыть эти недостатки, он отпустил бороду, научился держаться спокойно, отстраненно и царственно, что производило впечатление на тех, кто с ним встречался, и лучше выдержало испытание временем, чем более открытая, оживленная и общительная манера Генриха VIII и (в меньшей степени) Франциска I. Но главное, что и Карл, и Филипп были всецело преданы своей династии, а также христианскому и имперскому идеалу и самосознанию, которому они и подчиняли свои личности. Они были усердны и решительны в своем служении на благо общего дела, и это вызывало то восхищение, то воодушевление, то ужас^32.

Изучать этих монархов полезно и интересно не только в силу значимости их империи и эпохи, но также и потому, что источники позволяют нам составить представление об их характерах и сокровенных мыслях об управлении государством. Лучшими из множества источников, пожалуй, служат наставления, которые Карл оставил своему сыну в 1538, 1543 и 1548 годах. Первое из них, написанное, когда Филиппу было всего одиннадцать лет, повторяется и развивается в двух остальных. О наставлении 1548 года, которое по большей части содержит обзор международного положения, я уже рассказал. Я завершу эту главу, кратко описав два меморандума, которые Карл составил в 1543 году и включил в свое второе наставление. Оба документа были конфиденциальны, но второй, в котором император рассуждал о сильных и слабых сторонах своих ведущих министров, предназначался лично Филиппу.

В меморандумах содержались замечания о характерах советников и некоторые более общие мысли об управлении империей. Карл советовал сыну внимательно следить за казной, которая “является главным и наиболее важным делом”[18] и разбираться “во всех средствах, где может быть выгода и помощь [его] делам”. Принц должен был проявлять особенную осторожность, чтобы не посягнуть на права и привилегии королевства Арагон, поскольку местные элиты чрезвычайно чувствительны и обидчивы. Что касается военных кампаний, Филиппу следовало полагаться на советы герцога Альбы, но вместе с тем по примеру Карла не пускать того в высший государственный совет, поскольку “управление королевством… не является благом, когда в него вступают гранды”, прежде всего из-за их склонности считать пост неиссякаемым источником потворствования их родственникам и клиентам. Очень важно было, чтобы Филипп не попал под влияние одной из двух “партий”, которые господствовали при дворе. Он должен был привлекать к работе членов обеих групп, но держаться в стороне и стоять выше них. Для этого ему следовало назначать компетентных министров, в верности которых у него не возникало сомнений.

Далее следовало описание того, насколько сведущи, умны и надежны ведущие министры государства. Каждый из них был человеком, которого нужно контролировать, мотивировать и использовать в той сфере, которая соответствовала его опыту и лояльности. Карл не был жестоким правителем. Никто из его ведущих советников не был ни казнен, ни посрамлен. Большинство из них сохраняло свои должности на протяжении многих лет. Император понимал, что высокое положение будет использоваться как способ нажить богатство. Разумеется, Карл не был современным исполнительным директором, как монарх, он стоял гораздо выше своих министров. Они не могли ни заменить, ни свергнуть его. Право высказаться по вопросам проводимой политики и заявить о своих возражениях они получали лишь тогда, когда монарх интересовался их мнением, и высказываться следовало исключительно уважительно. Тем не менее современные политические лидеры и даже руководители крупных корпораций найдут в меморандумах Карла немало полезного. Чтобы достигать своих целей, император должен был работать с людьми и институтами. С раннего детства Карла учили, что ему следует спрашивать совета, прежде чем принимать решения, и выбирать честных советников, а не льстецов. В результате помазанник божий рассказывал своему сыну о слабостях одного министра и о том, как события прошлого повлияли на амбиции и обиды его коллег; о том, как важны два министра для эффективного управления Испанией и как лучше всего склонить их работать вместе в согласии; о том, как поощрять и вознаграждать конструктивную критику, но вместе с тем – в одном случае – в какой степени следует доверять министру, опасаясь при этом его жены. Высший эшелон власти был маленькой деревней, обитателей которой Карл знал очень хорошо.

Человек, к которому Карл обращался в 1543 году, еще не достиг зрелости. Он был единственным сыном императора, и от него зависело будущее династии и империи. Карл управлял всеми членами своей семьи, применяя моральный шантаж. Он успешно справлялся с этим, поскольку они с самого детства усвоили уроки семейной солидарности и долга хранить верность главе династии. Разумеется, наиболее сильный шантаж Карл применял в отношении собственного наследника. Кратко отметив, что шестнадцатилетний Филипп пока не может проститься со всеми забавами юности, Карл напомнил сыну, что теперь он женатый принц и отцовский регент в Испании, а потому станет мужчиной “намного раньше времени, прежде чем, вероятно, того потребуют стать и возраст”. Неся ответственность перед Богом и перед своей душой, Филипп обязан был превыше всего ставить свой долг. Некоторые советы Карла, несомненно, одобрило бы большинство монархов, которые хотели подготовить своих наследников и теперь уже знакомы читателям этой книги. Филиппу рекомендовалось никогда не принимать решений “сгоряча, по незнанию или в гневе”, вести себя спокойно и сдержанно, “прислушиваться к хорошим советам и бежать от льстецов как от огня”.

Но наставления Карла не ограничивались советами обычного царственного отца. Он напомнил Филиппу, что он единственный его сын и другого сына у него уже не будет, что, несомненно, было намеком на покойную императрицу-королеву Изабеллу, память о которой оберегали и отец, и сын. Принц должен был соблюдать осторожность и следить за своим здоровьем, чтобы у него появились наследники: “Посмотрите, сколько было бы недоразумений, если бы вам наследовали ваши сестры и их мужья”. Отец остерегал Филиппа от злоупотреблений юности даже в отношениях с женой (не говоря уже о других женщинах) и напоминал ему о печальной судьбе его дяди, которого в результате постигла ранняя смерть. Чтобы не поддаться плотским и чувственным искушениям, Филипп должен был подготовиться к тому, что будет проводить немало времени в разлуке со своей молодой женой. Управляя огромной империей, Карл провел вдали от жены много лет, а потому, конечно, полагал, что этот совет пойдет его сыну на пользу.

От короля требовалось многое, но в его жизни возникало и немало соблазнов, и важно было сохранить моральные ориентиры. Для этого нужно было выбрать духовником крепкого и бесстрашного монаха, лишенного личных амбиций, который, свято храня тайну исповеди, сообщал бы королю горькую правду и не позволял бы ему отступить от своего долга служить Богу как правитель и как человек. Духовнику в соответствии с этим отводилась законная и порой очень важная роль в политике, что оставалось особенностью габсбургской монархии до 1648 года и даже после. Так, в 1530-1540-х годах Карла сильно беспокоило плохое обращение колонистов с коренными жителями Америки. Этот вопрос чрезвычайно заботил нескольких влиятельных священнослужителей, близких к императору (включая его духовника). Очевидно, Карл искренне верил, что шторма, которые в 1541 году помешали его вторжению в Алжир, были карой, посланной Богом за грехи испанских колонистов в Латинской Америке и его неспособность защитить своих южноамериканских подданных. Попытки императора приструнить колонистов и свершить имперское правосудие привели к бунту, в результате которого корона едва не лишилась Перу. Впоследствии воззвания к справедливости пришлось согласовать с потребностью короны в доходах и невозможностью пристального королевского контроля над сообществами и элитами, живущими на огромном расстоянии от Мадрида. Эти проблемы были знакомы большинству императоров. Тем не менее в своем последнем наставлении, написанном в 1548 году, Карл именем Бога и правосудия заклинал Филиппа защищать коренных американцев от алчности и жестокости испанских господ, но удаленность этих территорий и особенности колониального режима сделали эту задачу очень сложной.

Императора действительно терзали муки совести. Он знал, что правителю, служившему Богу, не обойтись без лицемерия, насилия и компромиссов с реалиями мира. Но его убежденность в том, что династия, к которой он принадлежал, исполняет возложенную Богом миссию и что Бог защитит все ее начинания, поддерживала его и вела вперед: “И Бог дарует вам, сын, – писал Карл, – хорошее понимание, волю и силы, дабы вы… совершили такие труды, которых Он заслуживает, и по истечении долгих дней вы будете достойным Его рая, который я прошу Его даровать вам с благополучием, чего вам желает ваш добрый отец”. Филипп хранил верность делу и заветам отца. Чтобы исполнить свою миссию, он взвалил на себя тяжелую ношу и во многом себя ограничил. Практически невозможно оценить влияние генов, образования и отцовского примера на человека, который умер четыреста лет назад. И все же, если Филипп II, как порой отмечают, имел обсессивный характер, то огромное давление, под которое он попал в юности, несомненно, сыграло свою роль в его становлении^33.

Глава XI

Императоры, халифы и султаны: Османская династия

В XVI веке значительной частью Евразии правили три мусульманские династии. Османы господствовали на Ближнем Востоке, в Северной Африке и на юго-востоке Европы. Сефевиды правили в Иране (порой включавшем в себя существенную часть современного Ирака), и именно в их эпоху Иранское государство и население в массе своей перешло из суннизма в шиизм. Между тем на Индийском субконтиненте впервые более чем за тысячу лет сформировалась единая империя под властью Моголов. Моголы были потомками двух величайших императоров-завоевателей в истории – Чингисхана и Тамерлана. Сефевиды утверждали, что ведут свой род от пророка Мухаммеда и его зятя Али. В сравнении с этими громкими именами в евразийской и исламской истории Османы, предками которых были лидеры небольшого тюркского воинственного племени, были почти что никем. Тем не менее османская династия значительно пережила и Сефевидов, и Моголов. Османы правили на протяжении 650 лет и имеют все основания считаться величайшей из всех исламских династий, сравниться с которой могут лишь Аббасиды^1.

За 650 лет природа османской монархии менялась, а реальная власть монархов то нарастала, то убывала. С момента своего появления в XIII веке до 1453 года османские монархи были предводителями исключительно успешного воинственного племени, которое орудовало на границе между христианским и мусульманским мирами в Анатолии и на юго-востоке Европы. Их поведение соответствовало по большей части неформальному и относительно эгалитарному кодексу предводителей племенных объединений. Завоевание Константинополя (Стамбула) в 1453 году и египетских мамлюков в 1517 году превратило их во властителей одной из величайших мировых империй. Сменив мамлюков в качестве правителей и хранителей Мекки и Медины, Османы стали главной династией суннитского ислама. Как правило, период с 1453 года до конца XVI века считается апогеем развития Османов. На эту эпоху пришлось правление трех самых знаменитых султанов: Мехмеда II (1444–1446, 1451–1481), Селима I (1512–1520) и Сулеймана I (1520–1566). Они были грозными политическими и военными лидерами, а также блистательными и все более недосягаемыми императорами.

В первой половине XVII века империю и династию поразил кризис. Одним из его факторов было то, что на протяжении большей части этого периода на троне оказывались либо дети, либо психически неполноценные монархи. Стабильность восстановилась в 1650-х годах стараниями великого визиря Мехмеда Кёпрюлю, семья которого на протяжении десятилетий господствовала в высших эшелонах власти, пользуясь безоговорочной поддержкой султана Мехмеда IV (1648–1687). Политический порядок, закрепленный Кёпрюлю, продержался до конца XVIII века и иногда называется османским конституционализмом. Власть монархов была сильно ограничена: в политической жизни господствовали улемы (верховные судьи и богословы), аяны (провинциальная знать) и янычары (стамбульский военный гарнизон). Янычары были тесно связаны со стамбульскими купцами и ремесленниками, а также с консервативными религиозными группами (суфийскими обителями) в столице.

Османский конституционализм был в конце концов подорван неспособностью поддерживать военную мощь государства и защищать его границы от натиска Российской империи. Поражения в трех войнах в период с 1768 по 1812 год привели к восстановлению централизованной монархической власти как единственного способа сберечь империю от внешнего вторжения и внутреннего восстания. Централизация власти началась при Селиме III (1789–1807), а после его свержения и убийства была более успешно продолжена в 1807–1808 годах его кузеном Махмудом II (1808–1839). Эта эпоха в истории османской монархии длилась сто лет. Последний полновластный османский правитель Хамид II (1876–1909) был свергнут так называемыми младотурками в 1908–1909 годах. В эту группу входили главным образом офицеры и представители гражданских свободных профессий, которые были преданы идеалам социально-экономической модернизации, “меритократии” и турецкого национализма. Сначала они сохранили династию Османов как лишенный власти символ имперской славы и единства. Поражение и потеря империи в Первой мировой войне и последующая оккупация Стамбула союзными армиями привели к националистическому протесту, который возглавил Мустафа Кемаль (Ататюрк). Он обвинил династию в религиозном мракобесии, политической отсталости, государственной слабости и подобострастии по отношению к христианской Европе. В 1922–1924 годах он лишил Османов сначала статуса монархов (султанов), а затем и статуса религиозных лидеров (халифов)2.

На протяжении столетий Османы черпали легитимность из множества источников. Сначала на манер тюрко-монгольских племенных лидеров, перешедших в ислам, они провозгласили себя “гази” – воинами, исполняющими завет пророка Мухаммеда распространять исламскую веру по всему миру. Династия так и не переставала причислять себя к гази, однако со временем нашла и другие элементы легитимности, более подходящие правителям оседлого государства. В XI веке Сельджукская династия создала первую великую Тюркскую империю в Иране и Анатолии. Османы утверждали, что получили свои основные территории от последних сельджукских правителей. Они позаимствовали у сельджуков персо-исламскую концепцию управления государством, основанную на так называемом круге справедливости. Ее суть состояла в том, что общество богато, а армии сильны только в том случае, если монархи при управлении государством ориентируются на идеалы справедливости и равенства. По примеру сельджуков Османы также заявили, что происходят от легендарного предка всех тюрков-мусульман Западной Азии – властителя мира Огуз-хана. В тюрко-исламском мире считалось, что Бог общается с людьми во сне. В одной из главных османских легенд описывался сон основателя династии Османа I, в котором Бог посадил ему в пупок семя огромного дерева, после чего оно выросло и отбросило тень на всю землю. Эта легенда иллюстрирует данное Богом обещание, что настанет день, когда Османы будут править всем человечеством. Столь же широкое распространение получила легенда о красном яблоке (“Кызыл Алма”), которое лежит на памятнике Юстиниану перед собором Святой Софии в Константинополе и символизирует мировое господство. Эти легенды проникали глубоко в фольклор, связывая династию с основной массой ее тюркских подданных^3.

Константинополь занимал огромное место в воображении ближневосточного мира. Он был главным имперским городом и центром вселенной. Впервые мусульмане осадили его в 650 году. На протяжении 800 лет мощные стены Константинополя оставались неприступными для мусульманских правителей. Падение города под натиском Османов в 1453 году преобразило облик династии как в ее собственных глазах, так и в глазах всего исламского мира. Завоеватель города Мехмед II давно лелеял надежду стать новым Александром Великим. Несомненно, он уверовал в слова, с которыми после падения Константинополя к нему обратился знаменитый греческий ученый Георгий Трапезундский: “Тот, кто по праву обладает городом (Константинополем), становится императором Рима… а римский император властвует над всем миром”. Столетие спустя Сулейман I, потомок Мехмеда II, никогда не называл Карла V императором, поскольку считал себя единственным наследником римской имперской традиции, являясь правителем города, который более тысячи лет был столицей империи, и полагал, что стоит гораздо выше практически несостоятельного и местечкового императора Священной Римской империи германской нации, как Карл именовался официально.

Не менее значимое влияние на османское самосознание и легитимность оказало завоевание Медины и Мекки внуком Мехмеда II Селимом I. Как правитель и хранитель мусульманских святынь, османский султан безоговорочно занял первое место в иерархии всех суннитских исламских правителей. Имея множество титулов, Селим отныне среди прочего именовался “тенью Аллаха”, “мессией конца времен” и “покорителем александрийского мира”. В период, когда суннитское сообщество оказалось под ударом новой шиитской империи Сефевидов, Селим был также “обновителем веры” и великим защитником суннитского доктринального правоверия^4.

Одержав победу над мамлюками, Османы также присвоили себе титул халифов. После присоединения Египта последний халиф из династии Аббасидов был отправлен на покой и доживал свой век в почетной отставке в Стамбуле. Селим I никогда не называл себя халифом, но его сын Сулейман I периодически пользовался этим титулом. Продвигать идею об Османском халифате начал бывший великий визирь Лютфи-паша. Он лишился должности и едва остался в живых после ожесточенного столкновения с женой, которая, будучи дочерью Селима I, была весьма независима и занимала высокое положение, с чем ее мужу-мусульманину смириться было непросто. Возможно, в попытке вернуть себе расположение монарха он впоследствии написал научный трактат, в котором утверждал, что халиф не должен происходить из племени пророка Мухаммеда, как Аббасиды, и потому этот титул может носить любой добродетельный мусульманский правитель, охраняющий и поддерживающий исламские святыни – Мекку и Медину. Хотя Османы удерживали этот титул и после Сулеймана I, они не извлекали выгоду из своего положения, пока в последние десятилетия существования династии к власти не пришел Абдул-Хамид II. Когда его династии и империи угрожали и внутренние враги, и европейские империалисты, умный и компетентный Абдул-Хамид использовал свой статус халифа, чтобы укрепить автономию османской монархии в глазах собственных подданных, иностранных держав и мирового исламского сообщества^5.

Заглянуть за официальную маску османских султанов и составить представление о личности каждого из них весьма непросто. Это особенно верно в случае с величайшими в династии правителями-воинами – Мехмедом II и Селимом I, первый из которых завоевал Константинополь, а второй – исламские святыни. О характерах султанов в источниках почти не говорится. Всех членов правящей династии обучали какому-либо ремеслу. Мехмед II умел ухаживать за растениями и особенно любил выращивать овощи. Все источники, однако, сообщают, что и Мехмед, и его внук Селим были грозными, беспощадными и деятельными диктаторами: они готовы были пойти на любые жертвы во имя собственной власти и своей династии. В 1479 году Мехмед II узаконил и без того распространенную к тому времени практику, в соответствии с которой, восходя на трон, новый султан убивал всех своих братьев. Закон гласил: “И кто из моих сыновей получит султанат, тот во имя всеобщего блага вправе умертвить своих братьев. Это поддержано большинством улемов. Пусть отныне действуют в соответствии с этим”. Хотя этот закон не был обязательным к исполнению всеми будущими султанами, на практике новые правители не преступали его до начала XVII века. Принимая власть, Селим I убил обоих своих братьев и семерых племянников. Он также почти наверняка убил своего отца Баязида II, что в глазах турок было более серьезным преступлением и, несомненно, “единственным явным и достоверным случаем узурпации власти в истории династии”6.

Многие османские султаны получали прозвища, большинство из которых было лестными. Селим I вошел в историю как Грозный. Один из высокопоставленных чиновников назвал его “грозным львом, который выслеживает каракала, кровожадным царем зверей”. Приступы гнева, свойственные Селиму, держали в страхе его семью и свиту. Он казнил большинство своих великих визирей, а еще, как утверждается, после казни одного из них пнул его голову, чтобы преподать всем урок. Однако, хотя гнев Селима был реальным и пугающим, обычно считается, что он прибегал к устрашению из тактических соображений, а не потому, что не мог держать себя в руках. Он часто с уважением относился к честности и компетентности, особенно когда их демонстрировали ученые, даже если в итоге из-за этого возникали сомнения в его приказах. Оглядываясь назад, Лютфи-паша, служивший великим визирем при сыне Селима, написал, что с помощью устрашения и строгости Селим успешно боролся с непотизмом, коррупцией и некомпетентностью в среде гражданской и военной администрации. Он противопоставлял то, как Селим железной рукой контролировал государственные финансы, и то, как попустительствовали коррупции и расточительности высших чиновников его сын и внук. Лютфи имел корыстные интересы при дворе Сулеймана I и Селима II, но в его замечании, вероятно, есть и доля правды. Во всех обществах истории правителей и их эпох почти всегда писали представители элиты. Хваленая умеренность и щедрость правителя обычно распространялась лишь на них, часто в ущерб рядовым подданным. Низшие слои общества, как правило, симпатизировали грозным диктаторам, которые держали элиты в узде и не допускали чрезмерного повышения налогов^7.

Селим взошел на трон в 1512 году, победив в ожесточенной борьбе старшего брата Ахмеда и отца Баязида II, который был более мягким, благочестивым и пассивным правителем, чем его отец Мехмед II и его сын Селим I. К 1511 году, проведя на троне более тридцати лет и приближаясь к семидесяти годам, он уже мечтал решить вопрос престолонаследия, отречься в пользу Ахмеда и спокойно провести старость. Средний сын султана, шехзаде Коркут, был весьма уважаемым ученым. В 1508 году он написал знаменитый труд “Воззвания грешной души к добрым делам”, который был и личным поиском религиозной истины, и мольбой о том, чтобы ему позволили провести жить в раздумьях, покинув мир политики. К несчастью для Коркута, османская традиция не давала принцам такой свободы, а ислам не имел постов, эквивалентных архиепископским и кардинальским, которые порой давали христианскому принцу шанс удалиться и остаться в стороне от политической борьбы.

Селим, младший из сыновей, был гораздо сильнее своих старших братьев. По давней традиции османской политики он создал коалицию, чтобы заручиться поддержкой в борьбе за престол. В нее вошли представители элиты региона, где он служил наместником, аристократы из приграничных европейских земель, недовольные растущей централизацией бюрократической власти при Баязиде, и суннитские религиозные лидеры (улемы), которые подозревали шехзаде Ахмеда и его сыновей в инакомыслии и даже поддержке шиизма. Когда в 1511–1512 годах кризис престолонаследия разрешился, решающим фактором стала поддержка Селима янычарами. На кону на этот раз стояли не только верность определенной фракции и интересы групп, поскольку в эти годы Османы столкнулись с экзистенциальной угрозой на востоке, где росла мощь и агрессия сефевидского шаха Исмаила I. Янычары и их предводители справедливо полагали, что Селим справится с этой угрозой гораздо лучше, чем любой из его братьев или Баязид. Они попытались поддержать Селима, сохранив жизнь Коркуту, но потерпели неудачу, поскольку такой план шел вразрез с логикой османского престолонаследия, а также с суровым и неумолимым характером Селима I^8.

Династия Сефевидов возглавляла суфийскую секту, которая зародилась на севере Ирана и на северо-востоке Анатолии. Дать определение суфизму той эпохи сложно, поскольку в нем выделялось множество сект с радикально разными верованиями, ритуалами и традициями. Лидерами многих из них были династии наследственных “святых”. Все секты при этом стремились к установлению прямого эмоционального контакта между каждым из последователей учения и Богом. Они подчеркивали, что внутренняя вера важнее простого соблюдения внешних исламских формальностей, продиктованных богословами (улемами) и законом (шариатом). Некоторые секты проповедовали лишь более глубокое и более ревностное благочестие, чем обычно практиковали мусульмане. Членство в этих сектах было полностью совместимо с уважением к общественному порядку, улемам и шариату. К XV веку некоторые суфийские секты обрели богатство и силу. В число их последователей и сторонников входили даже монархи. При этом даже уважаемые секты часто поощряли такие религиозные упражнения, как коллективное чтение религиозных догматов, сопровождаемое дыхательными практиками, диетой и ритуальными движениями. Наиболее оппозиционно настроенные суфийские секты практиковали музыку и танцы, употребляли одурманивающие вещества и даже устраивали оргии, чтобы выйти за границы логики, закона и тщеславия этого мира и ощутить непосредственное экстатическое единение с Богом. К концу XV века Сефевиды полностью примкнули к радикальному крылу суфизма. Их ритуалы и мессианские установки привлекали многих обитавших в этом регионе тюркских кочевников, исламские верования и порядки которых часто мало походили на доктрины, сформулированные правоверными улемами. Некоторые практики Сефевидов, включая ритуализированный каннибализм, вероятно, были теснее связаны с некоторыми элементами тюрко-монгольского шаманского наследия этих народов, чем с суфизмом^9.

Если суннитский политический и религиозный истеблишмент опасался сефевидской дикости и смотрел на нее свысока, то в XV веке, когда секта приняла шиизм, он и вовсе пришел в ужас. На уровне народа – и особенно в суфийском мире – различия между суннитами и шиитами часто размывались. Апокалиптические и мессианские течения существовали в обеих школах и порой повторяли друг друга. Эти течения набрали силу в Северном Иране, когда в XIII веке регион разорили монголы, а в XIV веке – Черная смерть. Ислам существовал уже почти тысячу лет, и религия и астрономия стремились подтвердить предсказания, что конец света и Судный день уже не за горами. Это подготовило прекрасную почву для появления харизматичного лидера-пророка.

В сефевидском синтезе суфийских и шиитских верований шах Исмаил признавался Махди – представителем скрытого шиитского двенадцатого имама и предтечей конца света и Страшного суда Бога над человечеством. Исмаил – особенно в своих религиозных стихах – практически объявлял себя богом, и многие невежественные кочевники, которые были его последователями, считали его таковым. Религиозное мессианство давало сефевидским армиям колоссальное единство, силу и наступательный порыв. Как всегда бывает с харизматичными лидерами и милленаристскими политическими движениями, мощный изначальный импульс со временем затухает. Такие лидеры и движения обещают чудеса на земле, однако в дело вмешивается реальность. В случае с Сефевидами то, что Макс Вебер назвал рутинизацией харизмы, имело важнейшие долгосрочные последствия. На протяжении большей части XVI и XVII веков Османы имели грозного противника на востоке. В отсутствие сефевидской угрозы они вполне могли взять Вену и основать плацдарм в Центральной Европе и Южной Италии. С современной точки зрения еще более значимо то, что переход Ирана в шиизм обострил извечное геополитическое соперничество между одной великой державой, которая господствовала в Восточном Средиземноморье, и другой, расположенной на Иранском нагорье^10.

В первые годы XVI века Османы не имели роскоши планировать наперед. Сефевиды представляли серьезную непосредственную опасность. В 1500–1512 годах шах Исмаил покорил не только большую часть Ирана, но и Багдад и всю Месопотамию. Но с точки зрения Османов хуже было то, что он пользовался значительной потенциальной поддержкой в османской Анатолии. Многим анатолийским кочевникам претили попытки все более бюрократического османского режима контролировать их и взимать с них налоги. Многие османские суфии разделяли верования и практики сефевидского суфизма. Среди них были и рядовые янычары – основа османской армии. В 1511 году в Анатолии вспыхнуло серьезное восстание в поддержку Сефевидов. И Баязид II, и выбранный им в наследники шехзаде Ахмед, очевидно, были слишком слабы и слишком озабочены проблемой престолонаследия, чтобы дать отпор мятежникам. Сын Ахмеда, шехзаде Мурад, симпатизировал Сефевидам и шиизму. В этих обстоятельствах неудивительно, что ключевые представители османской элиты, включая янычарских военачальников, надеялись, что шехзаде Селим станет их спасителем^11.

Селим оправдал их доверие и тем самым также оправдал безжалостный подход Османов к престолонаследию. В 1510–1514 годах, столкнувшись с экзистенциальной угрозой, Османы дали стране лидера, который смог справиться со сложившейся ситуацией. Восстание 1511 года было подавлено, а новые потенциальные мятежи задушены почти геноцидальным уровнем репрессий в некоторых частях Анатолии. После этого в 1514 году Селим разгромил Сефевидов в Чалдыранской битве, во многом благодаря тому, что он (в отличие от противника) эффективно применил огнестрельное оружие на поле боя. Он также обманом вынудил Сефевидов принять бой в том месте и то время, которые он выбрал. Сефевиды ослабели на десятки лет и никогда больше не представляли угрозы выживанию Османов. В 1516–1519 годах Селим уничтожил и аннексировал Мамлюкский султанат, включая мусульманские святыни. Как подчеркивают все великие религии, Бог быстро учит скромности даже величайших императоров. Селим скоропостижно скончался в 1520 году на пике славы и оставил престол своему единственному выжившему сыну Сулейману I, который правил почти 46 лет – дольше всех монархов в османской истории. Этот период обычно считается не только апогеем османских военной мощи и доблести, но и пиком внутренней юридической и институциональной консолидации, а также эпохой расцвета характерной османской высокой культуры. Сулейман I – самый знаменитый из османских султанов.

Сулейман был царем-воителем, который возглавлял свои армии в двенадцати походах и привел их к победам и завоеванию Сербии, Венгрии и Месопотамии. Османские войска громили Сефевидов и Габсбургов на полях сражений на расстоянии в 1100 км и более от Стамбула. Со своих плацдармов в портах Суэца и Йемена они сдерживали попытки португальцев установить господство в Индийском океане. В первые двадцать лет правления Сулеймана казалось, что границ для Османов нет, и султан мечтал захватить Рим, Вену и Тебриз, чтобы создать практически всемирную империю, превышающую по размаху даже ранний Арабский халифат. Как всегда случается с империями, со временем большие расстояния, топографические особенности и соперничающие государства ограничили дальнейшую экспансию. Опорными пунктами Османов на западе и востоке были Белград и Багдад, один из которых находился в 586 километрах, а другой – в 1 ззз километрах от Стамбула. В совокупности отдаленность, логистика и плохо развитые коммуникации подорвали попытки Османов взять Вену и уничтожить центр Габсбургской власти в Австрии. На Иранском нагорье Османы обнаружили, что не могут ни кормить свои армии в долгих походах, ни вынуждать Сефевидов вступать в бой. К 1540-м годам они скрепя сердце поняли, что их империя достигла естественных пределов и дальше им придется сосуществовать с Габсбургами и Сефевидами.

Во второй половине своего правления Сулейман немалого достиг во внутренней политике. Хотя в европейской историографии его всегда называли Великолепным, в Турции его знают как Законодателя. Его свод законов, с которым не сравнится ни один кодекс другого мусульманского режима, представлял собой всеобъемлющую совокупность шариата и декретов османских правителей. Превосходные мечети и другие здания, сооруженные его придворным архитектором Синаном, – с их исключительной легкостью, изысканным, но сдержанным декором, роскошными коврами и изникской керамикой – стали самыми долговечными и знаменитыми памятниками османской эстетике и чувству прекрасного, характерному для этой страны. Литературная и поэтическая высокая культура, которая сформировалась при Сулеймане, во многом опиралась на персидскую традицию, но использовала обновленный Османами турецкий язык. Свой вклад в это внесли интеллектуалы и культурные светила, бежавшие из сефевидского Ирана. Сам султан был образованным человеком, который лично принимал участие в археологических и литературных проектах. Он был уверен, что с их помощью можно повысить престиж Османов на международной арене, и – на пике османского могущества – имел богатые ресурсы для их финансирования. Тем не менее Сулейман, по большинству свидетельств, был не настолько хорошим поэтом, как основатель династии Великих Моголов падишах Бабур. Не столь велик был и его личный вклад в то, чтобы сделать турецкий язык выразителем высокой литературной культуры. Однако он считается прародителем современного Турецкого государства и нации, тогда как никакие значимые течения в современной Индии не считают Бабура или родной для него чагатайский тюркский язык частью своего наследия или самосознания. Как всегда, реалии наших дней и запросы современной нации легко искажают чувство исторической справедливости и перспективы^12.

Неудивительно, что увидеть личный вклад Сулеймана в эволюцию османских законов и институтов гораздо легче. Новый свод законов появился в результате совместной работы Сулеймана и его старшего советника в религиозных и правовых вопросах, знаменитого мыслителя Эбуссууда, который в 1545–1574 годах занимал пост главного в империи богослова (главного муфтия, или шейх-уль-ислама). Султан глубоко и искренне верил в истину и мудрость исламской религии. Огромное уважение, с которым он относился к богословам в целом и Эбуссууду как лучшему представителю своей профессии в частности, создало между ними некоторое подобие равенства и стало фундаментом для настоящей крепкой дружбы. Вместе они расширили, перестроили и усовершенствовали судебную и образовательную системы империи. В стране была создана иерархия религиозных школ (медресе), в которую вошли как школы в провинциальных городах, так и крупные имперские учреждения в Стамбуле. Верхушку этой системы сформировал впечатляющий комплекс мечетей, школ и богоугодных заведений, построенных для султана по проекту Синана и получивших общее название мечети Сулеймание. Некоторые выпускники этого учреждения становились учителями (улемами) в школах, многие другие служили судьями (кади) и поднимались по карьерной лестнице, которая начиналась с должностей в небольших городах и оканчивалась постами двух верховных судей в Европе и Азии (кадиаскеров), входивших в императорский совет (диван) – высший административный и судебный орган империи, включавший в себя от пяти до восьми членов и возглавляемый великим визирем^13.

Отдельно от религиозных, образовательных и судебных учреждений существовал государственный административный аппарат, управлявший системой налогообложения и комплектования армии, которая была основой османской власти (как и власти большинства других империй). Даже в конце правления Сулеймана в центральном бюрократическом аппарате работало от силы двести чиновников, хотя, разумеется, им помогали многочисленные переписчики, гонцы и смотрители. Эти двести элитных чиновников управляли перепиской, делопроизводством и ведением отчетности, исключительно продвинутой и эффективной для своего времени. Важнейшим аспектом их работы было проведение землемерных работ, налоговых оценок и учета военнослужащих, чтобы государство могло комплектовать и финансировать собственную армию. В 1528 году самой затратной частью армии была 37-тысячная кавалерия, которая получала за службу земельные наделы (тимары). В отличие от Европы, в Османской империи эти наделы никогда не переходили в частную собственность, которую кавалерист мог бы продать или передать по наследству своему сыну. Напротив, в эпоху Сулеймана служба в армии тщательно контролировалась государством. Почти две пятых всех доходов империи шли на поддержку тимариотов. В обмен на это тимариоты не только составляли ядро османской армии, но и играли ключевую роль в обеспечении сбора налогов, соблюдения законов и поддержания общественного порядка в сельской местности^14.

Ядром османской правительственной системы был двор султана. В этом нет ничего удивительного, поскольку королевский двор был центром правительства в большинстве монархий до наступления Нового времени, и все же османский императорский двор стоял среди них особняком. Он главным образом состоял из рабов, набранных по системе девширме. В соответствии с ней раз в 3–7 лет из европейских провинций империи набирались мальчики-христиане (в возрасте от восьми до двадцати лет), которых обращали в ислам и делали рабами султана. Это противоречило исламскому запрету на принудительное обращение и порабощение мусульман, однако ни один из старших богословов, очевидно, не смел этому противиться. Когда мальчики вырастали, большинство их них становилось янычарами: в 1560-х годах в войске было 12 тысяч солдат такого происхождения. В тот период янычары по праву считались самым подготовленным, дисциплинированным и мотивированным пехотным войском в мире. Наиболее одаренных юношей из европейских провинций отправляли в пажескую школу во дворце Топкапы – стамбульской резиденции султана. Они учились там от двух до восьми лет, постоянно пребывая под присмотром и соблюдая строгую дисциплину, практически отрезанные от мира за стенами дворца. Через некоторое время менее способные мальчики поступали в шесть гвардейских кавалерийских полков. Хотя большинство из них ждала военная карьера, некоторых офицеров гвардейской кавалерии также назначали на административные посты^15.

В дворцовой школе проводилась военная, физическая и интеллектуальная подготовка. Режим был строг и разработан для того, чтобы обеспечить султана покорными и верными слугами. Преподавание дисциплин было организовано превосходно и скрупулезно. Предполагалось изучение турецкого, арабского и персидского языков, а также турецкой, исламской и персидской истории, литературы и поэзии. Чтобы получать отличные оценки, нужно было обладать недюжинным умом, организованностью и целеустремленностью. Лучшие выпускники поступали на службу к султану. Как всегда в монархиях, близость к правителю открывала огромные возможности. Лучшие пажи прислуживали султану в частных покоях. Чем дольше паж оставался на этой позиции, тем больше была вероятность, что султан заметит его и одарит своей благосклонностью. Со временем паж мог перейти с высокой позиции при дворе на пост наместника в провинции, а вместе с этим получить титул визиря и членство в императорском совете (диване).

Классическим примером успешной работы девширме был великий визирь Рустем-паша, который дольше всего служил Сулейману I. Прежде чем попасть в Стамбул, неграмотный Рустем пас свиней на Балканах. Он завершил карьеру, не только занимая высший государственный пост, но и будучи мужем Михримах-султан – единственной и горячо любимой дочери Сулеймана. Жениться на дочерях султана было в некотором смысле опасно. Они единственные из османских женщин могли разводиться с мужьями, отлучать их наложниц от дома и запрещать мужьям брать других жен. Брак с принцессой при этом не гарантировал, что султан не казнит зятя и не лишит его своего расположения. Но такой брак давал огромные политические преимущества, и карьера Рустема – тому подтверждение. Его жена обладала колоссальным влиянием на отца и была близка со своей матерью, обожаемой и чрезвычайно могущественной женой Сулеймана Хюррем-султан. Сама мысль, что император может выдать свою дочь замуж за раба крестьянского происхождения, была издевательством над основополагающими принципами европейского социального и политического порядка. Эта практика отличала османских императоров даже от правителей из династий Великих Моголов и Цин, хотя они, как и Османы, имели свои гаремы. Некоторые европейцы восхищались османской меритократией. Защитники европейского аристократического порядка, однако, утверждали, что османский пример иллюстрирует связь между равенством, рабством, восхождением по социальной лестнице и деспотизмом^16.

На публике Сулейман держался как император. Даже в середине 1550-х годов, когда ему было почти шестьдесят лет, Сулейман по-прежнему выглядел впечатляюще и величественно. К тому времени он отказался от алкоголя, и проявлял – по османским меркам – сдержанность и умеренность, которые замедлили его старение. Один европеец назвал его манеру держаться “величавой” и написал, что Сулеймана окружали “помпезность и великолепие”, а одет он был “в халат из золотистой ткани, богато расшитый самыми драгоценными камнями”. К тому времени османский придворный церемониал уже далеко отошел от простых ритуалов предводителей военных союзов. Султан на публике не говорил и “держался подобно идолу”. Его стражники-янычары тоже не шевелились, порой часами, и их выучка и внешний вид, как и задумывалось, производили огромное впечатление на иностранцев.

Сулейман – едва ли не единственный османский султан, о характере которого мы можем составить хоть какое-то представление. В первую очередь мы обязаны этим его отношениям с фаворитом Ибрагим-пашой, который служил великим визирем в первую половину его правления. Но еще более показательны отношения Сулеймана с его женой и детьми^17.

Ибрагим-паша был сыном греческого рыбака. Он был на два года старше Сулеймана, попал к молодому шехзаде в качестве раба и стал его ближайшим другом. Он хорошо играл на скрипке и пел, а также разделял интерес Сулеймана к древней истории, что особенно сближало их. Вступив на престол в 1520 году, Сулейман взял время, чтобы завоевать авторитет в глазах высокопоставленных чиновников, успешно командовал армией, покорил остров Родос, который долгое время оставался христианским бельмом на глазу Османской империи, и только потом назначил Ибрагима, служившего у него при дворе, своим великим визирем. Этот беспрецедентный шаг настолько разгневал наместника Египта, которого прочили на эту должность, что он поднял бунт. Назначив Ибрагима, Сулейман обеспечил себе контроль над властной верхушкой, но делегировал ему скучные задачи, которые тот презирал. Мужчины общались ежедневно – как лично, так и письменно. Ибрагим имел доступ даже в спальню султана, что считалось возмутительным нарушением османской традиции. Великий визирь был очень умным и харизматичным человеком, а также компетентным полководцем и администратором. Образованный и любознательный, он активно покровительствовал наукам и искусствам. Кроме того, Ибрагим был мастером зрелищности и пропаганды, которые использовал для создания имиджа султана как завоевателя и правителя всего мира. Великий визирь и султан разделяли это видение и имели сходные амбиции в первые пьянящие годы правления Сулеймана.

В марте 1536 года Ибрагим был внезапно убит по приказу Сулеймана, хотя только что завершил победоносную кампанию против Сефевидов и всего за несколько часов до смерти разделил, казалось бы, дружелюбную трапезу с султаном. Здесь можно провести параллель с внезапным решением халифа Гарун ар-Рашида уничтожить Бармакидов. Нельзя сказать наверняка, почему Сулейман поступил именно так. Впоследствии, когда его великий визирь и зять Рустем-паша просил разрешения проходить в покои Сулеймана, тот отказал, заметив, что “одного безумства достаточно”. Возможно, Сулейман просто имел в виду, что своим отношением к Ибрагиму он позволил тому возвыситься и зазнаться. Как и большинство фаворитов, великий визирь ревновал султана ко всем потенциальным соперникам, которым симпатизировал Сулейман, и пытался уничтожить их или хотя бы назначить на какой-нибудь пост как можно дальше от двора. Личный секретарь Ибрагима впоследствии написал, что власть изменила его господина, сделав его более высокомерным и менее осмотрительным. Многочисленные враги и соперники, которые появлялись у любого фаворита, всячески старались привлечь внимание Сулеймана к его недостаткам. Но, возможно, слова султана относились к особым сложностям в поддержании отношений между императором и человеком, который был и другом детства, и давним первым министром, и рабом. Как всегда, эти события следует рассматривать в специфическом контексте османского двора и политической культуры, где своевольные казни великих визирей и других министров не были из ряда вон выходящими событиями. Политика часто становится кладбищем для дружбы. Впрочем, это не всегда приводит к тому, что один друг велит задушить другого во сне^18.

К тому времени, когда Сулейман взошел на престол, в османском обществе давно сложилась традиция, в соответствии с которой султану не полагалось жениться, а полагалось производить потомство со своими рабынями-наложницами. Женщина, родившая султану сына, как правило, более не допускалась к нему в постель, и ей было настрого запрещено рожать второго мальчика. Из любовницы она превращалась в мать. Когда ее сын вступал в отрочество, его назначали наместником одной из провинций, чтобы он мог проявить себя. Мать сопровождала его, играя роль наставника, и управляла его двором. Даже в столь личной эмоциональной сфере монарх должен был ставить интересы государства выше любви, которую он, вероятно, испытывал к этой женщине. Если юный шехзаде побеждал в борьбе за престолонаследие, его мать становилась императрицей-матерью (валиде-султан), то есть самой могущественной и уважаемой женщиной в империи. Если же ему случалось потерпеть поражение, он погибал, а его мать отправлялась в печальный и мрачный угол Старого дворца, где жили бывшие наложницы. И снова в случае с Сулейманом его характер и потребность в дружбе и любви заставили его нарушить традицию. В 1521 году он влюбился в наложницу Хюррем, одну из примерно ю тысяч русских, украинских и польских рабынь, которых в 1500–1650 годах ежегодно захватывали и продавали в Османскую империю крымские татары. Впоследствии Сулейман женился на Хюррем и более не заводил детей с другими женщинами^19.

Это оказало сильнейшее влияние на османскую придворную политику и – в первую очередь – на престолонаследие. Для старшего сына Сулеймана – способного и популярного шехзаде Мустафы, матерью которого была наложница Махидевран, увлечение Сулеймана Хюррем представляло смертельную угрозу. Политика престолонаследия была игрой с нулевой суммой. Хюррем понимала, что, если Сулейман умрет, пока жив Мустафа, янычары с большой вероятностью посадят на трон именно его. В его пользу говорили старшинство, опыт, харизма и компетентность. В этом случае сыновей Хюррем-султан ждала смерть. Это понимал и Сулейман, и потому в 1553 году он приказал убить Мустафу и обоих его сыновей.

Сохранился пронзительный пересказ беседы султана с его младшим сыном Джихангиром, которого он, очевидно, очень любил. Джихангир родился физически неполноценным, и немногочисленные дошедшие до нас письма его родителей показывают их озабоченность его здоровьем. Сулейман и Хюррем старались проводить с ним как можно больше времени. Джихангир ладил со своим единокровным братом Мустафой и, как сообщается, однажды спросил у Сулеймана, поможет ли это вкупе с его физическими недостатками сохранить ему жизнь, если Мустафа унаследует престол. Сулейман ответил, что в этом случае Джихангиру точно не следует ждать пощады. Вероятно, его ждала такая же судьба и если бы наследником стал любой из его родных братьев, Баязид или Селим, хотя и можно предположить, что если бы Хюррем была еще жива, то новый монарх по просьбе матери мог бы сохранить жизнь брату, который в силу своего уродства, по сути, не представлял для него угрозы^20.

Сложно поставить себя на место отца, который знал, что однажды его сыновьям придется перебить друг друга. Несомненно, человек привыкает к обычаям и традициям. Во все эпохи большинство отцов из королевских семей склонно было считать своих детей пешками в династической игре. Кроме того, история монархии очень часто представляет собой историю правителей, которые приносили личные чувства в жертву делу всей династии и логике власти. Часто пост так довлел над инкумбентом, что почти лишал его собственной личности, хотя это и может быть оптической иллюзией, которая возникает из-за недостатка источников. До Сулеймана большинство османских султанов едва знали своих сыновей, которых еще детьми назначали наместниками провинций, куда они отправлялись в сопровождении своих матерей. Сулейман, однако, был другим: в его случае мы чувствуем человеческую потребность в любви и дружбе, в первую очередь в семейном кругу. Его сильно опечалила ранняя смерть их с Хюррем первого сына, шехзаде Мехмеда. Несомненно, суровая реальность политики престолонаследия порой весьма его тяготила.

Через 30 лет после смерти Сулеймана в 1566 году Османская империя вступила в период кризиса, который завершился лишь в 1650-х годах. Одним из его факторов, вероятно, было изменение климата: часто считается, что Малый ледниковый период катастрофически сказался на сельском хозяйстве в анатолийском зерновом регионе, что вынудило часть крестьянства просить милостыню и заниматься грабежом ради выживания. Приток американского серебра вызвал сильную инфляцию, которая достигала пиковых значений в 1588–1597 и 1615–1625 годах. Она принесла разорение всем, кто имел фиксированный доход, включая чиновников и кавалеристов-тимариотов, и это в итоге привело к разладу в административных и фискальных механизмах государства. Долгие войны с Габсбургами и Сефевидами были чрезвычайно затратны и завершались, не принося ни победы, ни добычи, ни территорий. К 1590-м годам Габсбурги сравнялись с Османами в военной мощи. Соперничество их военных машин привело к патовой ситуации на полях сражений и банкротству обеих наций. Чтобы лишить Габсбургов превосходства в пехоте, которая постепенно смещала кавалерию с главенствующих позиций, Османы призывали в армию огромное количество пеших солдат, хотя с трудом могли платить им даже во время похода. Их увольняли со службы каждую зиму, и по окончании войны в 1606 году они пополнили ряды разбойников. Тем временем в Стамбуле вспыхнуло ожесточенное соперничество между янычарами и гвардейскими кавалеристами, которые пытались отстоять свою долю сокращающихся налоговых поступлений. Социально-экономический хаос переплетался с политическим кризисом во дворце, а также в высших эшелонах власти. Политическая история 1574–1656 годов чрезвычайно сложна, но в основном повествует о слабом руководстве и растущей силе различных придворных фракций и об отчаянных попытках некоторых султанов восстановить единовластие, отчасти с помощью террора. Ключевым фактором политического кризиса было то, что – главным образом по биологической случайности – все султаны, которые восходили на трон в первой половине XVII века, были либо малолетними, либо психически неполноценными^21.

В некоторой степени истоки этого политического кризиса можно связать с воцарением внука Сулеймана Великолепного – Мурада III – в 1574 году. Его отец, Селим II, отошел от традиции, назначив наместником в провинции лишь своего старшего сына и названного наследника Мурада. Пятеро остальных его сыновей остались в Стамбуле и были убиты сразу после восшествия Мурада на трон. Поскольку Габсбурги и Сефевиды готовы были воспользоваться традиционной борьбой за престолонаследие среди Османов, было слишком опасно позволять соперничающим шехзаде вступать в вооруженное противоборство. Великим визирем при Мураде остался Соколлу Мехмед-паша, который занимал этот пост со времен Сулеймана. Селим II с радостью делегировал Соколлу, который был его зятем, большую часть дел управления. Проведя у власти много лет, Соколлу, естественно, подчинил себе властную машину, в которой нашлось место для многих его протеже. Почти любой первый министр или фаворит в монархии до наступления Нового времени стремился контролировать распределение благ и покровительство. Назначение верных клиентов на ключевые посты часто также было единственным способом обеспечить исполнение приказов и функционирование административного аппарата. Не приходится удивляться, что новому монарху претило влияние Соколлу. Еще больше недовольства высказывали клиенты, которые появились у Мурада, пока он был наместником и законным наследником престола. В число злейших врагов Соколлу входили мать султана Нурбану и его любимая наложница Сафие. Мурад был очень близок с обеими этими способными и амбициозными женщинами, имевшими собственные сети клиентов, которым необходимо было оказывать покровительство.

В отличие от большинства своих предков Мурад III за 23 года своего правления ни разу не покидал Стамбул и большую часть времени жил в глубине дворца в своем гареме. Он очень редко появлялся и на пятничных намазах, хотя раньше население столицы всегда могло лицезреть монарха по такому случаю. Мурад не был ни ленив, ни глуп и был довольно добросовестным правителем. Но его уединение в гареме неизбежно повышало влияние близких к нему женщин и евнухов, которые были их главной связью с внешним миром. Вместе с другими недовольными придворными они убедили Мурада назначить своим личным советником (муталибом) уважаемого сановника Шемси Ахмед-пашу. Когда он умер, на смену ему пришел Доганджи Мехмед-паша, высопокоставленный придворный, который сблизился с Мурадом на императорских охотах, поскольку занимал должность старшего сокольничего, а затем руководил конюшнями султана. Мурад очень редко встречался со своим великим визирем и настаивал, чтобы все общение осуществлялось письменно и никакие аудиенции не назначались без его согласия. Сначала Шемси, а затем Доганджи просматривали всю корреспонденцию и без конца строили козни сначала против Соколлу, а затем – после его убийства озлобленным просителем в 1578 году – против всех последующих великих визирей.

В результате великие визири лишились влияния. Средний срок их службы при Мураде составлял менее двух лет и не увеличивался до 1650-х годов. Как бывало в истории множества монархий, хотя правитель, близкие к нему женщины, евнухи и придворные и могли уничтожить первого министра, они сами не способны были координировать работу властей и управлять административной машиной, если только монарх не был исключительно способен и трудолюбив. После гибели Соколлу в самом сердце османского государства возникла зияющая пустота. В итоге в верхах разразилась война фракций за власть и патронаж. Ситуация, естественно, ухудшилась в начале XVII века, когда на троне стали часто оказываться дети и неполноценные личности^22.

За пятьдесят лет после смерти Мурада III укрепить царскую власть пытались три султана. Мехмед III и Мурад IV добились некоторого успеха в восстановлении самодержавия и османского влияния, но рано умерли своей смертью. Более любопытен случай Османа II. Его история имеет ценность, поскольку показывает, с какими рисками сталкивался любой монарх, который отступал от османских обычаев и ставил под сомнение интересы ключевых социальных групп. Осман шокировал консерваторов, разъезжая по Стамбулу в повседневном платье и беседуя с простыми людьми. К тому времени монархи редко появлялись и еще реже говорили на публике, окружая себя церемониальной чопорностью. Осман настоял на женитьбе на дочери одного из ведущих улемов Стамбула, тем самым проявив даже большую дерзость, чем Сулейман, женившийся на Хюррем. Никогда прежде свободная мусульманка высокого статуса не входила в султанский гарем и не возглавляла его. Как и многие молодые императоры, стремящиеся самоутвердиться и обзавестись рычагами политического влияния, Осман лично повел свою армию в поход против поляков. Некомпетентность и недисциплинированность янычар погубили кампанию и убедили Османа в необходимости радикальных военных преобразований. Он планировал отправиться в паломничество в Мекку, чтобы таким образом сбежать от своих врагов в Стамбуле, получить престиж правителя-паломника и набрать новых рекрутов в провинциях. Узнав о его намерениях, в 1622 году янычары свергли и убили 17-летнего султана, совершив первое цареубийство в османской истории. Влиятельные политические и религиозные круги в большинстве своем приветствовали свержение султана, но осудили его убийство^23.

В разверзшемся хаосе Османская династия едва не пресеклась в первой половине XVII века. Отчасти в результате этого султаны отныне перестали всегда убивать своих братьев при восшествии на трон, а вместо этого отправляли их под домашний арест в особую часть гарема, называемую кафесом. Впервые это произошло при воцарении совсем юного султана Ахмеда I в 1603 году, брату которого, Мустафе, сохранили жизнь. После смерти Ахмеда в 1617 году Мустафу посадили на трон в обход шехзаде Османа, сына Ахмеда, хотя он был не вполне в здравом уме. Впоследствии братоубийство прекратилось навсегда, и наследование от брата к брату стало османским законом, но в первой половине XVII века он еще не устоялся. Многие султаны продолжали убивать своих братьев. Особенно склонны к этому были монархи, которые стремились восстановить могущество султаната. Мурад IV (1623–1640) имел амбиции диктатора, утверждал свою власть над политической элитой посредством террора и лично вел свои армии на войну. Прежде чем покинуть Стамбул и отправиться в поход, он убил всех своих братьев и единокровных братьев, не считая одного. Единственным исключением стал шехзаде Ибрагим, мать которого (Кёсем) умоляла пощадить ее сына, утверждая, что он психически неполноценен, а потому не может представлять угрозы для султана. В 1640 году Мурад IV скоропостижно скончался в возрасте 27 лет, не оставив сыновей, и Ибрагим стал султаном.

События показали, что новый султан был действительно психически нездоров. Его министры отчитывались перед ним, как перед ребенком. Впрочем, в первый год правления султана его психические проблемы не были главной заботой. Чтобы династия выжила, последний из мужчин рода должен был оставить сыновей. Дядя Ибрагима, безумный султан Мустафа I, решительно отказался иметь дело с женщинами, и Ибрагим, очевидно, шел по его стопам. Положение было отчаянным, и за помощью обратились среди прочих к Джиджи Ходже, знахарю и колдуну, который окончил религиозную школу (медресе). Пытаясь исцелить импотенцию султана сочетанием афродизиаков, порнографии и соблазнительных женщин, Джинджи явно перестарался. Бедный Ибрагим помешался на сексе, принялся устраивать во дворце масштабные и затратные оргии и осыпать дарами своих фаворитов, а Джинджи Ходжу назначил на один из высших судебных постов в империи, что разгневало представителей религиозного и правового истеблишмента. За несколько лет беспечность и непокорность Ибрагима ввергли в хаос военную и фискальную системы, что показало, в какой степени османское государство зависит от могущественного императора или великого визиря. К этому времени Ибрагим успел обзавестись тремя сыновьями и стал больше не нужен, а потому был свергнут и убит в 1648 году. Ему на смену пришел его семилетний сын Мехмед IV^24.

Матери Мехмеда Турхан Хатидже был 21 год, и она не имела опыта в политике. Хотя она была матерью старшего сына Ибрагима, султан никогда не выказывал к ней особого расположения. Пока он устраивал оргии, она жила в гареме вдали от посторонних глаз. В связи с этим политические и религиозные лидеры, сместившие Ибрагима, предложили бабке Мехмеда, грозной, умной и опытной валиде-султан Кёсем, снова вступить в должность регента, как в первые годы правления Мурада IV К несчастью для Кёсем, Турхан Хатидже была умна и молода и быстро усвоила правила политической игры. Высокопоставленные политики, которым претил тесный союз Кёсем с янычарами, подтолкнули Турхан Хатидже оспорить монополию регента на власть и ресурсы. Почувствовав опасность, Кёсем решила уничтожить Турхан Хатидже и заменить Мехмеда IV его младшим братом, мать которого не представляла угрозы. О заговоре стало известно, Турхан Хатидже нанесла упреждающий удар, и Кёсем была убита. Хотя теперь Турхан Хатидже обеспечила себе пост регента при собственном сыне, она унаследовала империю в состоянии глубокого кризиса и на грани коллапса. Армия пребывала в раздрае, казна опустела, в любой момент мог вспыхнуть бунт, а Стамбул к 1656 году оказался блокирован венецианским флотом, и его население (не говоря уже о гарнизоне янычар) голодало, в связи с чем в городе нарастали мятежные настроения.

Турхан Хатидже прекрасно понимала, что не сможет самостоятельно управлять и требовать подчинения от армии, административного аппарата и политических элит. В дополнение ко всему даже валиде-султан – самой свободной и привилегированной женщине в гареме – не позволялось лицом к лицу встречаться ни с одним мужчиной, не считая евнухов. Периодических бесед с великим визирем через ширму и присутствия за занавеской на заседаниях императорского совета (дивана) было недостаточно, чтобы руководить османским правительством и высокой политикой. Если бы Турхан Хатидже была старше и имела дочерей, состоявших в браке с высокопоставленными сановниками, ее позиция была бы гораздо сильнее. Но она была лишена этого и потому отчаянно нуждалась в непреклонном и преданном великом визире, которого и обрела в 1656 году в лице Мехмеда Кёпрюлю. Он восстановил порядок, пользуясь традиционным методом, то есть террором. Но ему помогали ум, реализм и целеустремленность. После смерти Мехмеда Кёпрюлю в 1661 году великим визирем стал его сын Фазыл Ахмед. Когда в 1676 году умер и он, ему на смену пришел любимый зять Мехмеда Кёпрюлю Кара Мустафа. Кара с детства дружил с Фазылом Ахмедом и многие годы до того, как стать великим визирем, был его надежным и верным помощником.

С первой половины XV века ни один сын не сменял отца на посту великого визиря. Три десятилетия, в которые визири Кёпрюлю управляли империей, восстановили османскую политическую стабильность и военную мощь. Был завоеван Крит, и это принесло Османам полное господство в Эгейском море. Поражение потерпела и Польша. Режим Кёпрюлю опирался на тесный союз царского двора и двора великого визиря. В XVI веке двор султана был гораздо больше, чем двор любого из представителей политической, религиозной и судебной элиты. К 1650 году ситуация изменилась. Дворы ведущих визирей, наместников и военачальников существенно увеличились в размерах и получили большее влияние. Одним из факторов этого – важным как на символическом, так и на повседневном уровне – было то, что и великий визирь, и его двор покинули императорский дворец Топкапы и обосновались в другой части Стамбула, сформировав тем самым еще один центр власти. Обеспечив Кёрпюлю полной поддержкой со стороны монархии, сначала Турхан Хатидже, а затем Мехмед IV восстановили порядок в османском управлении, которое снова стало работать скоординированно и целенаправленно. Может показаться, что в этом не было ничего сложного. На самом деле Турхан Хатидже и ее сыну пришлось продемонстрировать огромную внутреннюю дисциплину, смириться с некоторыми политическими мерами и назначениями Кёрпюлю, которые шли вразрез с их предпочтениями, и постоянно держать под строгим контролем соперничество, амбиции и интриги при дворе, в гареме, а также в политической элите.

Турхан Хатидже представляется одной из немногих героинь османской придворной политики. В ней мудрость и сила сочетались с человечностью и умением видеть сильные и слабые стороны людей. Она не позволяла личному тщеславию и амбициям влиять на ее сужения. Достигнув зрелости, Мехмед IV дал понять, что не хочет, чтобы его мать и дальше участвовала в политике. Сам Мехмед жил в Эдирне (Адрианополе), где имел возможность заниматься своим любимым делом – охотой – и держаться на расстоянии от столичных янычар, которые периодически поднимали бунты. В 1666–1676 годах Мехмед ни разу не посетил Стамбул. Турхан Хатидже вернулась в столицу в 1668 году, и ее присутствие и покровительство, не говоря уже об основанных и поддерживаемых ею богоугодных заведениях, помогали заполнить пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия султана. Она была единственным в империи человеком, который мог время от времени призывать султана к исполнению своих обязанностей, отвлекая того от обожаемой охоты.

Османские законы передачи власти от брата к брату без братоубийства к тому времени еще не устоялись. После рождения сыновей Мехмед IV (а еще сильнее – их мать) хотел убить своих единокровных братьев, чтобы обеспечить передачу власти своим детям. Турхан Хатидже успешно противостояла Мехмеду. Она поселила своих приемных сыновей, шехзаде Сулеймана и Ахмеда, во дворце Топкапы, чтобы они оказались под защитой у нее самой и ее преданных стражников.

Вскоре после ее смерти Мехмед IV и Кара Мустафа серьезно просчитались, попытавшись взять Вену в 1683 году. Хотя осада города почти увенчалась успехом, опасность османского вторжения в Центральную Европу позволила Габсбургам создать могучую коалицию, в которую вступили германские князья, Венеция, папа римский, Польша и Россия. Эта коалиция спасла Вену и прогнала Османов из Венгрии и Трансильвании. В результате Ката Мустафа был казнен в 1683 году, а Мехмед IV – свергнут в 1687-м. Шехзаде Сулейман, проведший все 46 лет своей жизни за стенами гарема, вышел на белый свет и стал султаном Сулейманом II^25.

Впоследствии он вспоминал, что, когда его вывели из гарема, чтобы он взошел на трон, он подумал, что идет на казнь. Он добавил, что с самого раннего детства он боялся, что любой день может стать для него последним. Его страх был вполне обоснован. Жизнь в таком же страхе существенно усугубила психические проблемы Мустафы I и Ибрагима I. По их меркам Сулейман II был на удивление здравомыслящим, благоразумным и порядочным человеком. Но жизнь в кафесе на задворках гарема плохо подготовила его к управлению государством. Заточенным в кафесе османским шехзаде не позволялось обзаводиться потомством. Такое право было только у правящего султана. Пока его отец был жив и правил страной, шехзаде наслаждался относительной свободой и получал образование во дворце. Но султан, как правило, умирал, когда его сыновья не достигали и отрочества. Ко второй половине XVII века братоубийство прекратилось, и был принят закон, по которому престол переходил к старшему из живых братьев покойного султана.

Ни один из ведущих учителей, богословов и чиновников не мог войти в гарем и принять участие в образовании шехзаде. Следовательно, единственными его учителями становились евнухи. Некоторые дворцовые евнухи были образованы, но жизнь в кафесе не обеспечивала потенциальному наследнику адекватную интеллектуальную подготовку для управления огромной империей. Кроме того, шехзаде не был знаком с османским обществом, не имел опыта управления государством и плохо умел общаться с людьми. Ему не позволялось обзавестись друзьями, клиентами и союзниками, с которыми он мог бы обмениваться идеями и которые помогали бы ему решать задачи государственной важности по восшествии на престол. В наследственных монархиях передача власти часто сообщала власти новую энергию, а также приносила с собой новые идеи и новых людей, которые прежде не участвовали в управлении государством. При воцарении сына часто сменялось поколение чиновников и советников. В османской системе недостатки передачи власти уже немолодому брату покойного султана не компенсировались его огромным опытом. Неудивительно, что Мехмед II, Селим I и Сулейман I известны и современным туркам, но лишь историки помнят имена султанов XVII и XVIII веков^26.

Османская политическая система этих столетий порой называется Второй Османской империей или – на мой взгляд, некорректно – османским конституционализмом. Она фундаментально отличается от предыдущей и последующей эпох тем, что в этот период власть султана была строго ограничена. Историк, который предложил именовать ее Второй Османской империей, называет ее эпохой протодемократизации и отмечает, что главным условием для ее выделения служат ограничения императорской власти. Одним из таких ограничений была система престолонаследия. В XVII и даже в большей степени в XVIII веке султаны, которые бросали вызов основным социальным группам и интересам отдельных стамбульских групп, теряли свой трон. В число этих групп входили дворы ведущих чиновников, религиозная и социальная элита и растущая бюрократия. Во многих отношениях самой главной группой, которая при этом давала физическую силу противникам авторитарного правления, были янычары^27.

Когда после 1650-х годов гвардейская кавалерия ослабела, янычары стали единственным многочисленным воинским формированием в Стамбуле. В XVI веке их количество существенно возросло – сначала в силу того, что развитие военного дела позволило Османам вооружать гораздо больше пехотинцев, чем раньше. Чтобы янычары могли обеспечивать себя и беречь доходы государства, им рекомендовалось находить себе занятия в столице. В XVIII веке система девширме прекратила существование, и янычар стали набирать из мусульманского населения. Вскоре монархия потеряла контроль над процессом набора войска. В конце концов десятки тысяч ремесленников, купцов и лавочников купили себе членство в янычарских подразделениях в погоне за статусом, содержанием и налоговыми и юридическими льготами, которые полагались янычарам. Мало кто из них имел военную подготовку и мог быть полезен в военное время. С другой стороны, войска янычар установили тесные связи с базаром, ремесленными гильдиями и суфийскими сектами, которые играли ключевые роли в жизни стамбульского населения. В некотором роде янычары стали “вооруженным совещательным собранием нации”, если понимать под “нацией” население османской столицы^28.

Как и все режимы, основанные на почтительном отношении к существующим интересам, османское государство было консервативным. На протяжении большей части второй половины XVII века и до 1768 года оно было политически стабильно и обеспечивало высокий уровень безопасности населению Стамбула. Жизнь была относительно предсказуемой и определялась законами, традициями и обычаями. Для многих подданных Османской империи это было удачное время, даже золотой век. В выигрыше были и османские шехзаде. Если жизнь в кафесе и была незавидной, она все-таки была лучше, чем гибель при восшествии брата на трон. Хотя султанов часто свергали, им обычно позволяли отойти от дел и жить в комфорте под домашним арестом. Политический консерватизм соответствовал “общему консервативному характеру османской культуры”. Культурный консерватизм отчасти восходил к глубокой преданности суннитскому исламу. Хотя к христианам и иудеям, как правило, относились с завидной толерантностью, Османская династия и элита с начала XVI века считали себя первыми в мире защитниками истинной исламской веры. Ни элите, ни народу не позволялось открыто заимствовать идеи из немусульманских обществ. Османские элиты были прежде всего преисполнены гордости за свою наследственную империю – долговечную, великолепную и победоносную. Они полагали, что Османская империя уникальна, а ее славная история свидетельствует, что империя благословлена Аллахом. Проблемы, как правило, считались преходящими и связывались с ошибками отдельных людей и грешностью человечества. Чтобы решить их, обычно предлагалось вернуться к принципам османского Золотого века, под которым обычно подразумевалась эпоха Сулеймана I^29.

Пока взгляды Османов были обращены внутрь страны и назад во времени, военная и фискальная мощь основных европейских держав росла. Именно в XVIII веке Европа получила несомненное военное преимущество над Османской империей. В сфере вооружения главными новшествами были штыки и легкая полевая артиллерия, которые существенно увеличили потенциальную огневую мощь и мобильность европейских армий. Еще большее значение имела эволюция тактики и военной подготовки для использования этого оружия с максимальной отдачей. Победу на европейских полях сражений в XVIII веке приносили большая огневая мощь и тактика сокрушительных ударов, которые могли наносить лишь плотно сомкнутые построения. Пехоту, которая стала ключевым воинским подразделением, нужно было обучать передвигаться по полю боя в плотном строю, слаженно перестраиваясь в колонны, шеренги и каре. В пылу сражения такое было по плечу лишь хорошо подготовленным и дисциплинированным войскам. Еще сложнее было координировать пехоту, артиллерию и кавалерию. Огромное значение имели также планирование и логистика, которые позволяли питать десятки тысяч человек и лошадей, чтобы они могли преодолевать большие расстояния и соединяться в месте, выбранном для битвы. На каждом уровне, от простейшей тактической подготовки и проведения учений до стратегического планирования и командования, военное дело требовало участия профессионалов. Лишь государства с эффективными фискальными аппаратами могли содержать крупные и затратные профессиональные армии, необходимые для европейской войны в XVIII веке^30.

Основой османского войска традиционно были янычары. По самым скромным оценкам, к 1700 году их численность с момента смерти Сулеймана I возросла в пять раз, но в большинстве своем янычары теперь были никудышными воинами. К концу столетия на янычарском довольствии состояло около 400 тысяч человек (которые получали ежемесячное жалование и ежедневные пайки), но лишь 40 тысяч из них были пригодны к войне, да и те были плохо подготовлены и вымуштрованы. Янычарское войско отныне объединяло в себе систему социальной защиты, инвестиционный фонд и схему уклонения от уплаты налогов, служа при этом интересам гражданского населения Стамбула. Мало того, что значительная часть военного бюджета расходовалась зря, так янычары еще и регулярно разминали свои мускулы на улицах Стамбула, предотвращая попытки как восстановить боевую эффективность их войска, так и создать новые военные формирования, которые со временем составили бы конкуренцию янычарам и бросили бы вызов их монополии на силу во внутренней политике Османского государства^31.

Вторым основным элементом османской армии традиционно была кавалерия, состоящая из тимариотов, которым платили за службу земельными наделами. Из-за инфляции в конце XVI и начале XVII века дохода с этих наделов часто не хватало, чтобы кавалерист мог прокормить свою семью и снарядить себя в поход. В долгосрочной перспективе более важное значение имели изменения в военном деле, в силу которых эти кавалеристы стали бесполезными в противоборстве Османов с европейскими армиями. С такой проблемой столкнулись не только Османы. Например, в Европе ценность потеряли рыцари и их оруженосцы, которые составляли основу средневековых армий. Потомки рыцарей-феодалов, то есть землевладельческой аристократии и мелкопоместного дворянства, в Европе XVIII века часто служили офицерами в королевских армиях и тем самым вносили важнейший вклад в боевую эффективность государства. Они также играли важнейшую роль в региональном и местном управлении, поскольку председательствовали в манориальных судах, служили магистратами и входили в выборные органы местного самоуправления. Этот альянс между землевладельческой элитой и монархией был стержнем европейского государства раннего Нового времени. Тимариоты в период примерно с 1420 по 1580 год были опорой османской провинциальной администрации, но так и не стали ни кадровыми офицерами, ни местными землевладельцами и чиновниками. Это колоссально ослабило османскую армию и контроль Стамбула над провинциальным обществом^32.

В XVII и XVIII веках власть постепенно ускользала из рук султана и центрального властного аппарата в руки местных элит. Отчасти это было следствием намеренной политики децентрализации. Большая часть фискальной системы была приватизирована путем создания системы откупов (маликане), которые с 1695 года сдавались в пожизненную аренду – сначала весьма прибыльно. Вскоре эти откупа попали к местным элитам (аянам). В дополнение к той власти, которую эти элиты уже имели благодаря землевладению, богатству и клиентским и союзническим сетям, они получили огромную дополнительную власть, когда обрели право назначать и взимать налоги. Разумеется, со временем все больше налогов стало оседать в их руках, не доходя до Стамбула. К XVIII веку центральная власть также полагалась на местные элиты при наборе солдат для службы в военное время и поддержания порядка в регионах. Следовательно, отныне аяны по сути командовали личными армиями, слабо замаскированными под войска, формально состоящие на службе у султана. Эти армии были плохо подготовлены и вымуштрованы, а потому от них было мало пользы в войне с австрийцами и русскими, и все же они существенно укрепляли власть аянов на местах.

Учитывая размеры государств и характер коммуникаций, существовавших до наступления Нового времени, управление всеми империями фактически осуществлялось в децентрализованном режиме. Каждая из империй сталкивалась с серьезной проблемой, которая состояла в том, что местные элиты, естественно, предпочитали забирать ресурсы и доходы себе, а не переправлять их далекому от них императору и центральному правительству. Убеждать, уговаривать и склонять элиты отдавать часть доходов центральным властям, как правило, было одной из самых сложных и важных задач императора. Правители, терявшие контроль над военной и фискальной системами империи, обычно не задерживались на троне. Это было вдвойне верно, если империя, как, например, Османская, занимала уязвимое геополитическое положение и имела сильных соседей. К XVIII веку османский режим перестал справляться со своей главной и наиболее принципиальной задачей. К несчастью для Османов, в тот же период державы, соседствовавшие с ними на севере, развивали свои фискальные и военные механизмы и усиливали центральный контроль над провинциальными элитами и ресурсами. Но османские правители и элиты не заметили и не поняли происходящих перемен^33.

Результатом этого стало поражение в войне с Россией в 1768–1774 годах. Османские элиты были глубоко шокированы и удивлены таким исходом. На протяжении нескольких десятилетий до наступления 1768 года в стране царили экономическое благополучие и политическая стабильность. Империя целых тридцать лет не вступала ни в какие войны. Кроме того, последняя война, по крайней мере на австрийском фронте, завершилась победой Османов и возвращением по мирному договору 1739 года основных территорий, отошедших к Габсбургам в 1718 году. Война с русскими союзниками Габсбургов оказалась не столь успешной, но завершилась без катастроф. Перед лицом российской угрозы Османы полагались не столько на свои армии, сколько на линию из мощных крепостей, стоящих на побережье Черного моря и в низовьях Дуная. Многие их гарнизоны не растеряли своего воинского мастерства и боевого потенциала. Чтобы добраться до этих крепостей, русским войскам нужно было пересечь огромную и малонаселенную территорию современной Южной и Юго-Западной Украины. В этих краях питание и снабжение армии, не говоря уже о перемещении громоздкой осадной артиллерии, было сопряжено с немалыми трудностями. В 1711 году недооценка этих сложностей едва не привела Петра I к катастрофе, когда он потерпел поражение от османов.

Османы, однако, не понимали, что в результате российской колонизации украинской степи к 1768 году опорные пункты противника оказались гораздо ближе к османским землям. Российские военачальники усвоили уроки прошлых походов и научились снабжать и перемещать свои армии по южной оконечности степи. К 1750 году российская армия уже могла тягаться с любой европейской военной машиной. В войне 1756–1762 годов она получила ценные уроки в сражениях с Пруссией, которой в то время правил Фридрих Великий. В 1762–1768 годах Екатерина II реформировала военное законодательство и систему военной подготовки с учетом этого опыта. Новое поколение военачальников, закаленных в Семилетней войне, оказалось одним из сильнейших в российской истории. Самыми знаменитыми из них были Петр Румянцев и Александр Суворов. Они не только были великими полководцами, но также изучали войну, дискутировали и писали о ней. В частности, они искали способы адаптировать европейскую армию Нового времени к войне с неевропейским противником (то есть с османами) на фронтах, которые существенно отличались от привычных полей сражений в Германии и Западной Европе. Османская военная доктрина, напротив, практически не эволюционировала с 1550 года. В 1768 году армией по традиции командовал великий визирь, которым в тот момент был человек, не имевший никакого военного опыта^34.

В итоге османы потерпели полное поражение, и впоследствии ситуация повторилась в русско-турецких войнах 1788–1792 и 1806–1812 годов. Эти войны нанесли катастрофический удар по османской казне. Одна лишь контрибуция по условиям мира 1774 года составляла половину общих годовых доходов Османской империи. Война 1788–1792 годов оказалась еще затратнее. Когда в 1790-х годах Селим III начал проводить реформы, банкротство казны стало огромным дополнительным препятствием на его пути. Войны обострили зависимость центра от региональных элит, которые в значительной степени подмяли под себя взимание налогов и набор солдат. Суровы были и геополитические последствия поражения. На протяжении трехсот лет Черное море было османским озером. Османы контролировали осуществлявшуюся по нему торговлю, практически не заботясь об обеспечении безопасности. За десять лет, прошедших с момента присоединения Крыма к России в 1783 году, в Севастополе была сооружена огромная военно-морская база, и отныне в Черном море господствовал российский флот. Военно-морской флот обеспечивал контроль за торговыми путями, помогал решать транспортные и логистические вопросы российским армиям на Балканах и представлял потенциальную угрозу для османской столицы. В более широком контексте победы России стали прелюдией к процессу, который в последующие 130 лет привел к этническим чисткам и массовым убийствам большей части мусульманского населения в Крыму, на северо-западе Кавказа и на Балканах, то есть к гибели миллионов бывших османских подданных и представителей сообществ, которые жили под защитой Османской империи. Военная история не сводится к праздным рассказам о королях и славных битвах: она имеет сокрушительные последствия для обычных людей^35.

В 1789 году умер султан Абдул-Хамид I (1774–1789) и престол перешел к следующему поколению в лице его 23-летнего племянника Селима III. В первые 15 лет жизни Селима страной правил его отец, Мустафа III (1757–1774), и юный шехзаде наслаждался относительной свободой и порой даже сопровождал отца на аудиенциях с визирями и участвовал в других официальных мероприятиях. Даже когда престол унаследовал его дядя, а Селим отправился в кафес, ему было позволено сохранить контакты с основными фигурами во власти и продолжить тренировки на свежем воздухе. К тому времени режим в кафесе стал мягче, чем прежде. Свобода Селима была частично ограничена в 1785–1786 годах, когда был раскрыт заговор с целью посадить его на трон, но молодой шехзаде по-прежнему имел неограниченный доступ к книгам и сохранял некоторые связи с внешним миром. Когда Селим взошел на трон, Османская империя вела вторую неудачную войну с Россией. Он пребывал у власти 18 лет и не оставлял попыток провести реформы, которые должны были восстановить османскую военную мощь. Их суть состояла в том, чтобы создать новую армию, сформированную по европейским правилам. Ни сам султан, ни главные реформаторы не испытывали на себе особого влияния идей и культуры европейского Просвещения. Культурный поворот османской элиты в сторону Запада начался лишь одно-два поколения спустя. В эпоху Селима упор делался на технику, в первую очередь военную^36.

Источники не позволяют нам составить глубокое и полное представление о Селиме, но некоторые аспекты его личности все же проявляют себя: император был хорошим поэтом, умелым музыкантом и покровителем музыки. Он состоял в суфийском ордене мевлеви и, верный традиции османских монархов, часто выходил на улицы Стамбула в простом платье, чтобы своими глазами наблюдать за жизнью людей и прямо на месте исправлять несправедливые действия чиновников. Селим был предан сестре и матери, которые, как порой отмечается, пытались оградить его от плохих новостей, надеясь, что султан не узнает о том, с какой враждебностью общество относится к его реформам. Это соответствует широко распространенному в источниках мнению, что Селим был достойным, участливым и чутким человеком, который понимал, какие реформы необходимо провести, но был недостаточно упорным и жестким, чтобы призывать своих советников к порядку и подминать под себя консервативно настроенных противников. Возможно, в некоторой степени так и было, но в основе этого представления лежит древний миф о том, что монарх был добродетелен и теоретически всевластен, но коварные злодеи из свиты саботировали его благие намерения. Складывается впечатление, что Селим взошел на престол полный энергии и оптимизма и несколько наивно представлял себе будущее собственных преобразований. Став султаном, он впоследствии на горьком опыте убедился, насколько ограничена его реальная власть и как велики препятствия для задуманных реформ. Разумеется, с годами в нем нарастали досада и усталость. Мятеж 1807 года, в результате которого Селим был свергнут с престола, возможно, удалось бы подавить, если бы султан действовал быстро и решительно на ранних стадиях бунта. Реакция Селима на кризис позволяет предположить, что правитель устал и потерял веру в реформы, в советников, а может, даже в самого себя^37.

Селим пришел в отчаяние неспроста. Ему противостояло множество групп, отстаивающих собственные интересы, а османское общество не принимало реформы, основанные на “кощунственных” принципах. Между советниками и чиновниками, которые поддерживали его программу преобразований, тоже не было единства в силу их личных амбиций и принадлежности к разным фракциям. Порой они не проявляли особого энтузиазма по отношению к реформам и ставили свои интересы на первое место. Программа преобразований была предложена в момент, когда государство было банкротом, а существующий военный бюджет в значительной степени впустую расходовался на янычар. Чтобы финансировать новую армию, Селиму пришлось ввести множество новых налогов, публично объявив, что деньги пустят на военные цели. В глазах общественности его реформы были прежде всего сопряжены с увеличением налоговой нагрузки.

На всем протяжении правления Селима Османскую империю неумолимо втягивали в войны великих держав и конфликты революционной и наполеоновской эпох. Проблемы во внутренней и внешней политике усугубляли друг друга. В тот период самым видным человеком на Балканах был, пожалуй, Осман Пазвантоглу. Селим годами пытался откупиться от него, обуздать или переманить его на свою сторону, но в конце концов пришел к выводу, что разгромить Пазвантоглу и вернуть контроль над крупным царством, которое он фактически создал на севере Балканского полуострова, можно лишь путем военного вмешательства. Армия из 80 тысяч человек, сформированная из османских войск и отрядов местных соперников мятежника, несколько месяцев осаждала его укрепленную столицу Видин. Затем в 1798 году вторжение Наполеона в Египет вынудило Селима свернуть кампанию, отправить армию в Египет и признать Османа Пазвантоглу визирем и наместником Северных Балкан. Это вовсе не удовлетворило Пазвантоглу и лишь подтолкнуло его расширять свое царство за счет османских территорий^38.

На смену Селиму III пришел его двоюродный брат Мустафа IV, старший сын Абдул-Хамида I. На следующий год состоялся целый ряд переворотов и контрпереворотов, в ходе которых были убиты и Мустафа IV, и Селим III. Перед собственным свержением и казнью Мустафа даже приказал убить своего младшего брата Махмуда, последнего живого мужчину из Османской династии. Шехзаде Махмуд чудом остался жив, сбежав от убийц по крышам дворца Топкапы – вместе с ним спаслась и династия. Впоследствии он тридцать лет правил как Махмуд II. Неудивительно, что после этой борьбы за жизнь он старался не настраивать против себя группы, которые господствовали в османской политике в момент его восшествия на престол, в частности стамбульскую политическую элиту, региональную аристократию и янычар. Медленно и осторожно настраивая эти силы друг против друга, он начал набирать сторонников в Стамбуле и провинциях и сформировал собственную, не столь многочисленную, как у Селима, армию, действуя при этом так, чтобы не вызвать опасений и ревности у янычар, и потому делая упор на артиллерийские части и моряков. В 1820-х годах он негласно поддерживал пропагандистскую кампанию, направленную на ослабление янычар в стамбульском обществе, для чего им припоминали многочисленные неудачи в столкновениях с иностранными противниками и греческими мятежниками. В 1826 году он уничтожил янычарское войско в ходе драматичного переворота, успех которого зависел от тщательной секретной подготовки и поддержки со стороны его моряков и артиллеристов.

Селим III хорошо обращался с Махмудом, позволил ему получить прекрасное образование и наделил его значительной свободой. Он пробудил в юном двоюродном брате любовь к музыке и порой даже лично учил его ей. Махмуд представляется более сильным, более пылким и более открытым человеком, чем Селим. Он любил выпить и обожал розыгрыши. Но главное удовольствие он получал от общения с военными и от военной службы. И все же политические курсы султанов не различались. Избавившись от янычар, Махмуд стал продвигать предложенную Селимом программу военных преобразований и рецентрализации политической власти. Продолженная потомками Махмуда, эта политика к 1914 году воссоздала эффективную государственную администрацию и армию, которые смогли оказать серьезное сопротивление российским, британским и французским войскам в Первой мировой войне^39.

Глава XII

Великие Моголы: величайшая династия Индии

Линастия Великих Моголов (Тимуридов) правила в Индии в 1526–1857 годах, хотя второй ее падишах (Хумаюн) провел значительную часть своего правления (1530–1556) в изгнании, а монархи начала XVIII века обладали небольшой реальной властью. На пике развития в XVII веке на долю империи Моголов приходилось существенно более одной пятой всемирного объема производства. Это колоссальное богатство позволило императорам поддерживать великолепную высокую культуру – литературную, музыкальную и архитектурную. Она была в первую очередь персоязычной, зародившейся в регионе, который можно назвать Большой Центральной Азией, включавшем территории пяти бывших советских среднеазиатских республик, Северо-Восточного Ирана (Хорасана) и Афганистана. Как следует из слова “персоязычный”, основным компонентом в этой культуре был персидский, но персоязычный культурный регион также вобрал в себя исламские и степные элементы. Обосновавшись в Индии, Великие Моголы щедро покровительствовали и местной санскритоязычной культуре. Следовательно, могольская высокая культура представляла собой исключительно интересный синтез элементов, но имела при этом и собственные уникальные и оригинальные аспекты^1.

Первые шесть могольских императоров были всесторонне талантливы. Если не учитывать фактор наследственности, во многом это объяснялось ожесточенным соперничеством, в которое вступали все сыновья падишаха, чтобы получить право наследовать отцу. Победа доставалась падшахзаде, который обладал недюжинными политическими и военными навыками. Мы узнаем об этих властных, ярких и удивительных личностях из современных источников, в число которых в двух случаях входят автобиографии правителей. Но войны за престолонаследие всегда были затратны и потенциально вели к дестабилизации общества. Кроме того, зависимость империи от личности монарха была сопряжена с неминуемыми рисками. Некоторые историки винят в ослаблении могольской власти в начале XVIII века последнего из шести великих падишахов Аурангзеба. Он правил слишком долго, что и стало одной из его величайших ошибок. Он умер в 1707 году в возрасте 89 лет, почти 50 из которых он провел на троне^2.

Империю Великих Моголов основал Захир-ад-дин Мухаммад Бабур, который вошел в историю как Бабур (“Тигр”). Он родился в 1483 году и был праправнуком Тимура (Тамерлана), а также прямым потомком Чингисхана. За столетие, прошедшее со смерти Тимура, его империя значительно сократилась в размерах и оказалась разделенной между его многочисленными потомками. Тимуриды гордились своим происхождением, но при этом были напрочь лишены династической солидарности. По принятой в степной политике традиции они считали, что имеют равные права на наследство Тимура, и без конца воевали друг с другом, стремясь его заполучить. Когда в 1494 году Бабур унаследовал от отца небольшое княжество в Ферганской долине (в Узбекистане), его тотчас попытался захватить его дядя. Пока между Тимуридами шла гражданская война, их грозные соперники из Узбекского ханства захватывали все больше территорий в Центральной Азии. В молодые годы Бабура в ханстве правил Мухаммед Шейбани, еще один потомок Чингисхана. На протяжении двух десятилетий после 1494 года Бабур главным образом оборонял, а затем пытался отвоевать центральноазиатские владения своего рода. Узбекский хан также был заклятым врагом иранского шахиншаха Исмаила I. Пользуясь покровительством Сефевидов, Бабур дважды возвращал не только собственную вотчину, но и Самарканд, где правил его дядя, и все же оба раза узбеки наносили ответный удар и снова вытесняли его с этих земель.

Временами Бабур вел жизнь бесприютного скитальца, не имея почти ни гроша за душой и возглавляя крошечное потрепанное войско. Удача улыбнулась ему, когда в декабре 1504 года он воспользовался удобным случаем и захватил Кабул. Там он основал княжество, которое вскоре осталось единственным государственным образованием под властью Тимуридов. Бабур привечал в Кабуле верных тюркских и монгольских сородичей, союзников и наемников, но скромные ресурсы его княжества сильно ограничивали его в стремлении вернуть своей династии славное имя. Поскольку узбеки не оставляли ему надежды отвоевать земли предков на севере, Бабур обратил свой взор на юг, на богатейшие угодья Пенджаба и Индо-Гангскую равнину. После нескольких разведывательных походов в 1525 году он вошел в Индию и за следующие три года разгромил противников в двух крупных битвах и установил пока еще не прочный контроль над большей частью североиндийских плодородных земель. Бабуру совершенно не нравились население, культура, еда и климат покоренных территорий. Он писал:

Хиндустан – малоприятное место. Народ там некрасивый, хорошее обхождение, взаимное общение и посещение им не известны. [Большой] одаренности и сметливости у них нет, учтивости нет, щедрости и великодушия нет. В их ремеслах и работе нет ни порядка, ни плана… Хорошей воды в Хиндустане нет, хорошего мяса нет, винограда, дынь и хороших плодов нет… [Одно достоинство у Хиндустана] – это обширная страна, золота и серебра там много[19].

Огромное богатство этой новой империи позволило Бабуру восстановить престиж собственной династии, привлечь ко двору верных тюркских и монгольских союзников и закрепиться в статусе несомненного главы династии Тимуридов.

Прежде всего Бабур был воином и благородным правителем. Но стремясь восстановить престиж своей династии, он также мечтал прославиться как поэт, пишущий на родном для него чатагайском языке. Это напоминает нам, что, хотя с политикой в XV веке династия Тимуридов справлялась с трудом, покровительство культуре ей давалось гораздо лучше. На протяжении многих веков Большая Центральная Азия оставалась одним из мировых научных, интеллектуальных и культурных центров. До пришествия ислама местные ахеменидские и зороастрийские элементы в ее наследии сочетались с эллинистическими влияниями, которые принесли с собой греческие полководцы и переселенцы эпохи Александра Македонского. С X века мусульманские правители региона содействовали возрождению иранской традиции. Величайшим литературным памятником доисламского Ирана была эпическая поэма Фирдоуси “Шахнаме”, и ее публикация имела первостепенное значение для сохранения значительной части иранской культуры и памяти. Не случайно Газневиды, представители мусульманской тюркской династии степного происхождения, поддержали выход книги и приманили Фирдоуси (940-1020) к своему двору, чтобы он стал одним из его главных украшений. Региону пошло на пользу и вхождение в исламское культурное сообщество, которое простиралось от Испании до Центральной Азии. В X и XI веках некоторые из величайших в мире философов, ученых, историков и математиков жили именно в Большой Центральной Азии.

Разоренный монгольским вторжением и Черной смертью, в XV веке этот регион пережил культурное возрождение при Тимуридах. Внук Тимура Мирза Тарагай (Улугбек) основал знаменитую обсерваторию в Самарканде и был одним из величайших астрономов и математиков своего столетия. Под властью его двоюродного брата Хусейна Байкары (1469–1506) Герат стал одним из главных культурных центров исламского мира. Близкий друг и советник Хусейна Низомиддин Мир Алишер (1441–1501), известный под псевдонимом Алишер Навои, был не только великим покровителем музыки, поэзии и искусства, но и знаменитым поэтом. Именно Навои своей поэзией практически в одиночку превратил свой родной чагатайский в литературный язык. В глазах Бабура Навои был героем и образцом для подражания. Падишах написал на чагатайском немало стихов и автобиографию, и это позволило ему обращаться к нам с прямотой и человечностью, которые исчезают в витиеватом персидском языке придворных поэтов и писателей его эпохи. Пользуясь чагатайским языком, на котором говорили его предки, Бабур показывал, как гордится своим тимуридским наследием. В обезоруживающей манере, благодаря которой читать его биографию весьма интересно, падишах также с сожалением признается, что считал себя ужасным поэтом, когда писал на персидском и соблюдал традиции, характерные для персоязычной литературной культуры^3.

Карьера Бабура во многом повторяет карьеру Махмуда, который в начале XI века сделал Газневидов первыми исламскими правителями Северной Индии, происходящими из Центральной Азии. Подобно Тимуридам, Газневиды оказались вытеснены с родных земель, на этот раз турками-сельджуками. Махмуд обосновался в районе Кабула, а затем использовал его в качестве опорного пункта для завоевания Северной Индии. Как и Бабур, он смог захватить эти территории исключительно в силу слабости режимов, которые в тот период управляли Северной Индией. Это отражало геополитические реалии: войти в Индию прямо из Средней Азии было очень сложно, поскольку захватчику необходимо было преодолеть высокие перевалы Гиндукуша, а затем пересечь Афганистан и миновать Хайберский проход. С немалыми сложностями сталкивался даже тот, кто удерживал Кабул и использовал его в качестве базы. Любой стабильный режим, контролировавший ресурсы Северной Индии, мог обеспечить охрану горных перевалов и преградить дорогу захватчику. В XIII веке Делийский султанат не пустил на субконтинент даже монголов. Организованное Бабуром вторжение отчасти оказалось успешным потому, что он воспользовался трениями внутри афганской династии Лоди, которая правила Северной Индией в 1520-х годах и была весьма непопулярна среди многих ее раджпутских благородных подданных, исповедовавших индуизм. Первым шагом Бабура стало вынужденное покорение Пенджаба, который он использовал как опорный пункт для будущих операций. На руку ему сыграло то, что наместник Пенджаба, поставленный Лоди, перешел на сторону Моголов, как только их армии вступили в регион.

В 1526 году в битве при Панипате неподалеку от Дели Бабур разгромил основные силы Лоди, а на следующий год разбил раджпутских князей при Кхануа, хотя в обоих случаях противники имели большое численное преимущество. Своими победами он обязан грозной могольской военной машине и умению координировать ее различные элементы на поле боя. Ядро его армии составляли монгольские конные лучники – слово “Моголы” возникло как искаженный вариант названия “монголы”. Бабур сочетал их знаменитые тактические навыки и мобильность с использованием пехоты и артиллерии, сформированных по европейской и османской модели. При дворе у Бабура были османские военные эксперты, и его тактика в бою сильно напоминала тактику, примененную османским султаном Селимом I в Чалдыранской битве с Сефевидами в 1514 году. В центре своих позиций Бабур сооружал укрепления, за которыми располагал артиллерийские орудия и мушкетеров. Основой этих укреплений были повозки, соединенные друг с другом цепями. Благодаря этим укреплениям и скрытой за ними артиллерии при Панипате и Кхануа атакующие Лоди и раджпуты понесли большие потери. После этого могольская кавалерия контратаковала противника из-за строя повозок и с флангов, и деморализованные вражеские армии рассыпались. Один военный историк отмечает, что “Северная Индия впервые столкнулась со слаженной работой конных лучников, полевой артиллерии, вооруженной огнестрельным оружием пехоты и тяжелой кавалерии, и это стало катастрофой для местных армий”4.

Величайший биограф Бабура сравнивает его образ мыслей с ментальностью итальянской элиты эпохи Макиавелли и Возрождения. Холодный политический реализм и амбициозность сочетались в нем с развитым чувством прекрасного и любознательностью. Его автобиография “Бабур-наме” показывает, что он был “нескрываемо агрессивным и беззастенчивым представителем воинского сословия, профессиональным завоевателем и правителем”. Бабур рассказывает, как разорил Кабул и как применял террор, чтобы подавлять сопротивление своему правлению и получать достаточно ресурсов для снабжения своей военной машины. Он был скорее предводителем военного союза, чем императором, – держался примерно на равных с остальными, обладал харизмой и наслаждался товариществом в военном лагере. Что особенно важно для лидера такого типа, он был грамотным, успешным и удачливым полководцем, который щедро распределял добычу после побед. На страницах “Бабур-наме” проступает его сильный, яркий, вольный и себялюбивый характер. Однако “сам Бабур и, вероятно, большинство тюрко-монгольских воинов считали эгоизм мужской добродетелью”. И все же Бабур был не просто великим правителем-воином. Его любознательность была всеобъемлющей, и он точно, подробно и научно описывал животный и растительный мир индийских земель. На фоне других мемуаров, написанных монархами, “Бабур-наме” выделяется своей откровенностью и той степенью, в которой она погружает нас во внутренний мир правителя. До важнейшей битвы при Кхануа в 1527 году Бабур никогда не считал и не провозглашал себя гази, или воином ислама. Прежде он сражался главным образом с мусульманами и потому был лишен такой возможности. Увидев размер индийской раджпутской армии, выступившей против него при Кхануа, Бабур понял, что ему и его войскам не помешает никакая помощь. Он провозгласил себя гази и публично пообещал навсегда отказаться от алкоголя, если Аллах дарует ему победу в битве. Два года спустя в одном из небольших отступлений, которыми изобилует “Бабур-наме”, он написал, что чуть не плачет от желания выпить вина^5.

Когда Бабур умер в 1530 году, Моголы еще не успели закрепиться в Индии. Его старший сын Хумаюн старался консолидировать могольскую власть, но братья препятствовали ему, пытаясь захватить как можно больше владений Бабура. В результате афганский правитель Шер-хан Сури вытеснил Хумаюна из Индии, и тот укрылся в Иране, пользуясь покровительством Сефевидов. Лишь скоропостижные смерти Шер-хана и его сына Ислам-шаха дали Хумаюну шанс вернуть Северную Индию. После смерти Ислам-шаха в 1554 году в Дели вспыхнула хаотичная борьба за престолонаследие, и за год на престоле успело побывать целых пять правителей. В 1555 году Хумаюн вернул Дели, но год спустя скончался, случайно упав в своей библиотеке. Трон перешел к его 13-летнему сыну Акбару, который правил 49 лет, и именно в этот период Моголы пустили в Индии корни, создали государственные институты и обеспечили династии легитимность, в результате чего их режим получил статус постоянного. Чтобы династия выжила, наследовать завоевателю должен был чрезвычайно компетентный правитель, который смог бы удержать контроль над только что покоренными землями. Акбар пошел по стопам ахеменидского царя Дария I, танского императора Тай-цзуна и аббасидского халифа аль-Мансура. Он был не менее велик, чем любой из этого знаменитого трио, и остается одним из самых впечатляющих императоров в истории.

Сын и преемник Акбара, падишах Джахангир, так описывал отца: “Роста он был среднего. Лицо у него было цвета спелой пшеницы, а глаза и брови – черные. Его взгляд пылал, и сложен он был подобно льву: грудь широкая, руки длинные… Его царственный голос был очень громок, и отличала его сладость речей”. Акбар обладал исключительной энергией, выносливостью, смелостью и закалкой. Он славился умением объезжать и усмирять разгневанных и норовистых слонов, на которых не садились даже самые опытные погонщики. Акбар был неграмотен и страдал от дислексии, но компенсировал свои недостатки великолепной памятью и острым умом. Он прекрасно чувствовал людей и понимал, что движет его главными советниками. От природы общительный и обаятельный, он наслаждался публичностью и был, как утверждается, всегда доступен, дружелюбен и открыт. Он занимал промежуточное положение между своим дедом Бабуром, предводителем военного союза, и своим внуком Шахом Джаханом, величественным, недоступным и внушающим трепет повелителем всего мира. В некоторой степени эта эволюция в природе монархии была знакома всем династиям завоевателей, которые начинали править оседлыми обществами и империями, но в стиле правления Акбара нашел отражение и его характер. Столь сильный, харизматичный и способный человек вполне мог позволить себе быть открытым, щедрым и прямым, нисколько не рискуя потерять свою величественность^6.

Акбар был царем-воителем. Прекрасный стратег, он вдохновлял солдат на битвы и был им хорошим товарищем в походном стане. При этом он был отличным и трудолюбивым администратором, а также политическим лидером, знаменитым своей любовью к справедливости, здравомыслием и умением выбирать верных и компетентных помощников. Вместе с близким другом и министром Абу-л Фазлом он блестяще манипулировал общественным мнением. Не стоит удивляться, что с таким характером Акбар был чрезвычайно активным и деятельным правителем. В молодости он инкогнито бродил по улицам, чтобы узнавать настроения подданных и наблюдать, как чиновники обходятся с простым народом. Падишах умел работать руками и обожал всевозможные механизмы. Помимо прочего он занимался плотницким ремеслом. Инспектируя свои многочисленные стройки, он порой сам добывал камень. Из более привычных для монарха занятий он любил охоту и спорт, обожал кулачный бои и поединки животных и содержал целый зверинец, в котором были как собаки, так и слоны, и гепарды^7.

Впрочем, у Акбара, который страдал от приступов меланхолии и неярко выраженной эпилепсии, была и более спокойная, интроспективная и задумчивая сторона. Он был беззаветно предан своей матери и многим другим старшим женщинам в гареме, любил своих детей, с которыми проводил необычно много для монарха времени. Внутренний мир Акбара находил отражение в его глубокой любви к живописи, которой он учился в детстве. В период его правления царские художественные мастерские значительно разрослись, а качество их работы повысилось. Они создали уникальный стиль, отчасти благодаря комбинированию персидских, индийских и европейских стилей и техник. Акбар по крайней мере раз в неделю посещал мастерские, запускал множество проектов и внимательно следил за их исполнением. Однажды он написал: “Многие не любят живопись, но такие люди мне неприятны. Мне мыслится, что живописец наделен особым даром почитать Бога, ибо живописец, изображая жизнь во всех ее проявлениях, не может не чувствовать, что ему не под силу наделить свою работу индивидуальностью, а потому он вспоминает о Боге, творце жизни, и знание его растет”8.

Акбара глубоко интересовали вопросы религии. Он всю жизнь искал Бога и порой сталкивался с духовными трудностями и сомнениями. Тимуриды по традиции были суннитами и поддерживали суфийский Накшбандийский тарикат. В суфизме накшбандийцы пользовались особым уважением. Они сочетали личное благочестие и добродетельность с уважением к общественному порядку, иерархии и обычаям. Но обожаемая мать падишаха исповедовала шиизм. Самого Акбара всегда больше интересовал суфийский мир внутренней духовности, а не суннитские улемы и религиозная доктрина. Он стал преданным последователем главы суфийского Чиштийского тариката Салима, который служил духовным советником падишаха и играл при дворе такую же роль, как королевский духовник в католическом мире. Старший сын Акбара, будущий падишах Джахангир, родился в доме Салима. Мавзолей Салима был включен в комплекс великолепного дворца, выстроенного Акбаром в его новом городе Фатехпур-Сикри. К 1577 году Акбар практиковал изнурительные упражнения и строгие ограничения последователя Чишти. В их число входили не только строгая диета, но и периодические многокилометровые босые паломничества “по обжигающим пескам Раджастана” к чиштийским святыням. Чиштийский тарикат был гораздо более аскетичным, таинственным и склонным к мистицизму, чем Накшбандийский. Их верования и практики во многом повторяли верования и практики некоторых индуистских духовных лидеров. Салим имел в последователях почти столько же индуистов, сколько мусульман^9.

В 1577 году Акбар открыл при своем дворе в Фатехпур-Сикри молитвенный дом, где руководил дискуссиями между представителями разных ветвей исламского вероучения, а также между брахманами, христианскими монахами-иезуитами, зороастрийцами и джайнистами. История редко видела дебаты такой глубины при других императорских дворах. Джахангир вспоминает, что “отец часто дискутировал с мудрецами из всех религий и сект, особенно с брахманами и учеными мужами Индии… он столько времени проводил с мудрецами и учеными мужами, что никто при взгляде на него не мог сказать, что он не владел грамотой. Он так хорошо понимал все тонкости поэзии и прозы, что нельзя и представить, чтобы кто-то разбирался в них лучше”. Иезуитский монах отец Монсеррат, который присутствовал на этих дебатах, счел падишаха весьма эрудированным и осведомленным в вопросах веры. Со временем, однако, иезуиты, как и мусульмане, стали осуждать Акбара, который отвергал монотеистический догматизм в пользу эклектичной духовности, сочетающей в себе элементы всех великих религий^10.

Личные скитания Акбара в поисках Бога оказали огромное влияние на религиозную политику и идеологию его режима. Могольская политика тоже адаптировалась к реалиям управления страной, подавляющее большинство населения которой составляли индуисты. При Акбаре Великие Моголы потеряли статус завоевателей и обосновались на индийской земле. Без компромисса с большинством и терпимости к местной религии им было не обойтись. В 1570-х годах был отменен целый ряд специальных налогов и ограничений для немусульманского населения. Со временем в своей религиозной политике Акбар зашел гораздо дальше обычной терпимости. В 1579 году падишах издал декрет, по которому сделал себя верховным судьей в вопросах исламской доктрины. Таким образом он занял положение, которое в суннитском исламе не занимал никто со времен аб-басидского халифа аль-Мамуна. С тех пор ислам претерпел большое влияние суфизма. Акбар и его старший советник Абу-л Фазл хотели, по сути, создать имперскую суфийскую секту и сделать Акбара ее святым. С помощью сложных ритуалов в эту секту в качестве последователей вводились ключевые придворные, присутствие которых на личном уровне удовлетворяло потребность Акбара в компаньонах и друзьях. Некоторые из императоров, о которых повествует эта книга, создавали подобные группы по сходным причинам, но в собственной династической и культурной парадигме. Задача имперского суфизма, однако, состояла в том, чтобы повысить священный статус и легитимность монархии в глазах ее подданных любых конфессий. Официальная политика Великих Моголов также перекликалась с некоторыми мессианскими и милленаристскими аспектами суфийского ислама. Эти тенденции набрали особенную силу в преддверии тысячелетия ислама в 1591 году. Падишаха называли муджтахидом, то есть просветленным религиозным лидером, который обновит веру и направит ислам в его второе тысячелетие.

Официальная идеология также вобрала в себя некоторые элементы иранской и индийской священной монархии, в которой правитель отождествлялся с солнцем, светом и фарром, то есть практически сверхчеловеческой харизмой, полученной прямо от Бога. Кроме того, важную роль в имперской идеологии играла астрология. В тот период широко была распространена вера в то, что на языке звезд Небеса рассказывают, что ждет человечество. Как мы видели, в это свято верил габсбургский император Рудольф II, современник Акбара. Этого не отрицал даже Филипп II, который отличался весьма традиционными взглядами. В мусульманском мире астрологию изучали даже более систематически, чем в христианском. Иранская астрологическая традиция особенно подчеркивала огромное значение событий, происходящих на Земле при соединении Сатурна и Юпитера. Именно в свете этих широко распространенных астрологических верований Акбара провозгласили “Повелителем соединения” и зачинателем новой эры в истории человечества. Подобными титулами придворные астрологи наделяли сефевидского шаха Исмаила и османских султанов Селима I и Сулеймана I^11.

Внук Акбара Шах-Джахан и особенно его правнук Аурангзеб смягчили идеологию священной монархии, которую насаждал Акбар, и вовсе отказались от некоторых ее элементов. В частности, это касалось случаев, когда она слишком сильно нарушала исламские нормы. Но память об Акбаре довлела над династией до самого ее краха и глубоко проникла даже в деревенский фольклор. Между тем более светские элементы режима Акбара сохранились до упадка Великих Моголов в начале XVIII века.

Самым очевидным примером этого была колоссальная территориальная экспансия под властью Акбара. В период его правления власть Моголов на Индо-Гангской равнине, которая представляла собой сердце империи, была консолидирована и укреплена. Были завоеваны богатые провинции Бенгалия и Гуджарат, а также стратегически важный Раджастан. Ключевую роль в расширении империи играла, разумеется, военная мощь. Могольская военная машина продемонстрировала впечатляющую адаптируемость и умение побеждать, хотя и вела войну на незнакомом ландшафте бенгальских джунглей, рек и болот. Для этого Моголам пришлось создать свой флот и освоить тактику и логистику десантных операций, что было совершенно в новинку и могольским солдатам, и их полководцам. К 1570-м годам могольская армия так разрослась и завоевала такую репутацию, что противники часто отказывались встречаться с ней на поле боя и либо скрывались в крепостях, либо предпочитали партизанскую войну.

Эти тактики замедляли продвижение могольской армии, однако не останавливали ее. Индийские крепости порой оказывались серьезным препятствием: они занимали огромную площадь, были обнесены невероятно толстыми стенами и располагались в холмистой и труднодоступной местности. Такими были, например, гигантские Читтор и Рантамбор, которые удерживало семейство Сисодия, самый грозный и непримиримый противник Акбара из раджпутских князей. В 1568 году при Читторе Акбар “прорубил огромные траншеи в горе, на которой стоял город, чтобы разместить там грандиозные осадные орудия и стрелять из них с короткой дистанции”. Когда защитники крепости отказались сдаваться даже после разрушения стен, город пришлось брать штурмом ценой огромных потерь для захватчиков. В отместку за это и в качестве назидания остальным Акбар приказал истребить весь гарнизон. Это сработало. Когда на следующий год пали стены Рантамбора, гарнизон крепости быстро сдался, чтобы избежать такой же участи^12.

Хотя изредка Акбар и прибегал к террору ради достижения собственных целей, гораздо чаще он использовал в качестве средства давления свою военную мощь. Правители и элиты, которые сдавались, не оказывая отчаянного сопротивления, встраивались в могольскую систему и по большей части сохраняли свою власть на местах. Особенно успешно эта политика применялась к раджпутским (то есть индийским) князьям Раджастана. Включив их в могольскую элиту, Моголы получили контроль над дорогами, которые связывали Индо-Гангскую равнину с портами и торговым богатством Гуджарата. На службе у Моголов оказалась лучшая индийская кавалерия. Многие десятки лет раджпуты составляли большую долю правящей имперской элиты. Их воинственный дух и культ безграничной преданности господину играли на руку падишахам – не в последнюю очередь потому, что благодаря им снижалась зависимость монархов от порой непостоянной тюркской и монгольской военной элиты. Одним из аспектов включения раджпутов в число имперской знати было приглашение их дочерей в императорский гарем. Мать наследника Акбара, императора Джахангира, была раджпутской княжной^13.

Как обычно бывает в империях, характер и роли имперской знати были тесно взаимосвязаны с тем, как отчуждались и перераспределялись излишки сельскохозяйственного производства, имевшиеся у крестьян. В центральной части империи Великие Моголы предпочитали поддерживать эффективную и умеренную систему налогообложения сельского хозяйства, основанную на регулярных обмерах земельных наделов. За пределами Индо-Гангской равнины налоги зачастую становились фиксированными, поскольку регулярно проводить обмеры в этих регионах администрация была не в силах. На периферии под налогами понималась периодическая уплата дани. Вне зависимости от региональной специфики в имперскую казну отовсюду поступали огромные средства. Они частично расходовались на поддержку элиты, содержание императорских военных подразделений (гвардии, артиллерии и ключевых гарнизонов) и финансирование административной системы. Большая же часть доходов перераспределялась между имперской знатью (мансабдарами), главным образом в обмен на набор, оплату и организацию подавляющего большинства имперских вооруженных сил. Представители аристократии не только командовали своими армиями в походах, но и обязательно служили на государственных постах и обеспечивали собственные домохозяйства. Доходы (джагир) распределялись в соответствии с рангом представителей знати. Верная служба приносила повышение в ранге и увеличение джагира.

В некоторой мере монгольскую знать можно считать аристократией. Ее менталитет и ценности были во многом сходны с менталитетом и ценностями наследственных военных аристократических элит. Тем не менее это была служилая элита, а не наследственная аристократия, характерная для европейской модели. Повышение (и реже понижение) в ранге зависело исключительно от падишаха. Джагир не принадлежал его владельцу, а выделялся ему лишь на несколько лет. Передавать его по наследству могли лишь раджпуты. Существовали особые правила периодического переноса джагиров из одного региона в другой, благодаря чему в стране формировалась поистине имперская элита, а представители знати не пускали глубокие корни на местах. После смерти дворянина большая часть его богатства отходила падишаху, который великодушно возвращал некоторую его долю семье покойного. Сын держателя джагира, как правило, поступал на имперскую службу, но сначала его ранг был ниже, а джагир меньше, чем у отца. Пока в самом конце XVII века эта система не начала разрушаться, любому дворянину, который хотел со временем сравниться с отцом по богатству и рангу, приходилось верой и правдой служить падишаху. Могольская знать не имела ни глубоких корней в индийском обществе, ни богатой родословной, и потому ее в лучшем случае можно считать лишь зарождающейся наследственной аристократией. Только гораздо позже, уже находясь под покровительством британцев, некоторые знатные могольские семьи стали полноценными наследственными аристократами. Как и большинство империй, Британская империя в Индии отчасти опиралась на союз с местной знатью. В британском случае этот союз был естественным и соответствовал ситуации в Британии, чья аристократия в XVIII и XIX веках стала самой богатой, влиятельной и уважаемой правящей элитой в Европе^14.

Могольская система давала падишаху больший контроль над гораздо большей территорией, чем любому другому правителю в индийской истории. Тем не менее, рассуждая о могольской системе правления, следует с осторожностью применять такие термины, как “автократия” и “централизация”. Могольская империя была огромна, и на значительной части ее территорий власть монарха оказывалась едва заметна. Хотя падишах довольно хорошо контролировал центральную и густонаселенную Индо-Гангскую равнину, существенная часть его империи была покрыта лесами, горами, холмами и джунглями. Голландский путешественник заметил, что падишаха “следует считать лишь царем равнин и свободных дорог”. Кроме того, почти пять миллионов подданных Акбара имели личное оружие, зачастую мушкеты. Большинство из этих людей были крестьянами, которые находили сезонную работу на грандиозном индийском рынке военного труда. Следовательно, население могло в любой момент выступить против правительства с оружием в руках. Дополнительным ограничением для падишаха было то, что на местном уровне власть принадлежала землевладельцам (заминдарам). Нигде, кроме Раджастана (где жили раджпуты), они, как правило, не входили в состав администрации и не делились своими доходами с имперской знатью, к которой не были лояльны. Под властью Моголов у заминдаров не было другого выбора, кроме как передавать часть сельскохозяйственных излишков имперскому правительству, и все же многие из них поступали так, лишь пока власть оставалась реальной и видимой. Это было одной из причин, по которым падишах периодически совершал большие поездки по своим владениям в сопровождении своего роскошного двора и многотысячного войска^15.

Сравнения с другими империями проливают свет на границы могольской власти. В отличие от римских элит, индийские заминдары, за исключением раджпутов, не отождествляли себя с империей и имперской цивилизацией. Пока в XIX веке британцы не создали в Индии институт государственной службы, в Индии не было эквивалента железной хватке китайского конфуцианского административного аппарата. К XVI веку конфуцианская идеология имперского единства существовала целых две тысячи лет, и значительную часть этого периода в стране господствовала империя. На заре раннего Нового времени китайская система государственных экзаменов привязала всю провинциальную элиту к универсальным имперским ценностям и установкам конфуцианской бюрократии. Индия отличалась и от Европы раннего Нового времени, где класс наследственных землевладельцев обычно стоял ближе к монархии. Наиболее тесной их связь была в таких странах, как Россия и Пруссия, где землевладельцы в большинстве своем хотя бы некоторое время служили офицерами в царских армиях. Акбар преуспел в строительстве могольской системы правления. Но одному правителю и одному режиму не под силу было создать глубоко укорененные институты и ценности, которые возникли за столетия политической, культурной и социальной эволюции в других регионах мира.

В саге о могольских императорах особняком, как правило, стоят Акбар и Аурангзеб, причем первый считается героем, а второй – злодеем. Акбара обычно называют истинным основателем династии, а Аурангзеба – человеком, который сделал больше всех, чтобы ее уничтожить. Современные индийцы, которые равняются на Партию конгресса и стремятся к установлению секулярного надобщественного политического порядка, считают Акбара героем, поскольку он проповедовал религиозное равенство. Аурангзеб в их представлении, напротив, злодей, который увел империю от плюрализма и вернул привилегированное положение исламу. Он еще больший злодей в глазах современных индийских националистических лидеров. Двух монархов, которые правили между Акбаром и Аурангзебом, – падишахов Джахангира и Шах-Джахана – однажды остроумно назвали Розенкранцем и Гильденстерном в ряду могольских императоров. На самом деле по меркам большинства монархов в истории Джахангир и Шах-Джахан были выдающимися людьми с яркими и сильными характерами^16.

Джахангиру, который правил с 1605 по 1627 год, недоставало отцовской неудержимой энергии и активности. Хотя он мудро руководил сетями покровительства и правящими элитами, он никогда не командовал своими армиями в походе и не слишком усердствовал при исполнении повседневных монарших обязанностей. По большей части он мог себе это позволить, поскольку унаследовал от отца эффективный и отлаженный правительственный аппарат. Даже в 1622 году, когда у него пошатнулось здоровье, Джахангир быстро и решительно справился с чрезвычайной ситуацией – опасным мятежом сына, шахзаде Хуррама (будущего падишаха Шах-Джахана). Обладая тонким вкусом, Джахангир особенно любил ювелирные украшения и портретную живопись. Он щедро покровительствовал персоязычной и санскритоязычной культуре, с удовольствием путешествовал по своей империи и был страстным охотником.

Главной проблемой Джахангира было пристрастие к алкоголю и наркотикам. Все трое сыновей Акбара были алкоголиками и курильщиками опиума. Это стало причиной ранней смерти шахзаде Мурада и Даниала. В автобиографии, которая подкупает своей честностью, Джахангир вспоминает, что любил выпить лишнего, пока ему не исполнилось тридцать, и от этого у него так сильно дрожали руки, что слугам приходилось кормить его с ложки: “Сейчас, – добавлял он, – я выпиваю только ради улучшения пищеварения [и только вечером]”. С другой стороны, он по-прежнему дважды в день курил опиум, чтобы не терять самообладания. Особой жестокостью Джахангир не отличался, но порой бывал вспыльчив: под влиянием алкоголя и опиума он, несомненно, становился не лучше Золотинки и Невинности, кровожадных медведей, которых держал у себя римский император Валентиниан I. Неудивительно, что когда Джахангиру было около шестидесяти, его здоровье сильно пошатнулось. В результате он еще в большей степени, чем раньше, стал полагаться в государственных делах на свою любимую жену Нур-Джахан, которая “относилась [к нему] с большей теплотой, чем остальные”17.

Как и в большинстве наследственных монархий, могольские женщины из царской семьи часто играли значимые политические роли. Поскольку они не представляли угрозы и не считались соперниками, падишах мог доверять им и выстраивать с ними теплые душевные отношения, которых не знал со своими сыновьями и братьями. В частности, при первых трех падишахах высокопоставленные дамы пользовались большей свободой, чем женщины в китайских и османских гаремах. Умная и независимая тетка Акбара даже совершила паломничество в Мекку. Мать была единственным человеком, перед которым мог склониться падишах. Матери, сестры и тетки часто были надежными поверенными, а также дипломатами, которые помогали разрешать семейные споры. Тем не менее Нур-Джахан выделялась среди могольских принцесс, поскольку имела сильный характер и была наделена немалой властью. Современники описывают ее как талантливую, независимую и умную женщину редкой красоты. На охоте она стреляла без промаха. Однажды в 1617 году она, сидя верхом на слоне, убила шестью выстрелами четырех тигров, ни разу не промахнувшись. Джахангир купал жену в роскоши. Она лично управляла огромными имениями и разветвленной сетью политических связей. Еще до болезни Джахангира в 1620-х годах Нур-Джахан была ключевой фигурой у трона. Она продвинула своего отца и брата Асаф-хана на высокие посты в правительстве и при дворе. По своему статусу она была близка к позиции соправителя, и это, как ни странно, не скрывалось, а порой даже находило отражение в официальных документах^18.

Если бы у Нур-Джахан и Джахангира были собственные дети, характер придворной политики был бы иным. Но детей у них не было, и изначально Нур-Джахан вступила в союз с самым способным из сыновей своего мужа – шахзаде Хуррамом (Шах-Джаханом), матерью которого была раджпутская княжна. Отношения между двумя такими амбициозными, целеустремленными и сильными людьми, как Нур-Джахан и Хуррам, не могли со временем не дать трещину. К 1620 году, когда здоровье Джахангира пошатнулось, Нур-Джахан стала гораздо более влиятельным человеком в империи. Впрочем, ни она сама, ни пользовавшиеся ее покровительством клиенты не питали иллюзий, понимая, что она лишится власти, как только Джахангир умрет и на престол взойдет Хуррам. В связи с этим Нур-Джахан начала поддерживать самого младшего из сыновей Джахангира – шахзаде Шахрияра, за которого впоследствии выдала свою единственную дочь от первого брака.

Шахзаде Хурраму в 1622 году было тридцать лет, и он был охоч до власти, высокомерен и готов противопоставить свой пыл очевидной немощи отца. Он поднял мятеж, который был подавлен, и впоследствии отец с сыном уже не смогли в полной мере восстановить свои отношения. Когда в ноябре 1627 года Джахангир умер в Кашмире, Хуррам был далеко на юге, в военном походе на плоскогорье Декан. Он занял престол главным образом благодаря политической закалке и хитрости своего тестя (и брата Нур-Джахан) Асаф-хана. Как всегда бывает в придворной и династической политике, личные амбиции, семейные связи и политические соображения тесно переплетались друг с другом. Нельзя сказать наверняка, почему Асаф-хан сделал ставку на зятя, вместо того чтобы поддержать сестру, которой он был многим обязан. Одним из важных факторов, несомненно, стало то, что Асаф знал о глубокой любви шахзаде Хуррама к его дочери Hyp-Махал, на которой шахзаде был женат. Возможно, Асаф решил, что лучше гарантировать себе положение при дворе, положившись на собственную дочь, чем на союз с сестрой и ее зятем, с которыми он состоял в уважительных, но недостаточно близких отношениях. Этот расчет оправдался. Шах-Джахан (Хуррам) осыпал Асафа почестями и держал на посту одного из своих ближайших советников до конца его жизни. Когда в 1631 году любимая жена Шах-Джахана Hyp-Махал умерла при родах своего четырнадцатого ребенка, падишах был убит горем. В его бороде и усах появилась седина, а пустота, образовавшаяся в жизни, так и не была заполнена. Шах-Джахан, который всегда глубоко интересовался архитектурой, лично руководил возведением для покойной жены мавзолея Тадж-Махал, который по сей день остается величайшим памятником не только Могольской династии (и ее изысканному вкусу), но и любви монарха к женщине^19.

Хуррам родился в 1592 году. Из четырех его дедов и бабок лишь один, Акбар, был мусульманином. Молодой шахзаде воспитывался при дворе Акбара. Видя, как сказались на его сыновьях алкоголь и опиум, падишах, несомненно, решил приложить руку к воспитанию следующего поколения, от которого зависело будущее династии. Хуррам всю жизнь сторонился наркотиков и почти не пил. К обучению могольских шахзаде подходили со всей строгостью. Хуррама обучали литературе, математике, языкам и истории, особенно истории его предков и их войн. В пять лет он начал заниматься стрельбой из лука и уже к восьми годам освоил стрельбу из мушкета, научился держаться в седле и сражаться верхом. Отчаянно воинственное общество требовало от шахзаде отваги льва, правитель империи Великих Моголов не мог быть малодушным. Могольских шахзаде с детства учили быть независимыми, сильными и беспощадными. Хуррам прекрасно усвоил этот урок. Стоит, однако, отдать ему должное, поскольку он усвоил и другие уроки: он зарекомендовал себя как трудолюбивый, ответственный и эффективный правитель, который никогда не забывал о своих обязанностях в роли монарха^20.

Как и большинство могольских шахзаде, в молодости Хуррам был отправлен набираться военного и политического опыта, командуя армиями и управляя провинциями. Величайшим достижением Хуррама в эти годы стало завоевание государства Мевар, правителем которого был глава клана Сисодия, самый влиятельный из раджпутских князей. Хуррам проявил почтение и великодушие к поверженному противнику. Он поступил так из политического расчета, но это также демонстрировало уважение, которое один благородный воин питал к другому. Наследник меварского трона Каран Сингх на всю жизнь стал Хурраму верным другом, подданным и союзником, а также одним из ключевых членов сети лично обязанных ему людей.

Заняв престол, Хуррам стремился оправдать свой титул Шах-Джахана, то есть “Правителя мира”. Хотя он отказался от большинства откровенно неисламских элементов сформированной Акбаром идеологии священной монархии, он сохранил за собой титул “Повелитель соединения” с его миллениарными, вселенскими и астрологическими коннотациями. И стиль, и характер его правления были имперскими. Шах-Джахан отказался от относительной сдержанности Джахангира в пользу политики повсеместной территориальной экспансии. В честь восшествия на престол он приказал изготовить себе павлиний трон, работа над которым заняла семь лет и который был инкрустирован массой драгоценных камней астрономической стоимости. Лицезревший его европейский ювелир в восхищении назвал его “самым богатым и великолепным троном, который когда-либо видел мир”, и был, вероятно, недалек от правды. Шах-Джахану, как и большинству императоров, важно было внушить иностранцам мысль, что его династия богаче и величественнее всех остальных, и это было главной причиной, по которой он расходовал немало ресурсов на создание таких блистательных символов. Как и все императоры, богоподобный, недвижимый и великолепный правитель, представавший публике, оставался человеком. Шах-Джахан провел на троне тридцать лет, но затем его власть пошатнулась в силу возраста и политики престолонаследия. Когда его сыновья устроили мятеж и престол захватил Аурангзеб, Шах-Джахан был свергнут и провел последние семь лет жизни в унизительном и не всегда комфортном заключении^21.

Дурная репутация Аурангзеба по большей части не оправдана. Жестокость в борьбе за престолонаследие и устранение поверженных братьев к тому времени стали правилом могольской политической игры. В этом отношении Аурангзеб зашел не дальше своего отца. Впоследствии он вернул некоторых детей своих братьев в династию, устроив их браки с собственными потомками. Аурангзебу было далеко до некоторых османских султанов, которые готовы были убивать не только своих братьев, но и всех их сыновей. Падишах также не слишком усердствовал в гонениях на индуистов. Из тысяч индуистских храмов империи он разрушил лишь несколько десятков. Никого не обращали в ислам против воли, и немусульманские подданные сохраняли свое положение в имперской знати. С другой стороны, Аурангзеб подчеркивал, что считает себя мусульманским правителем. Он восстановил специальный налог для немусульман, отмененный Акбаром веком ранее, и прекратил некоторые церемонии, связывающие монархию с индуистской традицией.

Аурангзеб был талантливым полководцем, усердным администратором и правителем, который сознавал, что должен быть гарантом справедливости для всех своих подданных. Но ему недоставало харизмы, беззаботности и человечности Акбара, Бабура и даже Джахангира. Его строгость и сдержанность легко перетекали в косность. Великой любовью его жизни, как указано в источниках, была индийская рабыня-певица. Когда она умерла, он был убит горем, но впоследствии отметил, что ее смерть оказалась только к лучшему, поскольку его любовь к ней мешала железной самодисциплине и самоконтролю, без которых ему было не видать успеха как полководцу, политику и монарху. Его бестактность и бесчувственность в отношениях с ключевыми индийскими лидерами порой обходились ему дорого. Дожив почти до девяноста лет, на смертном одре он потребовал, чтобы его похоронили в простейшей могиле как грешника и политика-неудачника^22.

Хотя характер и ошибки Аурангзеба, несомненно, внесли немалый вклад в упадок Великих Моголов, гораздо большую роль сыграли знакомые историкам глубокие структурные факторы. В их число входили извечные проблемы престолонаследия, огромная площадь империи и влияние стареющих монархов, которые слишком долго оставались на троне. Еще более важной была фундаментальная проблема, с которой сталкивалось большинство империй, а именно отношения монарха с провинциальными землевладельческими элитами, которые имели первостепенное значение для политической стабильности империи и жизнеспособности ее фискальной и военной машины и распределения ресурсов. Как отмечалось ранее в этой главе, могольский компромисс с местными землевладельцами, так называемыми заминдарами, был шатким. Кризис, возникший из-за проблем престолонаследия, чрезмерного расширения империи и старости монарха, подорвал их отношения, а вместе с ними пошатнул и фундамент империи.

Акбару повезло, что к тому времени, когда он сменил своего отца Хумаюна, у него не осталось дядьев по отцовской линии. Его единственный единокровный брат Мирза Хаким был младенцем. Из отцовского наследства Мирзе отошел Кабул, и, достигнув зрелости в конце 1570-х годов, брат стал представлять опасность для Акбара. Но к тому времени Акбар правил уже двадцать лет и сосредоточил в своих руках власть над всей Северной Индией. В 1582 году он вторгся в Афганистан и присоединил его к своей империи. Хотя Акбар одолел Мирзу Хакима без особого труда, тот представлял для падишаха серьезную угрозу. В первую очередь правление Акбара ознаменовалось тем, что он превратил режим центральноазиатских завоевателей в политическую систему, укорененную на Индийском субконтиненте. Как и почти всегда в истории степных империй, значимые элементы в элите болезненно воспринимали перемены, которые угрожали как их материальным интересам, так и их культурным и идеологическим ценностям. Мирза Хаким называл себя защитником традиции Тимуридов и центральноазиатской монархии. На его стороне были тюрко-монгольские аристократы, которым претило, что Акбар вводит индийских мусульман и раджпутских индуистов в число имперской знати. Естественными союзниками Мирзы были и накшбандийцы. В более широком смысле его поддерживали все правоверные мусульмане, которые с подозрением относились к религиозной политике Акбара. Подобные проблемы снова возникли в конце 1650-х годов, когда разразилась ожесточенная борьба между сыновьями Шах-Джахана, в которой победил Аурангзеб^23.

В период правления Акбара сложились обычаи, которые изменили законы престолонаследия. Империя считалась неделимой, и шахзаде не получали постоянных наделов. Следовательно, правом наследовать престол обладали только сыновья правителя, что позволяло избежать хаотичных побоищ между дядьями, племянниками и двоюродными братьями монарха, подрывавших господство Тимуридов в Центральной Азии. Эти обычаи, разумеется, не были незыблемыми, как, например, французская Салическая правда. Пока шла борьба за право занять престол после Шах-Джахана, высказывались даже предложения разделить империю по степной традиции, чтобы один сын получил верховный статус падишаха, а его братья фактически стали автономными правителями региональных царств. В конце концов, однако, возобладал принцип имперского единства под началом одного теоретически всевластного монарха.

Чем старше становился Шах-Джахан, тем сильнее накалялась борьба за престол между четырьмя его взрослыми сыновьями. Старшим из них был шахзаде Дара Шукох. Его имя в переводе значит “Великолепный, как Дарий” и свидетельствует, что Моголы отождествляли себя с древней традицией ближневосточной императорской монархии, величайшими представителями которой были могущественные цари из династии Ахеменидов. Шах-Джахан дал понять, что желает видеть Дару Шукоха своим преемником, даровав ему гораздо большее богатство и почести, чем остальным его братьям. Его выбор, вероятно, объяснялся не только личной симпатией, определенное влияние на падишаха, несомненно, оказало то, что Дару Шукоха активно поддерживала старшая и любимая дочь падишаха Джаханара. Шах-Джахан, очевидно, пытался подтолкнуть свою династию к тому, чтобы изменить традицию и позволить правителю выбирать, кто из сыновей унаследует власть. Возможно, он даже обдумывал преимущества мужской примогенитуры. Шах-Джахан оставил старшего сына рядом с собой при дворе, где находились центральные институты власти и вращалось большинство представителей имперской знати. Младших сыновей он отправил управлять важными и богатыми регионами: Шуджа стал наместником Бенгалии, Аурангзеб – Декана, а Мурад – Гуджарата.

Неудивительно, что младшие братья воспротивились попытке падишаха изменить правила престолонаследования и вступили в тайный сговор против Дары Шукоха. Между детьми Шуджи и Аурангзеба были устроены браки. Своему младшему брату Мураду Аурангзеб позволил автономно править в Западной Индии (в том числе в его опорном регионе Гуджарате), при условии, что Мурад признает по большей части номинальное верховенство Аурангзеба как падишаха всей Индии. Когда в октябре 1657 года по стране распространились вести о серьезной болезни Шах-Джахана, который, казалось, стоял на пороге смерти, правящий в Бенгалии Шуджа провозгласил себя падишахом. Дара Шукох отправил в Бенгалию лучшие части имперской армии, которые разгромили Шуджу, однако не успел вовремя вернуть их, чтобы выступить против объединенных армий Аурангзеба и Мурада, наступавших на Дели. Хотя огромное богатство Дары Шукоха позволило ему снарядить вторую многочисленную армию, его войска были не такими закаленными в боях и не такими верными, как силы его братьев, а сам Дара не имел ни боевого опыта, ни полководческого таланта. Аурангзеб, напротив, командовал армиями с юных лет. Он также подпитывал чувство локтя и лояльность своих ведущих сподвижников, из которых была сформирована широкая сеть его союзников в могольской элите и ее войсках. Пятнадцатого апреля 1658 года Дара Шукох был разбит в битве при Дхарматпуре неподалеку от Дели, и, хотя война продолжалась еще целый год, эта победа оказалась решающей. Аурангзеб отправил отца в заключение. Он схватил, подверг унижениям и убил Дару Шукоха. Как только Дара оказался повержен, Аурангзеб обхитрил, подставил и убил Мурада.

Война за право занять престол после Шах-Джахана многое говорит как об империи Великих Моголов, так и о политике престолонаследия в императорских монархиях. Аурангзеб и Дара Шукох глубоко и искренне ненавидели друг друга, отчего политическое соперничество между ними усугублялось братскими обидами и ревностью. На структурном уровне война показала, что поддержки падишаха и контроля над центральной армией и правительством было недостаточно, чтобы обеспечить победу одному из сыновей монарха, а порой эти факторы и вовсе играли против него. Управляя провинциями, шахзаде получали огромные ресурсы и бесценный политический и военный опыт. Если они были достаточно способны, чтобы использовать эти возможности, они становились грозными противниками в борьбе за власть. Дара Шукох, очевидно, не вполне понимал, каковы источники влияния в могольской политике, и был слишком уверен, что обладает значительно большими ресурсами и способностями, чем братья.

Дара Шукох и Аурангзеб сильно различались характерами, но также воплощали в себе разные представления о будущем империи. Дара следовал по стопам Акбара и искал и самореализации, и высшей религиозной истины в синтезе ислама, индуизма и мистических традиций. В отличие от Акбара, он был образован и тратил много сил на написание трудов по теологии. Высокомерие, характерное для шахзаде, сочеталось в нем с совершенно невыносимой надменностью сведущего и благочестивого человека, который считает себя не только умнее, но и праведнее других. Своим поведением он нередко раздражал представителей могольской элиты. Даре не хватало зрелости и сдержанности, чтобы держать язык за зубами, и он слишком часто отпускал остроты в адрес аристократов и придворных. Гордые благородные воители, которые свято берегли свою честь, не прощали таких оскорблений. Однажды Дара и вовсе перешел черту, ударив одного из аристократов туфлей. Аурангзеб умело использовал поведение своего соперника и его религиозные взгляды. Он создавал себе образ успешного военачальника и опытного администратора, скромного и уважающего важнейшие ценности могольского режима^24.

Разумеется, многие элементы в борьбе за право наследовать Шах-Джахану имели особую специфику в силу характеров соперничавших шахзаде и контекста могольской политики, но видны в ней и параллели с другими эпохами и режимами, включая и совершенно иной, казалось бы, мир, в котором в СССР в 1920-х годах развернулась борьба за власть после смерти Ленина. Как убедились Троцкий и Дара Шукох, быть фаворитом в такой войне часто значит объединить всех остальных кандидатов против тебя. Троцкий был умнее и, несомненно, интеллектуальнее Иосифа Сталина. В политике это далеко не всегда оказывается преимуществом. Очков ему не прибавляли и его высокомерие и снисходительный тон по отношению к бывшим рабочим, крестьянам и представителям низшего среднего класса, которых становилось все больше в советском партийно-государственном аппарате. Сталин, напротив, как и Аурангзеб, создавал себе образ скромного человека, который уважал правящую элиту и ее ценности. Интерес Троцкого к идеям и великим вопросам мирового социализма не позволял ему (как и Даре Шукоху) разглядеть реальные источники власти в советской политике. Сталин же сосредоточился исключительно на борьбе за власть и посвятил себя первостепенно важным, но довольно прозаичным вопросам партийных перестановок в большевистском аппарате, что позволило ему создать мощную сеть союзников, сторонников и протеже.

С одной стороны, сравнивать Сталина и Аурангзеба абсурдно. Сталин действовал в послереволюционной ситуации в стране, где были уничтожены все ранее существовавшие политические институты и традиции. Он возглавлял новый режим, который посвятил себя милленаристской идее о трансформации человечества. Аурангзеб был наследственным монархом, который не выходил за рамки установленного политического, религиозного и социального порядка. Но даже сравнение несравнимых эпох и режимов проливает свет на некоторые извечные истины о людях. И это, несомненно, одна из главных тем моей книги.

В последние годы историки, как правило, защищают могольскую систему престолонаследия. Могольские традиции действительно оградили империю от некоторых потенциальных опасностей междоусобных войн. В число соперников входили только сыновья монарха. Молодых шахзаде воспитывали как львят, которые должны были со временем обрести все качества взрослых львов. По меркам большинства династий могольские падишахи проявляли исключительное великодушие по отношению к сыновьям, которые поднимали восстания, чтобы увеличить свои шансы унаследовать власть. Империю не делили между кандидатами на престол. Устранение всех проигравших обеспечивало прекращение борьбы за престолонаследие в текущем поколении. Хотя для шахзаде поражение было фатальным, их сторонники не лишались жизни. Новые падишахи никогда не устраивали чистки среди сторонников своих братьев. Их протеже считались не предателями, а верными слугами своих господ. Верность господам и главам кланов была ключевым политическим и этическим принципом могольской элиты. Новый монарх возвращал способных и влиятельных людей в имперскую систему правления. Часто в их число входили и потомки его братьев, причем не только женщины, но и мужчины. Вместе с тем соперничество между шахзаде, имевшими собственные региональные базы, приводило к тому, что на троне в результате оказывался опытный в политических и военных вопросах монарх. Успешный кандидат должен был уметь выстраивать и поддерживать политические сети. Он также должен был быть вынослив, смел и искушен в политике. В процессе передачи власти в центральный правительственный аппарат приходили новые люди, в основном из групп и регионов, не входящих в сложившуюся элиту в Дели.

Можно с некоторой натяжкой сказать, что демократическая политика тоже представляет собой вариацию на тему гражданской войны (правда, бескровной), а могольское соперничество за власть прекрасно подготавливало будущего правителя к новой роли. С другой стороны, даже поверхностное сравнение с Османской империей показывает, что могольская система престолонаследия могла существовать только в силу необычно высокого уровня геополитической защищенности. Ни одна другая великая держава не могла воспользоваться могольскими междоусобными войнами и поставить под угрозу существование империи. Ближе всего к войне с великой державой Моголы подошли в 1652 и 1653 годах, когда попытались отвоевать Кандагар у Сефевидов. Они потерпели унизительное поражение, но контроль Сефевидов над Кандагаром не представлял угрозы. Моголы имели гораздо больше ресурсов, чем любой правитель Ирана. Кроме того, внимание Сефевидов было главным образом направлено на конфликт с Османами. Учитывая ужасные пути сообщения между Кандагаром и Пенджабом, этот город в любом случае не мог стать опорным пунктом для вторжения Индию^25.

Тем не менее борьба за престолонаследие сжигала ресурсы и временно ослабляла государство. Большинство падишахов правили десятилетиями, поэтому такая цена казалась приемлемой при смене поколений. Но после смерти Аурангзеба в 1707 году падишахи стали меняться очень часто. В 1719 году на троне побывали четыре правителя, двое из которых почти сразу умерли, а еще один был убит. На этом этапе цена междоусобных войн стала непомерной, тем более что параллельно в империи разразился кризис, вызванный чрезмерной территориальной экспансией.

К концу правления Акбара в руках Моголов оказалась вся Северная и значительная часть Центральной Индии. Дальнейшему расширению империи мешали серьезные географические препятствия. Невозможность дальнейшего продвижения на север стала очевидной при Шах-Джахане, который лелеял давнюю мечту своей династии – заветную даже для Акбара и Джахангира – отвоевать земли предков в Центральной Азии. Так, все могольские падишахи финансировали содержание гробницы Тимура в Самарканде. Попытка Шах-Джахана вернуть эти земли была очевидным и затратным продолжением политики на базе династической идентичности. Поскольку Моголы контролировали Афганистан, распространение их власти севернее Гиндукуша было не столь маловероятным, как если бы они попытались снарядить поход из Пенджаба. И все же они столкнулись с грандиозными логистическими трудностями. Армия не могла кормиться на территориях к северу от Гиндукуша и потому должна была оборонять пути снабжения, которые тянулись к Кабулу по высокогорным перевалам. Отчасти проблема заключалась в том, что армия, как и режим, которому она служила, уже пустила корни в Индии. Монгольских конных лучников, составлявших главную ударную силу в войске Бабура, почти не осталось, в связи с чем стало сложно отбиваться от набегов мобильной кавалерии враждебных кочевников. Могольским солдатам и полководцам (не говоря о шахзаде Мураде и Ауранг-зебе, которых Шах-Джахан назначил командовать операцией) эти походы казались не только изматывающими и угнетающими, но и бессмысленными. Регионы к северу от Гиндукуша были гораздо беднее, а осваивать их было сложнее, чем индийские территории. Военные операции на этих землях никак не могли окупиться^26.

Двухлетний поход к северу от горы Гиндукуш в 1646–1647 годах стоил половины годового дохода империи, однако не нанес Моголам долгосрочного ущерба. Гораздо более затратными были кампании по покорению Южной и Центральной Индии (плоскогорья Декан), которые начались еще до восшествия Шах-Джахана на престол и не прекратились до самой смерти Аурангзеба. Кроме того, если финансовые затраты на военные операции были непомерны, то еще выше оказывалась их политическая цена. Стоит признать, что покорение Декана было гораздо более логичным, чем попытки выйти за Гиндукуш. Этот регион был богаче и доступнее. Почти все режимы, которые в какой-то момент контролировали Северную Индию, пытались продвинуться южнее. Отдельные районы Декана были зажиточны, а контроль над всем регионом открывал дорогу к узким, но богатым прибрежным равнинам и портам Юго-Восточной и Юго-Западной Индии. Тем не менее, пытаясь завоевать Декан, Моголы сталкивались со множеством препятствий.

В значительной мере они были связаны с географией, топографией и отдаленностью региона. Немалая его часть была покрыта горами и лесами. Западный Декан был в особенности горист и испещрен крепостями местного военного дворянства. Как и большинство императоров, Моголы предпочитали покорять государства и внедрять их элиты в собственную имперскую систему. В западной части Декана установился анархический порядок при рассредоточенной власти, и потому этот метод не работал. Вскоре военные операции в районе Декана свелись к войне, состоящей из череды налетов и осад. Возить осадные орудия по региону было медленно и сложно. Снаряженная для войны на равнинах, могольская армия плохо справлялась с внезапными атаками легкой кавалерии маратхов, бывшей ее главным противником. Не имея значимых геополитических соперников и целое столетие не принимая участия в серьезных битвах, могольская военная машина в любом случае растеряла большую часть своего преимущества. Военные кампании тянулись бесконечно, но приносили мало, и многие военачальники Аурангзеба были уже не столь энергичны и привержены общему делу, как раньше^27.

Для Аурангзеба завоевание Декана стало целью всей жизни, граничащей с одержимостью. В 1682 году он перенес свой двор и ключевые элементы властного аппарата значительно южнее, на Декан, и отныне правил из огромной мобильной шатровой ставки, которая до конца его правления заменяла ему столицу. Ни сам падишах, ни имперские институты не вернулись в сердце страны до самой смерти правителя двадцатью пятью годами позже. Это было крайне недальновидно в период, когда важнейшие фискальные и военные институты империи чувствовали на себе все большую нагрузку в ключевом могольском регионе на севере Индии. Повышение земельных налогов, распределение их между знатью, державшей джагиры, и периодическое перемещение этой знати по империи были сопряжены с административными и политическими сложностями. За имперскими чиновниками, которые управляли этой системой, приходилось постоянно наблюдать, чтобы они не вступали в коррупционные сговоры с местными землевладельцами (заминдарами). Аурангзеб находился слишком далеко и был слишком одержим своей кампанией, чтобы за этим следить^28.

Вся система правления зависела от способности имперских чиновников убеждать и уговаривать заминдаров отдавать часть излишков сельскохозяйственной продукции. Во второй половине XVII века богатство многих провинций росло, и это делало заминдаров все состоятельнее и непокорнее. Далеко не главным, но все же довольно значимым фактором в ослаблении центральной власти стало то, что падишах, занятый покорением Декана, больше не мог совершать периодические поездки по важнейшим провинциям империи. В прошлом эти регионы служили аренами для проявления великодушия и работы системы личного покровительства, но также были источниками власти. К 1690-м годам знать все чаще стала утверждать, что получить обещанный доход с джагиров можно лишь в том случае, если держать их годами. Разумеется, в связи с этим она начала противиться ротации. Еще одной проблемой было то, что Аурангзеб пытался завоевать Декан с помощью традиционной для Моголов комбинации кнута и пряника. В качестве пряника деканским элитам предлагались щедрые джагины. Поскольку значительную часть Декана разоряли набеги маратхов, а урожаи и скот шли в пищу могольским армиям, джагиры местному дворянству предполагалось выделять на севере страны. В результате земля, доходы с которой и так сокращались, оказалась в еще большем дефиците.

По мере старения Аурангзеба ситуация усугублялась. Падишах всегда был властен, несговорчив и зациклен на своих идеях. Такие черты редко смягчаются с возрастом. К 1690-м годам многие представители могольской элиты поняли, что попытки падишаха покорить южные регионы становятся опасно контрпродуктивными. Аурангзебу перевалило за восемьдесят, и даже многие его ровесники, не говоря уже о старших чиновниках и родственниках, к советам которых он мог бы прислушаться, давно умерли. Более молодые члены его свиты в основном были “льстивыми выскочками, которые слишком боялись упрямого старика, чтобы заикнуться о смене курса”. Из сыновей Аурангзеба умный шахзаде Муаззам давно понял, что попытка взять юг военной силой безнадежна и опасна. Он годами пытался убедить в этом Аурангзеба, но в конце концов отец приказал арестовать его за посягательство на собственную власть^29.

К моменту смерти падишаха во взрослую жизнь вступили даже некоторые его правнуки. Разумеется, многие из них были крайне недовольны сложившейся ситуацией. Разумеется, падишах боялся за трон и за жизнь. Чтобы защититься от сыновей и внуков, он радикально сократил их доходы, а следовательно, и размер их домохозяйств и личных военных отрядов. Прекрасным поводом к внедрению такой политики стал растущий дефицит земли и доходов с джагиров. При прошлых падишахах шахзаде были гораздо богаче любого из представителей знати, но в 1707 году, когда умер Аурангзеб, дела уже обстояли иначе. Хотя раньше о таком нельзя было и подумать, важнейшие представители благородного сословия сохранили нейтралитет в конфликте за право сменить Аурангзеба, а затем вступили в практически равные переговоры с новым падишахом Бахадур-Ша-хом. Бахадур был компетентным правителем. Если бы он провел на троне средние для прошлых могольских падишахов 25 лет, монархия, возможно, вернула бы себе величие. Однако он взошел на престол в 64 года, а потому такой расклад был крайне маловероятен. После его смерти в 1712 году конкурирующие фракции в составе элиты вступили в противоборство, чтобы посадить на трон угодного им шахзаде. Несомненно, меньше всего они хотели, чтобы на престоле оказался сильный человек, решительно настроенный вернуть династии реальную власть. Отныне могольские принцы проводили отрочество и юность в гареме, в связи с чем их потенциал как лидеров сильно сокращался^30.

Ослабление монархии, крах центрального правительства и переход власти к предводителям региональных военных союзов – знакомый мотив имперской истории. Разумеется, наместники многих могольских провинций ухватились за возможность основать собственные династии во вверенных им регионах. Порой у них, по сути, не оставалось выбора. В прошлом они полагались на поддержку падишаха, который помогал им держать в узде местных заминдаров и отправлять власть. Теперь им приходилось справляться своими силами. Им нужны были ресурсы, чтобы обеспечивать функционирование сетей покровительства, сдерживать или принуждать непокорных заминдаров, а также исполнять функции (например, разрешать локальные споры), которые придавали их власти легитимность в глазах местного населения.

Удерживая ресурсы для управления своими провинциями, некоторые наместники все же оставались лояльны династии Великих Моголов. В частности, Низам-уль-Мульк был наместником Гуджарата, Декана и Малвы и убежденным могольским лоялистом. Хотя к 1722 году он сосредоточил в своих руках такую власть, что ничто не мешало ему основать собственную династию, он предпочел стать визирем при падишахе Мухаммад-Шахе. Он занял этот пост, предложив программу реформ, которая включала упразднение джагиров дворян, более не состоящих на службе государству, борьбу с коррупцией в администрации и восстановление контроля над налоговой системой и землями, ранее принадлежавшими династии, а теперь захваченными местными феодальными властителями. Эта программа имела много общего с успешным реформаторским курсом Мехмеда Кёпрюлю, который в 1640-х годах вывел из кризиса Османскую империю. Однако под давлением со стороны различных придворных фракций и фаворитов Мухаммад-Шах выступил против Низам-уль-Мулька и его преобразований. В результате Низам вернулся в Декан и основал автономное государство Хайдарабад, которое оставалось величайшим из индийских княжеств до падения британской власти в 1948 году^31.

По проверенной временем традиции ослабление государства, которое господствовало на огромной Индо-Гангской равнине, открыло путь для вторжения полукочевой конной армии на северо-западные приграничные территории. В 1739 году Надир-шах разграбил Дели и захватил павлиний трон (и многое другое), чтобы укрепить легитимность своей новой династии в Иране. Надир был сыном пастуха из полукочевого племени афшар, которое обитало на севере Хорасана на стыке персидского и степного миров. Как и многие предводители военных союзов до него, в своей власти он опирался на собственный военный и политический опыт, личную харизму, удачу и террор. Он воспользовался хаосом, возникшим в период упадка и гибели династии Сефевидов, последний шах которой был свергнут в 1722 году. После завоевания Ирана он повел свою армию сквозь Афганистан в Северную Индию. Его героем и примером был Тимур (Тамерлан). Через восемь лет после захвата Дели Надир-шах умер. Как и многие империи, завоеванные кочевниками, его государство не пережило смерти своего основателя^32.

Всего через десять лет после смерти Надира, в 1757 году, Роберт Клайв победил в битве при Плесси. К 1765 году Бенгалия попала под контроль Ост-Индской компании. Впоследствии британцы использовали Бенгалию как опорный пункт, откуда со временем их власть распространилась по всей Индии. В геополитическом отношении это ознаменовало радикальный разрыв с индийской традицией. Индийский субконтинент всегда завоевывался предводителями военных союзов, которые вторгались на него с приграничных северо-западных территорий. На этот раз впервые в истории его завоевали с моря. Британское завоевание Индии стало огромным шагом к установлению европейского господства во всем мире. Первый этап этого процесса мы рассмотрели в главе X, где говорили об испанском завоевании Центральной и Южной Америки при Карле V и Филиппе II. Через 250 лет после начала испанских завоеваний европейская сила многократно возросла. Британцы шли в авангарде европейской власти и прогресса. Их морская, военная, торговая и финансовая мощь к 1815 году обеспечила им господство в Атлантическом регионе, который в этот период постепенно превращался в центр мировой экономики. Американское серебро заложило фундамент европейской торговли с Китаем и Индией. Теперь индийский опиум при поддержке британского флота оказался главным оружием в попытках британцев вторгнуться в китайскую экономику и занять там центральное место. Опиумная война 1840-х годов стала важным этапом в этом процессе. К тому времени британское влияние значительно возросло благодаря промышленной революции. Британия – и вместе с ней и остальной мир – вошли в Новое время, которое также стало великой эпохой европейского империализма.

Девятнадцатый век ознаменовал решительный разрыв с прошлым. Тем не менее далеко не все в европейском и британском империализме было в новинку. Напротив, и во всем мире, и конкретно в Индии европейская империя во многих отношениях развивалась по исконным имперским законам. Британская мощь оказалась важнейшим фактором при завоевании Индии, но установлению британской власти во многом помогло ослабление империи Великих Моголов, которое случилось в предыдущем поколении и было вызвано внутренними, а не внешними причинами. Подобный процесс циклического имперского упадка облегчил победу европейцев над Османами и династией Цин. Традиционная имперская геополитика по-прежнему имела огромное значение. Установлению британской власти в Индии благоприятствовала естественная неприступность ее северных границ. В начале XIX века один из ведущих российских военачальников Леонтий Беннигсен написал, что британские позиции на субконтиненте неуязвимы. При классическом вторжении с северо-запада конное войско не могло сокрушить армию, которую Британия по европейской модели сформировала в Индии. Логистика, ландшафт и отдаленность не позволяли никакой пехотной и артиллерийской армии Нового времени осуществить вторжение через Афганистан. Атаковать субконтинент можно было только с моря, но там британское преимущество было совершенно неоспоримо. Одним из важных элементов международных отношений в 1815–1914 годах было соперничество Британской и Российской империй в Азии. Чтобы описать его, достаточно взглянуть на судьбу трех величайших азиатских династических империй. Британцы монополизировали наследие Великих Моголов. На протяжении многих десятилетий после 1840-х годов они оставались господствующей европейской силой в Китае. И вместе с тем британцы не позволяли России поглотить Османскую империю^33.

Британская власть в Индии была основана на сильном чувстве культурного превосходства и цивилизационной миссии. Большинство британских чиновников в свете этого считали себя наследниками Римской империи. Тем не менее, как и во всех успешных империях, завоеватели понимали, что им нужно адаптировать свои методы управления к местным реалиям и традициям. Они также понимали, что им необходимо содействие местных элит. Любые сомнения в этом подкреплялись уроками восстания 1857 года. Британская власть в Индии опиралась на классовые и расовые иерархии, но они порой бывали неоднозначными. Как и большинство сложных имперских систем, британская система управления была не лишена своих парадоксов и тонкостей.

Мой крестный отец, Кристоф фон Фюрер-Хаймендорф, стал уважаемым антропологом и провел значительную часть жизни, изучая различные племена Индии. Его семья происходила из мелкого дворянского рода Священной Римской империи. В число его ближайших друзей входили прекрасно образованные представители мусульманской хайдарабадской аристократии, которые примкнули к Партии конгресса в надежде создать независимую Индию, стоящую выше этноконфессиональных различий. Они напоминали Хьюберта Батлера, протестантского джентльмена, гэльского ученого и ирландского патриота, о котором я упоминал в предисловии, поскольку в детстве частенько гостил у него на летних каникулах. В 1939 году Вторая мировая война настигла Хаймендорфа, когда он проводил исследования в Индии, и технически он стал гражданином враждебного государства. В глазах британских чиновников – среди которых у него тоже было немало друзей – он был надежным, хоть и несколько эксцентричным представителем итонской и винчестерской интеллигенции. Его интернировали “в пределах правительства Индии” – на большой территории, которую он вовсе не хотел покидать в разгар мировой войны. Когда в 1942 году японская армия подошла к северо-восточной границе Индии, оказалось, что Хаймендорф не только главный специалист по некоторым из индийских племен, стоявших на передовой, но и европеец, которому больше всего доверяют их лидеры. В результате британцы сделали его своим официальным агентом в этой области. Впоследствии он с удовольствием вспоминал, что в его обязанности входило периодически подписывать отчеты, в которых сообщалось, что за пребывающими в регионе гражданами враждебных государств – в число которых входил и он сам – ведется постоянное наблюдение. Франц Кафка и Николай Гоголь, один из которых был знаком с австрийской, а другой – с российской имперской бюрократией, несомненно, оценили бы его шутку.

Глава XIII

Последние династии Китая: Мин и Цин

Последние две китайские династии, Мин и Цин, вписываются в закономерность китайской имперской истории. Династия Мин, как Хань и Сун, была китайской. Династия Цин (маньчжурская), напротив, была основана завоевателями из мира конных воителей, простиравшегося за северной границей Китая. В военном отношении династии завоевателей обычно были гораздо более грозными, чем местные китайские династии. Это позволяло им создавать гораздо более крупные империи, которые выходили далеко за пределы этнически китайских территорий. Местные китайские династии правили огромной по европейским меркам страной, но под властью Цин Китай достиг своих максимальных размеров. В 1800 году он занимал более 11,4 миллиона квадратных километров, на которых проживало значительно более 300 миллионов человек. Площадь Западной Европы составляла 2,3 миллиона квадратных километров, а ее крупнейшего королевства – Франции – лишь 550 тысяч. Размах империи Цин был уникален даже по меркам других великих евразийских империй той эпохи. Османская империя (5,4 миллиона квадратных километров) была более чем вдвое меньше по размеру, а численность ее населения была меньше в десять раз. На пике своего могущества Моголы управляли империей площадью 3,9 миллиона квадратных километров, где проживало менее 200 миллионов человек. Лишь Российская империя в 1800 году (22,8 миллиона квадратных километров) превосходила империю Цин по площади, но у российского царя было примерно в восемь раз меньше подданных, чем у китайского императора. Китайская имперская традиция олицетворяла победу человеческих институтов и идей над природой. Разумеется, эта победа имела немалую цену^1.

Читателю уже знакомы основные институты Китайской империи – император и бюрократия, – а также конфуцианская доктрина и древние традиции, которые регламентировали их взаимодействие. Падение династии Сун и последующее установление в Китае пришлой чжурчжэньской и монгольской власти доказало неоконфуцианцам, что Небо покарало китайцев за отход от истинного конфуцианского пути и заигрывание монархов из династии Сун с легизмом. Как великого героя неоконфуцианцы почитали Мэн-цзы (372–289 до н. э.), который был меньше остальных древних конфуцианских философов склонен к легизму и реализму. Мэн-цзы подчеркивал, что человеку очень важно подпитывать свои внутренние этические и гуманистические инстинкты. Рассуждая о политике, он утверждал, что служение на благо народа – единственный источник легитимности любого правительства. Основатель династии Мин Чжу Юаньчжан (император Хунъу, 1368–1398) сделал фундаментом своей легитимности полученный им статус победителя монголов и восстановителя истинно китайских конфуцианских принципов. По большей части он строго следовал канону, сформированному философами Чэн И и Чжу Си, которые основали неоконфуцианство в эпоху Сун. Но императору не нравились “демократические” идеи Мэн-цзы, поэтому он запрещал ссылаться на него в официальных текстах. Министр юстиции Цянь Тан даже подумывал о самоубийстве, заявляя, что в таком случае “презренный человек умрет за Мэн-цзы, и смерть эта станет для него честью”. Многие его коллеги-чиновники действительно поплатились за подобные взгляды жизнью во время безжалостных чисток, которые устраивал Хунъу^2.

Сын Хунъу, император Юнлэ (Чжу Ди), правил с 1402 по 1424 год. Он стал “вторым основателем” династии, поскольку успешно консолидировал и легитимизировал власть Мин в китайском обществе. Юнлэ был одним из “подлых дядьев” имперской истории и узурпировал престол, свергнув своего юного и наивного племянника. В связи с этим он отчаянно пытался легитимизировать свою власть в глазах осуждающей его конфуцианской элиты. В результате, пойдя на уступку интеллектуалам, он позволил Мэн-цзы занять в официальном каноне почетное второе место, пропустив вперед лишь самого Конфуция. С тех пор режимы Мин и Цин всецело и безоговорочно поддерживали неоконфуцианство как официальную государственную идеологию. Ключевые неоконфуцианские тексты легли в основу системы государственных экзаменов, которая вплоть до XX века играла важнейшую роль в формировании ценностей и убеждений китайских элит. Обучение мужчин из привилегированных слоев строилось в соответствии с системой экзаменов. Хотя основы этой системы были заложены еще в эпоху Тан, а ее расцвет пришелся на эпоху Сун, ее масштабы и влияние значительно возросли под властью Мин и Цин. Династия Мин расширила систему экзаменов, включив в нее окружной уровень, и сделала сдачу экзамена единственным способом получить высшие чины на государственной службе. Подавляющее большинство кандидатов не становилось даже “лицензиатами”, то есть не получало права на сдачу экзамена на провинциальном уровне. Немногочисленные кандидаты, успешно сдавшие провинциальные и столичные экзамены, получали возможность состязаться на высочайшем уровне, во дворце^3.

К 1500 году экзамены на разных уровнях постоянно сдавал миллион кандидатов. Их число еще сильнее возросло в эпоху Цин, когда всего лишь о, О1 процента кандидатов, которые сдавали экзамен на окружном уровне, добирались до экзамена во дворце. Успешный кандидат на дворцовом уровне должен был владеть более чем боо тысячами китайских иероглифов из древнего и современного алфавитов. В большинстве своем кандидаты и не мечтали о достижении таких высот. Им достаточно было стать лицензиатами, поскольку это давало им стипендию, налоговые льготы и правовые привилегии, а также большой престиж и высокое положение в местном обществе. Но лицензия была не пожизненной. Чтобы подтверждать свой статус, они периодически сдавали квалификационные экзамены. Большое количество лицензиатов и еще большее число кандидатов, потерпевших неудачу на экзамене, не только впитывали неоконфуцианские идеи и ценности, но и учились мыслить и писать в соответствии с экзаменационными требованиями^4.

На дворцовом уровне старшим экзаменатором был сам император. Он задавал несколько вопросов, читал несколько лучших текстов и руководил церемонией вручения дипломов. Для небольшого числа императоров, которые решали лично исполнять обязанности премьер-министра, участие в экзаменационной системе давало возможность познакомиться с самыми умными, амбициозными и трудолюбивыми представителями элиты чиновничества молодого поколения. Император Юнлэ, настоящий диктатор, забрал нескольких лучших по итогам дворцовых экзаменов кандидатов в свой личный секретариат (Великий секретариат) в Запретном городе. Они были его верными советниками по целому ряду политических вопросов, но также помогали руководить бюрократическим аппаратом и обеспечивать эффективное исполнение императорских указов. Для большинства императоров работа экзаменатором имела в первую очередь символическое значение: таким образом они исполняли конфуцианский завет быть главным учителем и моральным ориентиром для своего народа. Данью конфуцианской легитимности было и ежедневное присутствие на лекции об аспектах конфуцианского мышления, которую читал один из высокопоставленных чиновников или членов Академии Хань-линь, где заседали самые уважаемые в империи конфуцианские учителя и философы. Это было сродни проповедям, которые читались христианским монархам той эпохи.

В отличие от христианского монарха, император был “первосвященником” собственной империи и лично руководил множеством повседневных ритуалов и жертвоприношений как внутри стен дворца, так и за его пределами, появляясь на людях во всем великолепии во время крупных праздников. В этих ритуалах в разных пропорциях сочетались конфуцианские, буддийские и даосские элементы. Императоры из династии Мин ежедневно посещали зал поминовения предков, чтобы отдать дань уважения основателям своего рода. Монархи из династии Цин также периодически участвовали в маньчжурских шаманских ритуалах. Ритуальность и церемониальность выходили далеко за пределы узкой сферы религиозной практики. Разумеется, великие церемонии, аудиенции и парады при дворе были срежиссированы до последней детали и исполнялись с величайшим вниманием к каждому движению и жесту императора. Конфуцианская доктрина делала огромный акцент на важности правильного и подобающего поведения во всех возможных ситуациях, но особенно во взаимодействии людей. Гармония на земле воплощалась в корректном ритуализированном поведении. Хотя неоконфуцианцы пересмотрели некоторые из этих норм, традиции подавались как пришедшие из старых времен, а следовательно, обладающие практически священным статусом, которым китайские философы наделяли прецедент и древность. Поскольку подобающее императору поведение не только служило руководством для подданных, но и поддерживало гармонию между Землей и Небом, любой его шаг мог подвергнуться критике со стороны государственных служащих. Чиновники прекрасно понимали, какой потенциал имеет контроль над поведением императора, и предупреждали его, что, допусти повелитель оплошность, Небеса обрушатся на Землю^5.

Неудивительно, что номинально самовластные монархи порой прислушивались к этой критике. Основатели династий и их непосредственные преемники обычно были людьми действия и имели опыт жизни за пределами дворца. В новых династиях прецеденты и обычаи еще не пустили корни среди власть предержащих, и монархи из династий завоевателей порой оставались глухи к конфуцианской критике, возвращаясь к традициям своих предков. Но в последующих поколениях, особенно если династия была местной, ограничения, накладываемые конфуцианскими чиновниками, иногда оказывались невыносимыми для человека на престоле. Дольше всех в династии Мин правил Ваньли (1572–1620). Обезумев от критики и заговоров чиновников, он “вошел в историю как уникальный в своем роде правитель, бастовавший против собственных бюрократов”6.

Ваньли взошел на трон в 1572 году, когда ему было 9 лет. Любой ребенок на императорском троне рос под колоссальным и опасным давлением. Робкому ребенку, которому недоставало уверенности в себе, было сложно выступать на публике. Даже Людовик XIV, характер которого обычно описывается как идеальный для монарха, однажды расплакался, забыв, что должен сказать в разгар публичной церемонии. Китайский император сталкивался с особыми сложностями, которые предельно обострились в эпоху Мин. Основатель династии Мин Чжу Юаньчжан (император Хунъу) передал потомкам чрезвычайно деспотический режим. Лично императору докладывали как минимум о 185 различных государственных делах. Разумеется, ребенок не мог принимать решений по этим вопросам, но отступать от сложившейся традиции было непозволительно. Достаточно дисциплинированный и послушный ребенок мог выполнять ритуальные и символические функции, которые отнимали у китайского императора немало времени. По общему мнению, Ваньли был исключительно воспитанным, послушным и дисциплинированным ребенком: он прекрасно справлялся со своей ритуальной ролью. Очевидно, он посвящал семь из каждых десяти дней изучению конфуцианской классики, а остальные три – ритуалам и аудиенциям министров.

Людовику XIV повезло иметь мать, которая дарила ему огромную любовь и тепло. Однако и мать Ваньли, и старшая жена его отца, вдовствующая императрица, считали главными принципами воспитания юного императора дисциплину и аскетизм. Очевидно, мать порой наказывала его, “заставляя вставать на колени, если он был невнимателен к учебе. Она будила его в предрассветные часы, чтобы он принимал придворные аудиенции”. Две вдовствующие императрицы вверили контроль за обучением Ваньли старшему придворному евнуху Фэн Бао, который возглавлял важнейший церемониальный директорат в Запретном городе. Как и многие евнухи эпохи Мин, он был прекрасно образован и и принадлежал высокой культуре. Он нашел для Ваньли лучших конфуцианских учителей. Юный император рос один, без братьев и сестер, играл лишь с молодыми евнухами, но Фэн строго ограничивал такие игры, опасаясь, что, увлекшись, евнухи могут не проявить достаточного уважения к монарху и сбить его с пути истинного.

Главным наставником юного императора был умный и опытный великий секретарь Чжан Цзюйчжэн. Он уравновешивал строго конфуцианское этическое образование Ваньли советами по управлению людьми и империями. Очевидно, Ваньли был исключительно – не по годам – прилежным учеником, который быстро усваивал знания. Кроме того, он великолепно владел искусством каллиграфии и очень любил им заниматься. Чжан хорошо относился к Ваньли, однако не позволял ему слишком много времени посвящать даже такой “отдушине”, как каллиграфия. Пока Чжан был жив, Ваньли считался с его мнением и хвалил его. Возможно, не стоит удивляться, что после его смерти в 1572 году 19-летний император ушел в отрыв. Многим из нас знакомы примеры отложенного бунта молодых людей, которые воспитывались в строгости, не зная вкуса свободы^7.

Также после смерти секретаря выяснилось, что он нажил немалое состояние, пока пребывал в должности. В этом не было ничего необычного, но вполне возможно, что такое открытие стало шоком для молодого и по-прежнему наивного монарха, которого воспитывали в конфуцианской строгости, но который не знал людей и политики. Как и многие императоры, он позднее не мог не заметить несоответствие высокопарных этических принципов конфуцианского чиновничества и поведения многих представителей конфуцианских элит. Высокопоставленные чиновники часто забывали о важном принципе бережливости и вели роскошный и изысканный образ жизни. Разумеется, соперники Чжан Цзюйчжэна, которые завидовали тому, что он десять лет провел у власти, тотчас обрушились на него с обвинениями. Разочарование Ваньли росло, одновременно углублялся и его цинизм. Не помогло ему и столкновение с повседневной реальностью императорских обязанностей. Правительство Мин тонуло в документах и процедурах. Императора постоянно накрывало огромной волной докладов и служебных записок. В документах – особенно если они предназначались непосредственно для императора – использовался мудреный и витиеватый язык: “Эти документы всегда были длинными, и технические детали в них перемежались с доктринальной полемикой. Даже при внимательном чтении сложно было уловить в них главные мысли и различные тонкости, и это даже без учета множества используемых в них административных терминов и длинных списков личных имен”. После смерти Чжан Цзюйчжэна император несколько лет пытался добросовестно работать в государственном аппарате, но через некоторое время чувства бессилия, разочарования, безысходности и отчаяния, похоже, взяли над ним верх. В последний, 31-й год, своего правления он вообще ни разу не покинул Пекин.

Чтобы управлять бюрократическим аппаратом, монархи из династии Мин все больше полагались на евнухов из Запретного дворца как на своих личных секретарей. За это их безжалостно критиковали чиновники. Рождение сыновей для продолжения линии наследования было одной из ключевых ценностей конфуцианской системы. В связи с этим китайские элиты относились к евнухам еще с большим презрением, чем в большинстве других культур. В эпоху Мин самые одаренные евнухи получали образование в особой дворцовой школе, где преподавали первоклассные учителя из Академии Ханьлинь. Однако, хотя евнухи были достаточно компетентны, чтобы служить личными помощниками императора, они не меньше обычных чиновников были склонны к созданию фракций. Пока евнухи учились и служили, они устанавливали множество связей с бюрократической элитой, поэтому фракции могли объединять представителей Запретного города и правительственного аппарата. И снова риторика конфуцианских чиновников противоречила их поведению. Ко временам Ваньли император из династии Мин, желающий контролировать политический курс и распределение должностей, встречал серьезное противодействие.

Очевидно, последняя капля в чашу терпения Ваньли упала тогда, когда бюрократия не позволила ему назначить наследником своего сына от любимой жены Чжэн в обход старшего сына от другой жены. В глазах чиновничества примогенитура воплощала принципы иерархии и старшинства, которые имели важнейшее значение в конфуцианской системе ценностей. Она также сулила стабильность. Ваньли, как водится, отреагировал на случившееся худшим из возможных способов. Ему не хватило решимости и уверенности, чтобы настоять на своем кандидате, и поэтому он крайне неохотно пошел на уступки бюрократии и назначил наследником старшего сына, но впоследствии пренебрегал законным наследником, в то время как другого сына он (вопреки всему, что видела эпоха Мин) держал у себя при дворе как постоянный источник потенциальной угрозы и нестабильности. Он также, по сути, отошел от управления государством, отказавшись встречаться с министрами, подписывать документы и распределять должности^8.

Классическая история о Ваньли на этом заканчивается. Это история о безответственности и самовлюбленности, в которой также не обходится без алчности и жестокости. Но недавние исследования показывают, что, хотя Ваньли в отчаянии отошел от внутренней политики, он по-прежнему увлеченно и эффективно решал дипломатические и военные вопросы. Есть свидетельства, что с ними он справлялся гораздо лучше императора Хуэй-цзуна из династии Сун, ошибки которого внесли свой вклад в катастрофу 1120-х годов. Чиновники вполне ожидаемо противились желанию Ваньли лично вести свое войско в бой. Они ссылались на трагедию, произошедшую с предком Ваньли, молодым императором Ин-цзу-ном (Чжу Цичжэнем), который в погоне за военной славой в 1449 году попал в плен к монголам. Не имея возможности командовать войском на поле боя, Ваньли по-прежнему живо интересовался армией, выделял достаточно средств для ее содержания и продвигал способных военачальников по службе. Один военный историк отмечает, что в 1570–1610 годах армия Мин была, вероятно, эффективнее, чем когда-либо со времен первых двух правителей династии. Как и многие лидеры, Ваньли впадал в отчаяние от фракционности, мелочности и тупиковости внутренней политики, но охотно играл свою роль на международной арене. Он был решительно настроен сохранить господствующее положение своей династии и Китайской империи в Восточной Азии. Он также полагал, что в военных и дипломатических делах он имеет достаточно свободы и власти, чтобы действовать эффективно^9.

В 1592 году правительство столкнулось с величайшим за все правление Ваньли кризисом, когда серьезное восстание в Шэньси совпало по времени с масштабным японским вторжением в Корею. Всего за несколько недель корейского короля, который пользовался покровительством Мин, вытеснили из его столицы. Ваньли ответил быстро и результативно. Он расставил стратегические приоритеты, назначил талантливых полководцев, предоставил им значительную автономию и выделил войскам ресурсы, необходимые для выполнения стоящих перед ними задач. Он также укрепил тылы короля Кореи и восстановил боевой дух корейцев, оказав им немедленную и действенную поддержку. В результате восстание было подавлено, а Корея отвоевана. Чиновники эпохи Мин свысока смотрели на военачальников и опасались их политических амбиций. Во время войны гражданские министры были гораздо более склонны присваивать чужие заслуги, не позволяя военачальникам сосредоточивать в своих руках слишком много власти и отчаянно критикуя их при любом промедлении или ошибке. В один момент, когда чиновники и цензоры начали активно критиковать его военачальников, Ваньли решил вопрос, заявив, что “любой, кто впредь захочет высказаться по этому поводу”, лишится должности и отправится в весьма неприятное изгнание. Благодаря тому что император настоял на своем видении политики, поддержал компетентных полководцев и подавил конфликты между фракциями, Китай победил в войне с Японией^10.

Как и любая другая династия, династия Мин имела собственный стиль управления. Ее основатель, Чжу Юаньчжан (император Хунъу), правил тридцать лет, с 1368 по 1398 год. Как и Лю Бан, основатель династии Хань, он происходил из крестьян и пришел к власти как лидер мятежников. Захватив престол, основатель династии Хань проявлял умеренность и правил вместе с устоявшейся группой надежных помощников. Чжу Юаньчжан, напротив, был откровенным диктатором и истребил десятки чиновников в ходе периодических чисток, которые проводились для консолидации и максимизации его власти, а также для успокоения его паранойи и неуверенности. Хотя его преемники никогда более не выходили на такой уровень насилия, политическая культура в эпоху Мин – и прежде всего отношение монарха к чиновникам – была гораздо более деспотичной и бесчеловечной, чем в эпоху Сун, на которую Мин обычно равнялись. Сын Хунъу, император Юнлэ, имел немало талантов, а некоторые последующие императоры были компетентны и ответственны, но в целом династия Мин дала стране меньше выдающихся монархов, чем большинство китайских династий, и управляла своим властным аппаратом не столь эффективно, как пришедшая ей на смену династия Цин. Одна из ее проблем заключалась в том, Хунъу слишком высоко поднял планку, потребовав, чтобы потомки по его примеру сами выполняли функции первых министров, и большинство из последующих монархов династии оказались не в состоянии ее держать. В соответствии с китайским обычаем система престолонаследия, сложившаяся в эпоху Мин, отдавала преимущество сыновьям императрицы и руководствовалась строгими принципами примогенитуры. В связи с этим на троне периодически оказывались не слишком способные люди, которым и не снилось править в стиле Чжу Юаньчжана.

В 1644 году Пекин пал, и последний император из династии Мин совершил самоубийство. Гибель династии была во многом связана с массовыми крестьянскими бунтами, спровоцированными разрушительным экономическим воздействием Малого ледникового периода. Значимым фактором стал и паралич административной машины, вызванный ожесточенной борьбой между различными бюрократическими фракциями. Как и при династии Сун, попытки гражданской бюрократии установить контроль над армией снизили эффективность военной системы и оттолкнули многих военачальников. И снова, как часто бывало в китайской истории, в последние десятилетия правления династии увеличилось давление на северном фронте. К 1600-м годам главной угрозой для Китая стала растущая мощь и уверенность маньчжурской племенной конфедерации, возглавляемой харизматичным и опытным предводителем Нурхаци. Столкнувшись с крестьянскими восстаниями и бюрократическими препятствиями, некоторые ведущие китайские военачальники перешли на сторону маньчжуров, которых считали меньшим из двух зол в сравнении с анархией и полной остановкой работы властей.

И сам Нурхаци, и наиболее влиятельные члены племенного конгломерата, который стали называть маньчжурским, были чжурчжэнями, то есть потомками конных воителей, которые в 1127 году победили и пленили императора Хуэй-цзуна из династии Сун и затем правили Северным Китаем, пока не пали под натиском монголов. Их предки происходили из Северной Маньчжурии. Чжурчжэни традиционно занимались скотоводством, рыбной ловлей, сельским хозяйством и охотой, были грозными кавалеристами – великолепными наездниками и конными лучниками, выносливыми, вымуштрованными и беспощадными. Как и большинство успешных воинских конфедераций, со временем чжурчжэни вобрали в свои ряды множество других племен. Например, в эпоху монгольского правления со страниц истории пропали кидани. Многие их потомки служили Нурхаци. В 1635 году сын Нурхаци Хунтайцзи провозгласил себя первым императором династии Цин. Одновременно с этим он предложил называть маньчжурами представителей всех кочевых племен, которые приняли его власть.

Впоследствии, чтобы легитимизировать свою власть в глазах китайцев, правители Цин всегда отрицали, что свергли режим Мин. Они утверждали, что династия Мин пала из-за внутреннего восстания, вызванного потерей небесного мандата. Разумеется, говоря так, Цин заботились лишь о своих интересах, но в некоторой степени они были правы. Именно крестьянское мятежное войско в 1644 году захватило Пекин, вынудило императора совершить самоубийство и разграбило город. Наиболее влиятельные представители китайской элиты поддерживали восстановление общественного порядка и имперского единства под властью Цин. Без их поддержки маньчжуры не смогли бы завоевать Китай. Фундаментом легитимности новой династии в глазах ее китайских подданных стало заявление, что ей удалось положить конец анархии и восстановить в Китае конфуцианский порядок и моральные устои.

Тем не менее династия Цин была завоевательной и вписывалась в давнюю закономерность, в соответствии с которой конные воины из Северной Евразии покоряли оседлые народы, жившие к югу от них. Хотя маньчжуры не были степными кочевниками в строгом смысле слова, их войска, по сути, не отличались от других кочевых армий. Скорость и маневренность маньчжурских отрядов причиняла немало проблем более статичным армиям Мин. По обыкновению в ходе трансформации из предводителя военного союза в полубожественного монарха правитель Цин становился более отстраненным, более величественным и более деспотичным. Также по обыкновению в своем стремлении обосноваться на завоеванных оседлых землях правители Цин рисковали оттолкнуть маньчжурских воинов, которые как правило формировали фундамент их власти. Династия Цин – как и многие кочевые династии до нее – старалась сохранить воинскую культуру, солидарность и индивидуальность маньчжурского народа, поскольку считала его своим и поскольку обособленное самосознание маньчжурского сообщества играло ключевую роль в сложившейся в династии системе правления.

Если не вдаваться в детали, ключом к успеху династии Цин было то, что с помощью китайских политических институтов и идей она усмирила аристократические и племенные элементы в маньчжурской политике, а затем привлекла смиренную маньчжурскую элиту к управлению китайской бюрократией. Звучит это на удивление просто. На самом деле это был сложный процесс, который потребовал огромной политической чувствительности и сноровки, а также множества уступок и компромиссов. В число последних входила масса вещей, от уравновешивания количества китайцев и маньчжуров на ключевых постах до разработки нового стиля одежды, который сочетал традиционные китайские цвета и символы с маньчжурским кроем. Новые правители вынуждали всех китайских мужчин брить лоб и заплетать волосы в длинную косичку, которая служила символом покорности и верности. Со временем правители Цин снискали себе репутацию практически всемирных императоров, которые были и конфуцианскими царями-мудрецами, и монгольскими ханами, и буддийскими чакравартинами, поворачивающими колесо, и маньчжурскими наследственными лидерами. Успех династии был во многом связан с тем, что почти 140 лет во главе нее стояли три исключительно умных, грамотных и трудолюбивых монарха: император Канси (1661–1722), его сын, император Иньчжэнь (1722–1735), и сын Иньчжэня, император Цяньлун (1735–1796)11.

В основе цинской системы правления лежали так называемые Восемь знамен, в каждом из которых были маньчжурское, монгольское и китайское подразделения. С одной стороны, знамена представляли собой чрезвычайно разросшийся и хорошо организованный военный союз. С другой – они были производными от надэтнических десятичных единиц, на которые многие кочевые империи (включая монголов) делили своих подданных в военных и административных целях. Знамена управляли и жизнью воинов, и жизнью их семей. Они должны были обеспечивать семьи, чтобы мужчин можно было в любой момент призвать на государственную военную службу. Первые маньчжурские знамена появились в 1615 году, и уже к 1642 году знаменная система сформировалась полностью. Китайские знаменные единицы в глазах Цин были менее престижными, но играли важнейшую роль для привлечения, организации и вознаграждения ханьцев, которые либо жили в округах, завоеванных Цин до 1640-х годов, либо дезертировали из армии и администрации династии Мин. К середине XVIII века династия Цин пустила глубокие корни в китайском обществе, поэтому китайские знаменные единицы перестали быть полезными, но остались затратными. В результате их сначала сократили, а затем и вовсе расформировали в 1756 году.

Монгольское знамя существовало до самого краха династии и было важнейшим компонентом в успешной цинской стратегии по привлечению и удержанию монгольских элит. Монгольская культура, сложившаяся в обществе полукочевых конных воинов, была гораздо ближе к маньчжурской, чем к китайской. В правление Нурхаци и его сына многие представители монгольских племен вступили в цинские армии. Покорив всю Монголию, Цин разделили регион на четыре относительно слабых наследственных ханства, которыми управляли опосредованно. Монгольские аристократы получили почетные посты при дворе и часто вступали в браки с представителями царского рода, что никогда не позволялось китайцам. Великолепная кавалерия, которую монгольские князья предоставляли своим господам из династии Цин, сыграла важнейшую роль в завоевании Синьцзяня в XVIII веке. Во многих отношениях положение монголов в империи Цин напоминало положение раджпутов в могольской Индии. Они были привилегированными и надежными союзниками, которых внедрили в систему и щедро вознаграждали за верность^12.

Не возникало сомнений, что маньчжуры были главными знаменными единицами и основой цинской власти. Нурхаци и его сын Хунтайцзи дали маньчжурам не только имя, но и первый письменный язык и организацию, что закрепило их самосознание и позволило им управлять Китаем, объединять его и господствовать на его территории, оставаясь при этом в некоторой степени обособленными. Императоры Цин всегда подчеркивали, что одинаково относятся к своим китайским, маньчжурским и монгольским поданным. Они ассимилировали, поддерживали и прославляли китайскую высокую культуру. Тем не менее они не забывали, что остаются династией завоевателей и принадлежат к народу, который составляет существенно меньше двух процентов населения их империи. Чувствуя свою незащищенность, представители династии Цин и маньчжурского сообщества воспитали в себе некоторую солидарность и осторожность^13.

Начиная с Хунтайцзи в 1635 году и до самого конца XVIII века императоры постоянно подчеркивали, что маньчжурам следует беречь военные навыки, культурные особенности и привязанности, которые составляли их наследие. Канси как никто другой открывал китайцам дорогу в маньчжурский режим и легитимизировал власть Цин в глазах китайцев, и все же, даже проведя на троне 35 лет, в 1707 году он наедине сказал своему надежному маньчжурскому советнику, что не стоит забывать, что “образованные китайцы не хотят, чтобы мы, маньчжуры, задержались здесь надолго, и нельзя позволить китайцам себя обмануть”. Монархи ожидали от маньчжурских знамен особенной верности и чувствовали с ними особенное единение. В частной переписке с приближенными к ним маньчжурскими офицерами императоры часто проявляли “заботу и дружеское расположение, которые редко встречаются в переписке с китайскими чиновниками”. На маньчжурском языке даже царственный Цяньлун порой называл себя и своих приближенных “мы, маньчжурские чиновники”. Ни один цин-ский монарх и не подумал бы столь эгалитарно сопоставить себя с ханьскими бюрократами^14.

Маньчжурская культура уважала родственные линии и систему наследования. Командование знаменем передавалось от отца к сыну. Представители маньчжурской элиты имели собственную иерархию знатных титулов. Как правило, эти титулы даровались лишь на определенное количество поколений. Во многих случаях род с каждым следующим поколением спускался на одну ступень иерархической лестницы, если обладатель титула не подтверждал свое право на него хорошей службой. Вне зависимости от титулов и формальных статусов представителям элиты было гораздо проще, чем рядовым маньчжурам, подступиться к императору и заручиться его покровительством. Это отчасти уравновешивалось открытой всем маньчжурским воинам, состоящим в знаменной армии, возможностью служить в полуторатысячной императорской гвардии, солдаты которой носили великолепную форму, пользовались почетом и имели огромное чувство локтя. Служба в гвардии позволяла попасть на глаза императору. Умным гвардейцам поручали важные дела, и иногда они строили блестящую карьеру в органах власти и при дворе. Хотя титулы и родословная давали статус и указывали на солидное богатство, цинская элита оставалась служилой аристократией, власть которой проистекала исключительно от монарха. В высших эшелонах цинского режима маньчжурские элиты также уравновешивались опытными китайскими чиновниками, которые заняли свое положение в бюрократической системе, успешно сдав государственные экзамены и верой и правдой служа империи^15.

Ядро маньчжурской элиты составляли представители династии Цин. В полигинных династиях императорская семья порой разрасталась в колоссальный клан, содержание которого чрезвычайно дорого обходилось государству. К 1615 году в царский род Мин входило значительно более 200 тысяч членов, на которых тратилось 143 процента совокупного дохода государства с земельного налога. Особенно сложно в Китае, как и везде, было управлять близкими родственниками императора мужского пола. В эпоху Мин младших братьев наследника в детстве отправляли в провинции, и они оставались там до конца своей жизни. За этими региональными княжескими дворами, лишенными политического влияния, внимательно наблюдали, и многие из них играли важную роль в качестве культурных центров и благотворителей. Цин, как правило, управляли своим кланом более эффективно, чем Мин. Даже по истечении 250 лет правления в Китае в роду Айсинь Гьоро было менее юо тысяч человек, на содержание которых тратилось гораздо меньше государственных средств. Цин-ские принцы получали прекрасное образование, изучая китайскую высокую культуру, и некоторые из них становились знаменитыми знатоками и покровителями искусства. Но братья императора не изгонялись из Пекина и играли заметную роль в придворных церемониях. Хотя в большинстве своем принцы посвящали свою жизнь культуре и искусству, дорога во власть не была для них полностью закрыта. В нескольких случаях братья и дядья, которым доверял император, играли важные политические роли, особенно в период нестабильности и кризиса. После 1723 года не случалось серьезных кризисов престолонаследия, и во всю эпоху Цин (в отличие от эпохи Мин) никто из принцев не устраивал мятеж и не захватывал престол, хотя в последние годы правления Канси его сыновья серьезно соперничали за право унаследовать власть, и это позволяет предположить, что такое вполне могло случиться^16.

Император Канси взошел на трон в возрасте семи лет в 1661 году и правил 61 год. Во многом благодаря его острому уму, политической сноровке и огромному трудолюбию династия Цин в эти годы трансформировалась из пришлой в оседлую, пустила глубокие корни в Китае и завоевала уважение и лояльность большинства китайской элиты. Такой исход не был гарантирован. В 1661 году, хотя последние очаги сопротивления Мин и были по большей части подавлены, центральный аппарат лишь номинально контролировал китайские территории к югу от реки Янцзы, где правили три китайских военных наместника (так называемые князья-данники), которые перешли на сторону Цин в годы покорения Китая. Чжурчжэни, предки маньчжуров, в 1120-х годах захватили Северный Китай, но так и не смогли распространить свою власть южнее Янцзы. Такая же судьба могла постигнуть и династию Цин. Величайший завоевательный режим в китайской истории, монгольский Юань, не продержался в Китае и века – и отчасти это объясняется тем, что ему не удалось привлечь китайскую элиту и легитимизировать свою власть в ее глазах. Император Канси любил историю и прекрасно разбирался в ней, а потому учился на ошибках монголов и чжурчжэней. Его успех имел огромную важность в долгосрочной перспективе. При нем под властью Китая оказались Тибет и Тайвань. При его сыне и внуке могущественная империя, созданная Канси, использовала свои ресурсы, чтобы проникнуть глубоко во Внутреннюю Азию и завоевать гигантскую территорию современного Синьцзяна. Империя Цин была почти в пять раз больше предшествовавшей ей империи Мин. Сегодняшняя огромная и мощная Китайская Народная Республика – наследница Цин, а не Мин.

Благодаря в первую очередь работам англо-американского историка Джонатана Спенса даже специалисты, не владеющие китайским языком, могут из первых рук узнать, что Канси думал о самом себе, о мире вокруг и об управлении государством. Император обладал острым умом, огромной любознательностью, а также исключительной энергией и выносливостью. В этом он был сравним с Акбаром – “вторым основателем” империи Великих Моголов. В отличие от Акбара, Канси был грамотен и не страдал от дислексии. Учитывая, какое важное место в китайской бюрократической империи занимало письменное слово, неграмотный монарх вряд ли смог бы осуществлять надзор за аппаратом управления и пользоваться уважением своих чиновников. Кроме того, хотя Канси был склонен к саморефлексии, он, очевидно, не терзался, как Акбар, в поисках религиозной истины и смысла. Он никогда не ставил под вопрос неоконфуцианские ценности, в то время как Акбар имел личное и неординарное отношение к исламским догматам. Канси впитал в себя традиционные китайские представления о мудром и великодушном правителе и хорошо понимал, в чем состоит его предназначение как императора. Он остро чувствовал ответственность за благополучие своих подданных, а также за репутацию и выживание династии, и это на протяжении всей жизни подпитывало его трудолюбие, которое несколько убавилось лишь с возрастом. В прощальной речи он вполне справедливо сказал, что “работал с неослабевающим усердием и огромной осторожностью, не зная ни отдыха, ни лености… день за днем”17.

Канси всегда старался получить как можно больше информации по рассматриваемому вопросу, чтобы не приходилось всецело полагаться на советы приближенных. Срочнейшего решения требовала проблема календаря, имевшего первостепенное священное и космологическое значение. Необходимо было выбрать что положить в основу календаря: расчеты китайских придворных астрономов или вычисления иезуитов, живших в Пекине. Канси сделал ставку на иезуитов, поскольку они представили более убедительные эмпирические доказательства своей правоты. Факты, свидетельства и реальность всегда стояли для Канси на первом месте. Примечательно, что затем он выделил в своем и без того весьма напряженном графике немало часов, которые посвятил изучению основ европейской математики и астрономии, назначив одного из иезуитов своим наставником. Канси считал, что важно лично погружаться в суть проблем, и сам расспрашивал чиновников, ответственных за каждую из них. Это было главной причиной его многочисленных поездок по китайским провинциям. В дополнение к этому император прекрасно разбирался в людях и был хорошим начальником. Большинство из назначенных им высокопоставленных чиновников отлично справлялись со своими обязанностями. Сталкиваясь с препятствиями, не говоря уже о сопротивлении, Канси проявлял твердость и даже жесткость, но всегда поощрял и вознаграждал честных и эффективных чиновников, при этом защищая их от несправедливости и злобной критики. Периодически он был не только справедлив, но и добр по отношению к хорошо зарекомендовавшим себя чиновникам, а иногда их взаимодействие можно было назвать и дружеским. Относительная терпимость Канси к подчиненным отчасти была отражением его характера, но также имела и политические мотивы. Чтобы консолидировать режим Цин и завоевать лояльность ключевых фигур и элит, нередко приходилось закрывать глаза на некоторую степень непотизма и коррупции^18.

Канси наслаждался своей ролью царя-воителя, но в сравнении с такими “вторыми основателями”, как Тай-цзун из династии Тан и Юнлэ из династии Мин, он очень мало времени проводил в военных походах. Главной войной в период его правления стала восьмилетняя борьба с тремя князьями-данниками ради завоевания Южного Китая и воссоединения империи. Война вспыхнула в 1673 году, когда 19-летний император не послушал совета большинства своих министров и попытался ограничить власть трех южных автономных правителей. Это едва не привело к катастрофе, и некоторое время режим Цин висел на волоске. Если бы династия пала, Канси вошел бы в историю как один из дерзких молодых монархов, которые уничтожили свое наследство, поскольку в своем стремлении к военной славе не проявили должного уважения к опытным министрам. Но его ставка сыграла, и династия Цин получила контроль над всем Южным Китаем.

С характерной для себя подкупающей откровенностью Канси впоследствии признал, что неверно оценил риски и был лично ответственен за неудачи в начале войны. Когда наконец была одержана победа, он публично заявил, что отказывается принимать поздравления и новые почетные титулы, поскольку из-за [его] просчетов война растянулась на восемь лет, и “оставленные ей раны еще не затянулись”. Попытки чиновников скрыть правду и “найти других козлов отпущения” были неправильны: “Ответственность… за все лежит на мне”. Публичное признание своих ошибок – редкость даже для политиков, не говоря уже об императорах. В нем нашел отражение не только обаятельный характер Канси, но и конфуцианский принцип самокритики и внутреннего духовного роста. Хотя Канси хотел лично командовать армией, он прислушался к своим министрам и руководил операцией из Пекина. В число его главных задач входило обеспечение военачальников достаточным количеством людей и ресурсов и создание видимости совершенного спокойствия и уверенности в моменты отчаяния и неудач. Одним из решающих факторов победы стала готовность императора признать, что маньчжурские князья и полководцы, которые изначально командовали его армиями, не справлялись со своими задачами в военных и политических реалиях гражданской войны, идущей в Южном Китае. Со временем он понял, что на смену им нужно прислать не менее лояльных, но гораздо более компетентных китайских военачальников^19.

В 1696–1697 годах Канси наконец посчастливилось лично повести свое войско в бой – на этот раз на войну с ойратским (западномонгольским) ханом Галданом, который давно беспокоил империю Цин. Император писал, что ключом к победе над мобильными кочевыми армиями северных степных регионов было “внимание ко всем деталям транспорта и снабжения. Нельзя полагаться на удачу, как делала династия Мин”. Он лично определял общие цели и стратегию кампании, но советовался с опытными военачальниками, чтобы добиться успеха. Далекие войны с кочевниками были изматывающими, и Канси гордился, что разделяет их тяготы со своими солдатами. Он утверждал, что разгром Галдана произошел благодаря тщательному планированию и “несгибаемой воле”, преодолевшей все сомнения и препятствия. Канси безмерно радовался своей победе. Он писал приближенному к нему евнуху из Запретного города:

Моя великая задача выполнена. За два года я трижды пересекал пустыни, где бушевали ветра и лили дожди, и лишь раз в два дня мне удавалось поесть… Небо, земля и предки сберегли меня и принесли мне это свершение. Что же до жизни моей, то можно сказать, что я счастлив. Можно сказать, что я удовлетворен… Я получил то, чего хотел.

Разгром Галдана действительно был важной стратегической и политической победой для Цин, но радость Канси, вероятно, во многом объяснялась тем, что он смог исполнить свою мечту и стать настоящим царем-воителем. Много лет спустя, размышляя о необходимости реформы системы военных экзаменов, Канси сказал чиновникам: “Я решал огромное количество военных вопросов. Я лично возглавлял военные походы и хорошо понимаю, как мыслят военачальники”. Он очень гордился тем, что имел возможность это сказать^20.

Отец Канси был ценителем китайской высокой культуры. Он недолго пребывал у власти, но постарался внедрить некоторые китайские традиции и институты в цинскую систему правления. Когда император Шунь-чжи скоропостижно скончался в возрасте 23 лет, маньчжурские сановники, которые управляли страной в период регентства при малолетнем Канси, сделали шаг назад и решили восстановить маньчжурское господство в режиме завоевателей. Составить представление о новой эпохе позволяет, например, тот факт, что юному императору пришлось тайком изучать азы неоконфуцианских доктрин и китайскую литературную культуру под руководством двух старых евнухов, служивших во дворце со времен династии Мин. Приняв власть в свои руки и освободившись от опеки регентов, Канси первым делом погрузился в интенсивное изучение китайского литературного языка и культуры, а также неоконфуцианских сочинений. Со временем он сделался большим ценителем и покровителем китайской живописи, каллиграфии, поэзии и садово-паркового искусства. Он и сам стал уважаемым поэтом и каллиграфом. И все же любовь Канси к китайской культуре вовсе не предполагала разрыва с его маньчжурским самосознанием. Напротив, он был великолепным наездником и лучником, любил простую жизнь на охоте и всячески старался сохранить маньчжурские традиции своего народа. Канси комфортно и успешно существовал в двух культурах и ценил обе.

Изучение этих аспектов китайской высокой культуры дарило Канси огромную радость и удовлетворение, но также давало ему важнейшие политические преимущества. Китайские интеллектуалы уважали императора, который так горячо и явно разделял их этические и эстетические ценности. В 1677 году, подчеркнув свой глубокий интерес к китайской культуре, Канси построил во дворце так называемый Южный кабинет, который стал настоящим раем для выдающихся ученых из Академии Ханьлинь. Некоторые из них вошли в ближний круг императора, всюду сопровождали его и давали ему советы по политическим вопросам, а также по вопросам литературной культуры. Протянув еще одну оливковую ветвь знатным интеллектуалам, в 1679 Г°ДУ Канси организовал особый экзамен высокого уровня, к которому допускались лишь самые уважаемые и эрудированные ученые. Успешно сдавшие его были осыпаны почестями и введены в Академию Ханьлинь, где им поручили написать официальную историю эпохи Мин. Разумеется, она составлялась не в полном соответствии с академическими принципами, но Канси подталкивал ученых проводить глубокие исследования и отдавать должное достижениям династии Мин – и особенно ее ранних монархов. При этом он подчеркивал, что династия Цин не свергла династию Мин, а, напротив, спасла Китай и конфуцианскую цивилизацию от анархии, после того как правители Мин потеряли небесный мандат и бежали из своей столицы под натиском неистовствующей крестьянской толпы^21.

В 1711 году в провинции Цзянсу разразился скандал из-за выявленной на провинциальных экзаменах коррупции, которая обеспечивала успех богатым кандидатам с хорошими связями, явно уступавшим в интеллектуальном плане своим конкурентам. Скандал быстро перерос в войну взаимных обвинений и угроз между китайским губернатором провинции Чжан Военном и стоящим выше него грубым и приземленным маньчжурским генерал-губернатором региона Гали. Нижнее течение и дельта Янцзы, где находится провинция Цзянсу, были богатейшей областью Китая. Ее зажиточная и по большей части независимая местная элита относилась к правителям Цин скорее терпимо, чем хорошо. Босин был уважаем в китайских, а Гали – в маньчжурских элитных кругах. В связи с этим их столкновение представляло опасность и подрывало компромисс, который лежал в основе власти Цин. Канси отправил для разрешения конфликта двух высокопоставленных чиновников, но этот маленький комитет был больше заинтересован в политике, чем в восстановлении справедливости. Его члены не хотели досаждать Гали и его влиятельным сторонникам. Генерал-губернатор действительно попустительствовал коррупции, но комитет по большому счету оправдал его и призвал к смещению и наказанию Босина. В обычных рамках китайской бюрократической политики у императора, вероятно, не было бы иного выбора, кроме как утвердить это решение.

Но у Канси был козырь в рукаве. В прошлом десятилетии он занимался разработкой системы цзоучжэ, или докладных записок. Он определил небольшое число пользующихся его доверием людей – изначально в провинциях, но затем даже в Пекине – и призвал их тайно и напрямую докладывать ему о важных вещах. Они делали это в обход всех бюрократических каналов, поскольку за корреспонденцию отвечали самые надежные из дворцовых евнухов. Таким образом Канси быстро получал дополнительную секретную информацию из доверенных источников. В области Цзянсу одним из информаторов императора был Цао Инь, управляющий государственными текстильными фабриками и куратор (цензор) торговли солью в подконтрольном ему регионе. Это были хлопотливые и ответственные должности, и служили на них только люди, в честности и добросовестности которых у императора не возникало никаких сомнений.

Цао Инь был невольником, то есть потомственным придворным слугой или даже рабом Канси. Его предки, как и предки большинства невольников, были этническими китайцами, которые попали в плен и были частично порабощены в 1610-х годах, когда Цин покорили Южную Маньчжурию. Как и в Османской империи, невольники монархов из династии Цин часто были и слугами в их доме, и их приближенными, которых правители назначали на ответственные посты. Отец Цао Иня двадцать один год исправно служил инспектором по ткацкому делу в Нанкине и пользовался большим уважением. Еще важнее, что мать Цао была кормилицей Канси. В китайской и маньчжурской культуре это часто предполагало близкую связь, и император всегда старался обеспечить ее благополучие. В детстве Цао и юный принц нередко играли вместе. Несмотря на колоссальный разрыв в их социальном положении, письма Канси к Цао проникнуты теплотой, доверием и заботой. Канси и Цао разделяли любовь к культуре, искусству и занятиям китайских интеллектуалов, и это добавляло в их отношения элемент взаимного и равного уважения. В тайных донесениях, которые Цао отправлял Канси, скандал описывался так, как о нем не посмел бы рассказать ни один обычный чиновник. Генерал-губернатор был разжалован, а губернатор Босин – просто переведен на другую позицию аналогичного статуса. Из этой истории можно сделать два важных вывода. Во-первых, император одинаково и справедливо относился к китайским и маньчжурским чиновникам. Во-вторых, он приобрел мощное новое оружие для надзора за бюрократами^22.

К моменту, когда в 1711 году в Цзянсу разразился скандал, Канси был измотан вечным кошмаром стареющих монархов – вопросом о престолонаследии. В 1674 Г°ДУ любимая старшая жена Канси императрица Сяо-чэнжэнь умерла при родах, произведя на свет принца Иньжэна. Возможно, это обстоятельство отчасти объясняет огромную любовь императора к своему сыну. Канси пишет: “Я, император, был для него доброй старой нянькой. Я сам научил его читать”. Возможно, император избаловал сына. Уже

в 1678 году полуторагодовалый принц был провозглашен наследником престола. Несомненно, это отчасти демонстрировало любовь Канси к ребенку и уважение к памяти его жены, но вместе с тем было и данью китайской традиции, поскольку Канси нуждался в поддержке китайской элиты в период неудач в войне с тремя князьями-данниками. Но мальчик, названный наследником, стал объектом для бесконечной лести и соблазнов. Канси усугубил ситуацию, когда еще в середине 1690-х годов сообщил сыну, что со временем желает отойти от дел и передать ему бразды правления. Из-за этого аппетиты и нетерпение фракции, сформировавшейся вокруг наследного принца, еще сильнее возросли. Многие представители маньчжурской элиты, не говоря уже о единокровных братьях Иньжэна, не одобряли желание Канси следовать китайским традициям примогенитуры и назначать наследниками детей, которые еще не успели проявить себя. В итоге Иньжэн стал мишенью для зависти и слухов. Годами Канси не обращал внимания на рассказы о проступках и распущенности сына, но в 1708 году в конце концов лишил его права наследования и отправил в тюрьму, устроив эмоциональное полупубличное зрелище, которое завершилось рыданиями императора, распластавшегося на полу^23.

На этом проблемы Канси не иссякли. Устранив Иньжэна, он положил начало ожесточенной борьбе между другими своими сыновьями и их сторонниками, которые пытались обеспечить своим ставленникам восшествие на престол. Недолгое время Канси отдавал предпочтение своему восьмому сыну, принцу Иньсы, и назначил его наследником, но в ужасе отказался от своего намерения и заключил и его в темницу, когда узнал, что фракция Иньсы – без ведома принца – составила тайный план убийства бывшего наследника. Страдая от угрызений совести, Канси убедил себя, что враги несправедливо оклеветали его любимого сына Иньжэна или вовсе наслали на него заклятие. В апреле 1709 года Иньжэн снова получил статус наследника, но вскоре стал вести себя не лучше, чем раньше. Когда в 1712 году его снова лишили привилегий и заточили в тюрьму, борьба за престолонаследие вышла на новый уровень. Сделав две ошибки при выборе наследника, Канси решил не назначать нового, пока не окажется на пороге смерти.

К 1722 году основными кандидатами на престол были принц Иньти, к которому перешло большинство сторонников Иньсы, и четвертый сын Канси, принц Иньчжэнь – будущий император Юнчжэн. Соперничающие принцы родились от одной матери, поэтому на этот раз борьба за престолонаследие не была связана с коварными интригами в гареме. Когда в декабре 1722 года Канси скончался после внезапной десятидневной болезни, Иньчжэнь был в Пекине, а Иньти – далеко на западе, где командовал войсками в Тибете. Вероятно, на смертном одре Канси назвал Инь-чжэня наследником, и принца тотчас без всякого сопротивления провозгласили императором в Пекине, и все же вопросы легитимности его восшествия на престол дестабилизировали политику в первую половину его правления. В Тибете принц Иньти командовал многочисленными армиями и имел полномочия наместника. В его положении любой османский и могольский принц выступил бы в поход на столицу. Однако у Цин сложилась другая традиция: порядок престолонаследия определялся в семье, а не в бою. Один историк отмечает “впечатляющую солидарность, которая наблюдалась в маньчжурской элите”. Отчасти это объясняется тем, что маньчжуры остро сознавали свою уязвимость: гражданская война между принцами в империи, где маньчжуры противостояли гораздо более многочисленному и образованному китайскому населению, грозила гибелью режима. Маньчжурские элиты никак не могли такого допустить, но даже рядовые воины восьмизнаменной армии в начале XVIII века жили гораздо лучше, чем китайские крестьяне. Маньчжурские семьи среднего достатка имели рабов^24.

Одна из причин поверить, что император выбрал преемником Инь-чжэня, состоит в том, что в общем и целом Канси прекрасно разбирался в людях, а Иньчжэнь великолепно проявил себя как император Юнчжэн. Он полностью разделял основные принципы правления отца: соблюдал маньчжурско-китайский баланс, сохранял маньчжурские знамена и безоговорочно поддерживал неоконфуцианство. Его главной задачей было повышение эффективности цинского аппарата управления. Когда он взошел на престол в 1722 году, в империи уже назрела необходимость в смене руководства. Канси правил не один десяток лет, и его хватка с возрастом, несомненно, ослабевала. Стареющий император, который в своей работе всегда полагался на свою блестящую память, и сам сетовал на то, что со временем она стала его подводить. Канси всегда был весьма снисходительным начальником – и по личным, и по политическим причинам. С возрастом, когда силы стали покидать его, уровень коррупции возрос. Борьба за престолонаследие подорвала дисциплину и подогрела противостояние между фракциями, которое всегда ослабляло китайский бюрократический аппарат.

Новый император немедленно взялся за эти вопросы, проявляя энергичность, дальновидность и целеустремленность. Маньчжуры правили Китаем уже более 80 лет, и их режим пустил корни в китайском обществе, а потому Юнчжэн мог проводить более жесткую линию при борьбе с коррупцией. Ему было уже за сорок, он неплохо разбирался в людях и имел солидный опыт в политике. Он предупредил одного высокопоставленного чиновника, который, по мнению императора, пытался пустить ему пыль в глаза: “Тебе стоит знать, что я не тот правитель, который родился и вырос за стенами дворца. Я сорок лет провел в миру, прежде чем взойти на трон”. Как и император Ваньли из династии Мин, Юнчжэн заметил, что высокопарные этические речи конфуцианских чиновников часто расходятся с их поведением, но отреагировал на это гораздо более грамотно и выдержанно. Тщательно и эффективно контролируя бюрократический аппарат, император подавал пример всем имперским правителям. В своей империи он был и административным директором, и директором по персоналу. Своими важнейшими задачами он считал проведение кадровой политики, управление потоком информации и обеспечение эффективного внедрения принимаемых мер. Не давая чиновникам спуску, он бывал с ними суров, строго наставлял бюрократический аппарат, но никогда не прибегал к казням и не устраивал унизительных публичных порок, которые оставили шрамы на правительстве эпохи Мин. От себя он требовал больше, чем от кого-либо еще, и работал до поздней ночи. Как и его отец, Юнчжэн впитал в себя конфуцианские учения об управлении государством. Он чувствовал, что на него возложена обязанность направлять и защищать рядовых подданных, а также обеспечивать их благополучие^25.

Правление Юнчжэна началось со смены многих ключевых чиновников, включая губернаторов провинций и командующих маньчжурскими гарнизонами и знаменами. В последние годы правления Канси в их рядах скопилось немало балласта, и фракции, которые поддерживали соперничавших принцев в борьбе за престолонаследие, готовы были саботировать политику нового монарха. Юнчжэн чрезвычайно ответственно подходил к выбору людей на важные посты. Однажды он написал: “Если найти верных людей для управления государством, то любая задача будет нам по плечу. Без таких людей у нас не выйдет ничего, сколько бы мы ни играли с документами и словами”. В огромной империи, где немалую власть приходилось делегировать чиновникам, которые работали без пристального надзора императора, эти слова имели особую силу. Юнчжэна не устраивала существующая в стране система назначения и продвижения чиновников по службе. В силу политических причин император не мог бросить вызов системе экзаменов, но полагал, что слишком часто ее выпускники ставят литературное мастерство выше профессиональных навыков и готовности внимательно рассматривать факты и достигать поставленных целей. Продвижение чиновников по службе, по его мнению, происходило хаотично и было коррумпировано в силу работы сетей покровительства. Юнчжэн открыл для продвижения новые каналы и во многих случаях лично беседовал с людьми, которых рекомендовали его помощники, и со всеми кандидатами на ответственные посты. В последние годы опубликованы сотни протоколов этих собеседований с императором: в каждом из них содержатся краткое резюме кандидата, оценка Юнчжэном его соответствия должности и точные и взвешенные комментарии, в которых нет места шаблонности^26.

В руководстве своим административным аппаратом Юнчжэн опирался на существенно расширенную систему докладных записок (цзоу-чжэ). Во времена Канси она была относительно ограниченной и беспорядочной. Юнчжэн распространил ее на большее число чиновников в Пекине и различных провинциях империи: ежегодно он получал в десять раз больше записок, чем Канси. Во многие дни он получал, читал и комментировал по 50–60 цзоучжэ. Юнчжэн использовал эту систему, чтобы ускорять принятие решений по ключевым вопросам, осуществлять надзор за администрацией и оценивать, поощрять и критиковать чиновников. Критика порой была прямолинейна. Однажды, в очередной раз рассердившись, император вернул записку высокопоставленному чиновнику с пометкой: “Ты глуп, как дерево и камень! Сдается мне, ты и вовсе не человек”. Вскоре чиновники поняли, что не стоит тратить время Юнчжэна на маловажные дела и литературное красноречие. Порой император сообщал правонарушителям, что знает обо всех их проступках и внимательно следит за ними. Но в записках часто содержались и теплые слова поддержки и поощрения. Они показывают, что император старался культивировать в рядах приближенных к нему чиновников личную верность и готовность сообща работать на общее благо. Прежде всего, система докладных записок позволяла Юнчжэну вести глубокие, подробные и тайные беседы о политике с высокопоставленными чиновниками. Именно так родились его важнейшие преобразования, например реформа провинциального финансирования. В такой огромной и неоднородной империи, как Китай, очень важно было адаптировать политику центра под местные реалии и нужды^27.

Когда Юнчжэн взошел на престол, казна была пуста, хотя страна давно не участвовала в войнах. Финансирование провинциальной системы управления осуществлялось крайне неэффективно и было оплотом коррупции. Простейшая проблема заключалась в том, что центральная власть получала недостаточно средств, но политический пакт между Цин и китайскими элитами не допускал повышения налогов, а потому Юнчжэн не мог решить эту проблему принципиально. Однако он смог справиться с сопутствующей проблемой, которая заключалась в том, что доходов на провинциальном и местном уровне не хватало, чтобы платить чиновникам и поддерживать работу администрации. Это приводило полузаконному и завуалированному увеличению нагрузки на местное население. Поскольку провести ревизию таких поборов было невозможно, они сильно различались от места к месту и были выше там, где не составляло труда скрывать коррупцию и вымогательство местных чиновников. Первым официальным поручением, которое доверили Юнчжену, тогда еще принцу, стало проведение инспекции зернохранилищ, в которых местные власти должны были хранить запасы на случай голода. Приехав с ревизией в один из округов, он обнаружил, что почти 40 процентов хранилищ частично или полностью опустели из-за банкротства и коррумпированности местной администрации. Не стоило и сомневаться, что в засушливый и голодный год это обернулось бы катастрофой для крестьянства, населяющего округу. Прекрасно зная об этих нарушениях и опасностях, Юнчжэн настаивал на необходимости реформ финансирования провинциальной власти. Работа в этом направлении, как часто бывало у Юнчжэна, была очень тяжела и не могла принести славы, но имела огромное значение. Его реформа повысила и упорядочила доходы для обеспечения работы местной администрации, в процессе повысив эффективность, снизив коррупцию и подкрепив провинциальные власти на многие десятилетия вперед. Вскоре его острый глаз и настойчивое требование соблюдать дисциплину в администрации снова наполнили государственную казну^28.

Весьма активное участие Юнчжэна в работе правительства неизбежно привело к разрастанию его личного секретариата в Запретном городе. Одна только работа с потоком докладных записок, их архивное хранение и проверка исполнения принятых императором решений требовали значительного расширения штата и систематизации методов. Когда с новой силой разразилась война с джунгарами (западными монголами), поток документов, поступающих в Запретный город, резко увеличился. В 1731 году Юнчжэн отчаянно корил себя, когда отсутствие системы и плохо организованное взаимодействие в Запретном городе привело к серьезному поражению на войне. Как всегда, нужно было найти компромисс: небольшая численность штата и неформальность секретариата Запретного города давали императору максимальную свободу действий и обеспечивали ему безоговорочную преданность со стороны ближайших чиновников, но вместе с тем осложняли обработку информации и взаимодействие в процессе принятия решений, что было жизненно необходимо для эффективного управления таким огромным правительственным аппаратом и такой гигантской империей, как Китай.

Важную роль в событиях сыграла и смерть в 1730 году главного советника и, по сути, правой руки императора – его брата принца И (Инь-сяна). Император был убит горем. Юнчжэн написал, что “не было ничего, ни большого, ни малого, что ускользало бы от внимания принца, ничего, в чем он не разбирался бы во всех деталях и с чем он не справлялся бы так хорошо, что [император] был совершенно спокоен”. Он добавил: “Чернилами не описать мое горе. Я совершенно подавлен”. Однажды Юнчжэн написал: “Одному человеку не под силу управлять империей”. Он работал с чрезвычайным усердием и чувствовал одиночество, неизбежно сопутствующее всем лидерам, не говоря уже о правителях империи, которые занимают сакральное положение, предполагающее необходимость держаться на расстоянии от своих подданных. Верный и умный брат, который был вовлечен в политику, стал для монарха компаньоном и другом, и ни один министр не мог полностью его заменить. Но смерть принца И также привела к некоторым позитивным изменениям. После нее Юнчжэн создал в Запретном городе аппарат, названный Военным советом, который не просто эффективно управлял государственными делами, но и был готов к тому дню, когда императора не станет. Факт остается фактом: от обычного монарха невозможно было требовать такого трудолюбия, как от Юнчжэна, а обычный человек не мог бы сохранять его усердие на протяжении долгого правления^29.

Юнчжэн вовсе не был простым расчетливым администратором, которого интересовали лишь практические аспекты управления государством. В отличие от большинства своих братьев он никогда не хвалился умением стрелять из лука и держаться в седле. Он не был воином. Как и все цинские принцы, он получил прекрасное образование в области китайской философии и культуры. Из множества братьев он выделялся своей глубокой погруженностью в философские вопросы и знанием китайской классики, языка и истории. В детстве и отрочестве Юнчжэн был довольно эмоционален, замкнут и меланхоличен. Канси однажды отчитал его за эти слабости, и, став императором, Юнчжэн записал слова отца, чтобы поместить их у себя на рабочем столе. Вероятно, последующее погружение Юнчжэна в чань-буддизм (дзен-буддизм) с его строгой дисциплиной тихих медитаций было способом держать эмоции под контролем. Но его интерес к буддизму не ограничивался упражнениями для обретения спокойствия и самоконтроля. Юнчжэн хорошо знал и ценил конфуцианские, легистские и даосские сочинения, но главной религией для него оставался буддизм. После его смерти дворец, в котором он жил, будучи наследным принцем, стал центром тибетского буддизма в Пекине.

Как император, Юнчжэн проявлял большой интерес к работе придворных художников и ремесленников. Главные темы придворного искусства в его правление “черпались с основном из даосизма, мифологии, легенд и благоприятного символизма, и император был глубоко погружен в этот мир”. Он много высказывался о художественны произведениях в характерном для себя стиле: кратко и по делу. Тем не менее его замечания свидетельствовали об остром уме, прекрасной образованности, всесторонних интересах и глубоком знании целого ряда тем. Юнчжэн не был дилетантом. При этом его интерес к живописи, керамике и множеству других искусств и ремесел не был продиктован исключительно желанием вызвать всеобщее восхищение. У него был изысканный вкус. Один историк, знаток того, как китайский император покровительствовал искусствам, называет Юнчжэна “самым необычным и многогранным из цинских императоров”30.

Как и следовало ожидать, Юнчжэн успешно решил вопрос о престолонаследии. Он тщательно подготовил своего преемника, будущего императора Цяньлуна. Юнчжэн ввел правило, в соответствии с которым император выбирал наследника, но его имя оставалось в секрете и хранилось в запечатанной шкатулке, которая вскрывалась лишь после смерти действующего монарха. Такая система не прижилась бы при османском и могольском дворах, но у Цин она работала эффективно – при условии, что правящий император был взрослым человеком, способным самостоятельно выбирать себе преемника. Хотя Цяньлун был не столь умен, как отец и дед, он зарекомендовал себя как компетентный и добросовестный монарх, обладающий огромным чувством ответственности, свойственным его должности. Он правил 61 год и отрекся от престола в 1796 году: чтя предков, он не желал пробыть на троне дольше деда. Однако, если Карл V действительно отошел от дел, то Цяньлун отрекся лишь номинально. Он продолжал господствовать в политическом мире до самой своей смерти в 1799 году.

В некотором роде правление Цяньлуна напоминало спектакль. Он хотел стать идеальным конфуцианским и маньчжурским монархом и по возможности даже перевыполнить исторически установленные нормы успеха и добродетели. Например, император стремился стать образцом для всех интеллектуалов. Поскольку китайские конфуцианские благородные мужи писали стихи, их писал и Цяньлун – из-под его пера каждый год выходило по толстой книге довольно посредственной по большей части поэзии. Но было бы несправедливо обесценивать подобным образом все труды Цяньлуна, ведь на самом деле он был удивительным правителем, на счету которого было немало культурных и политических заслуг. Ему стоит уделить гораздо больше внимания, чем я уделяю на этих страницах, стремясь к краткости и сбалансированности повествования. Одна из знакомых нам проблем правления Цяньлуна проистекала из того, что император дожил до 88 лет. В последние годы он, разумеется, уже не был полон сил, и потому в стране нарастала коррупция. Более фундаментальная проблема состояла в том, что к 1780-м годам Китай столкнулся с трудностями, с которыми невозможно было справиться традиционными методами. На внутренней арене это было в первую очередь связано со стремительным ростом населения и неспособностью государственного аппарата расширяться и эволюционировать для служения его нуждам. На внешней – с нарастающей мощью европейских держав, особенно Британии^31.

В некоторой степени в 1780-1840-е годы Китай развивался примерно по тому же сценарию, что и Османская империя. Власть оказалась децентрализована, а центр растерял часть ресурсов и авторитета. Традиционные вооруженные силы – в этом случае восьмизнаменная армия – лишились своей боевой ценности, но остались огромной обузой для казны. Это случилось в период, когда европейские страны, нарастив свое могущество, подготовились воспользоваться любой слабостью азиатских империй. Тем не менее у Цин были более уважительные, чем у Османов, причины для ослабления государства. В цинском Китае знаменная система имела первостепенное значение для обеспечения легитимности власти и организации управления, в то время как в Османской империи янычары не обладали такой же значимостью. Османы и до наступления 1768 года веками состояли в непосредственном военном и политическом противоборстве с христианской Европой. Они должны были лучше знать, в каком направлении развивается военное дело их исторических противников. Китай же вовсе не сталкивался с европейской угрозой вплоть до XIX века. Единственной европейской державой, с которой у Китая были налажены прочные политические связи, была Россия. Более века их отношения оставались мирными, и на далеком восточноазиатском фронте Россия не представляла особой угрозы. Но главное, что в конце XVIII века заклятая противница Османов – Россия – оставалась евразийской империей старого типа, как и их собственная. Катастрофическое поражение, которым в 1840-х годах обернулась для империи Цин Первая опиумная война, во многом объяснялось тем, что британская армия благодаря промышленной революции обрела беспрецедентную мощь. Британия и весь остальной мир входили в новую эпоху, и это будет время великого европейского империализма.

Цяньлун живо интересовался военными вопросами. Хотя сам он никогда не командовал армиями в походе, но стремился обрести военную славу для своей империи и династии. Как наследник маньчжурских воинов, он считал это своей обязанностью и долгом. Он также полагал, что легитимность Цин в глазах китайцев была связана с воинственной репутацией династии, расширившей Китайскую империю. Его главным триумфом стал разгром джунгаров и присоединение Синьцзяна (Восточного Туркестана) в 1750-х годах. Хотя впоследствии китайское господство в этом огромном регионе было подкреплено масштабной ханьской иммиграцией, он и сегодня остается полуколониальной территорией, на котором лежит печать периодических конфликтов между коренным населением, ханьскими иммигрантами и Китайским государством. Во времена Цяньлуна важнейшее значение имели геополитические последствия завоевания Синьцзяна. На протяжении двух тысяч лет наиболее принципиальной геополитической задачей Китая была защита северных границ от воинственных кочевников. Теперь угроза миновала. Неудивительно, что это стало почвой для эйфории, самодовольства и беспечности. Неоконфуцианская китайская монархия была консервативна до мозга костей. Величайшим стимулом к реформам всегда оказывались внешние угрозы. Но теперь таких угроз, казалось бы, не осталось.

История часто играет злые шутки с теми, кто считает, что игра окончена. Не прошло и века, как династия Цин столкнулась с грандиозным врагом, который пришел с Запада к защищенным прежде южным берегам империи. В катастрофической Первой опиумной войне 1840-х годов китайцы противостояли европейскому противнику, военная система которого была доведена до совершенства в ходе наполеоновских войн и затем обрела дополнительную мощь благодаря промышленной революции. Китайские джанки выходили на бой с британскими пароходами, имеющими огромную огневую мощь. Справедливости ради, нельзя винить правителей Цин в том, что их империя не смогла должным образом подготовиться к войне с принципиально новым и беспрецедентным противником. Гибель воинственного кочевничества, появление промышленно производимого оружия и мировое господство европейских держав ознаменовали фундаментальный сдвиг в евразийской геополитике и всемирной истории^32.

Глава XIV

Романовы: наследственные российские, европейские и евразийские императоры

Российскую империю основали правители изначально небольшого Московского княжества, возникшего в последние десятилетия XIII века. Московские князья были потомками Рюрика, полулегендарного викинга, или варяга, который в конце IX века правил землями с центром в Киеве. С натяжкой этих викингов можно назвать речными кочевниками из воинственных племен. За последующие четыре столетия династия Рюриковичей распространила свою власть на значительной части современных европейской России, Украины и Белоруссии. Поскольку Рюриковичи делили свои земли между сыновьями, к 1200 году на этой огромной территории возникло множество по большей части крошечных княжеств. Самым могущественным из Рюриковичей на тот момент был великий князь Владимирский, господствовавший в северо-восточных землях (Великой Руси), которые стали ядром Московского, а затем и Российского государства. Московский княжеский род был младшей ветвью великокняжеского владимирского. На протяжении почти 250 лет после монгольского завоевания Руси в 1240-х годах большая часть принадлежащих Рюриковичам земель входила в империю Чингисхана и его преемников. Чингизиды правили своими славянскими подданными опосредованно, используя князей из династии Рюриковичей для сбора и передачи дани правящему хану.

В XIV веке московские правители стали самыми могущественными князьями Великой Руси. Их статус великих князей признали и татаро-монгольский хан, и Православная церковь, митроплит которой (изначально сидевший в Киеве) в первой половине XIV века навсегда перебрался в Москву. Важнейшим фактором в возвышении Москвы стало то, что, в то время как другие княжества дробились между множеством наследников, московское наследство в силу биологической случайности оставалось неделимым в четырех поколениях. Это везение закончилось в 1425 году, когда умер Василий I и кандидатами на престол стали его взрослый младший брат и десятилетний сын (Василий II). На двадцать лет княжество погрузилось в ожесточенную гражданскую войну, которая принесла с собой анархию и вмешательство сторонних правителей, но окончательная победа Василия II закрепила наследование неделимого княжества по принципу мужской примогенитуры как непререкаемого государственного закона.

За столетие после победы Василия II Москва сделала первые шаги к формированию империи. После падения Константинополя под натиском Османов в 1453 году московские князья остались единственными независимыми православными монархами и смогли предъявить свои права на имперское наследие Византии. Оно включало титул царя (лекаж. Цезарь) и византийские имперские ритуалы, символы и идеологию. К 1520 году Московское княжество поглотило все остальные княжества Великой Руси, где правили Рюриковичи, а также огромную и богатую торговую Новгородскую республику. В 1550-х годах Иван IV Грозный (1547–1584) завоевал основные государства-преемники Монгольской империи в Европе, мусульманские Казанское и Астраханское ханства. Впоследствии он попытался покорить Ливонию (современные Латвию и Эстонию) и установить российскую власть на берегах Балтийского моря, но это оказалось слишком сильной нагрузкой на казну, что привело к экономическому и политическому кризису. В ответ на этот кризис Иван Грозный устроил в правящей элите массовые чистки, в ходе которых перебил всю младшую ветвь московской династии, а также – вероятно – убил своего старшего сына и наследника. Его неистовая и нецелесообразная жестокость, возможно, объясняется тем, что на его мозг все сильнее влияла ртуть, которую он принимал от ужасных болей в спине. По большей части стараниями Ивана Грозного в 1598 году московская династия пресеклась и на два десятилетия в стране установилась анархия, которая привела к гражданской войне и иностранной интервенции, вошедшим в историю под названием Смутного времени. Кульминацией этих событий стала попытка посадить на московский трон сына польского короля. Вспыхнуло православное прото-националистическое восстание, в результате которого поляков прогнали из Москвы, и царем был избран Михаил Романов – представитель знатного рода, игравшего важную роль с самого образования Московского княжества и давно породнившегося с правящей династией. Память о Смуте существенно подкрепила убеждение, что лишь сильная и легитимная монархия может спасти Россию от внутренней анархии и иностранного господства. Эта память стала одним из фундаментальных мифов, с опорой на которые была создана династия и империя Романовых^1.

Политическая система и традиции Московского княжества формировались под неизбежным влиянием его географического положения. Ни одна другая великая оседлая империя в истории не была расположена в столь северных широтах на таком удалении от центров международной торговли и культуры. Москва находилась примерно в 2 ооо километров к северо-востоку от Константинополя, стоявшего на пересечении торговых путей, которые с древних времен связывали Средиземноморье с Азией. Еще большее расстояние отделяло Москву от Атлантики, которая стала центром мировой экономики с XVIII века. В цивилизационном смысле Москва была расположена на самой окраине православного и византийского сообщества, которое к 1450 году и само стало, по сути, младшим партнером в европейском и христианском мире. Удаленность от крупных торговых путей и культурных центров предполагала относительную бедность, малое количество городов и небольшое число купцов, ремесленников и людей свободных профессий. Государства, имеющие доступ к международной торговле, могли ограничивать налоговое бремя для своих граждан. Подавляющее большинство подданных царя даже в 1700 году составляли крестьяне, и излишки их производства должны были обеспечивать монархию и содержать ее армии. В большинстве великих аграрных империй мира крестьяне жили в густонаселенных и плодородных речных долинах. В России же крестьянство было рассредоточено по огромной, но неплодородной территории. Даже в 1750 году в России проживало меньше людей, чем во Франции. Расстояния и климат существенно осложняли деятельность государства, экономики и народа. Прикрепление населения к земле – иными словами, крепостное право – было единственным способом содержать государство, его вооруженные силы и военно-землевладельческую элиту.

Возникновение могущественного государства в Московском регионе вовсе не было предрешено. Однако, раз такое государство появилось, характер его территориальной и политической экспансии определялся главным образом географией. Одной из причин основания Москвы конкретно в этом месте было хорошее сообщение по воде с крупнейшей российской рекой – Волгой, а через нее – с Балтийским и Каспийским морями. Любое государство с центром в Москве стремилось бы установить контроль над этими водными путями и их выходами к морю, чтобы освободить свою торговлю от ограничений, налогов и запретов со стороны конкурирующих держав. Еще более логичным было желание присоединить к бедным почвам Московского региона гораздо более плодородные земли степей. И все же географическое положение российского центра имело некоторые преимущества. В этой области находилось множество рек, которые медленно текли по равнине, формируя густую сеть, и навигация по ним, как правило, не представляла труда даже в сравнении с передвижением по Нилу, не говоря о Хуанхэ. Удаленность и лесистость в некоторой степени защищали эту зону от армий кочевников. Эти факторы давали дополнительную защиту от сформированных на заре Нового времени европейских армий, состоявших из пехотинцев и артиллерии, которым было сложно прокормиться на российской земле и еще сложнее преодолевать огромные расстояния, особенно весной и осенью, когда все дороги превращались в грязь.

Но главным российским преимуществом после 1500 года оказалось расположение на периферии европейской системы государств, которое позволило России подчинить себе всю северную Азию. В результате Россия обрела колоссальное богатство, когда получила доступ к сибирским мехам, а также к золоту, серебру и другим полезным ископаемым. При Петре I Великом (1682–1725) на Урале были заложены основы российской военной и металлургической промышленности, которая пользовалась богатыми запасами железа и леса в этом регионе. В сравнении с другими империями Россия встретила лишь слабое сопротивление своей экспансии со стороны коренных народов, населявших леса Сибири. Уже к концу XVII века русские дошли до Тихого океана и достигли стабильного компромисса с империей Цин, что среди прочего внесло свой вклад в быстрый крах монгольского военного номадизма. Пока в конце XIX века не появилась Япония, Россия не встречалась с серьезной военной угрозой на своих азиатских территориях. По сути, русские заняли геополитическую пустоту, возникшую после гибели Монгольской империи. Здесь полезно провести сравнение с Османской империей. Когда в Иране потерпело крах чингизидское государство Хулагуидов, на смену ему со временем пришла династия Сефевидов, которая быстро стала грозным противником Османов на восточной границе империи.

Выполнить основные геополитические задачи сначала Московского, а затем и Российского государства – иными словами, установить контроль над речными торговыми путями и присоединить плодородные степные земли – было гораздо сложнее, поскольку в этой сфере Россия встретила серьезное сопротивление. При экспансии в южном направлении на пути у русских встали воинственные кочевые сообщества, в первую очередь крымские татары, которые в 1500–1650 годах угнали в рабство десятки тысяч русских и украинцев. Первые в Европе сахарные плантации, где использовался рабский труд, появились на Кипре и обслуживались невольниками российского и украинского происхождения. Большая часть Москвы сгорела при набеге крымских татар не далее, как в 1571 году. По мере продвижения российской колонизации по степи в XVI–XVIII веках возникла необходимость в строительстве укрепленных линий, которые невозможно было создать и укомплектовать, не имея потенциала для мобилизации огромного числа людей и ресурсов. За крымскими татарами стоял их господин – османский султан. В военном отношении Османская империя до XVIII века превосходила Российскую. В 1711 году Османы чуть не разгромили Петра Великого и его армию и вынудили царя подписать унизительный мир. Даже позже в XVIII веке России пришлось приложить колоссальные военные и логистические усилия, чтобы удержать северное побережье Черного моря и таким образом обеспечить экономическое развитие юга России и Украины.

Для государства с центром в Московском регионе выход к Балтике всегда был более приоритетной задачей, чем дальнейшее продвижение по степи и борьба с Османами за господство в далеком Причерноморье. С ранних дней российские правители вели войну на двух фронтах – северном и южном. Дипломатические отношения должны были быть организованы таким образом, чтобы использовать возникающие возможности на одном из направлений и избегать одновременной войны на два фронта. Это требовало немалого опыта и сноровки. В начале XVIII века Россия достигла своей давней цели и установила контроль над юго-восточным побережьем Балтийского моря. Открытие торговых путей к развивающимся экономикам Западной и Центральной Европы привело к получению колоссальных экономических преимуществ, но также втянуло Россию в прямую конкуренцию с великими европейскими державами. Вплоть до 1917 года первостепенной задачей для российских царей оставалось сохранение империи и ее способность соперничать с более развитыми в экономическом и культурном отношении странами, расположенными к западу от нее. Ничего не изменилось и при коммунистах, которые пришли на смену царям. Ни одно государство, уходящее корнями в бедную московскую землю и развивавшееся вопреки перечисленным геополитическим преградам, не могло стать образцом свободы и человеколюбия.

И снова напрашивается сравнение с Османской империей. Российская и Османская империи находились на непосредственной периферии Западной Европы в эпоху (1500–1918), когда она обрела беспрецедентное могущество и получила мировое господство. Российский народ дорого заплатил за создание эксплуататорского государства, зачастую более, чем немилосердного, и его военной машины. С другой стороны, как мы видели, неспособность Османов поддерживать военный потенциал государства со временем привела к убийствам и этническим чисткам миллионов мусульман в северных приграничных землях империи и установлению европейской власти в главных исламских регионах и даже к их колонизации европейцами. По традиционным имперским критериям – иными словами, военной мощи и славе – Россия в XVIII веке существенно опережала Османов. Важным фактором в российских успехах и османских неудачах в этом геополитическом соперничестве был характер лидерства. В пользу России играли и два других более долгосрочных структурных фактора: во-первых, создание эффективной, но суровой системы, позволяющей контролировать и мобилизовать российское население посредством крепостного права и рекрутского набора, и, во-вторых, стремительная вестернизация российских элит. В долгосрочной исторической перспективе легко усмотреть в ужасных злоупотреблениях и жестокости российской революции отложенную месть правителям-эксплуататорам, культурно чуждым российскому народу. Геополитические вопросы, с которыми Российская и Османская империи столкнулись в раннее Новое и Новое время, не предполагали ни простых, ни дешевых ответов^2.

Ядро российской политической системы составлял исключительно тесный союз между могущественной монархией и наследственной военной и землевладельческой элитой. В XIII веке великий князь Московский был, по сути, образцовым предводителем военного союза. К концу XVI века он превратился в далекого от народа императора, божьего помазанника, окруженного ритуалами абсолютной и наследственной монархии. Территориальные завоевания позволили ему создать царскую армию, состоящую из кавалеристов, которые получали за свою службу землю, и меньшего числа пехотинцев (стрельцов), служивших за жалованье. Параллели с Османской империей здесь очевидны.

Идеология, символы и ритуалы российской императорской монархии пришли из византийской православной традиции. В Византийской империи прославление церковью абсолютной и полусакральной монаршей власти уравновешивалось политической культурой, унаследованной от имперского Рима. Династический принцип был слаб, и потому императоры и династии нередко свергались в ходе военных переворотов и массовых волнений на улицах столицы. Перенесенная в Россию, где династический принцип был силен, византийская идеология содействовала формированию могущественной монархии, правителям которой порой приписывали мессианские и почти христоподобные качества. В отличие от его визави в Латинской Европе царю не приходилось иметь дело с целой сетью законов, институтов и обычаев, защищающих жизнь и собственность элиты и часто дающих аристократам право голоса по вопросам о законодательстве и налогообложении. Правление Петра I показало, какой огромной силой обладал компетентный и целеустремленный царь. В 1722 году он просто издал указ о замене старого принципа мужской примогенитуры новым законом, дающим правящему монарху право выбирать собственного преемника из представителей династии. Ни один французский король XVIII века не мог и мечтать об отходе от Салической правды, которая регулировала престолонаследие. Ни один закон и ни один институт не сдержал террор Ивана Грозного, направленный против российской аристократии^3.

По иронии судьбы правление Ивана IV наглядно показало и непомерный размах, и ограниченность авторитарной власти. Своими действиями Иван Грозный добился лишь уничтожения собственной династии и едва не привел к гибели Московское государство. Главным уроком, вынесенным из его правления и Смутного времени, стало понимание, что политическая система может функционировать только при сотрудничестве царя и элит. Придя к власти, Романовы сделали все, что было в их силах, чтобы восстановить этот традиционный альянс. В политической и социальной элите снова появилось на удивление много родов, которые считались уничтоженными Иваном Грозным. Четвертый из Романовых, Петр Великий, был во многих отношениях оригинальной и даже революционной личностью и обладал невероятной харизмой. Он обеспечил России новое положение на международной арене, преобразовал административную систему, изменил менталитет и культуру российской аристократии. Вместе с тем у него не было намерения уничтожить традиционную элиту, а если бы оно возникло, он лишился бы шанса достичь своих целей. Успех Петра I зависел от реформирования и укрепления альянса между монархией и традиционными российскими элитами, поскольку нужно было обеспечить, чтобы этот альянс и дальше соответствовал меняющимся военным, политическим и культурным требованиям раннего Нового времени.

Когда Петр взошел на престол, традиционные кавалерийские полки потеряли свою значимость, в связи с чем военно-землевладельческая элита рисковала утратить позиции. Институциональные и культурные реформы Петра преобразовали эту элиту в офицерский корпус его европеизированной армии и государства. Отныне офицерская служба в императорской армии или на флоте стала знаком почета и вошла в культурную норму для российского дворянства. Нестандартная “карьера” и мировоззрение царя позволили ему найти и привлечь в свою свиту способных людей, не входивших в традиционную элиту. Среди них были как иностранцы, так и русские неблагородного происхождения. Тем не менее высшие военные и гражданские посты в 1730 году по-прежнему в основном занимали выходцы из традиционных землевладельческих семей. Даже при последнем российском императоре Николае II (1894–1917) более трети российских министров, высокопоставленных чиновников, дипломатов, судей, генералов и адмиралов происходили из семей, которые принадлежали к допетровской российской элите. Последний “премьер-министр” (председатель Совета министров) дореволюционной России, князь Н. Д. Голицын, был выходцем из семьи, которая с начала XV века играла ключевую роль при российском дворе и в российской политике^4.

Российский высший класс – наследственный, военный и землевладельческий, одержимый генеалогией и остро чувствующий свою принадлежность к элитарному сообществу, имел гораздо больше общего с европейской аристократией, чем с конфуцианскими бюрократами и солдатами-невольниками, формировавшими основу османской правящей элиты на пике развития империи в XVI веке. Он имел некоторые сходства с маньчжурской и могольской знатью, но был гораздо более древним, более глубоко укорененным в обществе и более уверенным в своих правах на земельную собственность. В XIV веке московская аристократия – то есть небольшая группа боярских родов – владела землей непосредственно, не имея никаких обязанностей. К XVII веку все землевладельцы должны были при необходимости поступать на службу в царскую армию, но наделы, которые изначально предоставлялись во временное держание в обмен на военную службу, к тому времени стали наследственной собственностью. Лишь во второй половине XVIII века земля перешла в непосредственное владение по европейскому образцу, что освободило дворян от правовой обязанности нести службу. Это произошло в рамках более широкой европеизации российских элит, которая негласно началась при царе Алексее Михайловиче (1645–1676) и была с огромным энтузиазмом продолжена Петром Великим. Даже в 1789 году, однако, российская элита была более адаптирована к государственной службе и имела меньше юридических и политических прав, чем французские, не говоря уже о британских, аристократы и мелкопоместные дворяне^5.

Такие сравнения помогают поместить Россию и ее элиты в контекст мировой истории, но делать это нужно аккуратно. Бессмысленно осуждать российское дворянство за несоответствие западноевропейским аристократическим нормам, которые сформировались в ином контексте. До наступления XVIII века российские элиты не оценивали себя по европейским меркам. Они действовали в соответствии с собственными традициями, нуждами и приоритетами. Важно понимать, что если бы аристократия сидела в своих владениях в бедном Московском регионе, она обрекла бы себя на нищету и ничтожество. Альянс монархии и служилой аристократии, напротив, подпитывал превращение России из маленького обездоленного княжества в империю, занимавшую одну шестую часть суши. В результате российские элиты обрели не только богатство, но и почетное место в мировой истории. Их литературная, музыкальная и художественная культура, в которой сочетались российские, европейские и имперские элементы, стала одним из украшений современной мировой цивилизации. Это были немалые достижения. С другой стороны, слияние западной и российской традиций приводило к трениям, которые оказывали как плодотворный, так и разрушительный эффект.

Российская империя достигла пика своего развития в “долгом XVIII веке”, то есть в период с 1689 по 1815 год. Два ее правителя той эпохи, Петр I и Екатерина II Великая (1762–1796), занимают господствующее положение в представлениях общественности о России XVIII века и сияют чуть ли не ярче звезд. Прежде чем перейти к рассказу о двух этих выдающихся монархах, стоит сделать паузу и пояснить, в каком обществе и политической системе они правили. Это позволит нам увидеть, какие возможности им открывались и какие препятствия приходилось преодолевать, а следовательно, расскажет нам, что было в их силах, а что – нет^6.

В центре российской политической системы стоял самовластный правитель, которого не сдерживали никакие законы и институты и который воплощал собой источник всей законной власти. Представители элиты XVIII века и не думали о том, чтобы усомниться в праве Романовых на трон. С другой стороны, отказ Петра I от старого порядка престолонаследия по принципу мужской примогенитуры снизил легитимность отдельных правителей. Хотя монархи почти всегда назначали наследника, в 1727, 1730 и 1825 годах возникали кризисы престолонаследия. Дворцовые перевороты 1741 и 1762 годов привели к свержению новых монархов, не проведших у власти и года. В 1801 году Павел I был убит на исходе четвертого года своего правления. Эти перевороты осуществлялись силами гвардейских полков, благородные офицеры которых часто были связаны с ключевыми фигурами во власти и при дворе. Мудрые правители знали, как применять свою “неограниченную” власть, не забывая о ее пределах. Они старались не ущемлять интересы и не задевать чувства аристократии, особенно высокопоставленных придворных и гвардейских офицеров. Значимую роль в свержении Петра III в 1762 году и его сына Павла I в 1801-м также сыграла проводимая ими внешняя политика, которую влиятельные представители элиты сочли противоречащей российским интересам^7.

В российской элите всегда выделялись две группы: богатые и влиятельные семьи, которые господствовали при дворе, и гораздо более многочисленные и менее состоятельные землевладельцы, жизнь которых крутилась вокруг их провинциальных имений и службы в царской армии. Имеет смысл называть первую группу аристократией, а вторую – дворянством. Главными союзниками монархии и главными бенефициарами ее растущего богатства и территорий были аристократы, но компетентные правители тщательно следили за тем, чтобы не превратиться в обслугу какой-либо аристократической фракции. В некоторой степени они искали баланс не только между отдельными личностями и группами, но и между аристократией и дворянством. В 1730 году после скоропостижной кончины молодого Петра II высокопоставленные придворные аристократы выбрали правительницей герцогиню Анну Курляндскую, дочь Ивана V, единокровного брата Петра I. Они попытались наложить на монархию конституционные ограничения, что на практике наделило бы гораздо большей властью ведущие аристократические семьи, в том числе и их собственные. Анна Иоанновна расстроила их планы, обратившись не только к узкой аристократической элите, но к более широкой группе дворян, которые съехались в Москву по случаю коронации новой правительницы. Мало кто из дворян готов был смириться с тем, чтобы распределение благ при дворе и продвижение по военной и гражданской службе контролировали несколько знатных вельмож и их протеже. Но личными интересами дело не ограничивалось. Сторонники абсолютизма отмечали, как негативно сказывалась власть аристократической олигархии на международном влиянии и положении соседних Польши и Швеции.

На протяжении двухсот лет до Петра I российские цари обычно женились на девушках из уважаемых дворянских семейств. Взять в жены европейскую принцессу было сложнее, поскольку ее необходимо было убедить перейти в православие. Женитьба на российских аристократках провоцировала огромную ревность в придворной элите и повышала статус аристократического рода до опасного уровня. Гораздо безопаснее было жениться на тщательно подобранной девушке из дворян. После свадьбы ее близкие родственники вводились в придворную элиту. Часто они становились первейшими союзниками царя, связанными с ним особыми узами крови и иждивения. Петр I положил конец этой традиции. После этого Романовы почти всегда вступали в браки с представителями европейских королевских династий. Но этот обычай не сразу пустил корни. В 1727 году на трон взошел 11-летний Петр II, внук Петра Великого. Один из главных сподвижников Петра I князь Александр Меншиков, занимавший главенствующее положение во властном аппарате, сразу попытался выдать за молодого царя собственную дочь. Его попытка уцепиться за власть разозлила других значимых политических деятелей, и вскоре Меншикова сместили. Петра II обручили с княжной Екатериной Долгоруковой, семья которой непримиримо враждовала с Меншиковым и взяла бразды правления после его свержения. Долгоруковы, в отличие от Меншикова, который был возвышен Петром I несмотря на скромное происхождение, были древним княжеским родом, восходящим к Рюрику. Если бы Петр II не умер и произвел наследников, семейство Долгоруковых, вероятно, по крайней мере на одно поколение заняло бы лидирующее положение при дворе. Вполне возможно, что, если бы род Романовых пресекся – что едва не случилось в XVIII веке, – Долгоруковы даже сменили бы их на троне. Но неожиданная кончина Петра II от оспы в возрасте 14 лет расстроила их планы^8.

На протяжении последующих 66 лет (исключая два года в рамках этого периода) Россией управляли женщины. Императрица Анна Иоанновна (1730–1740) была вдовой. Елизавета Петровна (1741–1762), дочь Петра Великого, и Екатерина II Великая[20] не состояли в официальных браках, но обе, вероятно, тайно вышли замуж за своих главных фаворитов, первая за Кирилла Разумовского, а вторая – за Григория Потемкина. Для императрицы вступление в официальный брак с мужчиной предполагало необходимость наделить его колоссальным влиянием и повысить его в статусе, тем самым сильно подорвав собственное положение и разозлив соперничающих придворных. Фавориты и их семьи часто играли при дворе примерно такую же роль, как родственники царских невест в допетровскую эпоху. Фавориты почти всегда происходили из уважаемых дворянских родов, однако не из придворной аристократии. Семьи двух главных фаворитов Елизаветы Петровны, Разумовского и Ивана Шувалова, играли первостепенные роли в политике и управлении государством. Аналогично обстояло дело с многолетними фаворитами Екатерины II, Григорием Орловым и Потемкиным. Орловы стояли в центре заговора, который в 1762 году привел Екатерину к власти после свержения ее мужа, Петра III. На протяжении последующего десятилетия, пока ее позиции оставались шаткими, они пользовались своими связями, чтобы обеспечить верность гвардейских полков. Брат Григория, Алексей, самый грозный из множества весьма способных братьев, по поручению Екатерины умертвил заточенного в тюрьму Петра III и занимал целый ряд постов в период ее правления: в частности, он командовал российским флотом, который в 1769 году потряс Европу, когда пришел из Балтийского моря в Средиземное и разбил османский флот. Величайший из всех фаворитов Екатерины, Потемкин, во второй половине ее правления служил суровым и безгранично верным императрице наместником на юге России, в том числе на территориях, недавно отвоеванных у Османов^9.

Проникнув в постель к монарху, любовница всегда открывала путь к власти и богатству – и часто не только для себя, но и для своей семьи. В России XVIII века это правило оставалось в силе, но вместо прелестных юных девушек за внимание императрицы соперничали красивые молодые офицеры из гвардейских полков. Фавориту не всегда приходилось легко. К 1780-м годам фавориты пытались удовлетворить сексуальные и эмоциональные нужды женщины, которая годилась им в бабки, а “дядюшка” Потемкин время от времени выглядывал у них из-за плеча, разделяя любовь на троих. С другой стороны, даже краткое пребывание в статусе фаворита приносило щедрые награды. Большинство дворянских семей могло войти в ряды аристократии лишь посредством отличной службы, особенно в армии. В XVIII веке армия участвовала в достаточном количестве войн и была в необходимой степени меритократичной, чтобы некоторые выходцы из дворян обретали славу, высокие звания и иногда богатство. По этому пути прошел самый знаменитый полководец в российской истории – фельдмаршал Александр Суворов. В большинстве своем офицеры-дворяне не поднимались в звании выше майора, уходили в отставку после многолетней службы, а затем управляли своими имениями или работали чиновниками среднего звена в провинции. Для небогатых дворянских сыновей военная карьера была источником необходимого дополнительного дохода и статуса.

При этом происходящий из дворянского сословия офицер и землевладелец вносил важнейший вклад в эффективность работы государства. В 1763 году в российском правительстве насчитывалось 16500 чиновников, что было всего на тысячу больше, чем в Пруссии – стране, которая была в сто раз меньше одной лишь европейской части России. В отсутствие благородного землевладельца, которого один из императоров назвал невольным сборщиком налогов и надсмотрщиком за исполнением рекрутской повинности в деревне, царский режим не смог бы функционировать. Кроме того, состоящая преимущественно из дворян-землевладельцев армия была надежной и незаменимой силой для подавления крестьянских восстаний и поддержания в высшей степени эксплуататорской системы правления, важной и для государства, и для дворянства. Армия и ее офицеры служили опорой легитимности режима и системы правления. Офицерский мундир считался символом чести и благородства. Благодаря множеству военных побед в XVIII веке союз государства с дворянством купался в престиже и плодах успеха. Россия, как и ее европейские противники эпохи раннего Нового времени, смогла решить проблему, которая привела к гибели огромного числа династий и империй. Ее армия внушала страх иностранным врагам, но вместе с тем ее благородные офицеры были безоговорочно верны своему царю-воителю и его династии. Перевороты в России XVIII века совершались только при дворе и только при участии гвардейцев. Ни один российский генерал и не думал о том, чтобы выступить в поход на Санкт-Петербург и поддержать какого-либо кандидата из семьи Романовых, не говоря уже о том, чтобы лично захватить престол.

Когда в XVII и XVIII веках Романовы покоряли огромные новые территории, их землевладельческие элиты находили себе место в имперском порядке. Они руководили работой местных органов власти, многие их сыновья вступали в ряды императорской армии и чиновничества, становясь верными слугами монархии и империи. Иногда – особенно в случае с прекрасно образованными лютеранами-аристократами из российских владений на Балтике и других стран – они приносили с собой навыки, которых в России не хватало. Порой в их пользу играло и то, что некоторые из этих иностранцев жили вне российской аристократии и ее сетей клиентов и союзников. Знакомым для всех императоров образом они становились “их людьми”10.

Менее важной, чем землевладельцы, но все же очень значимой для государства была Русская православная церковь. В первую очередь она легитимизировала монархию своими молитвами, службами и ритуалами. Хотя Екатерина II была продуктом агностицизма эпохи Просвещения, она немало времени и сил посвящала участию в церковных службах и публичному проявлению своей верности Православной церкви и щедрости в ее адрес. Она усвоила урок, преподнесенный ее мужем Петром III, который на свою погибель периодически высмеивал церковь. Православная церковь в Византии и других местах никогда не была в той же степени независимой от королевской власти, как католическая церковь в значительной части Латинской Европы. Петр I усилил зависимость церкви от государства, упразднив патриаршество и поставив во главе церкви собранный в протестантском стиле комитет архиепископов, возглавляемых обер-прокурором. Судьба огромных земельных владений церкви кое-что говорит нам о распределении власти в императорской России. В протестантской Европе большая часть церковных земель была экспроприирована в ходе Реформации и впоследствии перешла в собственность аристократии. В католической Европе церковь, как правило, сохранила свои земли. Лишь в России монархия (при Екатерине II) экспроприировала церковные владения, забрав себе и земли, и крестьян, которые на них проживали. Среди прочего это привело к тому, что к началу XIX века около половины российского крестьянства служило не отдельным господам, а государству и семье Романовых. В XVIII веке налоги и подати, собираемые с так называемых государственных крестьян, стали главной статьей дохода казны^11.

Российская система правления XVIII века была создана Петром Великим, но свой крепкий и глубокий фундамент она унаследовала из московской истории. Отец Петра, царь Алексей Михайлович (1645–1676), умер, оставив двух сыновей и множество дочерей от своей первой жены, Марии Милославской. Петр был единственным выжившим сыном второй жены Алексея Михайловича, Натальи Нарышкиной. В последние три десятилетия XVII века российская политика во многом свелась к вспыхнувшей между сторонниками Милославских и Нарышкиных борьбе за власть и покровительство. Чтобы победить в ней, нужно было посадить “своего” князя на трон. Нарышкины одержали верх главным образом в силу медицинских и биологических причин. Старший сын Алексея Михайловича, царь Федор III, умер бездетным в 1682 году, когда ему было всего двадцать лет. Младший сын покойного царя, Иван V, был физически и умственно неполноценен.

В основном по этой причине не только фракция Нарышкиных, но и патриарх и Православная церковь, а также влиятельные “независимые” аристократы в 1682 году выбрали царем Петра, хотя ему тогда исполнилось лишь десять лет. Фракция Милославских нанесла ответный удар и подняла на бунт московских стрельцов, чтобы настоять на другом варианте. После этого в теории Петр и Иван стали править совместно, на практике власть принадлежала старшей сестре Ивана – Софье, самой впечатляющей фигуре из дочерей Алексея Михайловича и Марии Милославской. Стрельцы в Москве занимали примерно такое же положение, что и янычары в Стамбуле, к тому времени они потеряли свою ценность как воины, но оставались мощной силой во внутренней политике, имели связи с консервативными и ксенофобскими религиозными сектами и яростно защищали коллективные интересы собственного войска. Во время бунта в 1682 году они вселили страх в Петра и его мать и убили некоторых влиятельных представителей семьи и фракции Нарышкиных. Петр этого не забыл. Когда в 1698 году стрельцы подняли новый бунт, он жестоко наказал мятежников и распустил стрелецкое войско.

Режим, установившийся в 1682 году, был компромиссным, но благоволил Милославским. Российская придворная политика была игрой с нулевой суммой. Помня ужасы опричнины Ивана IV Грозного и Смутное время, правящая элита стремилась достичь консенсуса и избежать кровопролития. Анархия и убийства во время стрелецкого бунта 1682 года создавали потенциальную угрозу для всех аристократов. Пока царевна Софья Алексеевны (1682–1689) была регентом, Петр с матерью безбоязненно жили в своем поместье в селе Преображенском совсем недалеко от Москвы в окружении союзников и протеже. Софья Алексеевна, очевидно, и не думала убивать Петра, а московская элита пришла бы в ужас, если бы она совершила такую попытку.

Но время играло против царевны Софьи. Как только бы юный Петр вырос и женился, по московскому обычаю женщина-регент не смогла бы и дальше отказывать ему в праве на власть. Судьба Милославских зависела от того, сможет ли немощный царь Иван произвести на свет сыновей. Если бы у него появился наследник, они, возможно, сумели бы уничтожить фракцию Нарышкиных и отправить Петра в почетное изгнание в монастырь, откуда ему было не выбраться. Шансы Софьи Алексеевны возросли бы в случае победы в затяжной русско-турецкой войне. В 1684 году Прасковью Салтыкову, семья которой была союзниками Милославских, заставили выйти замуж за Ивана V Вряд ли бедная Прасковья, слывшая в России первой красавицей, была рада такой судьбе. Впоследствии пошли слухи, что Иван был импотентом, а пятерых детей Прасковья родила от врача-итальянца, состоявшего на службе у Милославских. Но в итоге это оказалось не столь важно, как то, что среди ее пятерых детей мальчиков не было. Тем временем два похода против пользовавшихся покровительством Османов крымских татар, снаряженные в 1687 и 1689 годах, окончились катастрофой. Когда в 1689 году Петру исполнилось семнадцать лет и он женился, время Софьи Алексеевны вышло. В финальном противостоянии Петра и регентши московская элита поддержала царя. В итоге именно Софья, а не Петр, закончила свои дни в монастыре. Устранив ее, Петр и Нарышкины решили сохранить фасад двоевластия с Иваном V Поскольку Иван играл важную роль, участвуя в долгих православных и нео-византийских церемониях, которые окутывали российскую монархию и были ненавистны самому Петру, тот был доволен^12.

Необычные детство и юность Петра сильно повлияли на его правление. Царь Алексей Михайлович умер, когда Петру было всего четыре года, поэтому отцовского воспитания царевич не знал. С десяти лет, хотя он и был одним из правителей, Петр жил вне стен Кремля в подмосковном селе Преображенском. Очевидно, ему пришлось по вкусу свободное и стихийное отрочество. Он всегда живо интересовался военным делом и активно взялся за формирование двух потешных полков, которым присвоил названия соседних сел, Преображенского и Семеновского. В их состав в причудливой комбинации вошли как сыновья аристократов из фракции Нарышкиных, так и юные конюхи и другие молодые слуги, работавшие в поместье. Сначала они были товарищами Петра по играм, но впоследствии многие из этих мальчиков (включая Александра Меншикова) вошли в ближний круг царя и стали его верными сподвижниками в стремлении преобразовать Россию. Оба полка, к которым затем примкнули и иностранные наемные офицеры, существовали до 1917 года как привилегированные лейб-гвардейские полки и стали ядром и образцом новой армии, созданной Петром I в ходе его 26-летнего правления.

Именно в отрочестве Петр наладил тесные контакты со многими иностранцами, жившими в Москве. Уже в эпоху Алексея Михайловича армия по большей части состояла из полков нового строя, в которых рядовыми служили российские рекруты, а офицерами – европейские наемники, привлеченные для обучения солдат европейской тактике, строю и оружию. В Немецкой слободе неподалеку от Преображенского жили и многие европейские купцы. Погрузившись в общество московских иностранцев, Петр понял, что в технологическом, идеологическом и организационном отношении Западная Европа гораздо более развита, чем Россия. Контакты с иностранцами не только оказали огромное влияние на мировоззрение Петра, но и имели непосредственные политические последствия. Самым высокопоставленным из множества иностранных наемных офицеров, с которыми Петр познакомился в Москве, был шотландский генерал Патрик Гордон, ставший близким другом царя. Когда в 1698 году московские стрельцы подняли бунт, Петр был в Западной Европе, куда отправился в уникальное полуторагодовое путешествие, чтобы лично изучить международные отношения, современные технологии и европейскую культуру. Бунт был подавлен полками нового строя, которыми командовал Патрик Гордон. Никакие российские “янычары” не могли помешать реализации петровской программы быстрых и радикальных заимствований из Западной Европы.

Для Петра военное дело было “первым из мирских дел”. Учитывая, как он трактовал роль монарха, основное внимание в его программе реформ было направлено на вооруженные силы, но вскоре он понял, что провести военную реформу невозможно, не изменив органы власти и мировоззрение элит. На протяжении большей части его правления насущные военные вопросы требовали быстрых ответов в экстренных ситуациях и исключали реализацию тщательно выверенной программы реформ. Северная война со Швецией началась в 1700 году и тянулась до 1721-го. Решение вступить в нее принял лично Петр. Казалось, обстоятельства благоприятствовали России. Она имела в союзниках Данию и Польшу. Швеция пребывала в изоляции, а ее новому королю, Карлу XII, было всего пятнадцать лет. Но в итоге Карл и Швеция оказались грозными противниками. Шведская армия была одной из лучших в Европе и обеспечивалась эффективной административной и фискальной системой. Война началась для Петра с поражения при Нарве в 1700 году. Проведя несколько блестящих кампаний, к 1706 году Карл вывел из войны Польшу и Данию и подготовился к вторжению в Россию.

Под колоссальной военной нагрузкой российская администрация дрогнула. Петр и его сподвижники разрешали один кризис за другим, преодолевая препятствия, устраняя узкие места и обеспечивая покорность, что стоило немалых усилий и нередко – принуждения. Лишь в последние годы правления Петра, когда война начала постепенно сходить на нет, появилась возможность для проведения основательных институциональных преобразований. С 1718 года и до смерти Петра в 1725 году череда реформ изменила центральные органы власти, устройство Православной церкви, налоговую систему и систему рекрутского набора, а также законы престолонаследия – и это только самые значимые преобразования. В 1722 году закон впервые определил, что значит быть дворянином в России и как можно получить дворянство, состоя на службе государству. На болотах на побережье Балтики вырос новый столичный город Санкт-Петербург, ставший символом и образцом европейских ценностей и нравов, которые Петр стремился привить российской элите. Его реформы заложили фундамент системы управления и элитарной культуры XVIII века, а во многих отношениях и до 1917 года^13. Блистательный российско-европейский город Санкт-Петербург, пожалуй, остается самым важным из дошедших до нас памятников того, какое влияние на страну и мир оказывают идеалы императора.

Один из биографов Петра называет его “довольно чудаковатым”. Император двухметрового роста возвышался над большинством своих современников. На официальных портретах он красив и величественен. Глаза царя “горели огнем и жизнью”, но маленькие руки и ноги и узкие плечи были несоразмерны его могучему телу. Хуже того, его лицо часто искажали сильные нервные тики – они становились особенно заметны, когда Петра поражал один из чудовищных по силе приступов гнева. Из всех монархов, с которыми мы уже познакомились на страницах этой книги, лишь китайский император Тай-цзун из династии Тан производил своим видом такое же неизгладимое впечатление на тех, с кем встречался. Воздействие Петра на русских усугублялось тем, что монарх не носил бороды и одевался в европейском стиле, что в корне противоречило царской традиции. Петр обладал неудержимой энергией, невероятной выносливостью и несгибаемой волей. Он практически безраздельно направлял эти качества на борьбу со шведами и преобразование российской власти, вооруженных сил и культуры элит. В отличие от большинства монархов, Петр не находил отдушины даже в охоте^14.

Петр не мог сидеть без дела. Подобно могольскому падишаху Акбару, завидев плотника или каменщика, он так и норовил ему помочь. В отличие от Акбара Петр не был склонен к самоанализу и поискам личной религиозной истины и эстетического идеала. Отчасти это объяснялось особым складом его характера, но также отражало и более общие реалии. Если Акбар был наследником персоязычной, а Канси – китайской высокой культуры, то в допетровской России светская высокая культура, по сути, отсутствовала. Чувство прекрасного и поиски смысла выливались в иконопись, музыку и созерцательный мир Русской православной церкви. Не склонный к религиозным исканиями, Петр тем не менее всегда твердо верил в Христа и его учение, но отвергал многие православные ритуалы и обычаи, считая их фиглярством и суеверием, а также – что важнее – препятствием на пути прогресса. Лишь через много лет после его смерти начатая им революция привела к формированию в России светской высокой культуры, хотя и она о многом оставалась пропитана религиозными ценностями и мотивами.

Главным выпадом Петра против православной благопристойности стал Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор, который он организовал в 1690 году и периодически созывал до самого конца своего правления. В определенном смысле собор был частным питейным клубом, где Петр расслаблялся и давал волю своей любви к выпивке в кругу ближайших друзей и сподвижников. Правитель, который работал с таким усердием, как Петр, и пытался провести радикальные преобразования в консервативном обществе, больше других монархов нуждался в отдыхе и компании и сильнее других чувствовал себя одиноким. Но петровский собор также помогал налаживать и укреплять связи, и его члены, многие из которых стали главными сподвижниками царя, были безгранично преданы своему предводителю. Обильные возлияния и странные ритуалы играют сходные роли в офицерских собраниях и студенческих братствах. В некоторой степени Всешутейший собор выполнял для Петра такую же функцию, какую для Карла V выполнял Орден Золотого руна, а для Акбара – суфийский орден. Учитывая колоссальные требования Петра к своим сподвижникам и препятствия, с которыми они сталкивались, царю необходимо было прилагать особые усилия, чтобы обеспечивать лояльность, единство и заинтересованность членов ближнего круга его помощников. Карнавальные церемонии, которые они проводили, высмеивая церковные ритуалы и чопорность старой боярской элиты, служили коллективным подтверждением их верности царю и общему делу вестернизации^15.

Бесчинства Всешутейшего собора вовсе не держались в тайне. Собор был одним из явлений, которые шокировали традиционных московитов в правлении Петра. Если учесть, как сильно Петр раздражал многих представителей московской элиты и каких жертв он требовал от российского общества, стоит спросить, почему его не свергли и как вообще ему удалось достичь почти всех своих целей. Конечно, здесь не обошлось без принуждения, но одним им дело не ограничивалось. Потенциальная власть безоговорочно законного правителя была огромна. И все же Петр не был Иваном Грозным и не истреблял своих подданных стихийно, наступая при этом на горло собственному курсу. По возможности он старался сотрудничать с представителями традиционной элиты. Его главная цель – победа над Швецией и установление российской власти на Балтике – была давней нереализованной российской амбицией.

Петр шел к ней с огромным умом и мастерством. Он зарекомендовал себя как великолепный дипломат и стратег. В 1706 году, столкнувшись с величайшим за свое правление кризисом, когда Карл XII вторгся в Россию, он выбрал прекрасных полководцев и вместе со сведущими военными советниками разработал оборонительную стратегию, которая позволила сначала остановить продвижение шведской армии, а затем и разгромить ее. Успех легитимизирует почти любого правителя и почти любую стратегию. Истинный царь-воитель, Петр лично командовал войсками в оборонительной битве под Полтавой в 1709 году и проявил сноровку, отвагу и хладнокровие героического военачальника. Солдаты любили царя, который разделял с ними тяготы войны и лучше многих наследственных монархов умел находить общий язык с простыми людьми. Ведущий современный западный специалист по петровской эпохе, отмечает, что победа под Полтавой и последующая капитуляция почти всей шведской армии “решили не только исход войны, но и исход правления Петра, поскольку его позиции существенно укрепились. Как и для большинства других монархов раннего Нового времени, ничто не могло повысить его влияние и престиж сильнее, чем блестящая военная победа”. Как всегда, свою роль в событиях сыграл и случай. Если бы пуля, которая пробила шляпу Петра под Полтавой, угодила на пять сантиметров ниже, он занял бы совершенно другое место в истории и российской коллективной памяти^16.

Пожалуй, величайшей данью уважения Петру стоит считать то, что после его смерти его наследие не исчезло, хотя Россией почти четыре десятилетия правили довольно посредственные монархи. По крайней мере по прошествии времени большая часть российской элиты стала гордиться его достижениями и впитала в себя европейскую культуру, которую он продвигал. Большинство российских монархов XVIII века всячески подчеркивало свою связь с императором и его наследием. В это столетие население, богатство и влияние России значительно возросли, что во многом объяснялось открытием международных торговых путей и присоединением плодородных сельскохозяйственных регионов благодаря военной мощи государства: “Доход на душу населения в Российской империи возрос до невиданного во времена Петра I уровня, увеличившись на 70 процентов в период с 1720 по 1762 год и еще на 70 к 1802 году”. Как всегда, процветание сделало жизнь правителей гораздо проще. Союзников можно было покупать, а враждебность потенциальных противников – сдерживать. Екатерина II вознаградила ключевых участников заговора, приведшего ее к власти в результате дворцового переворота в июне 1762 года, выделив им до полутора миллионов рублей, то есть почти ю процентов годового дохода государства^17.

Биография Екатерины II похожа на сказку. Пятнадцатилетнюю девочку из младшего и вовсе не богатого немецкого княжеского рода привезли в Россию, чтобы выдать замуж за наследника престола. Со временем она научилась наслаждаться роскошью и выживать в интригах великолепного, но вероломного двора. Ее муж – мужиковатый и проявляющий интерес лишь к солдатам – разочаровал ее, но она нашла утешение, заведя трех эффектных любовников лишь за первые двадцать лет в России: ее друзья помогали ей проникать в любовные гнездышки, переодетой вмужской костюм. Одним из этих любовников был статный, умный и благородный молодой польский аристократ Станислав Понятовский, которого Екатерина впоследствии посадила на польский трон. В апреле 1762 года в возрасте зз лет Екатерина родила сына (предположительно) от Григория Орлова, в июне свергла своего мужа в ходе дворцового переворота и уже в сентябре была коронована на роскошной церемонии в Москве. Впоследствии за 36 лет своего правления она прославилась в классической роли императора как законодателя и создателя институтов. Она страстно – до одержимости – любила писать и сочиняла пьесы, либретто и сатирические очерки. Величайшие умы европейского Просвещения, включая Вольтера и Дидро, переписывались с ней и славили ее гений. Ее армии добывали победу за победой, присоединяя чрезвычайно ценные территории к ее империи.

Апогей славы Екатерины II пришелся на 1787 год, когда она посетила недавно завоеванные южные земли. В первой половине поездки она спустилась по Днепру из Киева на флотилии роскошных галер. Самой богатой была галера императрицы, где находились великолепная спальня, обитая китайским шелком, библиотека и столовая на семьдесят гостей с местом для оркестра. Принц де Линь, один из самых влиятельных и утонченных европейских аристократов, написал, что мир не видел ничего подобного со времен Клеопатры. В путешествии по южным землям Екатерину сопровождал служивший наместником на этих территориях Григорий Потемкин, величайший из всех ее любовников. В своих симпатиях Екатерина обычно колебалась между мужественными военными героями и чувственными и образованными (но столь же красивыми) эстетами. Потемкин блистательно сочетал в себе оба ее идеала, обладая уникальным и оригинальным гением. Принц де Линь, который за свою долгую жизнь успел повидать немало знаменитых и выдающихся людей Европы, назвал Потемкина “самым неординарным человеком, с которым [ему] довелось повстречаться”. Екатерина называла его “мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол”, и это многое говорит о ее характере и том, какое отражение он находил в ее любовной жизни. В Крыму Потемкин показывал Екатерине древнегреческие руины, субтропические сады и причудливые ханские дворцы. Чем не комбинация Овидия и “Книги тысячи и одной ночи” из аббасидского Багдада? И эта метафора неплохо описывает всю жизнь и правление Екатерины^18.

Хотя жизнь Екатерины II и похожа на сказку, она во многом отражает действительность. Но отчасти это объясняется тем, что Екатерина именно так рассказала историю своей жизни в мемуарах и письмах. Императрица впитала основные идеи эпохи Просвещения, она знала, как создать автобиографию, в которой предстанет героиней, и писала с оглядкой на аудиторию. Ее сильно волновали ее репутация в истории и слава. Она была непревзойденной актрисой, которая порой чувствовала, что играет в великой пьесе о своей жизни и наслаждается собственной ролью – для монарха это было бесценно. Все великие монархии напоминали театр, монарху было необходимо вживаться в роли – очаровывать, обольщать, убеждать, устрашать и вдохновлять. Когда правителю это нравилось, ему было гораздо легче. Удовольствие повышало выносливость, а она была важнейшим качеством для человека, чья работа продолжалась всю жизнь. Но эффективный монарх должен был уметь и вживаться в роль, и выходить из нее. Ему нельзя было пасть жертвой иллюзий, чтобы не допустить катастрофы.

Екатерина II мастерски справлялась с этим. Она была очень умна, сильна и ответственна. Она хорошо знала себя и была реалисткой. Ее немецкое протестантское воспитание научило ее трудолюбию. Став императрицей, она усердно трудилась, каждый день вставала рано и часами работала с документами. Для монарха руководить людьми было, пожалуй, даже важнее, чем разбираться в тонкостях политики и администрирования. В юности, не обладая ослепительной красотой, Екатерина научилась нравиться, слушать и угождать. Жизнь в качестве супруги наследника престола показала ей, как разбираться в людях, но оставлять свое мнение при себе. Опыт и чуткость, а также жадное изучение истории помогали ей постигать людей и политику. Став императрицей, она по праву славилась умением выбирать и использовать компетентных сподвижников. На руку ей играло и то, что корона не была предначертана ей судьбой. Она понимала, что сместила с престола не только мужа, но в некотором смысле и сына, Павла. Это делало ее осторожной и осмотрительной, что весьма ценно для любого монарха^19.

Программа Екатерины была сформулирована в речи, с которой она в 1767 году обратилась к представителям всех сословий и народов империи, съехавшимся на уникальное собрание[21] в Москву: “Россия есть европейская держава”. Что касается имперской политики силы, Екатерина столкнулась с одним непреодолимым препятствием. Ни в этой, ни в любой другой из известных мне империй женщина не могла командовать своими армиями в бою. На самом деле ей даже повезло не иметь такого соблазна, поскольку командовать войсками в поле было опасно и рискованно и стоило некоторым монархам-мужчинам жизни. В важнейшей войне ее правления, русско-турецком конфликте 1768–1774 годов, Екатерина выступала эффективным верховным главнокомандующим. Она собрала и возглавила Высший военный совет. Его члены давали ей лучшие советы, имея лучший в России военный опыт, но окончательные решения принимала Екатерина. Российская стратегия не размывалась из-за столкновения мнений и амбиций, как в ходе Семилетней войны. Императрице посчастливилось иметь в своем распоряжении величайших военачальников в российской истории, но разглядеть их таланты ей пришлось в гуле споров противоборствующих фракций, и она дала им ресурсы, но вместе с тем и свободу, чтобы добиваться побед.

Во второй половине войны Екатерина оказалась под особенным давлением. Встревоженные российскими победами Пруссия и Австрия грозились вмешаться в конфликт. Москву терзала сильная эпидемия чумы. Казаки, крестьяне и коренные народы приграничных уральских и поволжских земель взбунтовались под предводительством Емельяна Пугачева. Екатерину всячески подталкивали заключить с Османами компромиссный мир, чтобы сосредоточиться на других угрозах, и все же она не дрогнула. Она точно оценила риски, а также сильные и слабые стороны своего положения. Ее фаворит Григорий Орлов отважно и грамотно решил вопрос с эпидемией в Москве. Хотя большая часть российской армии и была на войне, Российское государство и общественный порядок выстояли, несмотря на крестьянское и казацкое восстание. Путем расчетливой и циничной дипломатии Австрию и Пруссию удалось склонить к совместному с Россией разделу Польши. Вера Екатерины в своих военачальников оправдала себя: их победы в 1774 году наконец вынудили Османов принять мир на предложенных императрицей условиях, и Россия получила крайне важные трофеи^20.

Во внутренней политике Екатерина продолжила, но расширила курс Петра на европеизацию. Она любила Санкт-Петербург и уделяла ему много внимания, считая этот город упорядоченной, рациональной и европейской моделью российского будущего. Не только она, но и многие другие монархи стремились обессмертить себя в камне. Но екатерининские столичные проекты также говорили о российском самосознании. В своем “Наказе” Уложенной комиссии 1767 года она изложила свои представления о России как процветающей, толерантной, образованной и законопослушной части европейской культурной и политической вселенной. “Наказ” всегда был скорее видением, чем программой, и чем глубже Екатерина погружалась в российские реалии, тем очевиднее это становилось. Императрица не любила крепостное право, но понимала, что даже самые культурные и европеизированные аристократы повернутся против нее, если она посмеет на него посягнуть. Она не имела и возможности заменить крепостников государственными чиновниками, которые бы осуществляли полицейский надзор, собирали налоги и следили за исполнением рекрутской повинности. Пугачевский бунт показал, что управление в провинциальной России осуществляется крайне неэффективно. В Казанской губернии, захваченной Пугачевым, было 80 постоянных государственных чиновников при населении в 2,5 миллиона человек. Первостепенными задачами Екатерины стали расширение и рационализация местного управления, а также организация его достаточного финансирования, но императрица понимала, что не добьется многого, если не привлечь местные элиты к исполнению важных ролей в администрации, полиции и суде. С этой целью она создала для губернского дворянства корпоративные институты, которым вверила особую роль в местном управлении, и многое сделала для повышения культурного и образовательного уровня российских дворян^21.

Императрица любила путешествовать. Она выросла в Германии и первые 17 лет в России не покидала императорского двора, поэтому ей было крайне важно своими глазами увидеть, как живет ее империя. Она также путешествовала, чтобы показаться своим подданным и проверить, как идут ее преобразования. Екатерина наслаждалась поездками, но усердно готовилась к ним, чтобы заранее получить представление о местах, которые ей предстояло посетить, и людях, с которыми ей предстояло встретиться. Порой реалии провинциальной России шокировали ее. Еще более необычными были регионы, населенные другими народами. Впервые посетив Казань в 1767 году, она написала Вольтеру о том, как сложно принимать законы для всей империи: “Какие различия в климате, нравах, обычаях и даже идеях! Здесь я оказалась в Азии, а ведь я хотела увидеть ее своими глазами. В этом городе проживает двадцать разных народов, которые совсем не походят друг на друга. И все же нам приходится чесать всех под одну гребенку”.

Империя была любопытным, но потенциально опасным испытанием для духа совершенствования и систематизации, характерного для эпохи Просвещения. Она по умолчанию предполагала многообразие. Ее размеры обычно не позволяли центральнод власти осуществлять постоянный надзор за происходящим на местах. Попытка внедрить в империи просвещенную комбинацию государственного “благоустройства” и гомогенизации могла вызвать огромное сопротивление. Екатерина была слишком осторожна и практична, чтобы доводить Просвещение до крайности. У нее не было и правительственного аппарата, подходящего для таких масштабных преобразований, которые не ограничивались бы узкой фискально-военной сферой. Ее друг и союзник император Иосиф II Габсбург был более свободен и менее осмотрителен^22.

Сегодня имя Екатерины II на Западе прежде всего ассоциируется с ее увлекательной сексуальной жизнью. Женщина на троне к 1760-м годам уже не шокировала Россию, поскольку после смерти Петра Великого и до восшествия Екатерины на престол империя почти все время пребывала в женских руках. Юную принцессу Софию Ангальт-Цербстскую при крещении в православие нарекли Екатериной – в честь Екатерины I, матери императрицы Елизаветы Федоровны и второй жены Петра I. В 1725 году придворная фракция, которая посадила Екатерину I на трон, столкнулась с беспрецедентными трудностями, пытаясь легитимизировать правление не только женщины, но дочери эстонского крестьянина, которая стала любовницей, ближайшей подругой, а затем и женой Петра. Государственные и церковные лидеры разработали для этого несколько стратегий: одна из них заключалась в том, чтобы повысить популярность существующего культа святой Екатерины Александрийской, великомученицы IV века. В российском обществе той эпохи обращение к прецеденту и особенно к Библии оказывало сильнейшее влияние на умы. Святую Екатерину почитали за мужественность, которую она проявила при мученичестве, что делало ее достойной быть правительницей. И ее, и – по аналогии – императрицу Екатерину I в церковной иерархии славили за “мужскую мудрость, заключенную в ее женском теле”. Как всегда, когда заходила речь о православии и ее легитимности, Екатерина II всячески поддерживала культ этой святой. В более светском смысле любовная жизнь прошлых императриц также создала для правительницы прекрасные прецеденты. Елизавета Петровна славилась своими любовниками, свою величайшую любовь, Кирилла Разумовского, она нашла в императорском хоре. Екатерина писала, что он был, вероятно, самым красивым из знакомых ей мужчин^23.

Свободный доступ ко всем красивейшим объектам сексуального желания был одной из привилегий власти почти во всех политических традициях. Никакой мужчина не мог помешать Екатерине пользоваться ею. Несомненно, и прежде многим разведенным пожилым женщинам понравилось бы выбирать из красивых молодых офицеров того, кто скрасит им одиночество и старость. Екатерина была воспитана в традиции, которая не предполагала множества сексуальных запретов. Грубо говоря, сексуальные повадки протестантского высшего класса в Германии во многом зависели от того, пребывала ли конкретная семья под влиянием пиетизма. Появившиеся в середине XVII века пиетисты призывали к возврату к чистой вере Лютера, к внутренней духовности, а также к трудолюбию, состраданию и благочестию. Они презирали “французскую” модель распущенности нравов и вызывающей роскоши. Воспитанная совершенно не склонной к пиетизму матерью в придворной культуре, сформированной по образцу Версаля Людовика XIV, юная принцесса в детстве и отрочестве видела немало недозволенных сексуальных связей. Двор императрицы Елизаветы Петровны в этом отношении был и того свободнее. Оказавшись замужем за совершенно непривлекательным и безучастным мужчиной, Екатерина была вынуждена искать сексуального удовлетворения – возможно, даже с целью произвести на свет наследника престола – в других местах. Пока она пребывала у власти, у нее никогда не было никакого подобия гарема. В основном она придерживалась серийной моногамии. Насколько можно судить, у нее было не более дюжины любовников. Большинство ее отношений заканчивалось, когда молодые любовники находили себе других женщин. Должно быть, это причиняло ей все большую боль и питало ее комплексы, но она всегда проявляла великодушие по отношению к бывшим любовникам. При встрече с каждым новым партнером ее переполняла любовь и воодушевление, и грустно сознавать, что ей приходилось переживать травму за травмой, когда их связь разрывалась^24.

В целом даже самые посредственные фавориты Екатерины II не причиняли особого вреда. Пока она несла на себе бремя управления империей, они дарили ей и сексуальное наслаждение, и близость, о которой она мечтала. Источником неловкости становились лишь отношения, которые она на склоне лет заводила с мужчинами, годившимися ей во внуки. Ее последний любовник, пустой и надменный Платон Зубов, беспримерно и назойливо вмешивался в государственные дела. Но к тому времени Екатерина провела на троне более тридцати лет, и ее хватка начала слабеть. Кроме того, “дядюшка” Потемкин уже умер и более не мог эмоционально поддерживать ее и ставить на место нахальных молодых фаворитов. Впрочем, даже Зубов был лишь бурей в очень маленьком стакане воды в сравнении с тем, какое влияние на османскую политику оказала любовь Сулеймана к Хюррем. Одержимость стареющего императора Сюань-цзуна из династии Тан прекрасной молодой наложницей Ян Юйхуань направило одну из величайших империй в истории на путь разрушения^25.

Пожалуй, правильнее и полезнее всего сравнить Екатерину с ее современником, французским королем Людовиком XV (1715–1774). Людовик имел немало любовниц, но это вряд ли можно считать чем-то из ряда вон выходящим в истории христианских монархий. Он держал неподалеку от Версальского дворца отдельную виллу, где ублажал множество молодых женщин, часть из которых были куртизанками, и его распутство, которое было гораздо хуже поведения Екатерины, стало причиной скандала. Не в силах ни получить отпущение грехов у своего духовника, ни взять под контроль свое вожделение, Людовик более не возлагал руки на больных золотухой, что способствовало десакрализации французской монархии[22]. В одном отношении Людовик был не столь удачливым, как Екатерина. Во Франции уже существовали желтая неофициальная пресса и гражданское общество, готовое читать ее скандальные истории. В России ничего подобного еще не было. Самой знаменитой и значимой любовницей короля была мадам де Помпадур. Умная, образованная и обаятельная, она была во многих отношениях достойным эквивалентом Потемкина, однако, будучи женщиной, не могла, подобно ему, публично участвовать в военных и государственных делах. Мужчин, которым она покровительствовала, обвиняли в заключении непопулярного союза с Австрией в 1755–1756 годах, а также в самых унизительных поражениях Франции на полях сражений Семилетней войны. Мало того, мадам де Помпадур была тесно связана с финансовой группой братьев Пари, которые сколотили состояние на снабжении французской армии, которая терпела неудачу за неудачей. Ее имя в умах французов ассоциировалось с коррупцией, разгромом, развратом и унижением. Григорий Потемкин и братья Орловы, напротив, сыграли ведущие роли в величайших военных триумфах Екатерины II^26.

В ноябре 1796 года Екатерина умерла, наследовал ей сын Павел I. Он правил до марта 1801 года, когда его свергли и убили в ходе переворота, поддержанного многими петербургскими аристократами и гвардейскими офицерами. До сих пор в этой главе мы рассматривали лишь лучших представителей династии Романовых. В некоторой степени аналогичный перекос в сторону успешных императоров наблюдается также в других главах. Нам полезно будет обратить внимание на Павла, который являет собой пример слабого правителя. Кроме того, заговоры и убийства были обычным делом в истории императорских монархий. Разумеется, переворот, который закончился свержением Павла, был по некоторым параметрам уникален, но вместе с тем в нем нашли отражение и общие для придворной политики черты^27.

Ключевую роль в свержении Павла сыграл его характер. Император не был глуп и получил прекрасное образование, но плохо подходил на пост правителя в силу своего темперамента. Он мог быть обаятельным, знающим и добрым, но был подвержен сильным перепадам настроения. Порой они приводили к ужасающим и неистовым приступам гнева, а также подпитывали его подозрительность, которая граничила с паранойей. Некоторые из уже знакомых нам императоров тоже были гневливы. Император Юнчжэн из династии Цин частично справился с этим, привив себе дисциплину дзен-буддийской медитации. Джахангир курил опиум, а другие императоры порой предавались распутству, чтобы сдерживать своих демонов. Утешением для Павла было спартанское военное мировоззрение и строгая дисциплина его кумира – прусского короля Фридриха II. Когда возраст и тяготы правления дали о себе знать, стало очевидно, что этого недостаточно, чтобы Павел пребывал в спокойствии и гармонии. Резкие перепады настроения негативно сказывались на его политической деятельности и на руководстве министрами, военачальниками и придворными. Он импульсивно увольнял и покрывал позором людей, но восстанавливал их в должности, как только у него менялось настроение. Из-за чрезмерной эмоциональности царь плохо разбирался в людях и не видел, кто на самом деле ему предан. Например, в число высокопоставленных военачальников, попавших в немилость к Павлу, вошел барон Леонтий Беннигсен. Когда настроение у Павла улучшилось, его убедили восстановить Беннигсена на своем посту и позволить ему вернуться в Санкт-Петербург. Императора склонил к этому граф Петр Пален, генерал-губернатор столицы и человек, которому Павел в значительной степени доверял. В результате Беннигсен стал одним из ключевых участников заговора, приведшего к свержению и убийству Павла. Граф Пален, в свою очередь, возглавил этот заговор.

Императору Павлу недоставало не только эмоционального интеллекта, но и политической смекалки и мудрости. Истинный самодержец и милитарист, он строил все по армейской модели. Самой опасной для любого императора иллюзией была готовность поверить в официальную риторику о его всевластии. В некоторых отношениях Павел обладал мировоззрением ефрейтора: он пытался контролировать даже наряды знатных дам на частных балах в Санкт-Петербурге. Павел не любил русскую знать и не доверял ей. Однажды он сказал, что в России нет важных персон, не считая людей, которые разговаривают с императором, но и они теряют свой статус, как только беседа подходит к концу. Он был отчасти прав: российская аристократия в большей степени зависела от монархии, чем французская, не говоря уже об английской. Но вместе с тем он ошибался – и заплатил за это своей жизнью. Его своеволие лишало важнейших представителей элиты карьеры и возможности реализовать свои амбиции, но своим поведением он также посягал на присущее им личное и коллективное представление о чести и достоинстве. Так, он отменил освобождение дворян от телесных наказаний и ограничил роль дворян, занимающих выборные должности в местном управлении. Павел действовал вразрез с политикой своих предшественников, которые стремились привить российской элите европейскую культуру и ценности. Кроме того, его курс противоречил еще более устоявшемуся убеждению высшего сословия в том, что именно они имеют право быть ближайшими советниками императора.

Третью фатальную ошибку Павел совершил в дипломатической и военной сфере, которая в России, как и в большинстве императорских монархий, была приоритетной для правителя. Встревоженный растущей силой Франции, в 1798 году Павел в союзе с Британией и Австрией вступил в войну с Французской республикой. Потерпев ряд неудач, он обвинил во всем союзников и вышел из коалиции. К концу 1800 года он метнулся в сторону другой крайности и едва не заключил союз с Францией. Он запретил всю торговлю с Британией, что не могло впоследствии не нанести сокрушительный удар по российской экономике и государственной казне, поскольку Британия была важнейшим для России экспортным рынком, существенно опережавшим по объему все остальные. Словно вступив в перекличку с ушедшей эпохой кочевых войн, Павел приказал казацкому войску пересечь Афганистан и пригрозить британскому режиму в Индии. Большинство советников Павла вполне обоснованно считало, что заключение союза с Францией противоречило интересам России и было обречено на неудачу. Генерал Беннигсен перечислил причины этого в грамотном, обстоятельном и убедительном докладе. Много лет спустя в своих мемуарах он написал, что пожалел маленьких дочерей Павла, которые плакали над телом отца и целовали ему руку. Но у военной и политической элиты этой (и любой другой) империи государственные соображения часто соперничали за первое место с личными и коллективными интересами, но очень редко – с чувствами^28.

Из первых уст о событиях, приведших к свержению Павла, лучше всего рассказала графиня Дарья Ливен. Она жила при императорском дворе и была посвящена в его тайны. Ее мать приехала в Россию из родного Вюртемберга как фрейлина и подруга невесты Павла, будущей императрицы Марии. Свекровью Дарьи была графиня Шарлотта Ливен, ближайшая подруга императрицы и воспитательница императорских детей. Екатерина II назначила эту пиетистку благородного происхождения из балтийских немцев на столь высокую должность, поскольку полагала, что Шарлотта сможет защитить ее внуков и внучек от грехов и соблазнов двора. Муж Дарьи, Христофор, возглавлял военный секретариат Павла I. Поскольку Павел лично командовал армией и был болезненно дотошен в деталях, Христофор был, по сути, его главным военным советником и ежедневно проводил с ним больше времени, чем кто бы то ни было другой. Христофор Ливен был многим обязан Павлу. Среди прочего, император назначил его на этот чрезвычайно ответственный пост, когда ему было всего 22 года. К верности его склоняла и семейная традиция. Вместе со значительной частью старой феодальной военно-землевладельческой элиты многие Ливены в XVII веке стали офицерами в королевской армии, в их случае – шведской. Они гордились тем, что до самой смерти хранят верность своему патрону. В семействе было немало генералов, но равнялись они на одного из своих предков, который еще до того, как в 1721 году они стали российскими подданными, встал на пути пушечного ядра, спасая жизнь своего господина, короля Швеции^29.

Христофор Ливен разрывался между своей преданностью Павлу, с одной стороны, и категорическим несогласием с политикой императора – с другой. Он был профессиональным военным с лютеранским сознанием. Ливен не одобрял союз с Наполеоном. Приказы об отправке казаков в Индию были отданы от его имени, и он терзался, понимая, что отправляет большинство из них на напрасную смерть. Кроме того, Ливены были верны династии Романовых не меньше, чем Павлу. Романовы воевали друг с другом, и это вызывало проблемы. К 1800 году паранойя Павла обострилась: теперь он с подозрением относился даже к своей жене и старшему сыну, великому князю Александру. Одним из первых указов по восшествии на престол Павел ввел в силу новый порядок престолонаследования по принципу мужской примогенитуры и назвал Александра своим наследником. Но к зиме 1800 года он уже туманно намекал на судьбу сына Петра Великого, царевича Алексея, которого царь заточил в тюрьму и погубил во время пыток. Судя по всему, теперь Павел рассматривал в качестве альтернативного наследника своего 13-летнего племянника, герцога Евгения Вюртембергского. Шарлотта Ливен была искренне предана императрице и готова была сражаться как львица, защищая своих подопечных, императорских детей. Христофор Ливен был близок к великому князю Александру и служил офицером в подотчетном ему лейб-гвардии Семеновском полку. В конце концов он разрешил конфликт интересов, когда слег в постель с неизлечимой, как ни странно, болезнью, надеясь, что ситуация исчерпает себя к тому моменту, когда ему придется вернуться к делам. Так и произошло: и марта 1801 года Павел I был свергнут и убит.

На деле, сказавшись больным, он поступил очень мудро. Ни один заговор для свержения царя не имел надежды на успех без поддержки вероятного преемника. В 1801 году единственным возможным преемником Павла был Александр. После некоторых колебаний он поддержал переворот. Александр куда менее жаждал власти, чем Екатерина II, которая приходилась ему бабкой, в 1762 году. Для него корона была судьбой, а не личным выбором. Он даже мечтал о том, чтобы сбежать от обязательств и уединенно жить с женой на Рейне. Но его ужасал деспотизм Павла и катастрофы, к которым вела Россию его внешняя политика. Александр настаивал, чтобы его отцу сохранили жизнь и позволили провести остаток дней на покое. Пален согласился с ним, прекрасно понимая, что не сможет сдержать это обещание. Живой Павел оставался бы смертельной угрозой, не в последнюю очередь в силу его популярности среди рядовых солдат и гвардейцев, к которым он часто относился великодушно. Несомненно, некоторым из них даже нравилось, что их офицеры становятся жертвами своеволия монарха, ведь их часто постигала такая же участь.

Александр глубоко сожалел о гибели отца и так и не простил заговорщиков. Человек вроде Христофора Ливена, который сыграл в событиях почти такую же неоднозначную роль, как и он сам, был гораздо более угоден и ему самому, и вдовствующей императрице Марии, к мнению которой новый император внимательно прислушивался. Ливен оставался главным военным и дипломатическим советником Александра до самого конца его правления. Император умер в 1825 году, на смену ему пришел его младший брат Николай I. Когда на следующий год умерла Шарлотта Ливен, Николай был одним из четырех человек, которые несли ее гроб. Он славился своей строгостью и сдержанностью, но этот момент стал одним из немногих в его жизни, когда он дал волю слезам на публике. Все бывшие воспитанники Шарлотты обожали ее. Великая княгиня Анна, которая впоследствии стала королевой Нидерландов, вспоминала, что Шарлотта пользовалась “уникальной привилегией бранить семью… а такого права не давал ни указ, ни наследственный титул”. Даже в зрелости Николай I называл ее Mutterkins[23]. Как и большинство императриц в истории, Мария была холодна и не слишком близка со своими маленькими детьми, Шарлотта заполняла возникавшую из-за этого эмоциональную пустоту. По сути своей, императорская монархия была семейным делом, близкие отношения с членами семьи ценились чрезвычайно высоко^30.

Для истинного придворного императорские слезы были гораздо более важным выражением признательности, чем высочайшие ордена и знаки отличия. Они источали аромат святого елея, которым монарх был помазан во время коронации. Для некоторых придворных монаршее признание и близость стали самоцелью, практически культом. Но большинство придворных в истории были практичными людьми. Они полагали, что за слезами последуют более ощутимые награды. Так, несомненно, случилось с Ливенами. От Екатерины II до Николая I четыре сменявших друг друга монарха из династии Романовых осыпали их поместьями, титулами, пенсиями и должностями. Когда эта волна изобилия пошла на спад, они, пожалуй, были самыми богатыми землевладельцами в балтийских губерниях и светлейшими князьями, а также владели обширными землями в России и на территории, которая стала центром украинской угольной промышленности. Ливены были древним родом, и их предки почитали языческих богов в ливонских лесах еще до прихода германских рыцарей. К тому времени, когда их родина в 1721 году оказалась захвачена Россией, они носили баронские, а порой и графские титулы, но императорская монархия Романовых стала их Эльдорадо. И ключом к нему была любовь матери и ее детей к их “нянюшке”. Здесь можно добавить – в скобках, – что эмоциональная уравновешенность императора и солидарность его братьев и сестер были важнейшими факторами стабильности наследственных монархий. Гувернантка, которая помогала этого добиться, играла не только частную роль. По династическим меркам, отношения Николая I с его братом и предшественником Александром I и его сыном и преемником Александром II были исключительно теплыми и доверительными^31.

Александр I правил 25 лет. Он был одним из самых умных, неординарных и примечательных монархов в российской истории. Его воспитанием и образованием занималась его бабка, Екатерина II. Она изливала на него долгое время подавленные материнские чувства и следила, чтобы он учился в соответствии с передовыми идеалами Просвещения. Именно Екатерина сделала его старшим учителем швейцарского республиканца Фредерика Лагарпа. Он дал Александру блестящее образование, основанное прежде всего на древней истории и философии, а также на французской литературе. Подход Лагарпа к образованию был основан на идеях Руссо, цель его, как он объяснял Екатерине, состояла в том, чтобы обучить Александра гуманитарным и естественным наукам в той мере, чтобы он понимал их основные законы и их важность, но в первую очередь привить ему мысль, что он должен быть “честным человеком и просвещенным гражданином”. Наследнику нужно было объяснить, что власть дается ему лишь с тем, чтобы он гарантировал законность, свободу и безопасность своим подданным и делал все возможное для повышения их благосостояния. Величайшим героем и ориентиром для Лагарпа был Марк Аврелий. Он был самым справедливым и патриотически настроенным императором, который восстановил бы республику, если бы это вообще было возможно в современном ему Риме. Параллели с просвещенным российским монархом, живущим в условиях самовластия и крепостничества, были очевидны. Александр до конца жизни оставался близок с Лагарпом, отмечал, что “обязан ему всем”, и однажды даже сказал: “Не будь Лагарпа, не было бы и Александра”. Принципы Лагарпа легли в основу разработанных Александром планов по реформированию российской системы управления и общества^32.

К 1810 году Александр стал все больше интересоваться тем, как религия решала загадки и проблемы жизни. Невероятные тяготы, которые этот чуткий и легко ранимый человек преодолел, не потеряв отваги и самообладания, даже когда в 1812 году столкнулся с вторжением Наполеона, направили его и дальше искать религиозную истину и смысл. Это были глубоко личные поиски, слабо связанные с православием и официальной церковью. В них он опирался на тщательное изучение Библии и сочинений христианских мистиков, большинство из которых были католиками. Многие сверстники Александра прошли по тому же пути от Просвещения к обновлению христианской веры. Отчасти это было реакцией на ужасы Французской революции и последовавшие за ней двадцать пять лет международной и гражданской войны. Продвижение Александром Священного союза имела много общего с крестовым походом Вудро Вильсона, который в 1918–1919 годах призывал к созданию Лиги Наций. После многих лет кровопролитий оба лидера хотели гарантировать мир и спокойствие на международной арене. Поиски веры, характерные для Александра, также позволяют провести параллели с суфийским мистицизмом падишаха Акбара и склонностью многих китайских императоров к буддийской медитации. Во времена Александра европейцу было еще практически невозможно выйти за пределы христианской традиции и практики, но в рамках этой традиции взгляды императора были вселенскими. Однажды он написал: “Давайте следовать Слову Божьему – это важнее всего. Я верю, что настанет день, когда все конфессии объединятся”. В последние месяцы жизни он состоял в тайной переписке с Ватиканом и обсуждал возможность слияния католической и православной церквей^33.

Александр был непростым человеком и жил в эпоху бесконечных конфликтов и перемен. Разумеется, в его жизни и правлении было немало неожиданных поворотов. Но две закономерности, наблюдаемые при изучении императоров, позволяют нам сделать несколько выводов. Как и многие молодые монархи, Александр в 23 года взошел на трон, имея множество интересных идей и руководствуясь благими намерениями. Он был пропитан культурой простоты, чувствительности и дружбы, характерной для поздней эпохи Просвещения. Мать предупреждала его, что простота и дружелюбие не лишены опасностей. Молодому монарху, которому приходилось иметь дело с опытными и хитрыми министрами, необходимо было держать дистанцию и защищать себя “чарами величия”, окутывающими императорский статус. Лагарп напоминал ему, что “император должен производить впечатление” и что “он никогда не сможет обрести настоящих друзей”. В 1801–1805 годах Александр собрал крошечную группу приближенных и единомышленников – Негласный комитет, – чтобы советоваться с ними по вопросам программы радикальных преобразований, но эти молодые люди не имели опыта реализации политических идей и плохо представляли, как работает правительственный аппарат. Поскольку идеи, которые они обсуждали – отмена крепостного права и принятие конституции, – были по тем временам революционными для России, их дискуссии приходилось держать в строжайшем секрете, что также становилось препятствием для их деятельности.

Опять же как и многие молодые монархи, Александр жаждал военной славы. С самого детства ему твердили, что он получил свое имя отчасти в честь Александра Македонского. В 1805 году он сопровождал свою армию в походе. В ходе битвы с Наполеоном под Аустерлицем он прислушался к советам дерзких молодых аристократов из своей свиты и отказался от осторожной оборонительной стратегии, предложенной главнокомандующим Михаилом Кутузовым. Это привело к катастрофе^34.

Как часто бывает с монархами, середина правления Александра стала эпохой величайших достижений. К этому времени правители получают опыт взаимодействия с людьми и институтами и успевают поднатореть в политике. Наивный энтузиазм развеивается, но усталость и разочарование еще не приходят ему на смену. В этот период Александр внедрил ряд важных и долгосрочных реформ центральных органов управления и образования, а также грамотно и отважно возглавил российское сопротивление в войне с Наполеоном для установления стабильного международного порядка в Европе.

После 1815 года Александра стали все больше утомлять и раздражать административные заботы. После освобождения и переустройства Европы он вынужден был вернуться к рутинным внутренним вопросам, и ему было сложно добиваться результатов, он оказался зажат между некомпетентностью чиновничества и мощными корыстными аппетитами высшего общества. В последнее десятилетие правления главной инициативой Александра во внутренней политике стала попытка трансформировать систему воинского призыва. Старый порядок разрушал жизнь бесчисленного множества крестьян и их близких, вынуждая юношу отправляться на пожизненную военную службу. Сотни тысяч потенциально продуктивных молодых мужчин выводились из экономики в мирное время, но при этом Россия не имела подготовленных резервистов, которых можно было мобилизовать во время войны. Организовав большую часть армии в так называемые военные поселения, чтобы солдаты могли часть своего времени посвящать работе в поле, Александр попытался разрешить эти проблемы. У него были грандиозные планы по созданию в поселениях школ и служб социального обеспечения. Но его инициатива потерпела крах, встретив сопротивление и солдат, и крестьян, также ей навредили некомпетентность и жестокость чиновников, ответственных за ее внедрение. Это напоминает безуспешную попытку бюрократического аппарата династии Сун, предпринятую семь веков назад, внедрить в Китае столь же всеобъемлющие Новые законы. Унизительный провал рационального и благотворного, по мнению Александра, плана усугубил его растущий пессимизм в отношении людей и возможности улучшить их положение мерами властей. В этой книге мы встречали и других императоров, которые, испытывая усталость и досаду, обращались к религии и внутреннему миру: сразу вспоминается император Сюань-цзун из династии Тан, правивший в начале VIII века.

Проведя у власти всего два месяца, Александр написал Лагарпу, что “сложнее всего [ему] уравновешивать личные интересы и обиды и подталкивать всех к совместной работе в одном направлении и вообще к полезному труду”. Не стоит сомневаться, что многие лидеры крупных корпораций и почти все главы правительств разделяли и разделяют его чувства. Александр, однако, был не таким толстокожим и алчным до власти, как большинство лидеров, которым приходится пробивать себе дорогу наверх. Обреченный всю жизнь играть свою роль, он все сильнее тяготился этим бременем. После 1815 года он стал предпочитать компанию женщин, а не мужчин – не ради секса, а просто потому, что большинство мужчин, с которыми он встречался, были одержимы амбициями, карьерными перспективами и мечтой о покровительстве, в то время как женщины, по его опыту, были более склонны к искренности, чувственности и созерцательности. В 1819 году Александр сказал своему брату Николаю: “Европа как никогда нуждается в молодых правителях, полных сил, но я же уже не тот, что раньше, и потому считаю своим долгом отойти от дел, пока не стало слишком поздно”. В его случае это не было позерством. Он действительно мечтал избавиться от тягот управления страной, но в силу прецедентов и политических реалий отречься от российского престола было очень сложно^35.

Как всегда, ключевой проблемой был вопрос о престолонаследии. Александр и его прекрасная жена, принцесса Луиза Баденская, обвенчались, когда ему было шестнадцать, а ей – четырнадцать с половиной лет. Со временем их юная любовь сошла на нет, и Александр стал засматриваться на других женщин. Верный своим принципам искренности и дружбы (но также традициям двора своей бабки), он терпимо относился к наличию любовников у жены, которую в России называли императрицей Елизаветой Алексеевной. Когда она родила девочку от своего возлюбленного, гвардейского офицера, Александр признал ребенка, обрадовавшись, что родился не сын, ведь иначе это могло сказаться на порядке престолонаследия. Ближний круг родственников и придворных знал правду. Наследником престола считался брат Александра, великий князь Константин. Судя по всему, он организовал убийство любовника своей невестки, чтобы не допустить других осложнений. Но ситуацию усугубила женитьба самого Константина на польской аристократке, ради которой он отказался от своего права на престол в пользу брата – третьего сына Павла I и будущего императора Николая I. Законы империи не допускали такого отречения, поэтому его держали в строжайшей тайне. Когда в 1825 году Александр скоропостижно скончался вдали от столицы, разразился хаос. Группа радикально настроенных гвардейских офицеров попыталась произвести переворот. Одни из них хотели установить в России конституционную монархию, другие – основать республику. Переворот был подавлен, но память о нем жила на протяжении всего тридцатилетнего правления Николая I. Если бы заговорщики преуспели, военные перевороты, возможно, вошли бы в традицию российской политики, как случилось в те годы в Испании. В таком случае российская история могла бы сложиться иначе^36.

Как и многим императорам, Александру было проще добиваться успеха на международной арене. Доступные ему рычаги внешней политики – армия и дипломатия – были относительно просты и пребывали под полным контролем императора. Он мастерски использовал их, чтобы достичь главного триумфа своего правления – уничтожения империи Наполеона и установления в Европе порядка, который сделал позиции России гораздо более крепкими, чем в любой другой момент начиная с 1793 года. Император лично сформулировал принципиальную стратегию и осуществил дипломатические шаги, которые обеспечили России эту победу. Он полагал, что сможет разгромить огромную армию Наполеона, только заманив ее вглубь России, чтобы затем одолеть ее в изнурительной войне, используя российские преимущества и французские недостатки. Но таким был лишь первый этап двухэтапной стратегии императора. Он понимал, что, просто прогнав Наполеона из России, не обеспечит стране безопасность надолго. Если бы Наполеон получил передышку, чтобы восстановиться после катастрофы 1812 года, и сохранил свою власть над Германией и Центральной Европой, то даже в среднесрочной перспективе у России не нашлось бы ресурсов, чтобы защититься от его могущественной империи. С связи с этим Александр в 1813 году сразу же пошел в наступление на Центральную Европу и вовлек Австрию и Пруссию в победоносный союз, который отбросил французов за Рейн, а затем одержал победу над Наполеоном. Оба этапа разработанной Александром стратегии не пользовались поддержкой в российских элитах. Чтобы реализовать эти планы, ему пришлось призвать на помощь весь свой ум, решимость и мудрость, но также и свою неограниченную власть^37.

Стратегия внутренних реформ, предложенная Александром, была гораздо менее успешной. К тому времени прогрессивная повестка, усвоенная от Лагарпа, уже не ограничивалась просвещенным абсолютизмом эпохи Екатерины II и предполагала отмену крепостного права и принятие конституции. Александр верил в оба принципа, но сталкивался с очевидными проблемами, поскольку единовластие и крепостное право были опорами его режима. Большинство российских министров и высокопоставленных чиновников владели крепостными. В провинции власть по-прежнему полагалась на помощь землевладельческого класса при осуществлении полицейского надзора, сборе налогов и решении административных задач. Даже самовластный в теории монарх на практике часто испытывал огромные трудности при реализации своей политики на бескрайних российских просторах. Его административный аппарат был полон разных фракций. Разве создание независимого выборного законодательного органа не ослабило бы монарха еще сильнее и не привело бы к появлению новых фракций и дальнейшему дроблению администрации? Землевладельческая аристократия и дворянство были самыми богатыми, образованными и влиятельными группами российского общества. Они господствовали бы в любых законодательных органах, созданных в рамках конституционных реформ. Они же всячески отстаивали сохранение крепостного права. Реформаторская повестка Александра провалилась по объективным причинам. И это усугубило его растущее чувство усталости и разочарования после 1815 года.

Победа Александра над Наполеоном, по сути, завершила цикл российской истории, начавшийся при Петре I и даже раньше. Петр стремился модернизировать Россию, чтобы она могла конкурировать с великими европейскими державами. В 1815 году Россия достигла этой цели. Большинство современников признали ее самым могущественным государством на европейском континенте. В очень общем смысле режим российского императора Николая I (1825–1855) можно сравнить с режимом китайского императора Цяньлуна из династии Цин после устранения угрозы от кочевников на севере. В обоих случаях правительства, уверенные в своей геополитической безопасности, не имели причин приниматься за радикальные реформы, способные дестабилизировать общество.

К несчастью для обоих режимов, начало промышленной революции в первой половине XIX века произвело переворот в военном деле и изменило европейский и мировой баланс сил. Цин узнали об этом первыми в ходе Опиумной войны, а Романовы – в ходе Крымской войны 1853–1856 годов. Противники России, французы и британцы, передвигались, сражались и осуществляли коммуникации с помощью технологий индустриальной эпохи. Они прибыли в Крым на поездах и пароходах. Российское подкрепление добралось туда традиционными способами, то есть пешком или верхом. Россия отставала по всем параметрам военной мощи – от вооружения до финансовых ресурсов и коммуникационных технологий. Правители Российской империи не хотели вслед за Моголами, Османами и Цин пережить упадок и, вероятно, раздел империи силами европейских держав. После 1856 года они запустили программу модернизации, которая началась с отмены крепостного права. Без этой программы им было не выжить, но она отправила их в новый мир, где империям и наследственным монархиям предстояло столкнуться с новыми великими испытаниями. В традиционном смысле империя Романовых была весьма успешной. Но теперь им нужно было трансформировать успешную досовременную империю в жизнеспособное современное государство.

Глава XV

Европа на пороге Нового времени: Габсбурги, Великая французская революция и Наполеон

После долгожданной смерти никчемного и бездетного Карла II в 1700 году испанская ветвь династии Габсбургов пресеклась. В тот момент императором Священной Римской империи был Леопольд I, который приходился Карлу двоюродным братом. Леопольд взошел на трон в 1657 году и умер в 1705-м. Исторически величайшим противником Габсбургов оставалась французская династия Бурбонов. Ее самым знаменитым монархом был Людовик XIV, который правил в 1643–1715 годах. Хотя Леопольд носил титул императора, а Людовик – лишь короля, это не означало, что французский монарх (или любой другой европейский король) признавал верховенство правителя Священной Римской империи. После подписания Вестфальского мира, которым в 1648 году завершилась Тридцатилетняя война, в европейском международном праве и дипломатической сфере все суверенные монархи стали считаться равными друг другу. Когда в XVIII веке Россия вошла в число великих держав, Габсбургам пришлось признать не только равенство русского царя, но и то, что отныне в Европе два императора.

В Священной Римской империи император стоял выше всех остальных правителей, включая семерых курфюрстов. Императорский статус не давал Леопольду I особенных материальных выгод. Его реальная власть зиждилась на том, что он был наследственным королем Богемии и Венгрии и наследным принцем австрийских, альпийских и адриатических земель Габсбургов. Тем не менее в 1700 году во всех наследственных владениях Габсбургов в совокупности проживало вдвое меньше людей, чем во Франции, и они приносили в шесть раз меньше доходов и давали в десять раз меньше солдат. Людовик XIV опережал остальных европейских монархов и по мягкой силе. Ее воплощением были дворец и придворное общество Версаля, непревзойденные по размаху и величию и служившие примером для подражания во всей Европе. Во времена Людовика французская высокая культура и французский язык заняли в Европе главенствующее положение, которое сохраняли до второй половины XIX века. На коронации епископ Суассонский восславил Людовика как “первого среди всех земных королей”, и на протяжении всего правления монарха этот мотив постоянно находил отражение в службах, ритуалах, поэзии и живописи. Людовик был Августом своего времени, наследником императорского Рима, Королем-Солнце. Сам он считал себя величайшим монархом доминирующей части мира, благословенным единственным истинным Богом^1.

Несомненно, Людовик XIV мыслил себя королем королей и был невероятно могущественен. Делает ли это его императором? Во введении я определял империю по критериям влияния, размеров территории и многообразия народов. Если французское влияние и было имперским по своему размаху, то территорий Франции недоставало. Имея площадь чуть более 500 тысяч квадратных километров, она казалась крохотной в сравнении с современными ей империями Великих Моголов и Цин. Людовику не приходилось сталкиваться с извечной имперской проблемой контроля над элитами и наместниками, находящимися на огромном расстоянии от столицы. Заморских колоний у Франции было в тот период так мало, что Людовик XIV даже забыл упомянуть о них в своих мемуарах. Многообразие – более сложный вопрос. Французское королевство было, очевидно, не столь многообразно, как большинство великих империй, с которыми мы уже познакомились на страницах этой книги. И все же языки, на которых говорила значительная часть населения Западной и Южной Франции, были непонятны парижанам. В разных регионах были разные законы, институты, налоги и ориентиры. Ведущий специалист по истории Старого порядка во Франции отмечает, что “вместо того чтобы представлять Францию единым национальным государством, нам лучше считать ее многоязычной империей с широким диапазоном местных институтов, приспособленных ко множеству местных культур”. Из этого можно сделать вывод, что в современном западном сознании империя противостоит нации. Однако в современном понимании Франция Людовика XIV не была ни полноценной империей, ни настоящим национальным государством. С точки зрения монарха из династии Цин, и Людовик XIV, и Леопольд I были в лучшем случае мелкими императорами. Впрочем, не вдаваясь в бесплодные споры о том, что составляет истинную суть империи, лучше, пожалуй, отметить, что пример Франции Людовика XIV показывает, что с точки зрения влияния будущее не всегда принадлежит огромным разросшимся империям, а порой остается за государствами среднего размера, которые легче контролировать, эксплуатировать и развивать^2.

Леопольд и Людовик решительно различались и как личности, и как правители. Людовик был примером и вдохновением для многих европейских монархов с середины XVII до середины XVIII века. Он славился щегольством и харизмой. Каждое его слово и движение светилось величием. Вслед за ним все монархи Нового времени начали кичиться военной славой, любовницами и великолепными дворцами. Леопольд был невысок, некрасив и близорук. Он совсем не привлекал к себе внимания, был отчаянно благочестив и напрочь лишен воинственности. Один посол написал, что из-за пухлых губ он напоминал верблюда, хотя верблюды обычно не носят очков. Различия между монархами в некоторой степени нашли отражение в их главных дворцах. Версаль Людовика XIV был роскошен и великолепен, а сверхчеловеческие качества и триумфы короля там славились почти с языческим неистовством. Его убранство так и кричало о военной доблести и завоеваниях правителя. Главный дворец Леопольда – Хофбург – напротив, был тесным, безвкусным и скромным, по сути, он стал воплощением личности императора в камне. Хофбург был втиснут в Вену, которая была гораздо меньше Парижа и во времена Леопольда оставалась практически приграничным городом, обнесенным стенами. В ходе знаменитой осады 1683 года Вена едва не пала под натиском османов^3.

Дед Леопольда, Фердинанд II (1619–1637), подтвердил глубокую преданность Габсбургов католичеству и контрреформации. На его правление пришлась первая половина Тридцатилетней войны, и он считал себя воином, сражающимся за веру, истинным наследником Карла V и Филиппа II. Воспитанный иезуитами, он был набожным католиком, который, проснувшись утром, посвящал целый час молитвам и чтению религиозных текстов, а затем посещал две службы, одна из которых проводилась за упокоение души его первой жены. Большинство воскресений и праздников он проводил за духовными раздумьями, церемониями и обрядами. Фердинанд был уверен, что процветание его династии зависит от поддержки Господа, которому была всецело предана его семья. Особенно показателен момент, когда Фердинанд столкнулся с неудачами и острым кризисом в ходе Тридцатилетней войны. Император час лежал, “распластавшись на полу перед крестом”, и молился о том, чтобы полностью посвятить свою жизнь служению Богу и сносить все страдания и испытания, насылаемые на него, не просто с покорностью, но с истинной радостью кающегося грешника. Впоследствии Фердинанд вспоминал, что “молитвы вселили в него надежду и преисполнили его совершенным внутренним спокойствием”. Многие его подданные верили, что Христос лично обратился к императору с креста и убедил, что не покинет его. В правление Фердинанда евхаристия, крест и непорочное зачатие девы Марии стали основными элементами идеологии и самосознания Габсбургов^4.

Сформулированное Фердинандом II определение династического самосознания до середины XVIII века оставалось ориентиром для потомков императора. Леопольд I был идеальным воплощением этого самосознания: набожный, погруженный в себя и лишенный харизмы и таланта к театральности, он был вторым сыном, а потому готовился к служению церкви и покорному подчинению старшему брату, который должен был стать следующим императором и главой династии. Когда друг за другом умерли его отец и брат, Фердинанд III, Леопольд неожиданно оказался на позиции, которая не соответствовала ни его образованию, ни характеру. Его биограф называет его “тихим благородным юношей, которому достаточно было, чтобы дела шли ровно так, как раньше”. Леопольд вынужден был на ходу осваивать дело управления государством, поэтому не стоит удивляться, что сначала ему недоставало уверенности в собственных способностях и суждениях. Со временем опыт воспитал в нем компетентный и осторожный реализм. Он стал хорошо разбираться в людях. Но один элемент в его стиле управления оставался неизменным: Леопольд совершенно не стремился к военной славе. Когда в 1683 году турки осадили Вену, император удалился в безопасный тыл, вверив командование армией герцогу Карлу Лотарингскому. В этом отношении Леопольд тоже проявил себя как настоящий Габсбург: немногие императоры династии пытались командовать войсками на войне. С другой стороны, в династии, которая славилась своей любовью к музыке, Леопольд был самым талантливым музыкантом и композитором духовных сочинений. Личная скромность императора сочеталась с огромной династической гордостью. Леопольд считал, что важнее всего ему обеспечить, чтобы Габсбурги не лишились божественного благословения, и потому отстаивал католическую веру, был примером благочестия и милосердия и поддерживал “псевдосвященный характер своей земной власти”. Последнее прежде всего предполагало проведение множества ритуалов, процессий, паломничеств и церемоний, которые связывали католичество с династией и ее землями^5.

С некоторой натяжкой можно сказать, что из европейских императоров Леопольд ближе всех подошел к созданию идеальной конфуцианской монархии. Это сравнение не столь невероятно, как кажется на первый взгляд. Пока одни иезуиты обучали Леопольда I, другие пребывали в Пекине и пытались убедить императора Канси и китайскую элиту перейти в христианство. К тому времени иезуитские миссионеры находились в Китае уже целый век. Большинство из них высоко ставили конфуцианство как систему, в которой ценились этика, высокая культура и социальный порядок. Они полагали, что католичество может счастливо сосуществовать с конфуцианскими практиками и дополнять их. В некоторой степени это напоминает восхищение поэта Мэтью Арнолда, отец которого, Томас Арнолд, был основоположником современной английской частной школы, этикой стоиков и культурой Марка Аврелия. Арнолд полагал, что в совокупности христианские доктрины спасения и любовь к стоицизму Марка Аврелия создали идеальный фундамент для формирования современного британского и имперского правящего класса. Разумеется, некоторые конфуцианские традиции, например культ предков, не вписывались в картину мира иезуитов, но миссионеры полагали, что это уже тонкости. В некотором смысле союз католической церкви, и особенно иезуитов, с династией Габсбургов стал прецедентом. Габсбурги не почитали предков в конфуцианском стиле, но свойственные им самосознание и чувство долга опирались на глубокую уверенность в предназначении династии, подкрепленном ее историей и заслуженным вековой верностью высшим истинам^6.

Иосиф I (1705–1711), старший сын и преемник Леопольда, сильно отличался от отца и был наименее типичным Габсбургом той эпохи. Он был лишен даже обычных физических признаков династии – выступающего подбородка и большой нижней губы. Его, единственного из Габсбургов, обучали не иезуиты. Он никогда не посещал посвященную Деве Марии базилику в Мариацелле – величайший символ приверженности его династии и империи марианизму. Его многочисленные романы и жажда военной славы приводили Леопольда в ужас. Аналогичное впечатление на него производили и некоторые идеи сына о модернизации габсбургской системы правления. Когда в 1711 году Иосиф неожиданно умер, оставив лишь двух дочерей, то при его брате, Карле VI (1711–1740), все вернулось на круги своя. Карл был кандидатом на испанский престол, а потому в 1705–1711 годах сражался в Испании, чтобы отстоять там свое право на корону. Отправившись на войну, он оставил своей жене наказ, в котором напомнил ей о ревностном служении Габсбургов Богу и Деве Марии и отметил, что “именно вера помогла его династии возвыситься и выжить”. Карл до самой смерти считал себя законным королем Испании, и многие испанские эмигранты входили в его свиту. Особенно важным для Карла был масштабный проект по превращению аббатства в Клостернойбурге в собственный Эскориал. Самый выдающийся из ныне живущих британских специалистов по Габсбургам XVIII века называет Карла “плачевно благочестивым и узколобым”7.

За габсбургский союз династии, аристократии и церкви приходилось платить. Тридентский собор определил католицизм как диаметральную противоположность протестантизму. В противовес культуре письменного слова, Священному Писанию и здравому смыслу, он возвышал чувства, символизм и мистицизм. В теологии габсбургская триада истинного присутствия Христа в евхаристии, таинства Креста и почитания Девы Марии служила основой для атаки на протестантизм. Религиозный и культурный слои перекрывали друг друга: “Визуальная, осязаемая, театральная и эмоциональная, это была культура образов, всему, что связано со Словом, в ней, как видно, не находилось места”. Репрессии и массовая эмиграция вскоре дали о себе знать: в 1620-х годах только из Богемии и Моравии уехало около 150 тысяч человек, включая четверть знати. “Поскольку жертвами оказались протестантизм, буржуазия, города и городская культура”, Габсбургская империя стала, “по сути, статичной, консервативной и закрытой”. С эпохи Фердинанда II и до второй половины XVIII века на землях Габсбургов не появилось ни одного значимого ученого и философа. По европейским меркам, они превратились в экономические и интеллектуальные задворки^8.

Влияние этой отсталости на габсбургскую власть усугубилось тем, что союзники династии из аристократической и церковной среды получили в свое распоряжение огромную долю имперского богатства. В богатой Моравии пятая часть сельского населения проживала во владениях лихтенштейнских князей, а более половины прочего населения – на землях, принадлежащих крупным монастырям. В середине XVII века тринадцать венгерских аристократов владели 37 процентами венгерских земель. Монастырям принадлежала половина провинции Крайна. Аристократы и аббаты господствовали в провинциальных владениях и выполняли административные функции в различных провинциях. Поистине габсбургской администрация была лишь в Вене. В некоторых геополитических ситуациях это, возможно, не имело бы значения. Но в многополярном мире европейской геополитики ограниченность ресурсов, поступающих центральной власти, делала империю уязвимой для хищников^9.

На первый взгляд империя Карла VI казалась сильной. В его долю Испанской империи входили богатые Южные Нидерланды (современная Бельгия) и вся Южная Италия, что обеспечивало Габсбургам господство на полуострове. Тем временем габсбургские армии под блестящим командованием принца Евгения Савойского завоевали всю Венгрию и Трансильванию, а также область с центром в Белграде. Как обычно, увеличение территорий предполагало увеличение нагрузки на армию: границы Габсбургской империи (даже без учета Нидерландов и Южной Италии) растянулись на 4 ооо километров. Но большая их часть имела хорошие естественные преграды – горные хребты. Ядро империи, расположенное среди гор, в стратегическом, экономическом и культурном отношениях объединялось Дунаем и его притоками. С другой стороны, Дунай не был идеален: в отличие от Рейна, он не протекал по экономическому центру Европы. Кроме того, Габсбурги не контролировали его притоки, уходящие в Черное море.

Но главное, что империю окружали потенциальные враги, совокупные ресурсы которых существенно превышали ее собственные. Внешние захватчики могли находить союзников среди недовольных элит отдельных владений Габсбургов. Если венгерское восстание было практически постоянной угрозой, то в момент сильнейшего кризиса 1741–1742 годов даже землевладельцы Богемии и Верхней Австрии присягнули на верность недавно коронованному императору Священной Римской империи – баварскому курфюрсту Карлу Альбрехту – в стремлении сохранить свои земли и задобрить, казалось бы, непобедимого захватчика. Франция в 1700 году уже была гораздо богаче и густонаселеннее Габсбургской империи. Когда в Мадриде установилась власть младшей ветви Бурбонов, австрийцы после 1714 года столкнулись с серьезным риском нападения французов на центральные земли империи в верховьях Дуная и одновременного франко-испанского вторжения с севера Италии при движении вниз по течению По. Хотя в XVIII веке Османы представляли гораздо меньшую угрозу, чем ранее, они сумели разгромить австрийцев в 1737–1739 годах и могли произвести отвлекающий маневр, если бы в военное время объединились со своими традиционными союзниками – французами. Гораздо более серьезной была угроза с севера. Шведская интервенция в ходе Тридцатилетней войны помешала победоносным до той поры армиям Фердинанда II обеспечить господство Габсбургов во всей Германии. После поражения в войне с российским царем Петром I Швеция перестала быть опасным противником для Габсбургов, но всего одно поколение спустя шведская угроза сменилась еще более серьезной прусской^10.

Пруссия не должна была быть настолько опасна. В 1740 году у габсбургского императора было 20 миллионов подданных, в то время как у прусского короля – всего 2,25 миллиона. Расположенная на неплодородной песчаной равнине, Пруссия имела мало природных ресурсов и была лишена естественных преград, которые защищали бы страну от нападения извне. Во время Тридцатилетней войны Гогенцоллернам осталось лишь беспомощно наблюдать, как их земли разоряют вражеские иностранные армии. Великий курфюрст Фридрих Вильгельм Бранденбургский (1640–1688) усвоил жестокий урок силовой политики. В ходе своего долгого правления он заложил основы грозного Прусского государства XVIII века. Он создал центральную администрацию, чтобы осуществлять надзор за множеством отдельных провинциальных институтов. Значительно увеличив доходы с провинциальных владений, он использовал их для создания сильной армии. Столкнувшись с французской угрозой и нуждаясь в поддержке Гогенцоллернов, император Леопольд I в 1701 году позволил им получить в статус королей Пруссии. И все же в 1700 году судьба Пруссии как великой державы Северной Германии еще не была предопределена. Саксонское курфюршество, например, было богаче Пруссии и имело столь же многочисленную армию. Его правитель был также королем Польши.

Правление Фридриха Вильгельма I (1713–1740) изменило ситуацию. Фридрих Вильгельм распустил огромный двор отца, жил скупо, сторонился всех культурных проектов и вкладывал все до последней копейки в “жесткую силу”, создавая серьезную армию численностью 80 тысяч человек и формируя огромные запасы в казне. На пике его правления в армии, по оценкам ученых, всегда служило более семи процентов прусского населения, в то время как в армии Карла VI служило около полутора процентов его подданных. Саксонские курфюрсты превратили Дрезден в одну из жемчужин европейской культуры, но к 1740 году их армия уже составляла лишь одну треть от прусской. С помощью прусской армии с лучшей в Европе пехотой Фридрих II (1740–1786) завоевал Силезию в 1740-х годах. Это была богатейшая провинция Габсбургской империи, которая вмещала треть имперской промышленности и приносила в казну столько же дохода. Ее присоединение почти вдвое увеличило прусское население и сделало Пруссию великой державой. Вскоре эффективная прусская администрация стала получать с Силезии вдвое больше доходов, чем Габсбурги, даже не подняв налоги. Современники порой называли Пруссию казарменной страной и европейской Спартой. Не стоит слишком доверять подобным сравнениям. Контроль короля над обществом был вовсе не тотальным. Препятствия ему чинили частная собственность, протестантское сознание, практически автономный мир дворянских имений, а также гражданское общество, которое расширялось в Пруссии в правление Фридриха. Тем не менее Пруссия даже лучше Франции Людовика XIV показывала, что королевство среднего размера может управлять своими ресурсами эффективнее огромной империи, развивать свои земли и облагать их налогами^11.

Решающее значение для возвышения Пруссии имел лидерский статус ее королей. Великий курфюрст Фридрих Вильгельм Бранденбургский и короли Фридрих Вильгельм I и Фридрих II были одними из самых компетентных (и самых неприятных) наследственных монархов в истории. Фридрих II был не только первоклассным политическим лидером и высокопоставленным управленцем, но и одним из самых знаменитых военачальников своей эпохи. Кроме того, он был политологом, историком, писателем, композитором и флейтистом немалого таланта. Подобно тому как Людовик XIV стал эталоном барочного правителя, Фридрих II служил примером просвещенного монарха. Императрица династии Габсбургов Мария Терезия (1740–1780) считала его чудовищем, поскольку он открыто заявлял о своем атеизме, цинично следовал идеалам реальной политики и украл ее богатейшую провинцию. К ужасу Марии Терезии, ее сын Иосиф II (1765–1790) видел в нем практически образцового монарха, который был всецело предан своей стране, весьма утилитарно понимал смысл королевской власти, был остроумен до ехидства и победоносен в бою.

Фридрих чурался всех ритуалов и церемоний, едва участвовал в жизни придворного общества и сосредоточился на своей роли исполнительного директора Прусского государства и главнокомандующего его армиями. Иосиф следовал его примеру в этих сферах^12.

Войны Фридриха оказали разрушительное влияние на общество. Безжалостная эксплуатация оккупированной Саксонии в ходе Семилетней войны позволила Пруссии финансировать почти треть своей военной кампании. В этом конфликте погибла десятая часть прусского населения. Война в Европе вовсе не была “спортом королей”. Тем не менее ей было не сравниться с войнами китайского периода Сражающихся царств, когда, например, военачальники династии Цинь могли отдать приказ об убийстве всех 400 тысяч солдат сдавшейся армии враждующей с ними великой державы. Это было невообразимо и неприемлемо даже для такого свободомыслящего макиавеллийца, как Фридрих II. В геополитическом отношении между Пруссией и империей Цинь существовало и другое важное различие: “стальное” государство Гогенцоллернов объединило Германию в 1871 году и предприняло две разрушительные попытки завоевать Европу в XX веке; в отличие от империи Цинь, Пруссия не была расположена на краю международной системы государств, а потому не могла черпать ресурсы из огромного тыла. К востоку от нее находилась великая евразийская Российская империя, вмешательство которой стало решающим в противостоянии германскому стремлению к созданию европейской империи.

В конце 1730-х годов Габсбургская империя, казалось, была готова к распаду. Лишенные вдохновенного лидерства принца Евгения, ее армии пришли в упадок. Неаполь отошел Бурбонам, а Белград – Османам. Из-за банкротства на полпути пришлось остановить даже дорогой сердцу Карла VI проект по строительству нового Эскориала в Клостер-нойбургском монастыре. Но хуже всего было то, что у Карла рождались одни дочери, старшей из которых была будущая императрица Мария Терезия. Женщина не могла стать императором Священной Римской империи, поэтому Габсбурги лишились статуса и доступа к некоторым имперским ресурсам, который давал этот титул. Особых попыток передать его мужу Марии Терезии, принцу Францу Стефану Лотарингскому, Карл не предпринимал, но приложил немало усилий, чтобы все наследственные земли Габсбургов оказались в руках его дочери. Так называемая Прагматическая санкция, гарантирующая права Марии Терезии, была признана всеми землями в составе Габсбургской империи, а также большинством европейских держав, включая Францию и Пруссию. Сложно, однако, сказать, собирались ли соперничающие государства сдержать свое слово после смерти Карла. В частности, курфюрсты Баварии и Саксонии, женатые на дочерях Иосифа I, старшего брата Карла, имели некоторые основания утверждать, что их жены имеют больше прав, чем Мария Терезия.

Как наследница Габсбургских земель, Мария Терезия была самой желанной невестой в Европе. Если бы она вместо своей двоюродной сестры Марии Амалии вышла замуж за баварского наследника, европейская история, возможно, сложилась бы иначе. Объединение земель двух ведущих католических династий Германии создало бы мощный блок против прусского экспансионизма. Хотя протестанты в Германии XVIII и XIX веков шли в авангарде экономического и культурного развития, значительная часть западногерманских и силезских центров промышленной революции оказалась в преимущественно католических областях. К 1900 году численность, географическое положение, экономическая, интеллектуальная и культурная активность немцев сделали их лидирующей нацией в Европе. Ключевой вопрос состоял в том, можно ли было использовать германскую силу на благо Европы, а не во вред. Возможно, с этим справилась бы сверхдержава, в которую вошло бы большинство немецких католиков, а также другие народы Центральной Европы и которая сохранила бы габсбургскую имперскую традицию уважения к многообразию, многонациональности и законности. В любом случае от такой гипотетической державы вряд ли стоило ждать худшего, чем от наследников прусской традиции в XX веке.

Династическая случайность исключила брак с баварским наследником для Марии Терезии. В личном и генетическом отношениях принц Франц Стефан Лотарингский больше подходил ей в мужья. Он был внуком Карла V, спасшего Вену в 1683 году, и был воспитан при австрийском дворе, где молодые люди встретились и полюбили друг друга. Они прожили в счастливом браке до самой смерти Франца Стефана в 1765 году. Карл VI и его жена, принцесса Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфен-бюттельская, не состояли в тесном родстве, как и Мария Терезия с Францем Стефаном. Мария Терезия родила шестнадцать детей, десять из которых ее пережили. Многие из них были весьма умны и дельны. Брак наиболее вероятного баварского жениха Марии Терезии, будущего курфюрста Максимилиана Иосифа III, напротив, был бездетным. Если бы он женился на своей кузине Марии Терезии, это могло бы печально сказаться на генетике.

Мария Терезия получила почти такое же образование, как и средний немецкий католический принц ее поколения. Главное отличие заключалось в том, что ей вообще не преподавали право. Как начинали понимать наиболее просвещенные австрийские аристократы, классическое католическое – по большей части иезуитское – образование, основанное на изучении древней истории, Аристотеля и Фомы Аквинского, уступало образованию, которое протестантские элиты получали в университетах на севере Германии. Как и ее католические сверстники-мужчины, Мария Терезия ничего не знала о Томасе Гоббсе, Рене Декарте, Самуэле фон Пуфендорфе и Христиане фон Вольфе – главных генераторах современных идей о политике, управлении, философии и праве. Жизнь молодой женщины при дворе научила ее управлять личными связями и внутриэлитным покровительством: в Вене, как и почти во всех монархических режимах, это было вопросом политики. Однако, хотя Карл VI и ввел Франца Стефана в политический и военный советы, своей дочери он роли в них не выделил.

Мария Терезия очень любила Франца Стефана и называла его “лучшим из мужей”, но, сменив своего отца на троне в октябре 1740 года, сразу дала понять, кто из них главный. Хотя с 1749 года Франц был императором Священной Римской империи, а Мария Терезия – лишь императрицей-консортом, это не имело значения. Более чем когда-либо Габсбурги опирались в своей власти на наследственные владения, а не на Священную Римскую империю, которая давала им императорский титул. На протяжении правления Мария Терезия играла роли старшего политика и старшего администратора своей империи. Это было ее долгом и правом как главы династии и наследницы габсбургской традиции. Обе позиции прекрасно соответствовали ее сильному и волевому характеру. Она усердно работала как начальник бюрократического аппарата, ответственный за принятие окончательных решений, и как руководитель кадровой политики и системы покровительства. Она добросовестно исполняла свои церемониальные обязанности. Вместе с тем она родила шестнадцать детей и была гораздо больше вовлеченной и “практикующей” матерью, чем большинство королев XVIII века. Это позволяет сделать вывод, что императрица обладала огромной выносливостью и закалкой. Она была умной и чуткой, интуитивно понимала склад людей, была не лишена здравого смысла, красоты и теплоты. За редким исключением она выбирала себе способных помощников и умела взрастить у своих старших советников огромную личную преданность^13.

Через год после восшествия на престол Мария Терезия столкнулась с острым кризисом. Французские, прусские, баварские и испанские войска оккупировали некоторые области ее империи. Зимой 1741–1742 годов казалось, что Габсбургская империя распадется, а Мария Терезия останется разве что королевой Венгрии. Габсбургов спасла умелая дипломатия, благодаря которой им удалось расколоть стан противников и заручиться поддержкой британцев и голландцев. “Стратегическая глубина” империи позволила ей мобилизовать огромные ресурсы из своих южных (земли Военной границы) и восточных (венгерских) провинций, не пострадавших при вторжении. Это было возможно лишь потому, что Османы сохраняли нейтралитет и не представляли угрозы. При разрешении этого кризиса Мария Терезия проявила огромную смелость, энергичность и политическое мастерство. Самым знаменитым эпизодом в рамках предпринятых императрицей мер стала ее коронация в Венгрии, которую она совместила с небывалым, прямым и эмоциональным, обращением к венгерским элитам в поисках поддержки. Один историк называет ее воззвание к венгерскому парламенту “переворотом в связях с общественностью”. Оно, несомненно, в лучшем свете выставило ее театральные качества и способность играть на эмоциях. В 1740–1745 годах Мария Терезия была на коне. Позже ее друг и наставник граф Эммануэль Сильва-Тарука вспоминал, что в тот период молодой императрице нужно было “постичь азы правления”. Она работала за четверых, каждый год рожала по ребенку и все же находила силы скакать верхом, танцевать, появляться в свете и поднимать всем дух своим очарованием, энергичностью и готовностью поддержать разговор: “Она на все находила время и все делала отлично”14.

Мир наконец-то наступил в 1748 году, но ради него пришлось отдать Силезию, и следующие пятнадцать лет Мария Терезия старалась вернуть провинцию и наказать Фридриха II за вероломство. Готовясь отомстить Пруссии, она сосредоточилась на трех основных сферах: внутреннем управлении и финансах; военном деле и дипломатии. Императрица провела в австрийских и богемских провинциях радикальные административные реформы, которые удвоили доходы государства. Она сыграла на чувстве вины некоторых провинциальных областей за предательство в ходе войны, а также на повсеместном страхе завоевания протестантским и эксплуататорским режимом Фридриха. Новые доходы были направлены на создание армии, равной по размеру и не слишком уступающей по качеству прусской. Что особенно примечательно, граф (позже князь) Венцель Антон Кауниц, один из самых искусных политиков и дипломатов в Европе XVIII века, собрал Австрию, Францию, Россию и Швецию в коалицию против Пруссии. Его главным достижением стало привлечение в союз Людовика XV, которого он уговорил забыть о многовековой вражде Франции с Габсбургами^15.

Эта коалиция была значительно сильнее Пруссии и должна была гарантировать победу в Семилетней войне 1756–1763 годов. Но этого не произошло из-за некомпетентности французских военачальников, проблем при координировании австрийских и российских военных операций и просто невезения. Осторожность габсбургского высшего командования, в котором не было единства, также сыграла немалую роль. Будучи женщиной и сидя в Вене, императрица могла лишь распекать своих военачальников и умолять их пожертвовать личными амбициями во имя высшей (то есть ее) цели. Фридрих II, напротив, как суверен и полководец, мог подавлять разногласия между военачальниками и насаждать собственные агрессивные взгляды. Колоссальные затраты на ведение Семилетней войны и провал неуязвимой, казалось бы, коалиции, навсегда отбили у Марии Терезии охоту воевать. Но это нисколько не умалило ее веры в Кауница, который в 1760-1770-х годах стал самым влиятельным ее советником не только по внешней политике, но и по важным внутренним вопросам^16.

В 1765 году умер Франц Стефан, и императрица впала в отчаяние. На троне императора Священной Римской империи его сменил старший сын Иосиф II. Верный идеалам логики, практичности и реальной политики, новый император был равнодушен к этому титулу. Гораздо важнее для него было то, что он стал соправителем габсбургских земель. Хотя принятие политических решений оставалось прерогативой Марии Терезии, в последние пятнадцать лет ее правления влияние Иосифа становилось все сильнее. Мать и сын редко соглашались друг с другом. Отчасти это объяснялось столкновением двух волевых личностей, воспитанных для осуществления суверенной власти. Поколенческий разрыв между ними приводил к расхождению во взглядах по ключевым вопросам, особенно в сфере религии: Мария Терезия была истинным носителем габсбургского контрреформационного пиетизма и барочной культуры, а Иосиф – поборником утилитаризма и логики эпохи Просвещения. На внешней арене воинствующее стремление Иосифа к реальной политике часто тревожило и ужасало его мать. Различались и их подходы к управлению государством. Мария Терезия опиралась на личные связи, культивируя доверие и верность. Иосиф был печально знаменит своим неумением общаться с людьми и полагал, что управление страной равнозначно переключению рычагов бюрократической машины. Их отношения становились еще более нестабильны и эмоциональны в силу того, что мать и сын по-своему любили друг друга, а потому, не находя понимания, чувствовали себя отверженными и даже преданными^17.

Третьим столпом этого необычайного триумвирата был князь Кауниц. Иосиф разделял материнское восхищение его умом: ничего не изменилось и после смерти Марии Терезии, когда Иосиф стал единоличным правителем, а Кауниц остался практически единственным советником, которого он хоть в какой-то степени уважал. В период соправления канцлер выступал в качестве посредника и уравнителя для двух Габсбургов. Это было испытанием для нервов князя, но повышало его влияние и незаменимость. Кауниц был эксцентричным и тщеславным человеком, который крайне болезненно воспринимал любую обиду, стоило только ему ее заподозрить. Он также был невротическим ипохондриком, боялся свежего воздуха и дождя, а при столкновении с кризисом нередко предпочитал и вовсе не вставать с постели. Отношения между тремя фигурами, стоявшими во главе габсбургского правительства, были полны эмоциональных вспышек и угроз отойти от дел, сложить с себя полномочия и отречься от престола. Они напоминали хорошую оперу. Герои и либретто в ней были великолепны, но нельзя допускать, чтобы их обаяние отвлекало внимание от режима, который они возглавляли. Марии Терезии никогда не приходило в голову исключить Иосифа из претендентов на престол. Иосиф не мог и подумать о том, чтобы сместить мать, прибегнув к лазейке в законах. Немыслимо было и вмешательство армии в династическую политику. Европейское династическое право к тому времени уже глубоко укоренилось в повсеместно признаваемых идеях о законе и легитимности. Долгое пребывание во главе Священной Римской империи – одной из наиболее конституционных из всех империй в истории – придавало этой европейской традиции специфически габсбургский колорит^18.

Несмотря на многочисленные распри и разногласия между лидерами, в последние годы правления Марии Терезии габсбургский режим достиг довольно многого. Доходы центрального аппарата возросли с 35 миллионов флоринов в 1763 году до 50 миллионов в 1780-м. Численность армии увеличилась до 300 тысяч человек, а построенная в Богемии крепостная линия предотвратила попытку вторжения, предпринятую Фридрихом II в 1778–1779 годах. Институты центральной власти стали работать значительно согласованнее и эффективнее, и впервые растущий управленческий аппарат на провинциальном и окружном уровнях позволил империи успешно участвовать в делах крестьян. Ключевой мотив правления Марии Терезии заключался в осознании того, что государству нужно забирать у крестьян больше излишков продукции, чтобы выжить в конкурентном мире европейской геополитики. По мере распространения бюрократии на местах Мария Терезия все лучше понимала, что простое усиление эксплуатации крестьянства аморально и неэффективно. Ужасный голод 1770–1771 годов окончательно убедил ее в этом. Дополнительными аргументами для императрицы стали подробные доклады Иосифа о его инспекционных поездках по провинциям. В последние годы своего правления Мария Терезия двигалась в направлении радикальных реформ, разработанных для улучшения правового и экономического положения крестьянства.

Величайшим успехом императрицы, пожалуй, стала трансформация системы начального образования, которую она считала чрезвычайно важной. К концу ее правления в стране работало 6 ооо школ, в которых обучалось более 200 тысяч учеников, и число хорошо подготовленных учителей стремительно увеличивалось. Главным советником Марии Терезии по вопросам реформы образования был Иоганн Фельбигер, монах-августинец из Пруссии. Это один из многих случаев, когда императрица черпала опыт за пределами владений Габсбургов и их традиций. Но к 1770-м годам ее усилия привели к формированию хорошо образованной отечественной бюрократической элиты, ориентированной на реформаторскую, но умеренную повестку немецкого Просвещения. Эта элита стремилась к государственным преобразованиям для повышения экономического, правового и культурного уровня масс, а вместе с тем и для повышения общего уровня экономического благосостояния и доходов правительства.

К ней, в частности, принадлежал Франц фон Грайнер, который занимал ключевой пост в габсбургском правительстве и управлял радикальной реформой начального образования, несмотря на серьезное сопротивление администрации и аристократии. Грайнер – прекрасный пример человека, который сочетал гражданские ценности и профессиональную компетентность современного чиновника с глубокой личной преданностью монарху и почти религиозным преклонением перед ним. Его женой была Шарлотта Иеронимус, которая одевала и причесывала Марию Терезию и читала ей, являясь одной из самых верных и самых доверенных служанок императрицы. Мария Терезия спасла некоторое число протестантских сирот, крестила их в католичество, дала образование и помогла найти работу. Шарлотта Иеронимус оказалась самой умной и способной из этих детей. История Франца фон Грайнера и Шарлотты Иеронимус отражает двойную роль императрицы, которая была одновременно и исполнительным директором габсбургской монархии, и католической матерью своего народа^19.

Представления Марии Терезии о том, что значит быть императрицей и как править эффективно, лучше всего изложены ею самой в двух наказах, написанных в 1750-х годах, а также в инструкциях, которые она передала своему восемнадцатилетнему сыну Леопольду, когда он стал великим герцогом Тосканы. Ее представления о самовластии были традиционны для Габсбургов. Династия правила с благословения Господа и пользовалась Его поддержкой, поскольку служила ему на протяжении многих лет. Главной установкой Марии Терезии было “верить в Бога, который в своем всемогуществе повелел, чтобы [она] заняла свое место, хотя [она] сама этого не желала и не стремилась к этому, и который в силу этого даст [ей] сил справиться с задачей, возложенной [на нее]”.

Оказавшись на пороге катастрофы в 1740-х годах, она поняла, что ради выживания Габсбургам необходимо провести коренные преобразования, завещанные ей отцом. Чтобы осуществить их, корона должна была забирать себе большую долю доходов империи, оставляя меньше элитам. Императрица была не склонна к эгалитаризму: аристократы были ее естественными союзниками, их права и статус следовало уважать. Монархия и иерархия имели принципиальное значение для сохранения справедливого, организованного и процветающего общества. Но в рамках этого социального порядка императрица была матерью для своего народа, его единственной защитницей от несправедливости и притеснений. Она наказывала Леопольду, что ставить чувство долга выше всех частных интересов и чувств крайне важно для поддержания легитимности монархии, процветания династии и выполнения стоящей перед монархом задачи^20.

Мария Терезия писала, что не станет давать сыну детальных советов об управлении Тосканой, поскольку правитель может опираться лишь на непосредственное знание страны и населяющих ее людей. Леопольду не следовало принимать никаких важных решений, пока он не обретет это знание. Невозможно было стать хорошим правителем в одночасье, поскольку это требовало упорного труда. Чтобы стоять выше своих советников и выступать судьей при столкновении их мнений и интересов, монарх должен был проникать в суть вещей, накапливать знания, приобретать опыт и формировать собственные суждения: “Истина открывается тем, кто сидит на троне, только если прикладывать к этому огромные усилия, ибо иначе она останется скрытой навсегда”. Леопольду не следовало оставлять в числе советников тех, кого он ранее уличил во лжи или кто намеренно утаил от него часть правды. В назидание другим он должен был публично снимать таких людей с должности. Ему не стоило сразу проникаться доверием к министрам, но, испытав их, он должен был всецело и безусловно их поддерживать. Ему необходимо было следить за чиновниками, но вместе с тем публично подрывать их репутацию или общаться с их подчиненными у них за спиной было ошибкой, поскольку снижало эффективность управления. Ему не следовало ничего обещать просителям и советникам, не взвесив все за и против. Он должен был научиться отказывать людям вежливо, не нанося вреда их самооценке. Ему не стоило давать спуску подлецам, которые заслуживали наказания, но нужно было следить, чтобы в его характер не вкралась черствость, ведь монарх должен быть милосерден. Он должен был служить для своих подданных примером благонамеренности, нравственности и благочестия. В характерной для себя манере, которая находила отражение даже в ее письмах ко взрослым детям, императрица также напомнила, чтобы он молился на ночь, сообщал ей и ее личному врачу о любом незначительном недомогании, а также убрал из всех своих дворцов и резиденций обнаженные статуи и картины с обнаженными персонажами^21.

После смерти Марии Терезии в 1780 году Иосиф II десять лет правил единолично. Радикальные реформы, которые ранее сдерживались осторожностью и консерватизмом матери, теперь следовали одна за другой с головокружительной скоростью. Первым стал закон о религиозной терпимости и предоставлении полных гражданских прав протестантам и евреям. За ним последовало значительное послабление обязательств крестьян перед своими господами, которое грозило банкротством многим мелкопоместным дворянам. В отличие от матери, Иосиф распространил религиозную и аграрную реформы не только на основные территории империи. Он разрушил государственное устройство Венгрии и нидерландских провинций и создал новые стандартизированные авторитарные институты, сводящие местное участие к минимуму. Во внешней политике он провалил вторую попытку обменять Баварию на Австрийские Нидерланды, в процессе позволив Фридриху II создать и возглавить антигабсбургскую лигу, в которую вступили почти все главные князья Священной Римской империи. Союз с Россией, который Иосиф заключил в 1781 году, в 1787 году втянул Австрию в войну с Османами, когда внутри страны и так обострились оппозиционные настроения. К концу 1789 года в Нидерландах уже полыхало восстание, а габсбургская армия и администрация были вытеснены из провинции. К бунту готовилась и Венгрия, где мятежники хотели сместить Габсбургов и пригласить другого короля-иностранца. Прусское вторжение в поддержку венгров казалось неизбежным. Тем временем возмущение нарастало в элитах австрийских земель и Богемии. Столкнувшись с опасностью распада империи, Иосиф отменил многие из своих главных реформ. Перед смертью в феврале 1790 года он велел написать на его надгробном камне, что он был монархом, который потерпел неудачу во всех своих начинаниях.

В защиту Иосифа можно сказать немало. Он был очень трудолюбив и служил своей стране и общему благу, не зная отдыха. Усердной работой он сильно сократил свою жизнь. Некоторые из его самых важных прогрессивных реформ пережили его: в их число вошли закон о религиозной терпимости и радикальная гуманизация уголовного кодекса. Другие реформы, нацеленные на улучшение положения крестьян, стали ориентирами на будущее. Приверженность Иосифа служению народу и просвещенному прогрессу характеризовала бюрократическую элиту до самого падения империи в 1918 году. Регулярные и утомительные инспекционные поездки Иосифа по всем провинциям империи с целью изучить ситуацию на местах тронули чувства и остались в памяти народа. Еще больше подданные ценили его открытость и доброту к сотням тысячам обычных людей, чьи обращения он рассматривал и с кем лично беседовал во время путешествий. Эти воспоминания о “народном императоре” подкрепляли легитимность династии на протяжении XIX века. В своей открытости просителям Иосиф видел средство проверки состояния общества и выявления нарушений в работе чиновников. Признавая, что чиновничество все равно могло порой пускать ему пыль в глаза во время официальных визитов, он добавлял: “Когда возвращаешься в одно место несколько раз, видишь изменения, выслушиваешь жалобы, выясняешь, кого назначать в будущем, судишь работу других… и наконец оцениваешь – более или менее – способности и рвение министров”. Он мог бы добавить, что благодаря его личным инспекционным поездкам власти в центре, не говоря уже о его матери, узнавали, как живут обычные подданные вдали от столицы, а также с какими трудностями и несправедливостями они сталкиваются^22.

Не все ошибки Иосифа лежат лишь на его совести. В последние годы жизни Мария Терезия планировала радикальные аграрные реформы, чтобы улучшить положение крестьянства. Кауниц был соавтором внешней политики Габсбургов 1780-х годов и продвигал ее не менее агрессивно, чем император. Краеугольным камнем этой политики был союз с Россией, который имел довольно веские основания. Русско-прусский союз 1760-1770-х годов, очевидно, представлял опасность для Австрии. Русско-австрийский союз 1781 года обеспечил Австрии поддержку России в случае прусской агрессии. Ни Кауниц, ни Иосиф не питали иллюзий насчет российских амбиций на Балканах, но полагали, что безопаснее вступить в альянс с Россией и попытаться ее сдержать, но при необходимости разделить с ней трофеи после раздела Османской империи. Альтернативная стратегия – пребывать в параличе из-за прусской угрозы и наблюдать со стороны, как Россия поглощает Османскую империю, – была не слишком привлекательна. Иосиф и Кауниц не ожидали, что Османы сами очертя голову нападут на Россию в 1787 году, что вынудит Австрию исполнить свое обязательство и прийти союзнице на помощь. Они не предвидели и того, что в 1790 году, когда возникнет угроза столкновения с Пруссией, русские будут воевать на два фронта с османами и со шведами.

Тем не менее невозможно отрицать, что радикальная и агрессивная политика, которую Иосиф одновременно осуществлял на многих фронтах, была сопряжена с катастрофическими рисками. Мария Терезия была слишком осторожна и практична, чтобы подвергать империю таким испытаниям. Она старалась не конфликтовать с венгерскими элитами и получала немалые доходы с нидерландских провинций, не бросая вызов архаичным порядкам и консервативному мировоззрению местной аристократии. Она предупреждала об этом Иосифа. В инструкциях Леопольду, написанных в 1765 году, она подчеркнула один из главных принципов своего правления: деспотизм в Габсбургской империи (и Тоскане) не работает. Успех приходит к тому, кто завоевывает сердца и умы. Иосиф не прислушался к ее словам. Он проигнорировал увещевания опытных, верных и просвещенных советников, которые говорили, что его политика ведет к катастрофе.

Отчасти это объяснялось его упрямством, самодовольством и высокомерием. Когда он начал править единолично, княгиня Элеонора Лихтенштейнская, которая, пожалуй, знала его лучше, чем кто-либо еще, сказала, что проблем не избежать, поскольку “его конек – всегда быть правым”. Император был умен и уверен в своем интеллектуальном превосходстве над окружающими. Для монархов это особенно опасно, поскольку никто не вправе им перечить. В дипломатических и военных вопросах Иосиф прислушивался к Кауницу и фельдмаршалу Францу Морису фон Ласси и иногда даже уступал им, но решения, затрагивающие внутреннюю политику, он принимал единолично. Кроме того, император не умел ставить себя на место других и был способен почти аутично попирать их чувства. Одним из немногих людей, которых он признавал интеллектуально равными себе и считал своим другом, был его брат Леопольд. К несчастью, став главой династии, Иосиф проявлял по отношению к своим братьям и сестрам еще больший деспотизм, чем к обычным подданным. Он оттолкнул от себя Леопольда, когда совершенно бессердечно потребовал ввести Тоскану в состав Габсбургской империи[24] и захватил в свои руки контроль за образованием и карьерой его сыновей^23.

Социальная неподготовленность Иосифа усугублялась опасностями, которые идеи Просвещения таили для любого правителя империи. Иосиф верил в системность, единообразие и рационализацию как главные принципы управления государством. Но его империя состояла из разнородных исторических сообществ, власть над которыми он получил в силу законов, уходящих корнями в прошлое, устоявшихся традиций и наследования в рамках семьи. Габсбургская империя не была единой страной, и различные земли в ее составе представляли собой лоскутное одеяло из наследственных частных владений, прав и привилегий, по сути своей сходных с законами, которые давали Габсбургам наследственную власть. Империей нельзя было управлять и империю невозможно было сохранить, руководствуясь лишь абстрактными принципами естественного права, целесообразности и рациональности. Именно поэтому политика Иосифа вела его империю в тупик, а не в будущее^24.

Иосиф был дважды женат. Его второй брак оказался коротким, бездетным и лишенным любви. Первый брак с принцессой Изабеллой Пармской был не длиннее, но стал эмоциональной кульминацией его жизни. Матерью Изабеллы была принцесса Луиза Елизавета Французская, любимая дочь короля Людовика XV Как и почти все браки детей Марии Терезии, этот был устроен для того, чтобы подкрепить австрийскую внешнюю политику, в частности союз с Францией. Изабелла была на год младше Иосифа, но превосходила его по уму и была несравненно более зрелой и чуткой. В Вене она завязала близкую дружбу с самой умной, образованной и творческой из его сестер – эрцгерцогиней Марией Кристиной. Муж Марии Кристины, герцог Альберт Саксонский, назвал Изабеллу “поистине потрясающей женщиной, которой не исполнилось и двадцати”, когда она прибыла в Вену, и добавил:

[Она] была не только наделена замечательными личными качествами, но и… обладала знаниями и талантами, достойными самых образованных юношей… Она получила блестящее образование… и разбиралась не только в тех областях, которые положено было знать даме ее положения, но также в абстрактных сферах математики и даже в тактике. Она сочетала это с особыми талантами, например к музыке – она великолепно играла на скрипке, – рисованию и живописи, а еще была обучена некоторым ремеслам и наставляла в них нанятых рабочих. Писала она необычайно легко, проявляя редчайшее остроумие^25.

До нас дошли сочинения Изабеллы, посвященные торговле, образованию, современной французской философии и религиозной размышлениям, а также ее автобиографические зарисовки. К последним относятся ее рассуждения о жизни кронпринцессы:

Ее судьба, несомненно, очень трагична. Ее положение не дает ей преимуществ и лишает ее величайшей прелести жизни, доступной всем остальным, и прелесть эта – компания… Обязанная жить в огромном мире, она, так сказать, не имеет ни приятелей, ни друзей. И это не все. Рано или поздно ее начинают пристраивать. И вот ей приходится бросить все, свою семью, свою страну – и ради кого? Ради незнакомца, характер и образ мыслей которого ей вовсе не известен… пожертвовать собой во имя мнимого общего блага, а на самом деле – во имя коварной политики министра, неспособного найти другой способ заключить между двумя династиями союз, который он объявит нерушимым – и который разрушится, как только это станет выгодным.

Любовь Иосифа к Изабелле, поначалу неловкая и незрелая, со временем окрепла. Когда она умирала от оспы, он, вопреки придворным и династическим традициям, не отходил от постели жены. Он горько оплакивал ее и получил еще один удар в 1770 году, когда в возрасте восьми лет умерла их единственная дочь, которую он обожал. Все монархи одиноки, но характер, политические стремления и рабочая этика Иосифа сделали его одиноким особенно. Если бы его жена и дочь остались живы, он, возможно, стал бы более уравновешен и научился бы понимать чувства и мнения других людей. Одно это могло иметь важные политические последствия. Кроме того, Изабелла, возможно, стала бы его доверенным советником в политических вопросах и источником реализма^26.

Иосиф умер в феврале 1790 года, когда Габсбургская империя стояла на пороге экзистенциального кризиса. Обстоятельства сложились чрезвычайно удачно, поскольку престол унаследовал 43-летний эрцгерцог Леопольд, который к тому моменту уже 25 лет управлял Тосканой. Леопольд был самым умным из сыновей Марии Терезии. Поль Шрёдер, по праву уважаемый специалист по истории международных отношений, называет Леопольда “одним из самых рассудительных и здравомыслящих монархов, когда-либо носивших корону”. Леопольд должен был унаследовать от отца великое герцогство Тосканское и потому получил образование как будущий правитель, а не младший сын. Он был на шесть лет моложе Иосифа, к тому времени, когда он достиг отрочества, венское Просвещение продвинулось вперед. Его учителя были лучше тех, что учили его брата, не говоря уже об их матери. Леопольд на всю жизнь сохранил любовь к чтению. Многие из величайших умов его эпохи отмечали его острый ум и эрудицию. Он страстно увлекался наукой, технологиями и экономикой, но также с большим уважением относился к философии и особенно к истории. Он славился внимательным подходом к образованию своих детей, а также к совершенствованию системы народного просвещения в Тоскане. Он был также знаменит своей любовью к женщинам, которая с годами лишь нарастала и была для него, по сути, главной эмоциональной отдушиной, позволявшей ему справляться с тяготами старения и управления княжеством^27.

Леопольду посчастливилось унаследовать Тоскану в 1765 году. Союз Габсбургов с Бурбонами принес на Аппенинский полуостров, за который две династии боролись на протяжении столетий, непривычный мир. Великое княжество представляло собой лабиринт из архаичных юрисдикций и привилегий. В 1764 году оно пережило серьезный голод, последний великий голод в итальянской истории. Образовательная, юридическая, экономическая и культурная политика Леопольда превратила его в лабораторию просвещенных реформ и завоевала ему уважение прогрессивных мыслителей Европы и Северной Америки. Одним из многих его корреспондентов был Бенджамин Франклин. Леопольд по большей части разделял взгляды Иосифа на религию. Некоторые из предложенных им мер, направленных на ограничение папского контроля за духовенством, были слишком смелыми даже для тосканских клириков, которые были сторонниками реформ. В отличие от своего брата, поняв это, Леопольд вовремя нашел компромисс, который не стал для него вынужденным. Это продемонстрировало основное различие в характерах братьев, которое оказало огромное влияние на стиль их правления. Леопольд был гораздо более уравновешен, осторожен и чуток к критике и оппозиции. Он умел усмирять свою гордыню и при необходимости отступать. Он обладал эмоциональным интеллектом и был способен сопереживать людям.

Первые тридцать лет своей жизни Леопольд по большей части состоял в хороших отношениях с Иосифом. Затем их отношения испортились, хотя в силу сдержанности Леопольда и невосприимчивости Иосифа император так и не понял, насколько силен был гнев его младшего брата. Главную проблему представляло упорное стремление Иосифа вернуть Тоскану в состав Габсбургской империи, когда Леопольд унаследует трон. Леопольд считал, что этим он перечеркнет труд всей своей жизни, но ничего не мог противопоставить человеку, который возглавлял династию и контролировал будущую карьеру и браки его многочисленных детей. В более общем смысле политические установки братьев сильно различались. Леопольд не разделял любви Иосифа к войне и армии. Он полагал, что присоединение дополнительных территорий к империи будет, вероятно, нецелесообразно, тем более что добиться этого можно было лишь ценой рискованных и затратных войн. Кроме того, Леопольд был убежденным конституционалистом. Он писал Марии Кристине, что хорошие идеи невозможно насаждать сверху. Необходимо советоваться с обществом и убеждать его. Для эффективного управления государством очень важно создавать представительные институты. Леопольд был методичным, продуктивным и осмотрительным администратором и реформатором. Даже в своем маленьком великом княжестве он сначала опробовал реформы в одном округе и лишь затем распространял их повсюду. Он считал стратегию Иосифа, одновременно запустившего множество радикальных реформ во всей империи, совершенно неэффективной и весьма рискованной. Когда в конце 1780-х годов события показали, что он прав, он стал все сильнее опасаться, что Иосиф уничтожит государство Габсбургов и его семейное наследство.

Желание Леопольда держаться подальше от Вены, пока Иосиф жив, было вполне резонно. Он боялся, что скомпрометирует себя, если сложится впечатление, что он имеет отношение к политике брата, и его страх имел под собой основания. Если упадка и катастрофы можно было избежать, его подданные должны были почувствовать, что смерть Иосифа принесла кардинальные перемены. Когда в феврале 1790 года император умер, Леопольд сразу же подчеркнул в своих манифестах и на встречах с провинциальными элитами, что он твердо верит в необходимость управления государством в согласии с населением и осуждает наиболее радикальные и спорные преобразования Иосифа. На самом деле он вовсе не считал все до единой реформы брата ущербными. Одни он продолжил сразу, а другие надеялся более мягко провести позже, когда придет их время. Вместе с тем Леопольд прекрасно понимал, что просто обязан встать во главе оппозиционного движения, чтобы со стороны казалось, что он руководит событиями, а не просто идет на уступки народу, ведь это могло восприниматься как слабость, которая привела бы к усилению давления на монарха. Его обещания вскоре удовлетворили элиту в австрийских и богемских землях. Первостепенными задачами стали предотвращение венгерского восстания и прусского вторжения, а также возвращение Бельгии и окончание войны с Османами.

Леопольд быстро понял, что первым шагом должна стать разрядка напряженности в отношениях с Пруссией, даже если ради нее и придется отказаться от территориальных приобретений при разгроме Османов (которые он все равно считал не особо ценными). Он добился этого, продемонстрировав умеренность и искусство дипломатии, и уже в июле 1790 года заключил Рейхенбахскую австро-прусскую конвенцию. Потеряв потенциального союзника в лице Пруссии, венгерские мятежники смягчили свои требования. С ними был достигнут компромисс, который, по сути, сводился к восстановлению статус-кво на момент смерти Марии Терезии. Хотя неуступчивость венгерского мелкопоместного дворянства несколько подорвала увлечение Леопольда конституционализмом, император постарался замаскировать свою победу и позволил венгерской дворянской оппозиции пойти на попятный, не ущемив своей гордости. Решив прусский и венгерский вопросы, Леопольд без труда вернул Австрийские Нидерланды. О конце кризиса возвестили три коронации правителя – как императора Священной Римской империи, короля Венгрии и короля Богемии. Вскоре после этого Австрия и Европа ощутили на себе влияние Великой французской революции. Леопольд скоропостижно скончался 1 марта 1792 года. Даже его великий ум и политическая хватка не могли предотвратить ураган, который бушевал в Европе в последующие 23 года войн и волнений^28.

Рассказ о Габсбургской династии той эпохи останется неполным, если не уделить некоторое внимание дочерям Марии Терезии. Она, Иосиф и Леопольд считали большинство из них пешками во внешней политике династии. Чтобы поддержать союз с Францией, трех из них выдали замуж за принцев из династии Бурбонов. Исключением стала эрцгерцогиня Мария Кристина, любимица матери, которой императрица позволила по любви вступить в брак с шестым сыном саксонского курфюрста. Мария Кристина всегда купалась в подарках, мать к ней относилась по-особенному, выделяла ее. Мария Кристина обладала незаурядным умом, была талантлива в живописи и музыке. Мария Терезия родила ее в свой день рождения и словно бы считала собственной реинкарнацией. Разумеется, ее братья и сестры завидовали тому, что мать наделила ее влиянием и покровительствовала ей. Пока у власти был Иосиф, Мария Кристина и ее муж, герцог Альберт, по давней габсбургской традиции были штатгальтерами Нидерландов, но император не давал супругам власти и не прислушивался к их разумным советам и предостережениям. Глубокое разочарование в политике Иосифа помирило ее с Леопольдом, который был младше на пять лет. Их союз был основан на общих политических взглядах и стремлении спасти габсбургское наследство, но был подкреплен решением бездетной Марии Кристины сделать наследником своего огромного состояния Карла, сына ее брата Леопольда. Карл страдал от эпилепсии, в связи с чем Иосиф относился к нему с пренебрежением, Леопольд и Мария Кристина ценили его больше. Впоследствии он стал величайшим австрийским военачальником революционной и наполеоновской эпох^29.

Марию Амалию, которая была на четыре года младше Марии Кристины, выдали замуж за герцога Фердинанда Пармского, Бурбона по отцовской и материнской линии. Он был на шесть лет младше своей невесты и приходился братом любимой первой жене Иосифа II. Мария Терезия всегда сомневалась в Марии Амалии, которую считала самой упрямой и непокорной из дочерей. Став герцогиней, Амалия вместе с мужем шокировала императрицу, открыто бросая вызов не только ей, но и дедам Фердинанда, французскому и испанскому королям. Когда их брак еще только устраивался, все возлагали на молодого герцога Фердинанда большие надежды. Как и его сестра Изабелла, он был блестяще образован и еще в детстве и отрочестве проявлял недюжинный ум и тягу к учебе. С ним занимались великолепные учителя, поборники французского Просвещения. Но дальше он в общих чертах повторил судьбу императора Ваньли из династии Мин. Мальчик, которого считали вундеркиндом и который, казалось бы, по собственной воле усердно и прилежно учился у лучших преподавателей, бросил обучение и разочаровал всех вокруг. Бунт Фердинанда вылился в полное отрицание всех идей Просвещения и жизнь, проведенную в молитвах в окружении скромных верующих паломников. Как порой случалось с народной верой, молитвы и воздержание перемежались у него с попойками и самобичеванием. В защиту Фердинанда можно сказать лишь одно: герцог Пармский не мог своим поведением причинить таких неприятностей, как китайский император^30.

Эрцгерцогиня Мария Каролина, вторая дочь Марии Терезии, была женой короля Фердинанда Неаполитанского, сына короля Испании Карла III. В отношении него, в отличие от его двоюродного брата Фердинанда Пармского, никто в Вене не питал иллюзий, понимая, что неаполитанский король не станет особенно приятным партнером для юной эрцгерцогини. Он был некрасив, непропорционально сложен и говорил резким голосом. Хуже того, он был совершенно необразован. Когда его отец унаследовал испанскую корону, родители бросили его (десятилетнего) в Неаполе, посадив на королевский трон. В этой книге мы периодически встречались с принцами, которым пошло на пользу отсутствие традиционного дворцового образования. Фердинанд был примером того, к каким кошмарам это может привести. Король с трудом мог связать два слова. Впоследствии, посетив Неаполь, Иосиф с отвращением отметил, что Фердинанд любил “грубые шутки и розыгрыши, длительную охоту, подначки и игры со слугами, а еще с удовольствием шлепал дам по заду”. Леопольд после подобного визита дал Фердинанду такую же характеристику, но добавил, что король не лишен некоторых приятных качеств, хотя он истинное дитя природы. Бедная Мария Каролина мужественно управляла Фердинандом, рожала ему многочисленных детей и, по сути, руководила его правительством. Порой это становилось для нее практически невыносимо.

Одним из аспектов жизни этого “дитя природы” было регулярное посещение неаполитанских борделей, которое приводило к предсказуемым последствиям. В 1786 году Леопольд сообщил Иосифу, что

За девять лет король переболел различными венерическими заболеваниями и, не полностью излечившись, передал их королеве. Она несколько раз болела, особенно во время беременностей и родов. Серьезно пострадали ее сын Дженнаро и две дочери. В конце концов ей пришлось пройти полноценное лечение, поскольку она стала регулярно падать в обморок, пережила несколько мучительных задержек мочеиспускания и страдала от гангренозной язвы во влагалище.

После этого, когда она снова была больна и беременна, Фердинанд в очередной раз вынудил ее вступить в сексуальный контакт. Неудивительно, что отношения королевской четы были не слишком теплыми. Братья Марии Каролины поддерживали ее, но полагали, что сохранение австрийского влияния в Южной Италии важнее, чем чувства сестры^31.

Младшая из дочерей императрицы, Мария Антония (Мария-Антуанетта), стала трофеем в разработанной матерью стратегии по укреплению союза Габсбургов и Бурбонов через брак. Когда в 1770 году Мария-Антуанетта вышла замуж за пятнадцатилетнего наследника французского престола, будущего Людовика XVI, ей было пятнадцать с половиной лет. Поскольку мать и бабка Людовика уже умерли, она сразу заняла самое высокое положение среди женщин в королевской семье. Четыре года спустя она стала королевой. Молодая принцесса была плохо образована для своей будущей роли, а французский двор представлял собой змеиное гнездо. Он был гораздо пышнее габсбургского двора, и молодой королеве оказалось очень сложно противостоять его многочисленным соблазнам. Когда в 1780-х годах во Франции разразился финансовый кризис, Марию-Антуанетту прозвали Мадам Дефицит. Французская аристократия отличалась большим высокомерием и независимостью, чем австрийская. Многие высшие позиции при дворе из поколения в поколение занимали выходцы из одних и тех же благородных семейств. Мария-Антуанетта сильно оскорбила аристократию, когда перераспределила некоторые из этих позиций между своими друзьями. Прежде всего ее считали представительницей австрийского альянса, который не пользовался поддержкой ни при дворе, ни в обществе. На самом деле она не имела влияния на французскую внешнюю политику и почти не влияла на внутреннюю, пока нервный срыв Людовика в 1787 году не вынудил ее взять на себя более активную роль, и все же восприятие в этом случае было важнее реальности. Как обычно, королеву, которая не пользовалась политической поддержкой, обвинили в сексуальной распущенности. Подпольная порнографическая пресса, которая кормила своих преданных читателей рассказами о любовницах Людовика XV, переключила внимание на Марию-Антуанетту^32.

Политическая некомпетентность ее мужа стала гораздо более важной причиной ее падения, чем любая из совершенных ею ошибок. Людовик XVI был неглуп, он был хорошо образован и добросердечен и действовал из лучших побуждений. Он глубоко интересовался историей, был хорошим лингвистом и прекрасно разбирался в международных отношениях. Так, он был подписан на Spectator и Hansard и читал в них стенограммы важнейших дебатов в британском парламенте. К несчастью, по характеру Людовик не подходил на роль короля – и тем более на роль диктатора. Как и императоры династии Мин, он был обременен установками основателя и лучшего представителя династии, который утверждал, что настоящий монарх должен сам быть собственным премьер-министром. В его случае образцом для подражания был Людовик XIV, характер и стиль управления которого давлели над всеми его преемниками. Людовик XVI попытался примерить на себя роль, к которой был не приспособлен, и это негативно сказалось на работе и без того довольно разобщенного и нестабильного французского властного аппарата, что в конце концов привело к его полному параличу. В своих мемуарах, которые стали библией для всех его преемников, Людовик XIV отмечал, что принятие решений порой дается крайне тяжело, но затягивать с ними нельзя: “Бывает так, что нерешительность ведет к отчаянию; посвятив изучению вопроса разумное количество времени, необходимо выносить вердикт”. Из всех наставлений предка это было для Людовика XVI самым сложным. Уклончивость, нерешительность и промедление – опасные всегда – стали его фатальной слабостью, когда разразился кризис и началась революция^33.

В эпоху Людовика XVI на долю французского короля выпали суровые испытания. Растущая мощь Британии на западе и России на востоке подрывала французское превосходство в Европе. Французские элиты возлагали вину за относительный упадок на короля, но отвергали меры, необходимые, чтобы его избежать. Решение положить конец соперничеству с Габсбургами и сосредоточить ресурсы на борьбе с растущей британской морской и колониальной державой было мудрым, но непопулярным. Настала пора пересмотреть компромисс между короной и элитами, на котором покоился старый режим, чтобы повысить доходы и рационализировать правительство и законодательство. Но любые шаги в этом направлении объявлялись проявлением деспотизма. Тем не менее положение короля не было безнадежным. Его уместно сравнить с положением российского царя Александра I, когда он размышлял о возможности конституционной реформы и освобождения крестьян. Если бы Александр решился на это, в обществе не нашлось бы ни одной группы, на которую он смог бы опереться, а рисковал бы он не только собственным троном, но и разрушением государства. Консервативные противники реформ могли вполне аргументированно утверждать, что предлагаемые преобразования уничтожат военную мощь России, и вместе с ней страна потеряет свое положение на международной арене и более не будет в безопасности^34.

У французского короля было больше пространства для маневров. В его стране существовал многочисленный, грамотный и культурный средний класс. Многие представители родовитой элиты симпатизировали просвещенным реформам. Кроме того, привилегированные члены французского общества не всегда единым фронтом вставали на защиту одних и тех же привилегий. Во французском контексте проведение просвещенных реформ было жизненно необходимо для сохранения военной силы и международного положения страны. Компетентный король, всецело преданный идеям Просвещения, возможно, сумел бы сформировать коалицию для поддержки программы преобразований. Впрочем, вряд ли стоило ожидать, что культурный мир династии Бурбонов и версальский двор дадут Франции такого экстраординарного правителя, как Петр Великий. Вероятно, в такой уникальной и оригинальной личности не было и нужды. Я подозреваю – а такие суждения всегда бывают лишь информированными догадками, – что если бы в 1774 году французский престол унаследовал зять Людовика XVI, Леопольд Тосканский, Великой французской революции, возможно, не было бы вовсе^35.

Несомненно, сложно представить, чтобы Леопольд (и многие другие монархи) наломал таких дров, как Людовик XVI в 1789 году. В период кризиса правитель должен быть тверд, уверен и последователен. Принимать решения нужно быстро, под огромным давлением и на основе ненадежных данных. Возможно, свою роль сыграло и то, что Людовик XVI был наименее воинственным из всех Бурбонов. В 1789 году он беспомощно барахтался, не в силах принимать решения сам, но препятствуя любому, кто готов был решительно действовать от его лица. Когда в мае 1789 года состоялось заседание Генеральных штатов, королю следовало взять на себя руководство программой преобразований. Он, однако, остался безучастным, передал инициативу депутатам и позволил трениям между знатью и третьим сословием выйти из-под контроля. В июне после долгих колебаний между реформистами и сторонниками аристократии он занял консервативную позицию. Войска начали стекаться к Парижу. Отставка влиятельного министра финансов Жака Неккера стала поводом к штурму Бастилии, после чего правительство потеряло контроль над ситуацией в столице. Колоссальная популярность Неккера вполне позволяла предсказать такой взрыв негодования. Что характерно, он был отправлен в отставку до того, как большинство частей успело прибыть в Париж. Возможно, это было сделано специально, чтобы загнать короля в угол, поскольку в обществе возникали сомнения в том, что он так и будет придерживаться избранного консервативного курса. Один из самых интересных современных специалистов по истории императорского Китая пишет, что “в моменты кризиса, когда решения необходимо принимать быстро и твердо, многие императоры оказывались совершенно несостоятельными, метались между соперничающими придворными фракциями, действовали беспорядочно и сами приближали гибель династии”. Это точно описывает, какую роль Людовик XVI сыграл в развитии Великой французской революции^36.

Революция забрала суверенную власть у монарха, благословенного историей и Богом, и отдала ее народу. Она определила нацию как народ в коллективной политической форме. В революционной идеологии нация приобрела земную святость, хотя связанная с ней риторика и имела религиозный подтекст. На протяжении тысячелетий наследственная сакральная монархия была самой надежной и успешной формой государственного устройства на земле. В Европе XVIII века ее господство было так неоспоримо, что могло восприниматься как должное. После 1789 года ситуация изменилась навсегда. Идеологическая борьба стала ключевым вопросом политики. Консерваторы пытались побороть революционные идеи, не только формулируя контрреволюционные политические принципы, но и подтверждая роль ритуала, зрелища и таинства в легитимизации и популяризации монархии. Монархия XIX века отвергала просвещенную модель правления, воплощенную в фигурах Фридриха II и Иосифа II.

Если принцип суверенитета нации был опасен для всех наследственных монархий, то особенную угрозу он представлял для императоров, которые обычно правили многими народами. Если бы каждый из этих народов вступил в свои права как суверенная нация, это обрекло бы не только монархию, но и саму империю на гибель. Поскольку народ теперь был носителем суверенитета, огромное значение приобрело разделение на “своих” и “чужих”. В мире, состоящем по большей части из империй и многонациональных государств, вполне мог разразиться хаос. В последние десятилетия XIX века европейские правители осознали эту угрозу. В 1890-х годах Федор Мартенс, профессор муждународного права и непременный член Совета МИД Российской империи, написал, что принцип национализма – иными словами, того, что у каждого народа должно быть свое государство, – посеет хаос в Восточной Европе, где господствуют империи. Он был прав. Две мировые войны, геноцид и этническая чистка превратили этот регион в нечто напоминающее западноевропейскую модель системы национальных государств^37.

Потенциальная опасность национализма для регионального и мирового порядка не была самоочевидна в риторике Великой французской революции, которая сделала обычное гражданство ключом к членству в нации. Лидеры революции и их последователи были французами, которые упивались специфически французским национализмом и принимали как должное существование французского самосознания, укорененного в истории, языке и культуре. Истоки этого самосознания следовало искать в далеком Средневековье. Жанна д’Арк стала национальной святой, когда прогнала английских мародеров со священной французской земли. В XVIII веке во Франции, по словам одного историка, распространился “культ нации” – la Patrie. Опытный министр иностранных дел Людовика XVI граф де Верженн писал, что “француз, гордый своим именем, считает всю нацию своей семьей и признает свои самозабвенные жертвы своим религиозным долгом перед собратьями. Для него Patrie становится объектом преклонения”. Интеллектуальное и культурное развитие XVIII века в сочетании с вековой ксенофобией сформировали подобный национализм не только во Франции, но и почти во всей Западной Европе. По обе стороны Ла-Манша он целое столетие до начала революции подпитывался периодическими войнами между Францией и Англией. Если демократия стала одной наследницей революции, то национальная вражда – другой. На гребне революционной волны люди готовы были жертвовать собой за идею. Но совсем скоро в очередной раз стало ясно, что большинство людей не спешит умирать за чисто гражданскую нацию, не связанную с этническим и историческим самосознанием. Среди прочего революция непосредственно и незамедлительно привела к тому, что один харизматичный военачальник попытался завоевать Европу во имя французской нации^38.

Хаос рождает харизматичных лидеров. В нестабильные времена, когда изменения происходят с головокружительной быстротой, народ часто ищет гарантий у харизматичных лидеров, защитников и проводников. Великая французская революция уничтожила вековые институты и установки, на которых была основана политическая власть. Исчезли обнадеживающие своей стабильностью привычки, обычаи и устои. Революция привела к гражданской войне, террору и конфликтам со всеми остальными европейскими державами. В разразившемся хаосе амбициозные люди получили несравнимо больше шансов, чем в более спокойные времена. В отличие от большинства претендентов на роль харизматичных лидеров, которые появляются в такие эпохи, Наполеон действительно был гением. Он был не просто одним из величайших полководцев в истории – он одержал победу в 61 из 70 своих битв, и это восхищает, – но еще и прозорливым политиком и чрезвычайно эффективным управленцем. Кроме того, он создал и возглавил первоклассный пропагандистский аппарат. Этот аппарат взрастил во французах чувство личной и эмоциональной солидарности с императором, которое отличалось от знакомого им благоговения перед королем. Обычными гражданами, с которыми Наполеон почти ежедневно вступал в контакт, были его солдаты. Для человека, режим которого был основан на военной поддержке и который считал воинскую славу одним из ключевых элементов своей легитимности, отношения с войсками имели первостепенную значимость. Даже некоторые наследственные монархи поддерживали в военных походах дух товарищества, которого двор не видел в мирное время. Образ “маленького капрала”, который продвигал Наполеон, давал ему гораздо больше.

Наполеон был, несомненно, харизматичным лидером в духе Александра Македонского. Он был такой выдающейся личностью и добился таких невероятных успехов, что кажется, будто он был отмечен судьбой, удачей или богами. В соответствии с древнегреческой моделью харизматичных героев он был лидером-воителем. Более интересен и неоднозначен вопрос о том, вписывается ли Наполеон в предложенную Максом Вебером концепцию харизмы, связанную с традицией ветхозаветных пророков. Наполеон – дитя Великой французской революции. В тех частях Европы, которые он завоевал или покорил, были внедрены некоторые революционные принципы. В их число входили свобода выбирать себе карьеру, секуляризация церковной собственности и равенство перед законом. С другой стороны, Наполеон был прагматиком и человеком порядка, а не якобинцем и не доктринером. Управляя Францией, он стремился положить конец идеологическим конфликтам, деполитизировать население и достичь стабильного компромисса между Старым режимом и принципами революции. Харизматичные пророки скорее склонны проповедовать перманентную революцию. Чтобы найти их эквиваленты в современной истории, нужно дождаться Ленина, Муссолини и Гитлера^39.

Лидерство – одна из главных тем этой книги. Периодически я ссылаюсь в ней на проведенное Максом Вебером знаменитое различие между традиционным харизматическим и “рациональным” бюрократическим лидерством. Другая важнейшая тема моей книги – наследственная монархия. Наполеон – прекрасный пример харизматичного лидера, который попытался основать королевскую династию. Его второй брак с Марией Луизой Австрийской из династии Габсбургов, впоследствии герцогиней Пармской, – показал, что он искал одобрения у старых европейских династий, но вместе с тем позиционировал себя сверхмонархом – не просто королем, а императором масштаба и образца Древнего Рима. Его пропаганда была полна римских мотивов и символов. Разумеется, главными стимулами Наполеона к основанию династии были его колоссальные личные амбиции и раздутое эго. Свою роль играли и его глубоко консервативные ценности, ориентированные на семью. Тем не менее, значим был и политический расчет. Наследственная монархия оставалась лучшим способом обеспечить его режиму стабильность и долголетие по истечении десятилетия, когда институты разрушались, а лидеры приходили и уходили с умопомрачительной скоростью. Мало кто из французской элиты готов был верно служить Наполеону, пока долгосрочное выживание его режима оставалось под вопросом. Наследственная монархия давала элите гарантию.

Отчасти своей долгой славой Наполеон обязан и еще одной из главных тем этой книги, а именно – взаимосвязи структуры и действия, героического индивида и контекста, в котором ему приходится себя проявлять. Поворотным моментом в попытке Наполеона установить господство в Европе стала российская кампания 1812 года. До тех пор он казался баловнем судьбы. Феноменальный и стабильный успех рождает гордыню, а затем наступает возмездие. В российской кампании Наполеон допустил ряд важных ошибок, которые привели к уничтожению его армии и открыли путь объединения всех великих европейских держав, что стало для императора началом конца. Провал в 1812 году был также связан с проблемами, знакомыми слишком разросшимся империям. Подобно китайским императорам в Корее за двести лет до этого, Наполеон действовал на большом расстоянии от центра своей империи на незнакомой территории, не подходящей для привычного для него стиля ведения войны. Как и корейцы, российские военные и политические лидеры спланировали и осуществили кампанию, которая помогла им использовать свои сильные стороны и сыграла на слабостях французского императора.

Самые могущественные противники Наполеона, Британия и Россия, также были хищническими империями, намеренными наращивать свое влияние и богатство. В их пользу в первую очередь говорило то, что к тому времени стало гораздо проще создать империю на периферии и за пределами Европы, чем в ее сердце. Столетия войн сделали европейские военно-фискальные машины самыми грозными в мире. За пределами Европы эти армии воевали с менее сильными противниками. Любая попытка создать империю в Европе привела бы к необходимости сражаться с коалицией великих держав, в распоряжении которых были прекрасно оснащенные армии. Важнейшая причина поражения Наполеона состояла в том, что морское могущество Британии заблокировало французский империализм в Европе. Но фактор жесткой силы был не единственным препятствием на пути к созданию империи в Европе. Ни одна империя не объединяла Западную Европу со времен Карла Великого, который правил за тысячу лет до Наполеона. Через триста лет после того, как были напечатаны Библии на национальных языках, было уже слишком поздно думать о том, чтобы объединить Европу в одном языковом пространстве. Многие династии и режимы, столкнувшиеся с Наполеоном, пустили глубокие корни в истории и самосознании своих сообществ. В Индии, напротив, британцы заполнили пустоту, возникшую после гибели Великих Моголов. Ни один из режимов, с которым они сталкивались, не имел глубоких корней. Еще более важно, что по изложенным выше причинам, индийская геополитика благоволила британцам, когда они создали грозную современную армию, обеспечиваемую индийскими налогоплательщиками, но поддерживаемую британским морским господством.

Европейская геополитика представляла гораздо больше сложностей для потенциального императора. Разорвав союз с Австрией и вступив в войну на два фронта на суше и на море, французы сделали бы вероятным свое поражение. Завоевать Германию, Италию и Нидерланды, то есть территории империи Карла Великого и стран-основательниц Европейского союза, было бы сложно, но возможно. Затем потенциальный император столкнулся бы с двумя великими державами на восточном и западном флангах Европы, а именно с Россией и Британией. Они практически наверняка объединились бы против него, поскольку его власть ставила бы под угрозу их безопасность и амбиции. В каролингской Европе было очень сложно мобилизовать достаточно сил, чтобы одновременно разгромить двух этих периферийных противников. Задача осложнялась тем, что потенциальному императору нужны были разные силы. Против англичан он должен был выставить флот, способный контролировать Ла-Манш. Против русских – военную и логистическую машину, которая завоевала бы российские земли к югу и востоку от Москвы и установила бы контроль над ними. Наполеон не справился с этой задачей, как не справились с ней в XX веке немцы.

Величайшим противником Наполеона была Британия. Англо-французские войны начались в 1689 году и закончились лишь в 1815-м. Победа над Наполеоном стала решительным шагом к повсеместному господству Британии в XIX веке. Трофеев этой победы было не перечесть. В эпоху революционных и наполеоновских войн британцы покорили значительную часть бывшей империи Великих Моголов, хотя пока и не заняли ее целиком. В 1815 году доходы Британской Индии были выше, чем Российской или Австрийской империи. В этот период испанская империя в Америке взбунтовалась против колониального правления. Британия смогла занять господствующее положение на латиноамериканских рынках, даже не платя за прямое правление. Во время войны Наполеон пытался принудить Британию к заключению мира, заблокировав ей доступ на европейские рынки. Его попытка провалилась отчасти потому, что к тому времени огромная доля британской торговли уже была трансокеанской. В отличие от Наполеона, британцы не желали и не стремились завоевать Европу. Напротив, они поддерживали на континенте баланс сил, который при малых затратах обеспечивал им безопасность и потому позволил относительно небольшому (по имперским меркам) островному народу направить свои ресурсы на создание всемирной империи. В 1820-х годах к колоссальной морской, финансовой и торговой мощи Британии добавились огромные дополнительные ресурсы, которые она получила, став первой промышленной нацией. В следующей главе речь пойдет о европейских империях, которые господствовали в мире в XIX веке, и лидером среди них была Британия.

Глава XVI

Императоры в Новое время: 1815–1945

В этой главе рассказывается об императорах и императорской монархии в 1815–1945 годах – в эпоху, когда Европа господствовала почти во всем мире, а общество и политика менялись под влиянием Великой французской и промышленной революций. Чтобы сделать этот невероятно сложный период постижимым, я разбил главу на пять разделов. В первом в общих чертах описываются контекст, в котором действовали европейские императоры, и трудности, с которыми они сталкивались. В этот период самыми могущественными европейскими империями были Британская, Германская и Российская. Во втором, третьем и четвертом разделах я по очереди рассматриваю эти императорские монархии. Выбрав именно их, я получил дополнительное преимущество, поскольку эти империи применили разные стратегии для выживания. Британские короли стали конституционными монархами, которые отныне исполняли символическую роль как представители нации и империи. Русские крепче всех цеплялись за традиционное священное самодержавие. Немцы пошли по срединному пути и создали гибрид самовластия и конституционализма. В пятом разделе я рассматриваю неевропейские императорские монархии этой эпохи. Я начинаю с Османов и Цин, но основное внимание посвящаю японской императорской монархии, в которой местные конфуцианские и буддийские элементы сочетались с европейским влиянием. Из всех незападных политических образований Япония успешнее всех адаптировалась к миру, в котором господствовали европейские идеи, технологии и власть. К 1900 году она стала единственной незападной великой державой. Завершить эту книгу рассказом о Японии вполне логично. В августе 1945 года император Хирохито принял решение положить конец Второй мировой войне, тем самым он стал последним из монархов, которых по праву можно назвать императорами, кто оказал существенное влияние на мировую историю.

Промышленная революция преобразила государства, которыми управляли императоры, и существенно изменила международный контекст. Все империи, с которыми мы уже познакомились на страницах этой книги, опирались на аграрные или скотоводческие общества, хотя обычно и поддерживали, и облагали налогами торговлю на большие расстояния. В мире промышленности, урбанизации и всеобщей грамотности, сформировавшемся в XIX веке, все наследственные монархи – не говоря уже о наследственных правителях империй – столкнулись с грандиозными и беспрецедентными испытаниями. Правительственный аппарат стал гораздо больше и сложнее. В XVIII веке Европа наконец догнала Китай XII века по размерам и устройству органов власти. В XIX веке она его превзошла. Лишь поистине выдающийся человек в этот период мог руководить и государством, и правительством на протяжении всей своей взрослой жизни. Даже императоры, которые в теории оставались единовластными, передали значительную часть задач министрам и сохранили за собой лишь последнее слово при назначении на должности и принятии решений, которые они считали ключевыми. Подобно императорам из династии Сун в Китае XII века, они играли наиболее важную роль в дипломатии и военной сфере, а также в моменты кризиса.

Управлять индустриальным обществом было еще сложнее, чем правительственным аппаратом. Гражданское общество – иными словами, совокупность независимых групп и институтов, не поддающихся государственному контролю, – процветало в Европе уже в XVIII веке, но значительно расширилось и укрепилось в промышленную эпоху. Фундаментом гражданского общества и общественного мнения были газеты. В XIX веке они приобрели колоссальное влияние и получили независимость от политического контроля, в первую очередь благодаря радикальным технологическим сдвигам в сфере печати и фотографии, а также появлению огромной читательской аудитории. Ни одна монархия не могла на протяжении долгого времени не обращать внимания на общественное мнение или противостоять ему. Таким был один из принципиальных элементов более общей картины. Традиционно главными союзниками – но порой и соперниками – наследственной монархии были аристократия и духовенство. Промышленная революция привела к появлению множества новых влиятельных групп и интересов, и монархам приходилось признавать их существование и иметь с ними дело.

Какую бы стратегию выживания ни выбрала монархия, она старалась по возможности упирать на отождествление династии с национа-диетическими настроениями основной массы населения. Эта стратегия была совсем не нова. Еще в начале XVIII века виконт Болингброк написал “Идею о короле-патриоте”, и английский король Георг III успешно справился с тем, чтобы поместить изначально иностранную Ганноверскую династию в самое сердце английского и британского патриотизма и национального самосознания. В XVIII веке Бурбоны тоже попытались отождествить себя с французской патриотической гордостью и славой, но были в этом не столь успешны – не в последнюю очередь из-за унизительного поражения в столкновении с Британией и Пруссией во время Семилетней войны. В контексте Великой французской революции национальная идея обрела радикальный смысл, поскольку входила в тот же комплект идеологических установок, что и народовластие, республиканизм, равенство перед законом и демократия. Хотя в XIX веке кое-где в Европе и сохранялся республиканский национализм, с течением лет национализм переместился в правую часть политического спектра. Поворотным моментом в этом процессе стал успех Гогенцоллернов и Савойской династии, которым удалось объединить под своей властью Германию и Италию[25].

К 1900 году стало очевидно, что национализм – наиболее мощная и популярная идеология, которой под силу противостоять социализму и объединять общества, преобразованные и расколотые капитализмом и урбанизацией. Национализм также был самым эффективным способом легитимизировать правительства, элиты и монархов в новом мире массовой политики. Чтобы внушать подданным националистические настроения, правительства использовали множество средств пропаганды, включая в первую очередь новые системы всеобщего народного просвещения, но национализм приходил и снизу. Нация обеспечивала чувство принадлежности к обществу людям, которые обособленно жили в крупных городах, созданных промышленной революцией. В некоторой степени национализм мог служить заменителем религии, придавая жизни смысл, вселяя в людей гордость и гарантируя им чувство сопричастности, а также место в коллективной загробной жизни. Короткие и скучные жизни он периодически отмечал печатью героизма и вписывал в историю. Безразличное и все более бесцеремонное бюрократическое государство можно было маскировать и легитимизировать сказкой о нации как одной большой семье. Монархов всегда представляли отцами и матерями своих народов. Теперь их можно было считать отцами и матерями национальных семейств. Лучше всего в эту тенденцию вписывались правители с образцовыми семьями. В этой роли часто блистали монархи-женщины, и опережала всех королева Виктория^1.

Единственной европейской императорской династией, которая не пыталась вступить в союз с национализмом, были Габсбурги. Традиционно господствующей этнической группой в империи были немцы, но они составляли менее четверти ее населения. Еще хуже с точки зрения Габсбургов было то, что немецкие националисты из числа их подданных все чаще призывали к расколу империи и объединению в великое германское национальное государство с центром в Берлине. В результате в этих уникальных обстоятельствах в австрийской половине империи сформировалась впечатляющая система для управления многонациональностью посредством компромиссов и юридических гарантий не только для отдельных людей, но и для этноязыковых сообществ. После так называемого компромисса 1867 года империя была, по сути, поделена надвое, в связи с чем ее порой называют дуалистической монархией. Император Франц Иосиф выступал одновременно императором Австрии и королем Венгрии, сохраняя полный контроль над внешней политикой и обороной. Венгерские националисты пользовались полной свободой действий в своей половине империи. Это раздражало другие народы и подрывало их лояльность Габсбургам. С другой стороны, лояльность венгерского национализма династии и империи тоже представлялась сомнительной. Неспособность Габсбургов взывать к националистическим настроениям ослабила империю в реальности и еще сильнее – в восприятии ее правителей и всех, кто наблюдал за ней со стороны. Пессимизм, возникший в связи с этим в венских правящих кругах, внес огромный вклад в безрассудное отчаяние, которое проявилось в решении начать войну в 1914 году^2.

Свою роль сыграли и сдвиги в европейском балансе сил, произошедшие в результате распространения промышленной революции по Европе с северо-западной окраины континента, которая стала ее колыбелью. Сначала индустриальная революция дополнительно усилила Британию и тем самым укрепила на континенте баланс сил, служивший британским интересам. Распространившись на восток, промышленная революция стала оказывать гораздо более дестабилизирующее влияние на международные отношения в Европе. К 1914 году многие умные европейцы полагали, что если Германия была потенциальным европейским гегемоном на тот момент, то уже в следующем поколении эту роль могла взять на себя Россия. В это верили и немецкие правители, которые в 1914 году развязали войну, чтобы остановить этот процесс. Первая мировая война уничтожила Германскую, Российскую, Австрийскую и Османскую империи и стала практически последней страницей в истории императорской монархии.

Международные отношения на протяжении пятидесяти лет до 1914 года также следует рассматривать в контексте того, что мы сегодня называем глобализацией. Европейское национальное государство, которое переживало расцвет в первой половине XIX века, оказалось самым мощным политическим образованием в истории. Оно обладало беспрецедентной способностью организовывать, мобилизовывать и вдохновлять своих подданных, живущих на огромной территории. Тем не менее к 1870-м годам европейские политики и общественные деятели уже начали понимать, что, просто занимая лидирующее положение среди европейских национальных государств, их страны не смогут обеспечить себе статус великих держав в XX веке.

К тому времени европейское благосостояние было тесно связано с зарубежными рынками и сырьем. В связи с этим европейским державам необходимо было защищать свои глобальные экономические интересы. Триумф США в гражданской войне (1861–1865), за которым последовало несколько десятилетий стремительного экономического и демографического роста, убедил образованных европейских наблюдателей, что только государства с ресурсами континентальных масштабов смогут конкурировать с таким противником в XX веке. Вместе с тем технологическое развитие – в первую очередь, строительство железных дорог – открывало возможности для колонизации и разработки центральных регионов на континентах. Это стало геополитическим фундаментом эпохи Высокого империализма, которая продолжалась с 1870-х до 1914 года. Интеллектуальные веяния тоже благоволили борьбе за империю. Социальный дарвинизм поддерживал мнение, что завоевание колоний свидетельствует об отваге и силе, без которых людям не выстоять в борьбе за выживание. Новые научные теории легко переплетались с вековым убеждением, что успех на земле отражает промысел Божий. В более фундаментальном отношении владение империей часто считалось показателем того, какое положение народ занимает в ряду всемирноисторических наций, которым суждено определить будущее человечества. Как ни парадоксально, эпоха, породившая национализм и обрекшая на гибель традиционную сакральную императорскую монархию, также подстегнула создание всемирных империй. Национализм, очевидно, был ключом к легитимности и эффективности на внутренней арене, но лишь империя обеспечивала международную безопасность, положение и влияние. В десятилетия, предшествующие 1914 году, одной из главных трудностей, с которыми сталкивались императоры и политики, была необходимость совместить эти несовместимые элементы^3.

Сакральная наследственная монархия и империи господствовали в мировой истории на протяжении тысячелетий. За 130 лет, о которых рассказывается в этой главе, такие империи исчезли. Царства Хайле Селассие в Эфиопии и новой династии Пехлеви в Тегеране – единственные кандидаты на имперский статус после 1945 года – по размерам и значимости не могли сравниться с великими императорскими монархиями, рассмотренными в этой книге. Тем не менее история императоров и императорской монархии в 1815–1945 годах не лишена важности. Напротив, некоторые императоры оказали на мировую историю серьезное влияние, отголоски которого слышны и сегодня. В этой главе я снова и снова говорю о сохраняющейся значимости императоров, но сейчас имеет смысл остановиться на истории Бразилии, которая, вероятно, не знакома большинству читателей, и показать, что императоры имели значение, а то насколько большим оно было, во многих случаях остается открытым и спорным вопросом^4.

В 1807 году армия Наполеона вторглась в Португалию, и королевская семья бежала в Бразилию. Когда в 1816 году королю Жуану VI пришлось вернуться в Португалию, он оставил своего сына Педру I в качестве регента. Тот быстро понял, что сумеет сохранить власть династии Браганса в Бразилии, только если возглавит движение за независимость. В связи с этим он объявил себя императором. Императорский титул должен был отражать огромные размеры Бразилии и ее стремление к величию в будущем. Он также сообщал о желании Педру I ассоциировать себя с Наполеоном, современным монархом, ориентированным на стабильность и порядок, но уважающим революционные призывы к гражданственности и меритократии. В 1831 году властному, гиперактивному и харизматичному Педру I пришлось отречься от престола после конфликта с бразильскими элитами и парламентом. Его старшая дочь, Мария да Глория II, сменила его в Португалии, когда ее либерально настроенные сторонники одержали победу над глубоко консервативными и клерикальными фракциями, во главе которых стоял ее дядя Мигель. В Бразилии Педру I сменил его пятилетний сын Педру II. Он правил 58 лет, и во многих отношениях его правление было одним из самых долгих и успешных в истории императорской монархии.

Педру II должен был быть сумасшедшим или, по меньшей мере, некомпетентным. Отец передал ему гены Браганса и Бурбонов. Его мать была дочерью императора Франца II Габсбурга. Дедов и бабок у него было не больше, чем у Карла V Мать Педру II умерла, когда он был младенцем. Отец отрекся от престола и уплыл в Европу, не простившись с сыном. Пятилетний император оказался в центре ожесточенной борьбы между политическими фракциями. Одной из ее жертв стала его любимая гувернантка, которую он звал мамой. В то же время, опасаясь, что Бразилия пойдет по пути Испанской Америки и распадется, политическая элита относилась к ребенку как к полусакральному тотему, окружая его церемониальностью и почтительностью. Неудивительно, что приезжавшим с визитами заграничным принцам юный император казался довольно странным. Наиболее долгосрочными последствиями его необычного детства, что примечательно, стали необычная погруженность в себя и страстная любовь к книгам и наукам. Педру II был императором, но при этом очень походил на викторианского либерала. Он был столь же умен, прекраснодушен, прогрессивен и желал повышения образовательного и культурного уровня народа, как и муж королевы Виктории, принц Альберт. Педру II мечтал, что настанет день, когда Рио станет копией обожаемого им парижского интеллектуального и культурного мира. Возможно, в некоторых отношениях он был даже слишком умен и просвещен – так, он отказывался от помпезности и церемонности, которые во второй половине XIX века становились неотъемлемыми элементами успешной монархии. С другой стороны, располагая ограниченными ресурсами бразильского правительства, он сделал все возможное, чтобы создать образовательные и культурные институты. Он осторожно, но настойчиво подталкивал бразильские элиты к отмене сначала работорговли, а затем и рабства.

На первый взгляд бразильская политическая система напоминала британскую. В ней были условно либеральная и консервативная политические партии, премьер-министр и кабинет из представителей этих партий, а также парламент, перед которым министры были частично ответственны. На деле эта система больше походила на Британию XVIII века. Партии были фракциями, возглавляемыми патронами, и прежде всего они жаждали покровительства. Выборы контролировались правительством, а Педру II держал в руках реальную власть – как первые три британских монарха из Ганноверской династии. Как правитель, он добился очень многого. Например, не министры, а именно он привел страну к победе в изнурительной войне между Парагваем и Тройственным альянсом Бразилии, Аргентины и Уругвая. Неудивительно, что 58-летнее правление утомило императора и исчерпало терпение амбициозных политиков. Идеи и культура в XIX веке эволюционировали с беспрецедентной и головокружительной по историческим меркам скоростью. Парижская эрудиция и культура делали Педру II очень прогрессивным человеком в Бразилии 1850-х годов, но к 1880-м он как будто сильно отстал от жизни. В Бразилии к тому времени – по крайней мере в Рио и некоторых других городах – появились массовая политика и популярная пресса. Поскольку монарх был политическим лидером страны, его нещадно критиковали и дискредитировали. В конце концов Педру II был свергнут в ходе военного переворота в 1889 году. После восстановления мира армия, которую он создал, чтобы победить Парагвай, быстро потеряла статус и финансирование. Кроме того, это была не традиционная европейская армия с высокородными офицерами, связанными древними узами верности с короной. Некоторые офицеры считали себя и республику провозвестниками прогресса, науки и меритократии. Большинство руководствовалось гораздо более мелкими и эгоистичными мотивами.

Ни сам Педру II, ни его наследница, принцесса Изабелла, не предприняли серьезных попыток подавить переворот или реставрировать монархию после него. В рассматриваемый период 1815–1945 годов Педру II был, вероятно, самым умным и, несомненно, самым просвещенным наследственным императором в мире. Он всегда говорил, что предпочел бы быть президентом республики. Это вскрывает дилемму, которая стояла перед любым дальновидным и амбициозным императором XIX века. Такой человек, вероятно, чувствовал, что институту, который он представляет, осталось недолго, а его роль заключается в том, чтобы проложить ему дорогу в забвение. Педру II часто утверждал, что уйти с политической сцены ему не позволяет убеждение, что Бразилия пока не готова к демократическому республиканизму. Подобные оправдания звучали из уст многих других правителей Нового времени. В случае Педру II можно справедливо добавить, что последующая история Бразилии в основном оправдала его пессимизм. С другой стороны, само то, что бразильские генералы и политики отважились свергнуть императора, свидетельствует о его успехе. В 1831 году было весьма вероятно, что в отсутствие монархии Бразилия распадется на множество соперничающих провинциальных республик, возглавляемых авторитарными правителями. К 1889 году это стало немыслимым, и единству страны уже ничто не угрожало. Если однажды Бразилия справится со своими грандиозными внутренними проблемами – многие из которых представляют собой наследие колониализма и рабства – и реализует свой потенциал, то уважение к Педру II и его месту в мировой истории существенно возрастет^5.

“Свободная” британская конституция XVIII века вызывала восхищение просвещенных европейцев. Тем не менее, хотя законы и представительные институты сделали Британию уникальной среди великих европейских держав, британские короли по-прежнему управляли страной, а не только царствовали в ней. Несомненно, осуществлять управление государством можно было лишь с согласия палаты общин, но обычно этот вопрос получалось уладить. Политических партий в современном смысле – с четкими идеологиями и внепарламентскими организациями – еще не существовало. Палата общин была разделена на несколько фракций, группировавшихся вокруг политических лидеров и знатных покровителей. Электорат был невелик, и многие места в парламенте на самом деле принадлежали влиятельным аристократам. Парламентские фракции и их покровители обычно были больше заинтересованы в благах, чем в политике, а правительство располагало огромными ресурсами в области покровительства, взяточничества и коррупции. В британской политике XVIII века действовало нерушимое правило: правительства почти никогда не проигрывали всеобщие выборы.

Ситуация изменилась в период с окончания войны США за независимость в 1783 году до воцарения королевы Виктории в 1837-м. Многие административные реформы, проведенные во имя повышения эффективности, добросовестности и экономии, существенно ограничили роль высокопоставленных покровителей и коррупции в политике. Сформировались политические партии. В 1832 году реформа избирательной системы ликвидировала многие “карманные” округа и “гнилые” местечки[26] и существенно увеличила электорат. В 1834 году король Вильгельм IV потерял доверие к вигскому (либеральному) правительству, заменил его оппозиционным консервативным и назначил выборы. Виги победили, и ему пришлось принять их обратно на посты в правительстве. Усвоив урок, королева Виктория никогда не повторяла ошибок дяди и не пыталась восстановить слабеющую королевскую власть. Существенное расширение избирательного права в 1867 и 1884–1885 годах и консолидация массовых политических партий привели к ее дальнейшему ограничению. Но и теперь монархия не была совершенно бессильной даже в строгом политическом смысле. В начале XX века Эдуард VII (1901–1910) оказывал серьезное влияние на внешнюю политику, назначая на высшие дипломатические посты людей, которые разделяли его убеждение в том, что Британия должна идти на сближение с Россией и Францией, чтобы сдерживать амбиции Германии. Тем не менее к тому времени важнейшей ролью монархии, пожалуй, стала символическая^6.

Поскольку наследственная монархия по природе своей глубоко порочна, британское политическое развитие давало человечеству надежду на лучшее. Выбор правителя в лотерее наследования – очевидно рискованная процедура во все эпохи и во всех обстоятельствах. Учитывая, как усложнилось управление государством в Новое время, она стала практически самоубийственной. Наследственная монархическая власть была такой живучей во многом потому, что другие политические системы на практике обычно оказывались несостоятельными. Сдвиг к парламентскому правительству стал возможен лишь в силу того, что британские элиты обладали достаточными ресурсами и мудростью, чтобы сформировать политические институты и создать традиции, способные заполнить пустоту, возникшую на месте монархии. В XIX веке они адаптировали эти институты и традиции, чтобы привлечь к политике еще более широкие слои населения. В новую эпоху всеобщей грамотности, урбанизации и распространения демократических идей это имело ключевое значение для политической стабильности и легитимности.

Самым известным текстом новой монархии стала “Английская конституция” Уолтера Баджота, написанная в 1865 году. Он разделил правительство на “эффективную” и “почетную” части и поместил монархию во вторую из них. Что касается политической роли короны, он отметил, что “суверен в такой конституционной монархии, как у нас, имеет три права: право давать советы, право поощрять и право предостерегать. Умному и дальновидному королю других прав и не нужно”. Внушенная многим поколениям принцев, эта доктрина стала ключевой для британских монархов. Баджот имел мало общего с упертыми роялистами и был скорее республиканцем. Его книга проливает свет на слабости либерализма даже на пике его силы и непоколебимости. Баджот верил во власть рациональных, образованных и прекрасно информированных верхних “десяти тысяч”: “Массы бесконечно невежественны, а потому не могут управлять страной сами и не умеют распознавать разум при встрече с ним”. По этой причине, чтобы массы подчинялись правительству “десяти тысяч” и считали его легитимным, нужно было задействовать эффектные трюки и символы. С этим – по крайней мере в Британии, где властвовали традиции и инерция, – лучше всего справлялась монархия. Баджот полагал, что со временем образование и культура сделают массы более рациональными, в связи с чем традиционные и магические символы власти отойдут на второй план^7.

На самом деле Баджот переоценил рациональность электората XX века и недооценил устойчивость и изобретательность монархии. Чтобы выжить, британской монархии следовало среди прочего отказаться от проведения открытой политики. Даже представители левых течений, которые не одобряли монархию, не считали ее своим главным врагом. Кроме того, значительная часть британского общества вплоть до 1945 года сохраняла консерватизм, иерархичность и почтительность в ряду своих принципиальных ценностей. Как в Британии, так и во всем мире монархия всегда была тесно связана с религией. До 1960-х годов Соединенное Королевство по большей части оставалось христианской нацией: “данные опросов свидетельствуют, что в 1964 году около 30 процентов населения полагали, что королева избрана Богом, а еще в середине 1950-х годов в это верили примерно 35 процентов”. В таком контексте вряд ли стоит удивляться, что в 1860-х годах Баджот написал, что подавляющее большинство подданных королевы полагает, что она правит Британией “с Божьего соизволения”. Разумеется, образованные британцы не считали своего монарха сакральным в традиционном смысле, но в большинстве своем поддерживали монархию как источник единства, стабильности и сохранения национального самосознания, укорененного в истории. В Британии, как и везде, многим претили безобразие, материализм и атомизация нового индустриального мира. Промышленная революция привела к фундаментальным и невероятно стремительным изменениям в экономике и обществе. Монархия символизировала стабильность и уважение к традиционным ценностям, которых жаждали многие британцы^8.

Монархия не просто выжила как один из столпов консерватизма, но и адаптировалась к новой эпохе по множеству важнейших параметров. Она корректировала свое поведение в соответствии с потребностями буржуазии и применяла современные технологии для распространения собственных идей. Начиная с 1870-х годов, когда в обществе пустили корни демократия и массовая пресса, монархия обновила и даже изобрела целый ряд церемоний, ритуалов и других элементов общественной деятельности, которые должны были сделать ее символом национального единства, благопристойности, семейных ценностей и имперского величия. Пространство возле Букингемского дворца приспособили для проведения королевских парадов и зрелищ. Монархия также использовала в своих целях сдвиг англиканской церкви в сторону полукатолической ритуальности и музыкальное возрождение в Британии. Это была эпоха торжественных и церемониальных маршей Эдуарда Элгара. Король Эдуард VII показал себя как увлеченный и эффективный шоумен. Например, возродив старый ритуал, он лично открывал каждое заседание парламента, облаченный во все королевские регалии. Монархия стала великолепным и блистательным зрелищем, которое идеализировало историю страны. Современные технологии позволяли обычным людям представлять себя и зрителями, и участниками этого спектакля, что в старину было доступно только придворным^9.

Империя играла важную роль в повышении престижа монархии в глазах британцев. Экзотические колониальные полки на королевских церемониях усиливали театральность и напоминали зрителям, что монархия связана с британским мировым величием и статусом. Заморские принцы, которые прибывали в столицу, чтобы засвидетельствовать свое почтение британскому монарху, подкрепляли иерархический принцип. Бриллиантовый юбилей правления королевы Виктории, отмечавшийся в 1897 году, стал величайшим и самым имперским из лондонских королевских торжеств. В отличие от Золотого юбилея 1887 года почетное место на нем было отведено представителям Британской империи, а не европейским королевским семьям, с которыми королева Виктория поддерживала связь. Как всегда, империя ассоциировалась с военной мощью, роль монарха как главнокомандующего вооруженными силами придавала его положению блеска. Аналогичный эффект оказывали и военные принципы иерархии, дисциплины и покорности. Принадлежащие, как правило, к верхнему среднему классу выпускники британских частных школ вживались в роль старинных правителей, становясь главами администраций в Индии и по всей империи. Благодаря этому империя сплавляла воедино аристократические и буржуазные ценности и консолидировала правящий класс. Для многих из тех, кто не любил некоторые аспекты индустриального массового общества, романтика империи становилась настоящим бальзамом на душу^10.

Монархия также помогала легитимизировать британскую власть в колониях. Культ монархии просочился во все поры империи. Колонии с небелым населением и сами обычно представляли собой иерархические общества с традициями сакральной монархии. В их представлении преданность монарху была более естественной, чем преданность такой абстрактной идее, как республика. Выгоднее всего это было для местных элит, но даже рядовые индийских полков, которые порой и бывали не в восторге от своих британских офицеров, очевидно, были искренне преданы своему монарху и испытывали огромное воодушевление, когда король-император лично награждал их или обращался к ним. Небелыми колониями британские чиновники управляли напрямую. Символизм монархии служил там дополнением к жесткой силе. Напротив, самоуправляемые белые доминионы до 1900 года практически не контролировались напрямую, а для укрепления их лояльности Лондон полагался главным образом на символы и эмоциональные связи. Верность народа монархии была практически единственным структурным обязательством, которое часто поддерживалось настроениями общества. В 1904 году генерал-губернатор Австралии с некоторым удивлением отметил расхождение между неоднозначным отношением австралийцев к Англии и империи и их исключительной любовью к монарху, с которым большинство из них не встречалось вовсе^11.

Это помогает объяснить, почему отречение Эдуарда VIII в 1936 году было таким серьезным делом. Столкнувшись с угрозой мировой войны, Британия нуждалась в поддержке доминионов и боялась всего, что может подорвать их лояльность. Канада, крупнейший из белых доминионов, не нуждалась в британской военной защите. С другой стороны, связь с Британией, а также, в частности, с ее монархией помогали Канаде отстаивать свою самостоятельность при столкновении с американской экономической и культурной мощью. В короткий период между собственной коронацией и началом Второй мировой войны свой главный зарубежный визит Георг VI совершил в Канаду. При огромном воодушевлении встречавшего его народа король с помпой и церемониями пересек весь континент с востока на запад. Его усилия окупились сполна. Во время войны канадский флот взял на себя западный сектор Северной Атлантики. Из двух британских армий, которые осуществили вторжение во Францию в 1944 году и боем проложили себе дорогу в Северную Европу, одна была канадской^12.

Поскольку роль монархии свелась к символической, интеллектуальный и политический калибр монарха стал менее значим. Сэр Алан (Томми) Ласелле, аристократ по рождению, был помощником личного секретаря при двух монархах и служил личным секретарем у двух. Его кузен, граф Хэрвуд, был женат на единственной дочери Георга V. Ласелле был всецело предан британской политической стабильности во внутренней политике и британскому величию на внешней арене. Для него ценность монархии определялась ее служением двум этим идеалам. Работая при дворе, он близко общался с представителями королевской семьи и без прикрас описывал характеры королей, которым служил. Однажды он назвал Георга V “жалким коротышкой” и добавил, что король “был, бесспорно и несомненно, самым физически непривлекательным человеком, которого [он] когда-либо видел”. Через несколько десятилетий после смерти Георга V едва ли с немного большей благосклонностью Ласелле вспоминал, что “он был, вне всяких сомнений, скучным”, но “не был плохим человеком ни в каком смысле слова: в отличие от многих своих предшественников, он не был ни обжорой, ни развратником, ни соблазнителем чужих жен, ни мотом; он был предельно справедлив со своими министрами из всех партий; и даже его любовь к коллекционированию марок привела к тому, что он оставил наследство – и одному Богу известно, сколько тысяч оно стоит. По сути, он выполнял свою тоскливую работу так хорошо и так долго, как только мог”13.

Вероятно, Ласелле согласился бы, что довольно скромные способности Георга V в сочетании с его огромным чувством долга идеально подходили для “тоскливой работы”, которую он унаследовал. Британская монархия, несомненно, не хотела, чтобы ее возглавил такой экстравагантный и эксцентричный гений, как покровитель Рихарда Вагнера король Баварии Людвиг II (1864–1886). Король Бельгии Леопольд II (1865–1909), который приходился двоюродным братом королеве Виктории, был гораздо более вменяемым, чем Людвиг, но столь же нежелательным. Леопольд был одним из самых умных, амбициозных и неприятных правителей XIX века. Как конституционный монарх, он, по собственным словам, был королем “маленькой страны, маленького народа”, и это не соответствовало его талантам и амбициям. Многие конституционные монархи стремились к популярности и любили слышать, что, стань их страна республикой, их непременно избрали бы на пост президента. Когда один неосмотрительный льстец осмелился сказать такое Леопольду, тот повернулся к своему главному врачу и спросил: “Что бы сказали вы, доктор, если бы кто-то назвал вас прекрасным ветеринаром?”14

В характерной для XIX века манере Леопольд пытался реализовать свои амбиции через империю и постоянно искал колонии, которые он мог бы приобрести. Ему наконец повезло в 1880-х годах в ходе “драки за Африку”. Он задействовал свои связи в Европе и положение Бельгии как небольшой, безобидной и нейтральной страны. Он тщательно подготовил международное – и особенно британское – общественное мнение, заявив, что руководствуется стремлением обратить в христианство и цивилизовать коренные народы. Он покинул Берлинский конгресс 1884–1885 годов, разделивший Африку между европейскими державами, получив в свое личное владение Конго – территорию, которая была больше Англии, Франции, Германии, Италии и Испании, вместе взятых. Это было сравнимо с частной королевской империей. Леопольд был прогрессивным человеком и монархом, он нуждался в Конго не только как в показателе статуса и отдушине для своей энергии, но и как в источнике максимально возможного дохода. Он в огромных масштабах прибегал к террору и принудительному труду, чтобы получать за конголезскую слоновую кость и каучук прибыль, превышающую миллиард долларов в современном эквиваленте. По одной из оценок, его личная королевская и торговая империя стоила Конго около десяти миллионов жизней только в период его правления. Часть полученных доходов пошла на превращение садов и построек королевского дворца в Лакене в новый Версаль для Леопольда. До наступления XIX века Саксен-Кобургская династия была не особенно примечательной и не слишком богатой. Стараниями Леопольда II она приблизилась к своим зажиточным голландским соседям из Оранской династии.

Международные скандалы, которые разразились из-за произвола Леопольда в Конго, привели к тому, что в последнее десятилетие своего правления король стал терять популярность в Бельгии. С учетом европейских ценностей той эпохи, вероятно, не стоит удивляться, что гораздо сильнее на репутации Леопольда сказались его сексуальные похождения, получившие широкую огласку. В возрасте 65 лет король потерял голову от 16-летней куртизанки Каролины Лакруа, которая не слишком тайно сопровождала его во всех путешествиях до конца его жизни. Британское общественное мнение отличалось большей строгостью, чем бельгийское, поэтому британскому монарху, возможно, не сошло бы с рук столь откровенно недостойное поведение. В бытность принцем Уэльским будущий Эдуард VII не раз оказывался в шаге от скандала, не в силах сдержать свою охоту до женских прелестей. Когда в 1901 году он взошел на трон, один проницательный наблюдатель отметил, что Эдуард обладает “определенным дружелюбием и обывательской терпимостью к грехам и вульгарности других людей, что располагает к нему богачей и бедняков, евреев с фондовой биржи, букмекеров на скачках и простых людей на улицах. Он станет превосходным королем для Англии XX века”. Так и случилось, однако пока Эдуард был наследником престола, он никогда не отказывал себе в романтических похождениях, и потому он многим обязан своей жене Александре, которая была образцом сдержанности и преданности короне. Она молчала, и благодаря ее поддержке Эдуард в глазах народа сохранял имидж любящего отца и семьянина. Если бы весьма популярная Александра позволила себе упрекнуть мужа на публике или предложила бы ему жить раздельно, репутации Эдуарда, возможно, был бы нанесен непоправимый ущерб^15.

Внук Александры, Эдуард VIII (1936), не пожелал отказываться от личных чувств и частной жизни ради королевского долга. Результатом стало его отречение от престола. Его младший брат Георг VI (1936–1952) опирался на любовь жены и детей и близость их семейного круга. Он блестяще и искренне воплощал в себе претензии монархии на представление семейных ценностей, которые со времен королевы Виктории стали ключевым элементом в обращении короны к массовой аудитории. С другой стороны, Георг VI был не столь суров, как его отец Георг V Кроме того, после отречения брата он вынужден был вступить на трон, не успев ни политически, ни психологически подготовиться к новой роли в разгар нарастающего международного кризиса, который в 1939 году привел к началу войны. Он отважно исполнял свой долг, но его заикание и заядлое курение выдавали, как тяжело было бремя монарха – даже конституционного. В его случае оно внесло свой вклад в его раннюю смерть в возрасте 56 лет^16.

Британцы были не единственными европейцами, которые мирно перешли к конституционной монархии и демократии. Такой же процесс независимо прошел в Нидерландах и Скандинавии. Тем не менее положение Британии как величайшей империи мира и первой индустриальной нации придало ее переходу к демократии уникальный резонанс и особенную важность. Хотя до 1914 года многие европейские монархи надеялись последовать по проторенному Британией пути, это часто оказывалось непросто. Британская система правления черпала немало легитимности из того, что Соединенное Королевство было самым богатым и самым влиятельным государством, которому больше всего завидовали. Шотландец мог гордиться этим и извлекать немало выгод из своей принадлежности к такой стране. Уния, заключенная в 1707 году, прошла проверку временем и имела успех. Британские институты – монархия, парламент, суды и местные магистраты – были глубоко укоренены и имели огромную легитимность в глазах общественности. Британский правящий класс был богат, объединялся фундаментальными принципами и имел огромный опыт управления государством. Ни одна другая европейская страна не обладала всеми перечисленными преимуществами.

В некоторой мере можно считать, что Европа в 1900 году была разделена на богатый “первый мир” в центральной части континента и более густонаселенный “второй мир” на его южных и восточных окраинах. При всем своем многообразии этот “второй мир” обладал рядом общих фундаментальных характеристик, сходство которых сразу бросилось в глаза, когда все страны на периферии Европы столкнулись с испытаниями Нового времени и массовой политики. По меркам “первого мира” средние классы в них были небольшими, а крестьянство – огромное и бедное – часто испытывало нехватку земли. Их регионы были хуже интегрированы в национальное сообщество, и сами государства в связи с этим оказывались более слабыми и хрупкими. Их интеллигенция искала вдохновения во Франции, в Британии и Германии и сравнение собственной политики, как правило коррумпированной и фракционной, с системами государственного управления в европейском “первом мире”, было обычно не в пользу первой. В некоторых городах формировались массовые социалистические движения, готовые распространиться на деревню, и все элиты, но особенно землевладельцы, опасались за свою собственность.

По большинству параметров среди стран “второго мира” лидировала Италия. Тем не менее, по меркам “первого мира”, Итальянское государство оставалось слабым. Достаточно привести один важный пример: даже к 1914 году его образовательная система еще не сумела внушить большей части крестьянства и городскому населению южных районов страны итальянское самосознание и преданность короне. Королевство Италия было образовано лишь в 1860-х годах. Многие католики и большинство южан считали захват полуострова Пьемонтом скорее завоеванием, чем добровольным объединением отдельных княжеств. Наиболее влиятельной консервативной силой в Италии была католическая церковь. После аннексии Рима и Папской области в 1871 году она враждовала с новым Итальянским королевством. К 1900 году массовые католические партии на правом фланге политического спектра сформировались в Австрии и Германии. Их размер, организация и широкая аудитория сделали их достойными соперниками социалистических партий, которые возникали на левом фланге. В Северной Италии социализм пользовался массовой поддержкой с 1890-х годов. Неспособность итальянского режима мобилизовать массы католиков против социалистов была его серьезной слабостью.

Легитимность новой итальянской монархии основывалась на утверждении, что этот режим объединил Италию, а следовательно, служил национальной идее. К несчастью, королевская армия сыграла в так называемом Рисорджименто не слишком блистательную роль. Наиболее героическим эпизодом Рисорджименто стало завоевание Сицилии харизматичным республиканцем Джузеппе Гарибальди. Австрийцы победили во всех битвах с королевской армией в 1849 и 1866 годах. Объединение Италии стало возможным прежде всего благодаря внешним силам – Франции в 1859 году и Пруссии в 1866 и 1871 годах. После объединения Италия стала шестой и самой незначительной из европейских великих держав. Националисты стремились оправдать ее положение. В характерном для этого времени духе правители Италии считали создание империи источником статуса, славы и легитимности. Их попытка завоевать Эфиопию закончилась унизительным поражением в 1896 году. Произошедшая в период, когда на севере нарастали волнения рабочих, катастрофа в Эфиопии пошатнула итальянский режим. В ответ на это грозный король Умберто I (1878–1900) назначил премьер-министром бескомпромиссного военачальника, который должен был снова укрепить государственную власть^17.

В 1900 году Умберто был убит анархистом. Его сын, Виктор Эммануил III (1900–1946), быстро отошел от политического курса отца. Все 14 лет с момента своего восшествия на престол до начала Первой мировой войны он всячески подчеркивал, что является конституционным монархом, который оставляет политику политикам. Король одобрил распространение избирательного права почти на все мужское население страны. Он даже позволил своим гражданским министрам руководить назначениями в военном руководстве, что было немыслимо не только в Германии, но и во многих полностью конституционных монархиях. В эти годы он порой досаждал российским дипломатам, предупреждая их, что царь Николай II ведет опасную игру, открыто исполняя роль сильного политического лидера. Между тем Виктор Эммануил хвастался тем, что многие члены профсоюзов, умеренные социалисты и бывшие радикальные республиканцы приняли итальянскую конституционную монархию. В отличие от Николая II во время Первой мировой войны Виктор Эммануил оказывал незримое влияние на ход событий, оставаясь за кулисами, но вообще – на публике – никогда не отступал от своей символической роли конституционного короля.

В кризисные послевоенные годы король не смог и дальше придерживаться избранной стратегии. Российская революция и судьба Романовых стали ужасающим предостережением для всех монархов. В 1919–1921 годах возникали серьезные опасения – особенно среди наиболее пугливых представителей элиты, – что Италия пойдет по пути России. Когда в 1922 году фашисты Муссолини пошли в поход на Рим, решение о том, задействовать ли армию для того, чтобы их остановить, оставалось за королем. Виктор Эммануил не сумел отстоять конституцию, назначил Муссолини премьер-министром и затем поддерживал его в ходе кровопролитной и вопиюще незаконной консолидации фашистского режима. Разумеется, решение короля зависело в первую очередь от политического контекста. Но нельзя не отметить, что свою роль в нем сыграли и слабость правителя, совершенно лишенного харизмы, и – прежде всего – отсутствие у него уверенности в себе. Королю, возможно, было проще позволить Муссолини захватить власть, чем сдержать его продвижение и взять на себя ответственность за политическое лидерство в ситуации, где он никак не мог полагаться на постоянную поддержку социалистов, правых националистов или католического большинства. Возможно, он также опасался, что суррогатным королем при фашистском режиме станет его кузен герцог Аостский, герой Первой мировой войны. Высокий и импозантный – как в буквальном смысле, так и по степени харизмы – герцог возвышался над маленьким королем. Несомненно, Виктор Эммануил боялся и развязать гражданскую войну между королевской армией и правофланговыми вооруженными формированиями, куда входило немало бывших солдат, закаленных на передовой. Разумеется, немалую роль сыграло и то, что фашистские лидеры отказались от своего раннего республиканизма и теперь заявляли о верности монархии.

Вполне возможно, что на Виктора Эммануила также повлияло накопившееся за долгие годы презрение к мелочным амбициям и извечным противоречиям, характерным для либеральной политической элиты. Многие годы спустя его внучатый племянник вспоминал, как в одиночку сопровождал короля в поездке из Рима в летнюю загородную резиденцию семьи. Когда они проезжали мимо поместий и вилл ведущих политиков, Виктор Эммануил отметил непотизм одного из владельцев, коррупцию второго и любвеобильность третьего. Как и большинство монархов этого периода, король получил военное образование и не имел уважения к партийным деятелям. Ему не нравились зрелищность, великолепие и блеск двора и римского высшего общества. Его критики шептались, что, не родись он наследником трона, он был бы доволен жизнью бухгалтера республиканских взглядов или банковского служащего в провинциальном городке. Виктор Эммануил был предан жене и вел простую, довольно уютную и отчетливо буржуазную частную жизнь. По характеру и подготовке он не был политиком – и уж точно не был вдохновляющим лидером. Союз Виктора Эммануила с фашизмом позволил сдержать социалистов и даже в некотором смысле повысил легитимность монархии. Из шести монархов, которые управляли великими мировыми державами в 1914 году, лишь король Италии не носил императорского титула. Он получил его в 1936 году, когда Муссолини завоевал Эфиопию к огромной радости итальянских националистов и их короля^18.

Пока фашисты не пришли к власти, в Италии действовала смешанная конституция, в соответствии с которой власть теоретически делилась между монархом и выборным парламентом. Во второй половине XIX века это было нормой в большинстве европейских государств. Конкретный баланс сил между монархом и парламентом различался от страны к стране как в конституционной теории, так и – даже значительнее – в политической практике. Гарантируя своему населению гражданские права и политическое представительство, страны признавали растущую силу гражданского общества. Как минимум парламентские органы имели значительное влияние в сферах бюджетирования и законодательства. Исполнительная власть – особенно в отношении внешней и военной политики – оставалась в руках монарха. Многие европейцы из высшего и среднего классов ожидали, что со временем, когда население станет более образованным, преуспевающим и политически зрелым, власть станет тяготеть к демократии, а следовательно, необходимость в руководстве со стороны монарха и его чиновников ослабнет. Но влиятельные интересы и идеологические течения противостояли этим либеральным расчетам и надеялись сохранить монархию как прикрытие для более радикального и популистского варианта авторитарного национализма. До 1914 года Италия двигалась к либеральной демократии. Когда к власти пришли фашисты, она резко повернула в противоположном направлении.

Самой влиятельной из смешанных монархий в Европе была Пруссия и Германская империя, созданная и управляемая ею после 1871 года. До революций 1848 года Пруссия и Пьемонт были абсолютными монархиями. После революций оба государства приняли смешанные конституции, и это стало важным шагом к альянсу этих монархий со средними классами и германским и итальянским национализмом. В 1846 году, по оценкам прусского правительства, около 50–60 процентов прусского населения жило за чертой бедности. Стремительный рост населения в совокупности с влиянием новых промышленных технологий вел к падению уровня жизни, что угрожало общественному порядку. Голодные184о-е также принесли с собой неурожаи, губительную для картофеля фитофтору и экономический спад. Неудивительно, что в этих обстоятельствах значительная часть среднего класса летом 1848 года испугалась растущей силы массового радикализма на улицах Берлина и призывов радикального “якобитского” крыла германского революционного движения предоставить избирательное право всему мужскому населению страны. Гогенцоллерны и их государство казались тихой гаванью, особенно если – как и было на деле – монархия готова была пойти на некоторые уступки либералам. В последующие десятилетия городской рабочий класс стал богаче и образованнее. Он также стал лучше организован и начал массово вступать в ряды растущего социалистического движения. В результате в глазах многих представителей буржуазии монархическое государство оставалось надежной опорой в эпоху массовой политики и влияния социал-демократической партии, которая теоретически была по-прежнему привержена идеалам республиканизма и марксистской революции^19.

Смешанная монархия имела одну присущую ей слабость. Примерно как в современных Соединенных Штатах, разделение исполнительной и законодательной властей порой парализовывало правительство. Но в монархиях XIX века ситуация усугублялась тем, что исполнительная и законодательная власти черпали легитимность из разных источников. Монархи правили с Божьего соизволения и по историческому династическому праву. Парламенты получали власть от народа. Проблема состояла в том, что конституции смешанных монархий оставляли колоссальную власть в руках монархов, которые часто были неспособны, а порой и не хотели ее отправлять. В результате в центре процесса управления зияла дыра. Кроме того, династии, которые по-прежнему сохраняли за собой важные политические роли, не могли руководствоваться британской стратегией выживания в Новое время, поскольку ключевой принцип последней состоял в том, чтобы не вмешиваться в политику и играть по большей части символическую роль. В эпоху массовой политики, партийных конфликтов и свободы печати иные стратегии были сопряжены с очевидными опасностями. Макс Вебер верно отметил, что наследственные монархии были, по сути своей, не приспособлены к новому миру партийной политики и средств массовой информации. Он добавил, что монархи, которые пытались открыто вести политику, подвергали риску не только свои династии, но и свои государства^20.

В 1849–1866 годах прусская смешанная монархия столкнулась со многими из этих проблем. К 1862 году монарх и парламент вступили в конфликт по вопросу о контроле над армией, и Вильгельм I (1861–1888) задумался об отречении от престола. В отчаянии он назначил премьер-министром Отто фон Бисмарка, которого большинство образованных пруссаков считало реакционером. В последующие девять лет Бисмарк победил в схватке с парламентом и открыл дорогу для военных реформ, которые сделали прусскую армию лучшей в Европе. Его блестящая дипломатия вкупе с доблестью армии привели к решительным победам над Австрией и Францией и объединению Германии под прусской короной. Пруссия-Германия стала ведущей великой державой континентальной Европы. Характер и условия объединения обеспечили прусской монархии поддержку либералов, не подорвав влияния и не ущемив интересов Гогенцоллернов и прусских элит. Это имело грандиозные последствия для германской и европейской истории.

Когда Вильгельм I в 1861 году унаследовал трон после смерти своего бездетного брата, ему было уже 64 года. Никто не ожидал, что он проживет еще 26 лет. Его долголетие имело принципиальное значение, поскольку Бисмарк не смог бы удержаться на своем посту, не имея поддержки короля. Отношения Вильгельма I и Бисмарка были столь же важными и интересными, как отношения Людовика XIII и кардинала Ришелье. Они не всегда сходились во мнениях по политическим вопросам, и Вильгельм обычно шел на уступки даже в тех случаях, когда был – вполне обоснованно – уверен в своей правоте. Бисмарк настаивал на своем, притворяясь серьезно больным, заявляя, что стоит на волосок от смерти, угрожая отставкой и устраивая множество потрясающих истерик со слезами и игрой на эмоциях. Как известно, однажды Вильгельм сказал: “Очень сложно быть императором при Бисмарке”. Большинство монархов не стало бы мириться с его выходками на протяжении 26 лет. Чтобы работать с Бисмарком, Вильгельму было не обойтись без колоссального терпения, внутренней дисциплины, самоотверженности и скромности. В 1879 году Вильгельм отметил: “Бисмарк важнее меня”. Возможно, свою роль играл и его возраст: старый король боялся политической нестабильности и цеплялся за своего опытного министра. Несомненно и то, что Вильгельм восхищался гением Бисмарка и приходил в ужас от того, что случится, если министр уйдет в отставку.

И восхищение, и страх имели веские причины. Бисмарк был политическим гением, который в 1862–1871 годах продемонстрировал грандиозное мастерство и достиг поразительных результатов во внешней и внутренней политике. С другой стороны, политическая система, которую он разработал для недавно объединенной Германии, оказалась чудовищна. Управлять смешанной прусской конституцией было нелегко. Бисмарк создал общегерманский парламент (рейхстаг), основанный на всеобщем избирательном праве для мужчин, поскольку полагал, что массовый сельский электорат будет гарантированно поддерживать консерваторов в противовес городским либералам и радикалам. Этот расчет по большей части оправдался. В 1871–1914 годах сформировалась массовая аграрная и консервативная партия, которая получила ключевую роль в германской политике. С другой стороны, стремительное промышленное развитие привело к тому, что к началу XX века более двух третей населения оказалось сосредоточено в больших и малых городах. К 1914 году социалисты оказались крупнейшей партией в рейхстаге. Прусско-германскому монарху приходилось каким-то образом координировать деятельность германского рейхстага, гораздо более консервативного прусского парламента с более узким электоратом, исполнительной власти, которая теоретически не несла ответственности ни перед одним из выборных органов, и вооруженных сил, которые не зависели от гражданского контроля и подчинялись только своему главнокомандующему – королю-императору. Бисмарк более или менее справлялся с управлением этим чудовищем, но после него ни одному из канцлеров это оказалось не по плечу^21.

Долголетие Вильгельма I имело такое большое значение, поскольку наследник престола, кронпринц Фридрих, был более либерален, чем отец, и испытывал недоверие к Бисмарку. По-прежнему не утихают споры о том, насколько он был либерален на самом деле и снял ли бы он канцлера, если бы пришел к власти в 1871–1888 годах. Фридрих стоял на страже величия и прав монархии и был столь же привержен армии, как и его отец. Либерализм в Европе XIX века отличался от английского либерализма, не говоря уже о коннотациях, которые он получил в современной Америке. Как крепкий прусский либерал, Фридрих сомневался в пользе всеобщего избирательного права, относился к социализму с не меньшим подозрением, чем Бисмарк, и был даже более враждебно настроен к римскому католичеству эпохи Пия IX и папским притязаниям на непогрешимость. Кроме того, став императором, Фридрих оказался бы стеснен политическими реалиями. К 1880-м годам либерализм становился в Германии движением меньшинства, поскольку пользовался меньшей поддержкой, чем массовые аграрное, католическое и социалистическое движения. Тем не менее одно остается несомненным: как король Пруссии, Фридрих точно не назначил бы Бисмарка канцлером в 1862 году и заменил бы его, если бы взошел на престол в любой момент в последующие четыре года. Именно в эти годы Бисмарк достиг своих фундаментальных целей: сместил Австрию с поста гегемона в Германии и заключил компромиссный мир с прусскими либералами на условиях короны.

Если бы Фридрих взошел на престол после 1866 года и оставил Бисмарка на посту, ему пришлось бы постоянно балансировать между истериками канцлера с одной стороны и сильным давлением жены, кронпринцессы Виктории, которая настаивала на смещении Бисмарка, – с другой. Принцесса и впоследствии императрица была дочерью британской королевы Виктории и ее мужа, принца-консорта Альберта. Прямолинейная и нередко бестактная, она не скрывала своей уверенности в превосходстве всего английского. Фридрих обожал жену и называл ее “единственной истинной радостью [своей] жизни”. Он любил острый ум и сильный характер жены. Как и положено англичанке, в своем либерализме Виктория была более радикальна, чем ее муж, но Фридрих обычно ей уступал. Этот факт был хорошо известен в ближних кругах прусской элиты и вредил его репутации. Если бы Фридрих отправил Бисмарка в отставку, среди элиты возникли бы антианглийские настроения, а “англичанка” подверглась бы критике. Впрочем, на деле проверить это не удалось. Когда Вильгельм I скончался в 1888 году, Фридрих уже и сам умирал от рака, а потому правил как Фридрих III лишь три месяца^22.

Виктория любила Фридриха, но смерть мужа не только стала ее личной трагедией, но и положила конец всему, что принцесса считала своей миссией, а именно – продвижению английских и либеральных принципов в Германии. Ее печаль существенно усугубляло и то, что сын, Вильгельм II, отвергал и ее саму, и ее принципы. Виктория обожала своего отца, принца Альберта, и была его любимым ребенком. Ее чувство долга в Германии родилось отчасти из уважения к его памяти, поскольку именно он в значительной степени определил ее миссию. Проведя в Британии двадцать лет, принц Альберт восхищался британским государственным устройством, но всегда оставался германским принцем и глубоко интересовался германскими делами. Его идеалом была единая Германия, возглавляемая реформированной и либеральной Пруссией. Такая Пруссия не только правила бы силой, но и подавала бы своим подданным пример высокой нравственности. Альберт никогда не стал бы навязывать своей дочери прусский брак и обрадовался, когда она полюбила Фридриха, к которому он тоже со временем проникся глубокой симпатией и которого порой наставлял. И все же он всегда считал, что дочь должна играть в Германии важную политическую роль, оказывая существенное влияние на своего мужа. Во многих отношениях Альберт поручил Виктории более сложную и потенциально более опасную миссию, чем Мария Терезия – своей дочери Марии-Антуанетте, отправленной в Версаль. Роль Виктории не сводилась к тому, чтобы поддерживать дружественные отношения между Пруссией и Англией, а предполагала также необходимость подталкивать Пруссию и Германию к либеральному будущему в английском стиле^23.

Вильгельм II взошел на трон в 1888 году в возрасте 29 лет. Последний германский император стал одним из самых изучаемых и обсуждаемых монархов в истории. В этой книге я вынужден ограничиться лишь наброском его портрета и сказать всего несколько слов о его значимости. Чтобы составить представление о характере Вильгельма, полезно сравнить его с другими прусскими монархами. Сам он отождествлял себя со своим дедом – Вильгельмом I. Он инициировал масштабную кампанию в обществе, чтобы первый германский император остался в памяти немцев как Вильгельм Великий, называл Бисмарка и архитектора прусской военной победы над Францией и Австрией фельдмаршала фон Мольтке простыми “пигмеями” и “лакеями” в сравнении с ним. Не раз образованные немцы испытали неловкость из-за нелепых и высокопарных заявлений монарха, и организованная императором кампания провалилась. Несмотря на огромные и помпезные монументы Вильгельму I, именно Бисмарк, а не старый император считался великим в националистических и консервативных кругах. Скромный реалист Вильгельм I тоже испытал бы неловкость, услышав заявления внука. Вильгельму II не была присуща суровая дисциплина, свойственная его деду и всему традиционному прусскому высшему классу. Он любил играть роль прусского царя-воителя и сделал ее частью собственного самосознания, но вместе с тем не имел ни внутреннего стержня, ни решимости, ни целеустремленности тех представителей его династии, которые принесли ей величие в XVII и XVIII веках.

Во многих отношениях Вильгельм был гораздо ближе к своему двоюродному деду – Фридриху Вильгельму IV (1840–1861). В число слабостей Фридриха Вильгельма входили возбудимость, нервная нестабильность и непредсказуемость, опрометчивость и мечтательность. Эти черты проявились также в характере его внучатого племянника. Фридрих Вильгельм в конце концов сошел с ума, многие представители элиты полагали, что Вильгельм II никогда и не был абсолютно вменяем. Фридрих Вильгельм обожал произносить речи, сияя в этой роли, и тонко чувствовал настроение слушателей. Вильгельм II унаследовал и это: он был красноречив, но хуже следил за языком и хуже понимал, как отзовутся его слова. В новую эпоху средств массовой информации его выступления достигали более широкой аудитории, симпатии которой часто сильно отличались от предпочтений тех, к кому непосредственно обращался оратор. Фридрих Вильгельм знал, что после 1815 года Пруссия вышла далеко за границы бывшей восточной вотчины Гогенцоллернов и пытался говорить со своими новыми подданными в Рейнской области и Вестфалии, чтобы заручиться их поддержкой. Вильгельм стремился пересмотреть понятие империи и стать современным императором для всех немцев. В его правление представления об империи и императорской власти действительно изменились. В 1871 году императорский титул означал, что прусский монарх имел верховенство над королями Баварии, Саксонии и Вюртемберга. Он подразумевал некоторый элемент преемственности от старой Священной Римской империи германской нации. При Вильгельме II эти смыслы не исчезли, но отошли на второй план, уступив концепции мировой империи, которая соответствовала эпохе глобализации и высокого империализма. Страстный интерес Вильгельма к морскому делу и современным технологиям ничего не значил для традиционных прусских аристократов, владевших землей. Его любовь к показной роскоши и вовсе их отталкивала.

Бесспорно, характер Вильгельма II был порочнее и неприятнее характера Фридриха Вильгельма. Его ведущий биограф пишет, что император страдал от “комплекса превосходства – хрупкого нарциссического самолюбия в совокупности с ледяной холодностью и агрессивным презрением к тем, кого он считал слабее себя”. Властное высокомерие сочеталось в нем с глубокими личными комплексами, связанными в первую очередь со сложными отношениями с его матерью Викторией, гордой женщиной, которая стыдилась того, что родила физически неполноценного первенца и наследника. Справедливости ради стоит отметить, что Вильгельм отважно принимал свои телесные недостатки и болезненные методы лечения, которым его подвергали с самого детства. Он был умен и периодически становился интересным и обаятельным собеседником в компании. Возможно, в его защиту следует добавить, что эпоха, в которую он жил – эпоха массовой политики, промышленного капитализма и империалистической геополитики, пронизанной “научными” расистскими идеями, – была очень далека от более невинного мира простого благочестия и романтических сказок, где правил Фридрих Вильгельм IV^24.

Насколько могущественен был Вильгельм II? Историки спорят об этом с самого его правления. Несомненно одно: он был не столь всесилен, как можно предположить на основе прусской и германской конституций, не говоря уже о его личной высокопарной риторике. Его министры вторили ей, поскольку знали, что их правителя легко задеть за живое, но также и потому, что, не вступая в противоречия с императором, они получали возможность управлять им и ограничивать его реальное участие в политике. Вильгельму служили гражданский и военный секретариаты, которые в теории могли весьма успешно использоваться для осуществления личного императорского контроля над правительством и политикой. На практике их руководители были в первую очередь преданы делу защиты политической системы и самого Вильгельма от потенциально губительного влияния его собственных сумасбродных заявлений и поступков. Германский и прусский административные аппараты были большими, растущими и сложными. Чтобы эффективно управлять ими, их руководитель должен был обладать вниманием к деталям, способностью к концентрации и готовностью систематически и усердно трудиться. Вильгельму не было свойственно ничего из перечисленного^25.

Тем не менее за назначение чиновников на высшие должности отвечал именно император. Ни один канцлер, министр и генерал, серьезно раздражавший его, не мог надолго задержаться на своем посту. Порой Вильгельм выбирал на ключевые позиции неподходящих кандидатов, которые ему нравились. Например, Хельмут фон Мольтке-младший, который в 1914 году управлял Генеральным штабом, принадлежал к числу придворных военных и был ярым поклонником мистицизма, не имевшим ни таланта, ни характера для исполнения своей важнейшей роли. То, что Вильгельм контролировал назначения, приводило к тому, что амбициозные люди подстраивали свое поведение под прихоти императора. И все же сложно вспомнить хоть какие-нибудь значимые для внутренней политики меры, которые Вильгельм внедрил самостоятельно, в обход министров и германского и прусского парламентов. Хотя во внешней политике он играл более весомую роль, инициатива и здесь исходила в первую очередь от его канцлеров. Даже в международных отношениях главный след Вильгельм II оставил не тем, что сделал, а тем, что сделать не сумел. В Германской империи лишь император мог координировать дипломатическую, военную, военно-морскую и внутреннюю политику. Расплывчатых заявлений о том, что Германия стремится к мировой политике и паритету с Британией, было недостаточно. Вильгельм не смог четко определить высшую стратегию, реалистично соотнести ее цели и средства их достижения и привлечь дипломатов, генералов, адмиралов и министров для ее реализации, и Германия дорого за это заплатила^26.

Важнейшей личной инициативой императора было создание огромного флота. С точки зрения внутренней политики, это стало крупным успехом. Флот превратился в идеальный символ новой Германской империи. Как часть вооруженных сил, он представлял собой важнейший традиционный элемент в императорской монархии. С другой стороны, военно-морская мощь не имела ничего общего с прусскими традициями и давно не входила в интересы либеральной и буржуазной Германии. Офицеры созданного Вильгельмом флота, как правило, разделяли ценности армейских офицеров, по-прежнему по большей части происходивших из благородных семейств, но в большинстве своем они были выходцами из семей, принадлежащих к среднему классу. Это укрепляло и символизировало союз знати и буржуазии в новом имперском государстве. Морская лига, основанная в 1898 году для поддержки флота, была крупной и развитой современной организацией, которая привлекала огромную общественную поддержку не только для флота, но и для монархии и ее ценностей. За год с момента создания лига набрала более миллиона членов. На военных судах использовались самые продвинутые современные технологии. Военно-морская мощь ассоциировалась с глобализацией, торговлей и империей, военные суда перемещали флаг страны по миру так, как было немыслимо для армий. Огромные линкоры отличались строгой красотой и особым очарованием, благодаря чему становились не только политическими, но и культурными символами. Гонка по строительству линкоров с Британией напоминала международные соревнования по бегу с препятствиями, за которыми с интересом наблюдала британская и германская публика^27.

В разработке и управлении программой строительства флота и в проведении ее через парламент, который изначально с подозрением отнесся к этой идее, Вильгельм полагался на адмирала Альфреда фон Тирпица. Именно он стоял за проектом Морской лиги. Отношения императора с Тирпицем часто складывались непросто. Они нуждались друг в друге, но нередко расходились во мнениях относительно того, какие суда нужно построить и как лучше всего задействовать их в войне. В 1916 году Тирпиц был отправлен в отставку из-за разногласий с императором и создал Немецкую отечественную партию, которая в 1917–1918 годах пользовалась более широкой общественной поддержкой, чем любое другое политическое движение в Германии. Тирпиц состоял в союзе с генералами Гинденбургом и Людендорфом, военные победы которых обеспечили им огромное доверие общества. К 1917 году поддержка этого триумвирата стала так широка, что Вильгельму пришлось пойти на уступки. Император потерял свое положение лидера. Монархия не могла контролировать массовое движение и организацию, которую сама изначально спонсировала. Бескомпромиссное милитаристское и ультранационалистическое руководство, сместившее императора с позиций к 1916 году, привело Германию к поражению, которого можно было избежать при более гибком гражданском лидерстве. Впоследствии военное командование успешно переложило вину за поражение на своих врагов из социалистического и либерального движений^28.

Основная проблема с флотом заключалась в том, что его строительство скомпрометировало германскую внешнюю политику и опасно обострило изоляцию Германии среди великих держав. Стратегическая доктрина, лежавшая в основе создания флота, была отчасти логичной и обоснованной. Глобализация и промышленное развитие связали принципиальные германские интересы с заморской торговлей и рынками. В любом конфликте с Британией отстоять эти интересы было невозможно из-за мощи британского военно-морского флота. Ни одной европейской великой державе не нравилось мириться со своей уязвимостью, проблема Германии состояла в том, что ей недоставало ресурсов – и прежде всего федеральной налоговой системы, – чтобы одновременно конкурировать с Россией и Францией на суше и с Британией на море. Кроме того, стремление сделать сильный германский флот рычагом в отношениях с Британией возымело мощный обратный эффект. Развитие событий подтолкнуло Британию уладить старые колониальные противоречия с Россией и Францией и объединиться с ними в союз для сдерживания Германии. Это, в свою очередь, усилило страх Германии оказаться в окружении и изоляции. Когда в 1912 году ускорилась гонка вооружений на суше, здравомыслящие представители германской элиты поняли, что Британия победила в военно-морском соперничестве, но признать это публично было непросто. Кроме того, ни Вильгельм II, ни Тирпиц не готовы были отказаться от своей мечты о грозном военно-морском флоте. Лучший из биографов отца Вильгельма, Фридриха III, в целом склонен преуменьшать значение ранней смерти Фридриха. Тем не менее он пишет: “Представляется практически немыслимым, чтобы император Фридрих и императрица Виктория взяли бы курс на колониальную и военно-морскую экспансию, которая не могла не вызвать враждебность Британии”. Учитывая принципиальную важность этой политики, это замечание многое говорит о роли личности Вильгельма в истории Германии^29.

Германские элиты и общественное мнение все более критически относились к руководству Вильгельма II. Попытки вытеснить Вильгельма из политики начались в 1906 году после поражения Германии в Первом марокканском кризисе. На правом фланге, а также в центре политического спектра эту неудачу часто связывали со слабостью императора, которому не хватило решимости в момент, когда поражение России в войне с Японией и последующая российская революция обеспечили Германии убедительное военное превосходство. Атаку на императора начал Максимилиан Харден, один из ведущих немецких общественных деятелей, который выпускал журнал Die Zukunft (“Будущее”). Харден использовал очередной неосторожный выпад Вильгельма в прессе, на этот раз – глупое интервью, опубликованное в британской газете Daily Telegraph в 1908 году. Чтобы подорвать позиции Вильгельма, он главным образом сыграл на сексуальном скандале (в частности, на гомосексуальности) в императорской свите. Главной мишенью Хардена стал принц Филипп цу Эйленбург, близкий друг императора.

Здесь можно провести немало параллелей с проходившей примерно тогда же кампанией российского национал-либерального политика и издателя Александра Гучкова, который использовал дело Распутина, чтобы очернить Николая II и сделать Романовых чисто символическими правителями английского толка. В обоих случаях традиционный мир королевского двора противостоял свободной и жадной до сплетен прессе, амбициозным политикам и парламенту, гарантирующему проведение свободных общественных дискуссий. И Харден, и Гучков полагали, что за назначением на ключевые должности и за определением политического курса стоит тайная группа придворных и личных друзей императора. В случае с Эйленбургом это было гораздо ближе к правде, чем в случае с Распутиным, чье влияние на политику было минимальным. Тем не менее Харден преувеличивал и влияние Эйленбурга. В обоих случаях главным результатом кампаний стали серьезные удары по репутации монархии и монархов. В России удар оказался фатальным. Кампания Хардена не нанесла такого катастрофического ущерба, но тоже не прошла даром. Харден считал Эйленбурга и других гомосексуалов в свите Вильгельма слабаками и полагал, что их устранение позволит германской внешней политике развернуться в полную силу. Это иллюстрирует более общую идею: атака Хардена на Вильгельма была битвой между традиционной монархической и современной массовой политикой, но “современность” не всегда предполагала мудрость и миролюбие. Эйленберг был одним из самых миролюбивых советников Вильгельма. Его отстранение стало одним из факторов, которые привели Германию к началу Первой мировой войны^30.

Роль, которую Вильгельм сыграл в начале войны, стала одним из самых печально знаменитых и противоречивых эпизодов его жизни. События июля и августа 1914 года имеют особое значение для этой книги как потому, что Первая мировая война уничтожила самые могущественные императорские монархии в мире, так и потому, что в этот период императоры, по сути, в последний раз принимали принципиальные внешнеполитические решения. Непосредственным поводом к началу войны послужило убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены Софии 28 июня 1914 года. За девять месяцев до этого габсбургский совет министров решил, что нужно при первой возможности уничтожить Сербию как независимое государство. Это с большой вероятностью могло привести к войне с Россией, в которую Австрия могла вступить лишь при поддержке Германии. Министры согласились, что план будет реализован лишь в том случае, если Сербия откровенно бросит вызов Австрии. Убийство эрцгерцога предоставило именно такой случай. Кроме того, убитый был участником крошечной венской группы, ответственной за принятие решений, и наиболее влиятельным сторонником сохранения мира. В более широком смысле столкновение Австрии с Сербией следует рассматривать как частный случай проявления конфликта империи и национализма. Тогда же, когда этот конфликт на юго-востоке Европы неизбежно вел к войне, которая уничтожит континент, он также – в форме Ольстерского вопроса – парализовал британскую внутреннюю политику. Поведение Австрии в ходе июльского кризиса 1914 года имело некоторые параллели с политикой Франции и Британии во время Суэцкого кризиса в 1956 году. Столкнувшись с геополитическим спадом и растущими националистическими испытаниями, имперские элиты впали в отчаяние, проявили высокомерие и ошиблись в своих расчетах. Ключевое различие состояло в том, что в 1956 году Большой брат в Вашингтоне сказал нет. В 1914 году Большой брат в Берлине сказал да^31.

Решения в Германии 1914 года принимались под влиянием всепроникающего культурного пессимизма и безрассудства, которые царили в консервативных кругах и имеют жуткие отголоски в современной Америке. Тем не менее в ходе Июльского кризиса реальным весом в Берлине обладали лишь три человека: начальник Генерального штаба генерал Хельмут фон Мольтке, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег и император Вильгельм II. Мольтке имел наименьший вес, в 1914 году он дал такой же совет, как в ходе Балканских кризисов 1912–1913 годов, а именно – нанести удар немедленно, пока Германия обладает военным преимуществом, до того как оно безвозвратно перейдет к России. Во время Балканских войн гражданское руководство отвергло предложение Мольтке. В 1914 году – поддержало. Главную роль в этих событиях сыграл Бетман-Гольвег. Во время Июльского кризиса император всегда обращался к нему за советом и прислушивался к его словам.

Канцлер был благородным человеком, совершенно не склонным к авантюризму и милитаризму, но разделял геополитические установки и националистические ценности своего времени и класса. Иными словами, он хотел, чтобы Германия заняла на международной арене такое положение, которое уравняло бы ее по статусу и долгосрочной исторической значимости с Британией и, если получится, с США. Возможно, он пребывал под влиянием своего старшего советника по внешней политике Курта Рицлера, который считал, что другие великие державы так боятся европейской войны, что во время кризиса Германия может рискнуть и пойти на серьезную конфронтацию. Возможно, глубокий пессимизм, с которым канцлер смотрел на будущее международных отношений в Европе, отчасти объяснялся его тоской после недавней смерти любимой жены. Бетман-Гольвегу чрезвычайно тяжело давалось управление Вильгельмом II и хаотичной немецкой политической системой, и жена была его поддержкой и опорой. Склонный к меланхолии, он имел характер вдумчивого чиновника, а не толстокожего задиристого политика. Правые без конца нападали на канцлера, обвиняя его в слабости и трусости, недостойных мужчины. Страшно сознавать, что смерть чьей-то жены стала одним из факторов, подтолкнувших мир к войне, которая унесла миллионы жизней и едва не уничтожила Европейскую цивилизацию. И все же, хоть это и кажется нелепым, нельзя сказать, что в этом нет ни доли правды^32.

Отчасти в случившейся катастрофе виноват и сам Вильгельм II. Столкнувшись с чрезвычайно важным кризисом, германское правительство отреагировало на него прискорбным образом. Австрия и Россия, которые считались более отсталыми, рассмотрели все возможные варианты действий в советах министров, куда входили основные гражданские и военные лидеры империй. Германии почему-то казалось важнее не допустить, чтобы летний круиз Вильгельма был отложен хотя бы на день. Не состоялось никакой общей встречи всех лидеров. Современные технологии позволяли привлечь к такой встрече послов из Санкт-Петербурга, Лондона и Парижа. Граф Пурталес мог бы повторить то, о чем сообщал в своих более ранних донесениях: ни одно российское правительство не смирится с вторжением Австрии в Сербию, однако ни один российский министр, скорее всего, не захочет войны ни сейчас, ни в обозримом будущем хотя бы из-за того, что риск революции слишком высок. Князь Лихновский мог бы дополнить его слова, опираясь на свое понимание ситуации из Лондона: англо-германские отношения улучшились, и были все основания ожидать, что, учитывая растущую напряженность между Британией и Россией, они продолжат улучшаться и дальше. С другой стороны, не стоило ожидать, что Британия сохранит нейтралитет, если Германия нападет на Францию. Посол фон Шён, в свою очередь, мог привести еще два аргумента: в силу демографических и экономических факторов относительная сила Франции уменьшилась, а политика двигалась влево, в связи с чем решительно националистический и пророссийский курс Раймона Пуанкаре, скорее всего, скоро должен был смениться. Эти реалистичные аргументы в пользу оптимизма необходимо было сопоставить с глубоко пессимистичным анализом международных отношений, проведенным Бетманом-Гольвегом, и обсудить на совете, где были бы представлены все мнения.

Впрочем, даже если бы Вильгельм II созвал такой совет, он, возможно, не смог бы повлиять на ситуацию. Испокон веков в наследственной монархии возникали проблемы, когда монархи возглавляли советы министров. Главную из них емко сформулировал Уолтер Баджот: “Никто не может спорить на коленях”. Министры не спешили возражать монарху, особенно в присутствии других министров. Если монарх был не уверен в себе или требовал к себе большого уважения, он порой не терпел даже дискуссий, не говоря уже о возражениях. Здесь стоит вспомнить о совете, который Людовик XIV дал своему сыну и наследнику: мудрый король должен слушать больше, чем говорить, он должен подталкивать министров к выражению противоположных мнений. Монарху не следует обижаться на критику со стороны министров и бояться, что советники окажутся умнее него, поскольку влияние и величие его позиции ставят его гораздо выше них и позволяют именно ему принимать окончательные решения.

Иными словами, монарх должен быть скромен, уверен в себе, дисциплинирован и уравновешен.

Из всех императоров в истории Вильгельм II с наименьшей вероятностью готов был прислушаться к этому совету. Император славился тем, что постоянно говорил, но никогда не слушал, а на любую критику реагировал чрезвычайно остро. Филипп цу Эйленбург, который, пожалуй, понимал Вильгельма лучше всех, в 1897 году предупредил нового министра иностранных дел, что Вильгельм принимает любые разногласия близко к сердцу, терпеть не может, чтобы было видно, что он следует чужому совету, и отчаянно нуждается в похвале, а потому обращаться с ним нужно, “как с хорошим, умным ребенком”. Министры научились не спорить с ним, мириться с его хвастовством и позерством, а во времена кризиса ожидать, что на смену театральному пафосу со временем придут нерешительность и робость. В июле 1914 года многие высокопоставленные генералы ожидали именно этого. И оказались правы. Риск европейской войны нарастал, и Вильгельм искал возможности для отступления. К тому времени он уже запустил цепочку событий, которую сложно было разорвать. Если Бетман-Гольвег и Мольтке и не позволили ему отступить в последние два июльских дня 1914 года, то отчасти они сделали это, понимая, что отступление на этом этапе обернется катастрофой для австро-германского союза и сильно подорвет престиж монархии в глазах германских элит и общества^33.

Из всех европейских великих держав Россия дольше всего цеплялась за традиционную модель сакральной и абсолютной монархической власти. Отчасти это объяснялось отсталостью российского общества в сравнении с британским и германским. Даже в 1900 году более 80 процентов населения России составляли малограмотные и вовсе неграмотные крестьяне, духовный мир которых оставался досовременным и религиозным. Сохранение сакральной и самодержавной монархии также было связано с идеалами и политическими стратегиями российских правителей. Эти стратегии были основаны отчасти на приверженности российским традициям, но также – что особенно важно – на убеждении, что западные либеральные и демократические принципы неизбежно приведут к конфликтам между социальными классами и этнонациональными группами, которые уничтожат российское общество и многонациональную Российскую империю. По доходам на душу населения Россия даже в 1914 году занимала одну из самых низких позиций среди стран, которые я включил в европейский “второй мир”. Она также была одной из немногих великих империй, господствующих на большей части суши. В XX веке почти ни в одной стране “второго мира” не случилось мирного перехода к демократии. В межвоенный период почти все они управлялись авторитарными режимами правого или левого толка. Ни одна из империй, существовавших в 1914 году, не выжила. Российские правители столкнулись с колоссальными трудностями в стремлении превратить успешную досовременную империю в жизнеспособное государство XX века.

Александр II (1855–1881) был во многих отношениях самым либеральным из Романовых. После поражения в Крымской войне 1853–1856 годов он полагал, что Россия не сможет и дальше оставаться великой державой, если не модернизировать страну по западному образцу. Он освободил крепостных крестьян, создал систему правосудия в западном духе, ослабил цензуру и основал в провинциях представительные институты местного самоуправления, выборы в которые осуществлялись при широком, но неравном избирательном праве. Тем не менее Александр не сомневался в вере своего народа в сакральность монархии и разрабатывал свою политическую стратегию в соответствии с этим. В 1861 году он сказал Отто фон Бисмарку, который в то время был прусским послом в Санкт-Петербурге:

Во внутренних районах империи народ по-прежнему считает монарха отцом и всеобщим господином, посаженным на царство Богом; это убеждение, сравнимое по силе с религиозным чувством, совершенно независимо от личной преданности, объектом которой я мог бы быть. Я склонен полагать, что в будущем оно не исчезнет. Отказаться от абсолютной власти, которую дает мне корона, значит подорвать авторитет, который владычествует над страной. Глубокое уважение, основанное на исконном чувстве, которое русский народ по-прежнему испытывает к императорскому престолу, не подлежит дроблению на части. Позволь я представителям знати или народа войти в правительство, я ослабил бы его власть, не получив ничего взамен^34.

Император полагал, что лишь грозная и легитимная монархия, стоящая выше общества, могла сглаживать глубокие различия в ценностях и интересах его подданных. В 1861 году, в год освобождения крестьян, Александра больше всего тревожила возможная война между крестьянами и дворянами. Два года спустя, когда случилась революция в Польше, царь, вероятно, размышлял, как монархии сохранить империю. Его внук Николай II (1894–1917) столкнулся с еще более серьезным аграрным и национальным конфликтом, а также с нарастающей борьбой рабочих и капиталистов в городах. Как и дед, он полагал, что лишь сильная самодержавная власть не позволит классовым и национальным конфликтам разорвать российское общество и империю на кусочки. Он продолжал надеяться, что крестьянский монархизм будет поддерживать и легитимизировать государство. К несчастью для него, к началу XX века менталитет крестьян стал меняться. Программа модернизации, продвигаемая государством, подрывала социальные и идеологические основы режима. Создание нового фундамента для российской государственности и империи было огромным испытанием и источником серьезного конфликта между конкурирующими политическими группами и идеологиями.

Николай II разделял многие политические убеждения и установки своего деда. Тем не менее между ними существовали важные различия. Александр II считал себя великим европейским монархом, важной персоной в огромных масштабах, а также первым джентльменом в российском обществе. Он легко вращался в петербургских аристократических кругах. Порой он ощущал знакомую его дяде, Александру I, досаду из-за того, что отсталая Россия казалась совершенно неготовой к “цивилизованным” европейским реформам. Уже при его сыне и преемнике Александре III (1881–1894) монархия повернула в более националистическом и популистском направлении. В этом отношении Николай II вместо деда последовал за отцом, хотя по ценностям и манерам и он оставался классическим европейским джентльменом. В некоторой степени националистические и популистские тенденции были ответом на изменение политических реалий в новом мире, созданном промышленной революцией, но Николай был совершенно искренним в своем патриотизме и популизме. Религиозная вера Александра II отличалась традиционностью и поверхностностью. Во второй половине его правления главным мотивом его личной жизни было увлечение княжной Екатериной Долгоруковой, которая стала его любовницей. Николай, напротив, любил свою жену Александру и хранил ей верность. Он также был глубоко верующим православным христианином. В основе его политических убеждений лежало чувство единения православного царя и народа. Как отец и попечитель православного сообщества, он должен был сохранять за собой последнее слово в решениях, которые определяли судьбу его подданных. Его внутренний духовный мир отличался чистотой, которая плохо подходила для жизни в политике. Не помогали ему и военная выучка и уважение к офицерскому кодексу повиновения, верности и самопожертвования. В отличие от Александра II Николай II не имел ни в числе своих министров, ни в петербургском высшем обществе никого, кого мог бы назвать настоящим другом. Застенчивость и непопулярность его жены в высшем свете усиливали изоляцию Николая от российских элит, а также все более отчаянное убеждение Александры в том, что истинную поддержку монархии оказывает лишь православное крестьянство^35.

Политические взгляды Николая уходили корнями в российское консервативное политическое мышление XIX века. Самой влиятельной, колоритной и потенциально популярной консервативной идеологией в тот период было славянофильство. Оно постулировало уникальность России как цивилизации, отличной от католической Европы. Чтобы страна процветала, необходимо было, признав эту истину, управлять ею в соответствии с ее своеобразным характером и традициями. Славянофилы утверждали, что лучше всего эти традиции сохранило крестьянство, а не образованные элиты и уж точно не прозападная радикальная интеллигенция. Главным столпом российского самосознания была Православная церковь. Царь хранил и оберегал церковь и православное сообщество от внешних и внутренних (“нерусских”) врагов России. В отличие от Католической церкви, которой управлял наделенный абсолютной властью папа, Православная церковь в славянофильских сочинениях изображалась как оплот коллективизма и консенсуса, воплощенного в великих древних соборах христианской церкви.

По мнению славянофилов, коллективизм, чувство общности и политика консенсуса распространились из духовного мира в российскую культуру и общество. Ключевым примером этого служила российская крестьянская община. После отмены крепостного права в 1861 году община сохранилась как традиционный национальный институт, который предоставлял обычным людям социальные гарантии и защищал их от бесчинств либерального капитализма. Большая часть крестьянской земли находилась в коллективной собственности общины, периодически перераспределялась в соответствии с размером и нуждами семей и была неотчуждаемой. Кроме того, община отвечала за поддержание порядка и отправление правосудия в деревне. Когда в 1890-х годах началось стремительное формирование рабочего класса, государственная полиция основала подконтрольные правительству профсоюзы, чтобы помочь рабочим отстаивать свои права и экономические интересы в спорах с работодателями. Центром полицейских профсоюзов стала Москва, где им покровительствовал генерал-губернатор города великий князь Сергей Александрович, который приходился Николаю II дядей и зятем. Москва символизировала старую допетровскую Россию и всегда являлась центром славянофильского движения. Более “современным” элементом во взглядах и политической повестке Сергея Александровича был антисемитизм. Можно найти некоторые сходства между российским консерватизмом и идеями, которые легли в основу корпоративного государства Муссолини. Если бы контрреволюция Белой армии в 1918–1920 годах оказалась успешной и если бы монархия продолжала существовать в 1920-х, то велика вероятность, что отдельные элементы итальянского фашизма пустили бы корни в России^36.

Самым любопытным защитником этой неославянофильской концепции российского будущего был Лев Тихомиров, бывший революционер и лидер террористической организации, который в конце 1880-х годов отрекся от своих убеждений и перешел на правый фланг политического спектра. Его книга “Монархическая государственность”, опубликованная в 1905 году, стала одним из последних трактатов в защиту традиционной сакральной монархии, которые увидели свет в Европе. В основе философии Тихомирова лежала религия, в российском случае – православие. Как и почти все консерваторы, он полагал, что религия дает народу надежду и этические принципы, без которых он впадет в нигилизм, отчаяние и крайний эгоизм. Общество разрушится. Тихомиров писал, что революционное движение – при всей его теоретической приверженности науке и логике, – по сути своей, было фанатичной антирелигией, не имеющей твердой этической основы. В этом отчасти и заключалась его опасность, поскольку по историческим и религиозным причинам русские нуждались в вере, определенности и твердой приверженности абсолютным истинам. Революционеры легко могли сбить их с пути. В обозримом будущем, писал он, “русский – по характеру своей души – может быть только монархистом или анархистом”. Тихомиров вовсе не был абсолютным реакционером. Он признавал достижения Петра Великого и необходимость многих реформ Александра II. Он осуждал попытку правящего режима контролировать и сдерживать автономные социальные группы, но добавлял, что во многом ответственность за это лежит на революционерах поскольку они используют любые шаги к предоставлению большей свободы как возможность для уничтожения существующего политического, религиозного и общественного порядка. В империи, где проживало семьдесят различных национальностей, демократическая партийная политика не могла не стимулировать поляризацию и дробление на части. В России даже с большей вероятностью, чем в Западной Европе или в Северной Америке, демократия могла привести к катастрофе, поскольку в любой системе, основанной на подсчете голосов, партийные политики использовали бы социальные и национальные различия. Более того, Тихомиров отмечал, что среди массового электората “большинство всегда окажется на стороне более глупых, менее совестливых, менее творящих и менее, наконец, влиятельных в народе”37.

Общество, по мнению Тихомирова, должно быть разделено на корпорации, к которым должны принадлежать все граждане. Традиционная сословная организация российского общества служила основой и моделью для будущей его перестройки, но необходимо было адаптировать ее к нуждам совершенно нового мира, возникающего в России. Ключевой элемент предлагаемой Тихомировым стратегии состоял в том, чтобы распространить принцип корпоративности на новый рабочий класс, который стремительно разрастался в российских городах. Оторванные от традиционного религиозного мира деревни, эти бывшие крестьяне оказывались в чужом, бездушном и эксплуататорском мире современного капитализма. Большинство из них жило в условиях, которые не допускали даже создание семьи. Чтобы их жизнь обретала смысл, их нужно было защищать, направлять и организовывать. Важнейшей из всех российских корпораций была Православная церковь, которую необходимо было освободить от государственного регулирования и наделить автономией и ресурсами, чтобы она исполнила свою миссию, став краеугольным камнем единства российского народа и фундаментом всех его идеалов. Верховным хранителем единства и идеалов был император. Ему не следовало брать на себя функции главы правительственного аппарата. Эта роль унижала его, тем более что в современном контексте он был не в силах с ней справиться. Император был совестью России и гарантом того, что правительство не откажется от важнейших российских принципов и идеалов. Благодаря этому Россия должна была сохранить свое уникальное самосознание и исполнить вверенную ей миссию в мировой истории. Несмотря на решительную поддержку идеи о корпоративном государстве, Тихомиров не был ни фашистом, ни немецким национал-социалистом в зародыше. Он был консерватором, основные убеждения которого имели религиозную, а не расовую подоплеку. Правильнее всего сравнить его представление о российской монархии с установками современного высшего руководителя, или рахбара, Ирана^38.

Николай II во многих отношениях был консервативным славянофилом. Его искренние, хоть порой и наивные, популистские инстинкты противоречили другим элементам его натуры. Традиционными союзниками Романовых были российская аристократия и дворянство. Николай вырос в таком мире и был в нем своим. Подавляющее большинство людей, с которыми он регулярно контактировал, принадлежало к этому миру. Хотя он все чаще чувствовал себя не в своей тарелке в более светском и динамичном сегменте петербургского высшего света, он был как дома в офицерских столовых своих гвардейских полков, где аристократические ценности сливались с армейскими.

Как и все представители российской элиты, Николай также был европейцем. Даже славянофильство имело множество интеллектуальных связей с немецкой консервативной философией эпохи романтизма. Кроме того, император был европейским джентльменом викторианской эпохи – со всеми ее ценностями, манерами и строгостями. Его жена Александра приходилась внучкой королеве Виктории.

Различные элементы личности Николая II порой вступали в конфликт при столкновении с российскими реалиями. Так произошло во время революции 1905–1907 годов, когда монархия оказалась на грани гибели. Опасным фактором в этой революции было стремление крестьянства экспроприировать владения аристократии и дворянства. Хотя земельные активы традиционной элиты резко сократились после 1861 года, в некоторых российских губерниях дворяне по-прежнему владели значительной (но далеко не большей) частью сельскохозяйственной земли. Согласие на экспроприацию крупных имений стало бы важнейшим первым шагом к консолидации “союза царя и народа” и привела бы его в соответствие с современной популистской политикой. Однако Николай решил, что частная собственность должна остаться неприкосновенной. Это решение имело под собой солидные прагматические основания: экспроприация затормозила бы модернизацию российского сельского хозяйства и могла бы привести к банкротству казны. Она также нанесла бы удар не только по интересам российских элит, но и по общей для европейских высших и средних классов установке, которая гласила, что святость частной собственности лежит в основе Европейской цивилизации и является главной причиной установления европейского господства во всем мире. Во ходе революции 1905 года на правом фланге российской политики возник целый ряд популярных и потенциально многочисленных партий. Николай заигрывал с ними, но даже не задумывался о том, чтобы возглавить их, и относился к ним как к несомненно нижестоящим союзникам^39.

Позиция Николая II во время революции 1905 года многое говорит о пределах популистского монархизма. Политические инстинкты наследственных монархов, чьи династии правили веками, отличались от инстинктов популистских демагогов и лидеров. Их власть опиралась на другие социальные группы, другие ценности и другую тактику. Как минимум, они были не такими ненасытными, не такими изобретательными и не такими беспощадными. Макс Вебер частично провел это различие, противопоставив традиционное лидерство харизматическому. Европейские (и российские) монархи начала XX века также отчасти действовали в соответствии с третьим типом лидерства по Веберу, который обычно называется рационально-легальным. В отличие от многих более ранних королевских династий, с которыми мы встречались на страницах этой книги, они имели строго регулируемые системы престолонаследия, огромные и регламентированные бюрократические аппараты и своды письменных конституционных законов. История итальянских фашистов показывает, что монархия могла на время делиться властью с радикальным популистским движением и его лидером, но это было в послевоенную эпоху, когда династические устои, существовавшие до 1914 года, оказались подорваны. Несмотря на древность Савойской династии, итальянская либеральная монархия после 1861 года в любом случае была новым и довольно скромным институтом в сравнении с Романовыми и даже с Гогенцоллернами. Она жила в тени гораздо более древней и грандиозной ватиканской монархии, которая соседствовала с ней. Кроме того, отношения монархии с фашизмом всегда были напряженными, нестабильными и исполненными подозрений. В 1943 году Виктор Эммануил сместил Муссолини и низложил фашистский режим^40.

По титулу Николай II был не только императором, но и “самодержцем всероссийским”. Царь не был ни итальянским королем, ни тем более японским императором, российская традиция и политическая культура предполагали, что он должен не только царствовать, но и править. В России никогда не существовало позиции, эквивалентной османскому великому визирю и германскому канцлеру. Главные приверженцы монархии во всем ориентировались на царя, особенно в переломные моменты. Так, в разгар глубокого политического кризиса, вызванного тяготами Первой мировой войны, императрица Александра призвала своего мужа показать себя “самодержцем, без которого немыслимо существование России”. По характеру Николай плохо подходил на роль самодержца. По велению судьбы человеку, который не любил политику и политиков, пришлось вращаться среди них. Не лишенный целеустремленности и упрямства, Николай в душе был добрым и чувствительными человеком, которому претили амбициозные и агрессивные люди, населявшие политический мир. Он боялся попасть под их контроль и старался отстоять свою независимость^41.

Даже если не брать в расчет особенности характера, по причинам, перечисленным ранее в этой главе, монарх в XX веке не имел шансов эффективно руководить правительством. Управлять государством было слишком тяжело, а правительственный аппарат стал слишком сложен. Россия была крайним проявлением общей тенденции. Даже не считая младших конторских работников, посыльных и уборщиков, число гражданских служащих в одном только Санкт-Петербурге в 1880–1914 годах возросло с 23 до 52 тысяч человек. Российское государство пыталось гораздо активнее, чем страны “первого мира”, участвовать в социальной и экономической жизни. У него не было других вариантов, поскольку России необходимо было достаточно быстро проводить модернизацию, чтобы мобилизовать стремительно растущее население и защищаться от противников в Первой мировой войне. В период, когда еще небольшое британское казначейство придерживалось принципа свободной конкуренции, российское министерство финансов разрабатывало и контролировало ускоренную модернизацию промышленности и коммуникаций. После 1906 года министерство земледелия и землеустройства проводило масштабную параллельную программу, направленную на трансформацию экономики, образования, культуры и системы землевладения в деревнях, где по-прежнему проживало более 80 процентов российского населения. Россия обладала самой многочисленной и продвинутой в Европе тайной полицией, а контролировать эту ветвь управления в силу ее секретности всегда было особенно тяжело. Хотя попытки Николая единолично повелевать этим огромным и сложным аппаратом были безуспешны, они не позволяли ни одному премьер-министру эффективно выполнять эту работу за него. В результате в самом центре правительства зияла прореха, что привело к реальной и символической катастрофе, когда страна столкнулась с колоссальными сложностями во время Первой мировой войны^42.

Когда Николай II взошел на трон в 1894 году, у него было мало опыта в политике и управлении государством. Он боготворил своего отца Александра III и разделял его политические цели и принципы. Внутренняя политика России следовала курсу, заданному Александром, до начала XX века, когда начался кризис, который едва не привел к падению монархии в ходе революции 1905 года. Между тем Николай позволил своему дяде, великому князю Сергею Александровичу, экспериментировать с так называемым полицейским социализмом в Московской губернии, а сам – в издавна характерной для монархов манере – сосредоточился главным образом на внешней политике. В первую очередь он проявлял интерес к Азиатско-Тихоокеанскому региону, с которым, как справедливо полагал император, связано будущее России. Развитие и колонизация Сибири позволяли правительству совмещать преимущества нации и империи, решая важнейшую задачу, с которой сталкивались все правители европейских великих держав. На протяжении столетий экспансии отсутствие враждебных великих держав у ее восточных границ играло на руку России. Возвышение Японии, которая пыталась установить свою власть на Азиатском континенте, захватив Корею и Маньчжурию, принесло с собой новые и крайне неприятные угрозы. К несчастью, император недооценил силу и целеустремленность японцев. Не послушав более осторожных и опытных министров, он привел Россию к катастрофическому поражению в войне с Японией в 1904–1905 годах. Это была самая важная из личных инициатив Николая как самодержца, и она нанесла непоправимый ущерб его репутации. Впрочем, даже более мудрая политика не могла решить фундаментальную стратегическую дилемму. В 1909 году российский военный министр предупредил Николая, что, если Россия одновременно столкнется с угрозами со стороны Японии и Германии, страна окажется парализована. Если бы в конце 1941 года, когда Гитлер оказался на подступах к Москве, японцы нанесли удар в северном, а не в южном направлении, мы сегодня, возможно, жили бы в другом мире.

Унизительное поражение, нанесенное Японией в момент, когда в России и без того нарастала внутренняя оппозиция, привело к революции. Она, в свою очередь, стала причиной появления парламента и начала эпохи так называемой конституционной монархии. Главная дилемма, стоявшая перед Николаем с момента его восшествия на престол, обострилась, но осталась, по сути, неизменной. В 1914 году городское и образованное население России составляло менее одной пятой от 170 миллионов человек, проживавших в империи, но в абсолютном выражении, а также в сравнении с другими европейскими странами, это было немало. Города и элита страны были во многом прогрессивны. В той среде существовали передовые технологии, газеты, которые порой расходились тиражами значительно более юс тысяч экземпляров, и авангардная высокая культура, где творили такие мастера, как Шагал, Стравинский и Скрябин. Казалось, это общество вошло в постмодерн, не успев стать в полной мере буржуазным и современным. Оно считало систему правления, основанную на характерных для XVIII века принципах бюрократического абсолютизма и более древних концепциях монархии, где власть принадлежала помазанникам божьим, безнадежно устаревшей. Левым ухом Николай слушал советы более либеральных министров, которые утверждали, что любая попытка отказать этому обществу в гражданских и политических правах, принимаемых как должное в Европе, неизбежно приведет к революции. И это была правда. Однако из чувства такта министры не акцентировали, что чиновниками старшего и среднего звена в России были главным образом выпускники высших учебных заведений. Без либеральной реформы невозможно было удержать их верность. Частая смена министров в 1915–1917 годах во многом объяснялась тем, что наиболее высокопоставленные чиновники потеряли веру в Николая II и его политический курс. Монархия пала в марте 1917 года, когда от Николая отвернулся даже высший генералитет.

Представленная выше трактовка событий знакома англоязычному миру, однако, к несчастью для Николая, на деле все было не так просто. Правым ухом император слушал предостережения наиболее консервативных и авторитарных министров, которые твердили, что в России могут одновременно произойти крестьянская, рабочая и национальная революции. Они также предупреждали царя, что подпольное революционное движение не удастся усмирить, поскольку оно нацелено на полное уничтожение Российской империи, частной собственности и всего существующего общественного порядка. Его участники убили его деда, самого либерального из российских царей, и легко могли убить и его самого. Либерализация, не говоря уже о демократизации, пошатнула бы фундамент полицейского государства, которое продолжало играть принципиально важную роль для сохранения общества и империи – по крайней мере до тех пор, пока модернизация не создала сильный средний класс и зажиточные крестьянские хозяйства. К несчастью для Николая, они тоже, вероятно, были правы. И было чрезвычайно сложно нащупать узкий путь, чтобы аккуратно пройти между этими противоборствующими истинами.

И все же, если бы не Первая мировая война, старый режим, возможно, устоял бы даже в 1920-х. Здесь на первый план снова выходит одна из основных тем этой книги – а именно, вопрос о важности дипломатии, геополитики и войны. До 1914 года, как в конце 1930-х годов, германское могущество и амбиции представляли величайшую угрозу для России. При столкновении с ней любая российская власть имела два варианта действий. Она могло заключить соглашение с Германией и попытаться перенаправить ее в сторону запада – против французов и британцев, – надеясь, что ситуация в этом регионе надолго зайдет в тупик, что даст России время модернизировать экономику и стабилизировать политическую обстановку внутри страны. К этой стратегии Николая II подталкивали Петр Дурново и Сергей Витте, два самых талантливых политика его времени, которые полагали, что война с Германией приведет к социалистической революции в России. Когда в 1939 году такой вариант выбрал Сталин, его реализация закончилась катастрофой. Сумев в ходе молниеносной кампании вывести Францию из игры и отбросить британцев обратно за Ла-Манш, Гитлер объединил ресурсы Европейского континента, чтобы в 1941 году задействовать их для борьбы с Советским Союзом.

В преддверии 1914 года Николай II отдал предпочтение альтернативной стратегии, которая предполагала заключение союза с французами и британцами для сдерживания германской агрессии. Большинство его старших советников и общественности поддерживало предложенный план. Он был разработан специально, чтобы не допустить ситуации, с которой в 1812 году столкнулся Александр I, а затем в 1941 году – Сталин, то есть когда на Европейском континенте господствовала империя, мощь и агрессия которой не могла не стать серьезной угрозой для безопасности России. Эта стратегия тоже привела Россию к катастрофе, хотя войны, начавшейся в августе 1914 года, вероятно, можно было бы избежать, если бы в предшествующие годы Британия более ответственно и бескомпромиссно подходила к сдерживанию Германии. “Бескомпромиссность” предполагала заключение оборонительного союза с Францией и предоставление односторонней гарантии независимости Бельгии. “Ответственность” – воинский призыв и создание достаточно многочисленной армии, чтобы у военного альянса появились зубы. К несчастью, традиции и заблуждения британского народа сделали это невозможным. В число многих жертв последовавшей войны вошли Николай II, его жена и пятеро детей, которые были жестоко убиты в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года^43.

Установление европейского мирового господства началось с завоевания Америки в XVI веке. В большинстве англоговорящих колоний (Северной Америке и Австралии) местные общества были уничтожены или маргинализированы. Несколько лучше коренные народы и культуры сохранились в латиноязычной Южной Америке и в Новой Зеландии. Почти вся Африка была завоевана европейцами в XIX и XX веках, хотя древняя императорская монархия в Эфиопии лишь на короткий срок попала под власть Италии. Африканские коренные народы пережили европейский империализм и со временем вернули себе контроль над всем континентом. Более смешанная картина наблюдалась в Азии. Южная Азия, то есть наследие Моголов, оказалась под властью британцев. Три другие великие азиатские императорские монархии – Персидская, Османская и Китайская – попали под огромное давление европейского империализма, пережили немало унижений, потеряли значительную часть территорий, но все же дожили до XX века. Хотя в первой четверти XX века династии Османов и Цин оказались свергнуты, современные армии и другие государственные институты, которые они создали, впоследствии сыграли важнейшую роль в сохранении независимости их основных территорий под натиском иностранного империализма^44.

Можно провести весьма полезный сравнительный анализ того, как императорские монархии в Азии сталкивались с проблемой западного империализма и пытались ее решить. Европейские идеи и идеологии угрожали легитимности традиционной монархии. Исходящая от них опасность обострилась, когда эти идеи распространились среди азиатских элит и растущих средних классов. Вместе с тем азиатские общества испытывали грандиозные трудности в ходе интеграции в мировую экономику, где господствовали западные страны. Так, в Китае она значительно увеличила существующий разрыв между торговым миром прибрежных и южных регионов, пекинской политической элитой и огромным аграрным тылом страны. Постоянные поражения и унижения от западных имперских держав подрывали легитимность династий и их режимов. Неравные соглашения лишали эти режимы контроля над торговой политикой и открывали их рынки для потока западного импорта. Иностранцы, жившие в азиатских империях, получали экстерриториальные права, которые не только защищали их, но и давали преимущества в конкуренции с местными торговцами и производителями^45.

В 1922–1924 годах бывший османский генерал Мустафа Кемаль (Ататюрк) сверг последнего османского султана и халифа, который, по сути, был марионеткой британских империалистов, уничтоживших Османскую империю и грозивших разделить на части исконно турецкую Анатолию. Каджарскую династию сместили в 1925 году – отчасти в силу ее полной неспособности противостоять британскому империализму. Цин тоже потеряли легитимность подобным образом. В их случае тот факт, что династия была не китайской, а правила, балансируя между ханьскими и маньчжурскими элитами, сделал ее вдвойне уязвимой, когда на нее обрушились обвинения в том, что она не отстояла достоинство, положение и территорию Китая при столкновении с западным империализмом.

Ататюрк стал первым президентом Турецкой республики, но генерал Реза-хан основал новую императорскую династию Пехлеви, которая правила Ираном следующие полвека. Подобно Ататюрку и Реза-хану, генерал Юань Шикай в 1912 году, когда была свергнута династия Цин, командовал главной армией страны. Как и Реза-хан, он незамедлительно провозгласил себя императором и попытался основать свою династию. В отличие от Реза-хана – “невежественного, но дальновидного крестьянина” – Юань был хорошо образованным и искушенным человеком, за плечами которого была долгая и успешная карьера генерала, дипломата и губернатора провинции. Юань потерпел поражение, столкнувшись с комбинацией современных и совершенно традиционных проблем. Прибрежные южные районы Китая были гораздо более продвинуты и развиты, чем Иран: когда Реза-хан пришел к власти, электричества, к примеру, не было даже в Тегеране. Новые китайские средние классы – как и эквивалентные им прослойки на большинстве азиатских территорий – отвергали наследственную императорскую власть как пережиток прошлого. Между тем сыновья Юаня Шикая по устоявшейся традиции вступили в конфликт за право наследовать отцу, а вопрос о престолонаследии уже стоял на повестке дня, поскольку на момент захвата власти Юаню было 56 лет. Многие провинциальные военачальники не признали власть Юаня и его притязания на налоговые ресурсы их регионов. Когда новый император оказался неспособен защитить Китай от возобновившейся агрессии Японии, его режим быстро пал^46.

Из азиатских императорских монархий дольше и интереснее всего вызовам пришедшей с Запада современности противостояли Османы. При Махмуде II (1808–1839) и его преемниках режим проводил политику модернизации с целью сохранить империю под натиском европейских империй. Чтобы поддержать эту программу, османское правительство подготовило и наняло тысячи офицеров, чиновников, инженеров, врачей и других профессионалов. К концу XIX эти группы обрели корпоративную солидарность и стали понимать, какую роль играют в будущем своей страны. Их светские, научные и часто турецкие националистические ценности имели мало общего с династическим, религиозным и историческим верноподданничеством, которое традиционно служило опорой османской монархии. Хитроумный Абдул-Хамид II (1876–1909) прекрасно понимал, что новые профессиональные группы, набирающие силу, грозили свести роль Османской династии к чисто символической или вовсе избавиться от монархии, которую они считали препятствием для реализации личных амбиций и развития общества. Чтобы избежать такой судьбы, он попытался поставить монарха гораздо выше светских политических сил, подчеркивая – и даже в некотором смысле возрождая – роль султана как халифа мирового исламского сообщества. Абдул-Хамид справедливо полагал, что основная часть его турецких подданных в аграрном обществе, подавляющее большинство которого по-прежнему составляло крестьянство, отождествляла себя с религией и династией, а не с новыми европейскими идеями о национальной идентичности, основанной на этнической и языковой общности^47.

К 1900 году многие христианские народы империи уже обрели независимость, и казалось, что в ближайшем будущем ее получат и остальные. В этом контексте было крайне важно консолидировать верность империи и монархии среди мусульманских подданных султана, в число которых входили миллионы арабов и курдов. Именно для этого подчеркивалась роль султана-халифа как главы мирового исламского сообщества. Эта стратегия могла использоваться и для противостояния европейским великим державам, которые постоянно вмешивались во внутренние дела Османской империи, утверждая, что защищают христианских подданных султана. В Британской, Российской и Французской империях проживали десятки миллионов мусульман, и часть из них почитала халифа. В 1908–1909 годах Абдул-Хамида свергли так называемые младотурки, которые впоследствии правили империей, пока она не распалась. Они позволили монархии играть лишь чисто символическую и церемониальную роль, но сохранили ее как важнейшую силу, обеспечивающую единство многонациональной империи и повышающую ее статус на международной арене^48.

Если бы Османская империя устояла, со временем этноязыковой и даже расовый вариант турецкого национализма, характерный для младотурок, вступил бы в противоречие с курсом, необходимым для сохранения многонациональной империи. Тем не менее в реальности династию и империю уничтожили геополитика и, в частности, Первая мировая война. Хотя Махмуд II и его преемники перестроили Османское государство, они не смогли вернуть империи статус великой державы. Все османские политики и министры в последнее столетие существования монархии понимали, что выжить она сможет лишь в том случае, если будет настраивать европейские великие державы друг против друга и найдет среди них верных покровителей. Четыре десятилетия, предшествовавшие падению империи, Османы по большей части держались Германии, имея на это веские основания. Если бы немцы победили в Первой мировой войне – что едва не произошло, – Османская империя наверняка прожила бы еще как минимум несколько десятков лет. Победа союзников и их последующее стремление ослабить контроль турок даже над Анатолией уничтожили династию. В 1919–1923 годах британцы и французы оккупировали Стамбул и сделали султана марионеткой в своих руках. Это, в частности, стало одним из факторов при зарождении движения в поддержку халифата, которое в это же время охватило Британскую Индию. Самым известным эпизодом в этой борьбе стала жестокая расправа с протестующими в Амритсаре, которые в апреле 1919 года были убиты по приказу генерала Дайера. Когда в 1924 году Ататюрк упразднил Османский халифат, британские и французские империалисты вздохнули с облегчением. Но для многих мусульман, которые по всему миру испытывали на себе давление европейского империализма и сталкивались более сложными испытаниями западной модернизации, исчезновение халифата стало серьезной утратой^49.

В отличие от Османов, представители династии Цин не могли взять на себя роль лидеров великой международной религии. С другой стороны, ханьцы составляли гораздо большую долю населения в империи Цин, чем турки – в Османской империи. Кроме того, в силу географических факторов европейцы намного раньше начали оказывать давление на Османов, чем на Восточную Азию. По всем этим причинам, хотя Цин в XIX веке и потеряли часть периферийной территории своей империи, масштаб их потерь был куда меньше, чем у Османов. Как и Османы, Цин поняли, что смогут выжить, только если перестроят государственный военно-фискальный аппарат в соответствии с западными принципами и будут сталкивать империалистические державы друг с другом. К 1914 году главная угроза для Китая исходила от Японии – в первую очередь потому, что это была единственная великая держава, сила и амбиции которой были направлены на Восточную Азию. Значительно ослабив европейское влияние в Восточной Азии, Первая мировая война сделала Китай более уязвимым при столкновении с Японией.

К 1860-м годам наиболее сведущим представителям японской элиты стало очевидно, что, если Япония желает избежать судьбы большей части азиатских государств и сохранить независимость, ей жизненно необходимо провести фундаментальные реформы и открыть страну для западных технологий, институтов и идей. Стремительный рост японской экономики и военной мощи в десятилетия после так называемой реставрации Мэй-дзи, произошедшей в 1868 году, поразили весь мир и доказали, что успешной в Новое время может быть не только Европа. Существует множество комплексных причин, по которым Япония – единственная из неевропейских стран – к 1914 году ворвалась в число великих держав. Принципиальный момент состоял в том, что Япония – этнически однородная и относительно небольшая страна, окруженная морями – соответствовала европейской модели этнонационального государства даже лучше, чем любое из европейских государственных образований. Правительству было проще трансформировать такую страну, чем огромную многоязычную империю, контроль над которой был довольно слаб. И снова, следуя европейской логике, в 1890-х годах, отстояв свою независимость, Япония начала создавать крупную заморскую империю, которая обеспечивала ей безопасность и высокий статус, а также питала ее национальную гордость^50.

До реставрации Мэйдзи японская монархия соединяла традиционные местные шаманские ритуалы (синтоизм) с конфуцианскими и буддийскими верованиями, завезенными из Китая в VI–VIII веках н. э. Ее основополагающими текстами были “Кодзики” (“Записки о деяниях древности”) и “Нихон сёки” (“Японская летопись”), составленные в начале VIII века. Они отталкивались от мифа о происхождении императорской династии и японского народа. Император (тэнно) был потомком богини солнца Аматэрасу, которая отправила своего внука Ниниги править на землю. Она дала ему священное зеркало, меч и бусы, ставшие регалиями императорского рода, который, по легенде, восходит к Ниниги и правит Японией по сей день. Подобные мифы о происхождении встречаются у многих народов Восточной и Северо-Восточной Азии. Основными источниками легитимности японской династии служили ее переплетенные с народной религией сакральное происхождение и древность, которая производила впечатление даже на китайцев. Основатель династии Мин отмечал, что японцы – “просто островные варвары, но династия их вековечна, а придворные должности передаются с нерушимой преемственностью. Такова поистине древняя традиция”51.

С первой половины IX века японские императоры не имели политической власти. Их роль сводилась к легитимизации правления влиятельных военных династий, последняя из которых, сёгунат Токугава, господствовала в стране в 1600–1868 годах. Первый сёгун Токугава подтвердил древнюю традицию, постановив, что помимо религиозных ритуалов “император должен заниматься искусствами, первым из которых является познание мира”. Западному наблюдателю приверженность императора Хирохито (1926–1989) изучению морской биологии и сочинению стихов кажется экзотичной, но занятия наукой и поэзией входили в традицию конфуцианской монархии, которую японцы заимствовали у Китая эпохи династии Тан. В тысячелетие, прошедшее с IX века до реставрации Мэйдзи, жизнь императора обычно была весьма печальной. Правящие императоры очень редко покидали дворцовый комплекс в Киото, проводя основную часть времени на территории, площадь которой не превышала 90 гектаров. Поскольку императорские дети ужасно боялись врачей, их ожидаемая продолжительность жизни была чрезвычайно мала даже по стандартам, характерным для эпохи до наступления Нового времени^52.

С X века до реставрации Мэйдзи императоры даже не использовали титул “тэнно”. На самом деле даже в тот короткий промежуток времени, когда они обладали реальной властью, они никогда не были императорами в том смысле, в котором я трактую это понятие на страницах своей книги, поскольку Япония была слишком мала, ее народ – слишком однороден, а ее правитель – далеко не столь влиятелен, как современные ему китайские властители эпохи Тан. Отчасти японская императорская династия продержалась так долго именно потому, что не обладала реальной властью. В связи с этим она была не угрозой, а полезным источником легитимности для людей, которые на самом деле управляли страной. Они сохраняли императорскую династию и никогда не пытались захватить престол, и это говорит о том, что и они, и японские элиты уважали религиозную и историческую легитимность императоров. Кроме того, монархия выживала потому, что Япония была островом, защищенным морями от степных кочевников – пусть и не очень надежно. Монголы пытались вторгнуться в Японию в 1274 и 1281 годах, но оба раза их флот уничтожали камикадзе (“божественные ветра”, то есть тайфуны), и японцы считали это свидетельством того, что их святая земля находится под защитой небес.

Монархия оказалась чрезвычайно полезна для реформаторов эпохи Мэйдзи. Радикальные и непопулярные преобразования по заграничному образцу можно было легитимизировать под лозунгом возвращения власти старейшему и высочайшему японскому институту – императору. Японская конституция эпохи Мэйдзи, принятая в 1889 году, наделяла императора верховной властью. Ито Хиробуми, главный архитектор этой конституции, писал, что “Священный Престол появился в то время, когда небо и земля разделились («Кодзики»). Император спустился с небес, он священен и неприкосновенен”. Династия не только называлась вечной, но и считалась предводительницей и родоначальницей всего японского народа. Идея о монархе как символическом отце народа встречалась во многих культурах. Япония возвела ее в абсолют. Император был в теории и политическим, и религиозным вождем своего народа. В отличие от правителей европейских и исламских стран, руководителям эпохи Мэйдзи не приходилось считаться с независимыми религиозными лидерами^53.

Но главное, что император был слишком священен, чтобы пачкаться в политической грязи, а династическая традиция не требовала от него играть роль главы правительства. Следовательно, его суверенная власть была великолепным прикрытием для правящих олигархов. Принцип монархического полновластия позволял им отрицать народовластие и демократию, не вынуждая их выполнять неблагодарную работу в попытках контролировать потенциального диктатора из королевской семьи. До Первой мировой войны суверенная власть императора в значительной степени отправлялась неформальным советом опытных государственных деятелей – гэнро. Высокопоставленные германские и российские чиновники завидовали Японии. В 1912 году председатель российского Государственного совета в личной беседе сказал, что “среди петербургских политиков не раз поднимался вопрос о том, как защитить престол от непредвиденного лоббирования и сформировать вокруг него верховный совет (по японскому образцу)”. Это свидетельствовало о том, что значительная часть правящей элиты сомневалась в способностях Николая II. Справедливости ради стоит отметить, что в этом находило отражение и многовековое стремление бюрократических элит к монополизации власти и сохранению за монархом лишь символической роли источника легитимности^54.

Император, который дал свое имя эпохе Мэйдзи, взошел на трон в 1867 году в возрасте 14 лет и правил до 1912 года. Составить представление о характере человека, который царствовал в этот важнейший период японской истории, практически невозможно. Например, Мэйдзи, очевидно, ладил со своей женой, императрицей Сёкэн, но детей у них не было. Его дети родились от наложниц, и последние восемь из них – от одной матери, Соно Сатико. Нам ничего неизвестно ни о ней, ни о ее отношениях с Мэйдзи. Император воплощал в себе традиционные конфуцианские ценности строгости, долга и нравственности. Невыносимо жаркое и влажное японское лето он проводил в своем дворце в Токио, а не уезжал в горы, поскольку считал, что должен разделять тяготы своих подданных и служить им хорошим примером обязательности, дисциплинированности и самопожертвования. Он совмещал конфуцианскую этику со спартанскими военными ценностями и обычаями, пришедшими как из самурайских традиций, так и из морального кодекса офицеров его времени. Эти военные традиции не играли никакой роли в истории его династии, но лежали в основе синтеза местных и иностранных элементов, характерного для эпохи Мэйдзи. Как и европейские династии того периода, японская монархия с 1880-х годов все больше участвовала в зрелищах, церемониях и ритуалах, часть из которых были древними, но многие – новыми или пересмотренными. Район Ниюбаси в центре Токио был приспособлен для проведения этих церемоний, а масштабные военные парады устраивались на полях и плацу в квартале Аояма неподалеку от императорского дворца. Мэйдзи был здоровым и сильным, его долголетие и колоссальные успехи, достигнутые в период правления, повышали престиж императора. В пользу Мэйдзи играли и японские победы сначала над Китаем, а затем над Россией, добытые под номинальным командованием императора^55.

Япония представляла собой смешанную монархию, конституция которой была частично заимствована у Германии. Верховная и исполнительная власть принадлежали императору, но парламент играл весомую роль в законодательной сфере ираспределении бюджета. Неудивительно, что о себе давали знать и все недостатки таких гибридных политических систем. Вооруженные силы не подчинялись гражданскому контролю, пребывая под номинальным командованием императора, что на практике делало их автономными. Япония не имела даже должности, эквивалентной германскому канцлеру. Подобно Бисмарку, гэнро закрывали прореху в центре правительства, но после их смерти она стала еще заметнее. Несогласованность действий армии, флота, дипломатического корпуса и внутреннего правительства привели к провальному вступлению Японии в Первую мировую войну. Они сыграли еще большую роль при вступлении Японии во Вторую мировую. В 1930-х годах армия втянула Японию в войну с Китаем вопреки желаниям гражданского правительства. Со временем это впутало Японию в войну с США, хотя реалистично настроенные дипломаты и верхушка военно-морского флота понимали, что победить в ней страна не сможет. Но к 1941 году ценой мира с США стало унизительное отступление из Китая, с которым не могли смириться ни армия, ни значительная часть военно-морского и гражданского руководства (не говоря уже о японской общественности). В японском политическом контексте 1941 года было гораздо проще принять тактически блестящее, но стратегически безрассудное решение атаковать Перл-Харбор, чем отступить под страхом американского нефтяного эмбарго.

Впоследствии вину за вступление Японии в войну и поражение в 1945 году часто возлагали на императора Хирохито. Это несправедливо. Ни один из создателей политической системы Мэйдзи не мог предположить, что император будет играть ведущую и координирующую роль германского канцлера или российского царя. От него не ожидали даже деятельного попечительства, о котором говорил Тихомиров. Время от времени император Мэйдзи оказывал закулисную поддержку одному из министров или проводимой политике, однако на публике он всегда оставался безмолвен, благосклонен и беспристрастен. Даже в период правления Мэйдзи, несмотря на его опыт и высочайшую репутацию, “при всех бесконечных заверениях в абсолютной верности престолу императорские министры не принимали в расчет желания [императора], когда им было невыгодно”. Ситуация значительно ухудшилась к 1930-м годам, и причины этого перекликались с происходящим в тот период в Европе. Наступила эпоха массовой политики, которая оказывала беспрецедентное давление на политическую систему. Проблемные и патовые ситуации, характерные для гибридных конституционных систем, подрывали уважение народа к парламенту, партийным политикам и существующей конституции. Но главное, что обвал рынка и Великая депрессия привели к резкой поляризации между социалистами на левом фланге и ультранационалистами на правом^56.

В отличие от Виктора Эммануила III, император Хирохито намеренно не передавал власть ультранационалистам, но они сами постепенно захватили офицерский корпус вооруженных сил, продвигаясь снизу. Твердо уверенные в духовной исключительности и превосходстве Японии, ультранационалистически настроенные офицеры не подчинялись приказам, убивали гражданских и даже военных лидеров, а уже в 1936 году организовали переворот, в котором расправились с рядом ключевых императорских советников и едва не пришли к победе. Хуже того, эти офицеры пользовались широкой поддержкой масс, элитных кругов и даже некоторых членов императорской семьи. В 1941 году призыв взять на себя лидерство в Азии, вытеснить европейцев и таким образом сыграть великую роль в истории был чрезвычайно популярен в японском политическом спектре. Не только японская традиция, но и судьба Романовых не располагали к тому, чтобы император вел независимую линию в политике. Когда в 1937 году Хирохито хотел лично вмешаться в происходящее, чтобы изменить баланс сил и подорвать позиции военных экстремистов, последний из гэнро, князь Сай-ондзи, сказал ему, что монархия не должна ставить себя под удар, принимая активное участие в политике. Лишь в апокалиптических обстоятельствах августа 1945 года император Хирохито решительно вышел на политическую арену, чтобы положить конец Второй мировой войне, и даже это произошло исключительно потому, что японские гражданские и военные министры не могли договориться, стоит ли продолжить или завершить войну, и попросили его вмешаться в ситуацию^57.

Глава XVII

Послесловие

Это книга о прошлом. Наследственная императорская монархия была частью мира, где власть считалась дарованной свыше, древность и легитимность шли рука об руку, а иерархический порядок воспринимался как должное. Доиндустриальная экономика не могла создавать богатство и поддерживать уровни образования и урбанизации, как правило необходимые для стабильной демократии. Главными исключениями были некоторые города-государства, но в долгосрочной перспективе они никогда не справлялись с защитой от более крупных внешних врагов. Императорские монархии также были основаны на предположении, что основная масса населения слишком невежественна, слишком занята попытками обеспечить себе жизнь, слишком глупа и слишком грешна, чтобы участвовать в управлении государством. Нет смысла читать эту книгу, негодуя, что в прошлом мир не придерживался современных политических принципов. Необходимо сдерживать свое негодование и анализировать прошлое по его законам.

Это не значит, однако, что история императорской монархии не имеет никакого отношения к современному миру. Несколько влиятельных наследственных монархий и сегодня существует на Ближнем Востоке. Изучая материалы для этой книги, я встречал немало фигур, напоминающих нетерпеливых и высокомерных принцев Саудовской Аравии, которые считают, что на них возложена великая миссия. В “первом мире” монархи теперь играют исключительно символическую роль как представители суверенной нации, хотя монархиям, как и раньше, приходится искать баланс между загадочностью, которую рождает отстраненность, и нажимом обстоятельств, требующих превратить их в постоянный народный театр. Монархии, стоящие выше партийной политики и связывающие современную нацию с ее корнями и долгосрочным будущим, вполне могут и дальше сохранять свою значимость. Традиционные ценности единения, самопожертвования и самодисциплины могут оказаться очень кстати при столкновении с серьезными испытаниями, которые изменение климата преподнесет даже богатым обществам “первого мира”. Монархия в теории может стать символом этих традиций и ценностей. С другой стороны, молодые представители королевских семейств рискуют попасть в одну из многочисленных ловушек современного культа славы. Сегодня молодежь воспринимает как должное свое право выбирать собственный жизненный путь. Лишь молодые принцы и принцессы понимают, что им уготована тщательно срежиссированная пожизненная роль, которую им придется играть в прозрачном аквариуме под внимательным взором общества. Среди них неизбежно найдутся и те, кто откажется от своей роли в национальной фантазии, и те, кто исполнит ее плохо.

Геополитика, империя, полновластие и лидерство – ключевые темы этой книги. Разумеется, они сохраняют важность, несмотря на исчезновение императорской монархии. До 1914 года ключ к успеху великой державы, очевидно, состоял в том, чтобы некоторым образом совместить сильные стороны национального государства (солидарность, вовлеченность и легитимность) и империи (ресурсы континентального масштаба, влияние и безопасность). Это не изменилось. Лучше любой другой империи эволюционировал Китай, который стал национальным государством, сохранив большую часть территории, пребывавшей под властью династии Цин. Она стала геополитическим фундаментом его могущества. Современные политические образования в Синьцзяне в некоторых отношениях продолжают попытки империй XIX века внушить однородную национальную идентичность как можно большему числу своих субъектов. На другом конце Евразии европейцы рискуют потерять право участвовать в обсуждениях таких важнейших вопросов, как изменение климата, если не создадут институты, способные опираться на ресурсы континентальных масштабов. Создание легитимных и панъевропейских институтов на континенте, который изобрел современный национализм, остается серьезной проблемой для Европейского союза. Их успех зависит от того, насколько эффективно ЕС справится с потенциально колоссальной проблемой, которая с большой вероятностью возникнет на его южных границах под влиянием роста численности африканского населения, изменения климата и миграции.

Чтобы на смену империям в Восточной и Центральной Европе пришли национальные государства, потребовались две мировых войны, геноцид и этническая чистка грандиозных масштабов. Ближний Восток сегодня переживает кризис, который в некотором роде можно по-прежнему считать постосманским. Европейская модель этноязыкового национального единства не слишком хорошо подходит для региона, где традиционно господствовали ислам и империи, а различные религиозные, этнические и языковые сообщества жили бок о бок. Многие крупные страны в Азии остаются больше похожими на империи, чем на этнонациональные государства в европейском духе. Если рано или поздно Азия подхватит европейскую этнонационалистическую болезнь, планета может и не пережить того хаоса, который возникнет в связи с этим.

Лучшим примером опасности служит Индия. Современная Индия – продукт Могольской и Британской империй. При жизни двух поколений после обретения независимости Партия конгресса и связанные с ней англоязычные элиты правили Индией благодаря легитимности и институтам, которые они создали в ходе успешной борьбы с британским господством. Воспоминания об этой борьбе уже померкли, и демократическая политика пустила глубокие корни в народе. Результатом стала растущая привлекательность этнонационализма, который в Индии часто предполагает индусский коммунализм и превращение мусульманского меньшинства во внутреннего врага. Гибель империи в Южной Азии привела к разделению и образованию двух чрезвычайно враждебных по отношению друг к другу соседей – Индии и Пакистана. После множества войн обе страны обзавелись ядерным оружием. Изменение климата подвергнет серьезному испытанию все народы и правительства. Южная Азия станет одним из наиболее пострадавших регионов, особенно если водные ресурсы будут истощаться, а доступ к ним превратится в причину обостряющегося межгосударственного международного конфликта. Китай тоже может столкнуться с острой нехваткой воды. Эта проблема грозит и Пакистану, который и без того политически нестабилен. Под крылом его военных руководителей сформировался целый ряд военизированных террористических групп. В последующие несколько лет негосударственным организациям станет гораздо более доступно биологическое оружие массового поражения. Риск того, что террористический акт выльется в разрушительную войну, как случилось в 1914 году, – лишь худший из множество кошмарных сценариев развития событий в Южной Азии^1.

Распространение промышленной революции по миру после зарождения в Британии преображало и расшатывало международные отношения на протяжении последних двух столетий. Возвышение Китая – последний акт в этой драме. Его часто весьма уместно и пугающе сравнивают с возвышением Германии и вовлечением Европы в войну в 1914 году. Растущему влиянию европейской, капиталистической и полулиберальной Германии не нашлось места в мировом порядке, который до 1914 года определялся главным образом из Лондона. Китай представляет гораздо более серьезную угрозу. Пекин участвует в определении будущего нашего мира, и это имеет революционные последствия не только для распределения сил, но и для создания иерархии ценностей. В прошлые эпохи сложно было представить, чтобы американо-китайское соперничество вылилось в войну. Существование ядерного оружия делает риски войны непомерными, а шансы на победу, которая не будет номинальной, – призрачными. Это главная причина, по которой полноценная война между Вашингтоном и Пекином остается маловероятной. Маловероятной, однако не невозможной. Пространства для просчетов, случайностей и провалов в политике балансирования более чем достаточно. Подобно вирусу, война имеет ужасную привычку перерождаться, чтобы выживать. Новые технологии повышают возможность ограниченной войны, победа в которой реальна. В моменты кризиса, когда счет идет на минуты, эффективность военного командования и систем контроля в перспективе может подрываться с помощью кибернетических операций.

Соперничество Китая и США превратилось в идеологическое противоборство. США (и некоторые другие западные страны) осуждают попытки Китая внедряться в их экономики, похищать их секреты и оказывать влияние на общественное мнение. Я подозреваю, что демократия в американском стиле представляет собой более серьезную и более насущную проблему для внутренней стабильности Китая, чем любые китайские поползновения в сторону “первого мира”. Китайские руководители, несомненно, считают именно так. В главе I я назвал США в той же степени наследниками Аристотеля и китайской конфуцианской бюрократии, что и Платона. Это не просто красивые слова, поскольку они довольно точно описывают ситуацию. По крайней мере они указывают на тот факт, что коммунизм имеет мало общего с текущим американо-китайским соперничеством, хотя и обеспечивает удобное прикрытие для внутренней американской политики. Если вынести за скобки идеологию, история США и Китая делает контрасты в инстинктах и взглядах двух сверхдержав неизбежными. История Китая – это история крайней уязвимости для степных кочевников и экологических катастроф, а также ужасающих потерь при крахе династической власти. Ни одна великая держава, однако, не рождалась под более счастливой звездой, чем США. Соединенные Штаты имеют длинные береговые линии на двух крупнейших океанах планеты. Они никогда не сталкивались с серьезным геополитическим соперником во всем своем полушарии. Колонисты, прибывшие туда в XVIII веке из самой продвинутой и предприимчивой страны Европы, получили в свое распоряжение ресурсы целого континента. Американцы с огромной энергией, умом и деловитостью использовали возможности, которые им открывались. В политике их величайшим достижением стало объединение континентальных масштабов, необходимых для создания империи, с локальным республиканским самоуправлением. В этом и заключалась красота американского федерализма.

Тем не менее при всей своей непохожести США и Китай имеют одно очевидное сходство – они сверхдержавы. В эпоху изменения климата различия между империями и национальными государствами, имеющими собственные сильные и слабые стороны, становятся еще заметнее. Чтобы справиться с грядущим кризисом, обществам, вероятно, понадобится более высокая степень солидарности, дисциплины и самопожертвования. Правительства будут нуждаться в легитимности. Обеспечить это проще в небольшом национальном государстве, для которого характерна этноязыковая и историческая общность. С другой стороны, именно великие державы в конечном счете определят, справится ли мир с беспрецедентными испытаниями, связанными с изменением климата. Они больше всего загрязняют окружающую среду, лишь они в состоянии изменить ситуацию в мировых масштабах, и это станет еще более справедливо, если на повестке дня окажется геоинженерия. Их соперничество и конфликты могут лишить мир возможности дать общий ответ на изменение климата.

Управлять империями всегда было нелегко в силу их размеров и многообразия. До наступления Нового времени императорам помогало то, что их обязанности по управлению государствами были ограничены, а выживание империи обычно зависело от союза правителей с небольшой прослойкой элиты общества, чьи системы местного покровительства и принуждения, как правило, были той властью, с которой повседневно сталкивалось большинство населения. В эпоху вездесущего правительства и массовой политики, пришедшую в Новое время, ситуация изменилась. В своих мемуарах Барак Обама пишет, что на посту президента он узнал, как сильно ограничена власть современного демократического лидера во внутренней политике, “особенно в таких больших, многонациональных, многоконфессиональных обществах, как Индия и США”. Проблема в том, что изменение климата практически наверняка потребует от правительств и народов принятия радикальных и болезненных мер. При всех их поразительных завоеваниях технологии не справятся с проблемой сами по себе. Без эффективного и разумного правительства будет тоже не обойтись. Но правда в том, что правительства далеко не всегда справляются даже с внутренней политикой. Убедить собственный электорат и иностранные государства присоединиться к согласованному мировому ответу на изменение климата будет гораздо сложнее^2.

Эта книга была написана в разгар пандемии коронавируса, и сложно было не рассматривать этот кризис как некий ранний предвестник гораздо более серьезных кризисов, которые ждут нас впереди. Реакция стран на пандемию зародила неприятные подозрения, что китайский авторитарный государственный капитализм может оказаться более подходящим для наших времен, чем американская демократия. В этом контексте стоит вспомнить, что судьба империй, рассмотренных в этой книге, в итоге определялась главным образом тем, насколько эффективно они справлялись с проблемами, приходящими извне. Тем не менее пока еще слишком рано делать окончательные выводы о том, чему нас научила пандемия, ведь они и впоследствии вряд ли будут однозначными. Провал высших властей Китая на начальных этапах пандемии был вызван неспособностью центра контролировать местных чиновников и получать полное представление о том, что происходит в Ухане. С этой проблемой сталкивались все китайские императоры. Отсутствие независимой прессы и судебных органов в империях наносит еще больший урон, чем в небольших государствах. Не имея их в своем распоряжении, лишь властный диктатор, прибегающий к бесцеремонным и суровым мерам, теоретически способен контролировать своих чиновников, обеспечивать исполнение указов и защищать рядовых граждан. Властные диктаторы порой уничтожают общества, рушат экономики и пугают соседей. Они редко становятся мягче с возрастом, чему мы увидели немало подтверждений на страницах этой книги. Прикрываясь фасадом неоконфуцианской добродетели, последний поистине великий император Китая, Иньчжэнь, сочетал огромное чувство долга с проблесками человечности и на удивление адекватным представлением о себе. Было бы отрадно понимать, что председатель Си Цзиньпин обладает такими же качествами. С другой стороны, я не считаю самоочевидным, что любой высокопоставленный чиновник, который опасается влияния американской демократии на Китай, должен непременно быть либо злодеем, либо коммунистом. Осознание того, что в будущем Китай столкнется с колоссальными испытаниями, связанными с изменением климата, должно усугублять эти опасения.

Американский народ не меньше любого конфуцианского императора уверен в превосходстве собственной политической системы (демократии) и добродетели носителя ее суверенитета (самого народа). Несомненно, демократия подходит для современного мира лучше, чем монархическое неоконфуцианство. Ни одна политическая система не обходится без мифа о фундаментальной добродетели суверена. Но даже с учетом этого история императорской монархии позволяет предположить, что правительство функционирует наилучшим образом, когда суверен не принимает свою добродетель за чистую монету. Борьба за передачу власти ослабляет любую политическую систему. Американский избирательный цикл показывает, что борьба не кончается никогда. США сложнее, чем большинству других демократий, осуществлять долгосрочное планирование и проводить последовательную политику. Отдельные элементы американского политического класса показывают, что и сами могли бы преподавать придворным прошлого уроки циничной меркантильности, узости взглядов и зацикленности на том, чтобы льстить суверену и говорить ему лишь то, что он хочет услышать. Справедливости ради стоит отметить, что контролировать суверена всегда нелегко. В крайнем случае проще убить императора, чем отправить в отставку или успокоить целый народ.

К несчастью, американский суверен сегодня имеет немало причин для возмущения. Среди прочего, либеральная демократия “первого мира” комфортно сосуществовала с мировым капитализмом отчасти потому, что “первый мир” забирал большинство выгод себе, а большинство издержек записывал на счет “третьего мира”. Происходящий сдвиг в глобальном балансе сил приводит к более справедливому распределению бремени. Одним из аспектов этого становится растущая мощь Китая. Другим – переход миллиарда (и более) азиатов в средний класс в период, когда страдают рабочие “первого мира”. В “первом мире” элементы, которые на Западе считались неудачниками – в первую очередь, потомки африканских рабов, – занимают лидерские позиции и начинают говорить все громче. Под угрозой оказываются доходы, статус и самосознание белых сообществ избирателей. Учитывая стремительный рост наследственного неравенства и привилегированности в США, рядовые американцы имеют все основания с подозрением относиться к сказкам о меритократии. Подпитывая возвращение к досовременным уровням неравенства за фасадом демократии и популизма, представители элитных и политических классов неизбежно усиливают напряженность. До наступления Нового времени общества и правительства легитимизировались откровенно неэгалитарными идеологиями, которые пользовались широкой поддержкой.

Наблюдая за Дональдом Трампом в период работы над этой книгой, я стал более снисходительно относиться к императорам. Трамп, похоже, имеет все черты последнего германского императора: наиболее очевидными из них, пожалуй, следует признать нарциссизм, агрессивность, напыщенность и неспособность держать язык за зубами, но лишен характерных для Вильгельма II периодических проблесков разума и остатков этики, привитой будущему правителю викторианским образованием. Впоследствии, пребывая в горьком изгнании вместе со значительной частью старой элиты, Вильгельм частично винил в поражении и революции 1918 года евреев. Антисемитизм оказался самой успешной и катастрофической теорией заговора в современной западной истории. В сравнении с ней выдумки и фантазии Дональда Трампа пока что кажутся безобидными. Но когда в 1880-х годах молодой Вильгельм только начал заигрывать с антисемитизмом, невозможно было и предположить, что в итоге это приведет к геноциду 1940-х.

В отличие от Дональда Трампа большинство правителей, с которыми мы познакомились на страницах этой книги, имели обостренное – порой чрезмерно – чувство ответственности и понимали, как вести себя на своем посту. Как правило, они были привержены чему-то, кроме собственного эго, пусть порой это и были только их династии. В силу воспитания они почти всегда чувствовали себя в ответе за общества, которыми управляли, хотя и никогда не держали перед ними ответ. В большинстве своем они имели определенные этические и религиозные принципы, пусть они часто и ослабевали при столкновении с нуждами и соблазнами политики и власти. Разумеется, я не утверждаю, что сакральная наследственная монархия должна стать ответом на сегодняшние вызовы. Это было бы слишком эксцентрично даже для меня. Большинство современных лидеров “первого мира” гораздо лучше Дональда Трампа. Проблема в том, что им следует быть гораздо лучше не только него, но и всех императоров в истории. Изменение климата грозит правительствам беспрецедентными по своей серьезности испытаниями. Если современные лидеры не смогут справиться с ними, всем амбициям человечества наступит конец. Более того, ни один император никогда не сталкивался с риском уничтожить человечество в ходе разразившегося в выходные национального кризиса, который вырвал его из расслабленной неги гарема или заставил отложить игру в гольф^3.

Список иллюстраций

1 Ассирийский царь Ашшурбанапал (668–631[27] гг. до и. э.) убивает льва. Настенный рельеф из царского дворца в Ниневии, ок. 654–635 до н. э. (Copyright © Trustees of the British Museum)

2 Самая древняя из известных колонн, воздвигнутых Ашокой (ок. 268–232 гг. до н. э.), в Вайшали, Индия. (Amaan Imam /Wikimedia Commons СС BY-SA 4.0)

3 Римский император Марк Аврелий (161–180) проявляет милосердие по отношению к побежденным германцам. Барельеф с триумфальной арки Марка Аврелия в Риме, ок. 176–180. Капитолийский музей, Рим. (Luisa Ricciarini /Bridgeman Images)

4 Китайский император Тай-цзун (626–649) принимает тибетского посла. Свиток эпохи Тан. (Bridgeman Images)

5 Халиф Муавия I ибн Абу Суфьян (661–680) встречается с советниками. Иллюстрация из рукописи XV века, Герат, Афганистан. (Yale University Art Gallery, Gift of Mary Burns Foss (1983.94.4))

6 Портрет императора Священной Римской империи Оттона III (996-1002) из Евангелия, созданного в его эпоху. С одной стороны от Оттона воины, с другой – два церковнослужителя. На соседней странице изображены четыре идущих к нему человека, напоминающие волхвов и символизирующие четыре провинции его империи (Германию, Францию, Северную Италию и Славянский Восток). (Bayerische Staats-bibliothek, Munich (Clm 4453))

7 Кандидаты сдают государственные экзамены, чтобы поступить на гражданскую службу в императорском Китае. Копия XVII века с картины, написанной в эпоху императора Чжэнь-цзуна (997-1022) из династии Сун. Национальная библиотека, Париж. (Bridgeman Images)

8 Императоры, основавшие династии Цинь и Хань. Иллюстрации из учебника истории начала XIV века, принадлежавшего Шахруху (1405–1447), сыну Тамерлана. Рядом с наброском лица на листе видна печать Шахруха. (The Khalili Collections (MSS 727 fol. 11a))

9 Могольский падишах Бабур (1525–1530) празднует рождение сына и наследника Хумаюна (пр. 1530–1540 и 1555–1556) в королевском саду в Кабуле. Миниатюра, ок. 1590. Британская библиотека, Лондон (Or. 3714 Vol.2 f.295). (Copyright © British Library Board. All Rights Reserved /Bridgeman Images)

10 Император Максимилиан I (1459–1519) с семьей, ок. 1515–1520. Изображены жена Мария Бургундская, сын Филипп, внизу – дочь Филиппа, Мария Австрийская, и сыновья – будущие императоры Карл V (1519–1556) и Фердинанд I (1556–1564). Музей истории искусств, Вена. (Bridgeman Images)

11 Сулейман Великолепный (1520–1566) с верными янычарами во время осады Белграда, 1521. Дворец Топкапы, Стамбул. (Bridgeman Images)

12 На картине Эль Греко “Поклонение имени Иисуса” (1577–1579) король Испании Филипп II (1556–1598) изображен коленопреклоненным в нижней части полотна. Монастырь Эскориал, Мадрид. (Bridgeman Images)

13 Вес шахзаде Хуррама (позже падишах Шах-Джахан, 1628–1658) оценивают в золоте и серебре (по индуистскому царскому обычаю) на глазах у Джахангира (1605–1627). Ок. 1516 г. Британский музей, Лондон (1948,1009,0.69). (Bridgeman Images)

14 Людовик XIV (1643–1715) в образе римского бога Аполлона, 1664. Версаль. (Copyright © 2021 RMN-Grand Palais /Dist. Photo SCALA, Florence /Phot. Franck Raux)

15 Портрет императора Канси из династии Цин (1661–1722), XVIII век. (Pictures from History ⁄Bridgeman Images)

16 Сын Канси, император Иньчжэнь (1722–1735). Из “Альбома костюмированных портретов императора Иньчжэня”, созданного неизвестными придворными художниками, ок. 1725. Дворцовый музей, Пекин. (Bridgeman Images)

17 Петр Великий (1682–1725). Портрет приписывается кисти Жан-Марка Натье, 1717. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. (Ian Dagnail ⁄Alamy)

18 Мария Терезия, эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии и Богемии, императрица Священной Римской империи (1740–1780). Жан-Этьен Лиотар, 1747. (Rijksmuseum, Amsterdam)

19 Стоя у гробницы Петра Великого, Екатерина II (1762–1796) указывает на знамена и другие трофеи, добытые в 1770 году при победе российского флота над османским. Андреас Гюне, 1791. Государственный музей-заповедник “Царское Село”, Пушкин. (Photo Josse ⁄Bridgeman Images)

20 Кайзер Вильгельм II (1888–1918) обращается к присутствующим с трона. Позади него – члены императорской семьи, включая императрицу Августу Викторию и кронпринца Фридриха Вильгельма; у ступеней трона – канцлер Отто фон Бисмарк. Антон фон Вернер, 1888. Собрание Э. Вернера из Ордена иоаннитов, Берлин. (akg-images)

21 Императору Мэйдзи преподносят необычайного орла. Японская ксилография Огаты Гэкко, 1894. Художественная галерея Южной Австралии, Аделаида. (MJM Carter АО Collection through the Art Gallery of South Australia Foundation 2019)

22 Вдовствующая императрица Китая Цыси. Портрет, заказанный императрицей в 1905–1906 году после сорока лет фактического правления. Цыси не принадлежала к императорскому или аристократическому роду и возвысилась, родив единственного сына императору. Хуберт Вос, 1905–1906. Гарвардский художественный музей ⁄ Музей Фогга, дар Гренвилла Уинтропа. (Copyright © President and Fellows of Harvard College (1943.162))

23 Николай II (1894–1917). Этот портрет был написан в рамках общей тенденции к отождествлению правящей династии с русским народом и его этнорелигиозными традициями. Борис Кустодиев, 1915. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург. (Album/Alamy)

24 Статуя Александра Македонского (336–323 гг. до н. э.). Салоники, Греция, 2018. Македонцы и греки ведут ожесточенные споры о том, в какой степени Александр был “греком”. (Sakis Mitrolidis/Getty Images)

25 Японский император Нарухито (2019- н./в.) во время визита во внешнее святилище Гэку в Исэ-Дзингу, 2019. (The Asahi Shimbun/Getty Images)

1. Царь Ашшурбанапал убивает льва.

2. Самая древняя из известных колонн, воздвигнутых Ашокой.

3. Римский император Марк Аврелий проявляет милосердие по отношению к побежденным.

4. Император Тай-цзун принимает тибетского посла.

5. Халиф Муавия I ибн Абу Суфьян встречается с советниками.

6. Император Оттон III. С одной стороны от Оттона воины, с другой – два церковнослужителя. На соседней странице – четыре идущих к нему человека, напоминающие волхвов и символизирующие четыре провинции его империи (Германию, Францию, Северную Италию и славянский Восток).

7. Кандидаты сдают государственные экзамены, чтобы поступить на гражданскую службу в императорском Китае.

8. Императоры, основавшие династии Цинь и Хань. Иллюстрации из учебника истории начала XIV века, принадлежавшего Шахруху, сыну Тамерлана.

9. Падишах Бабур празднует рождение сына и наследника Хумаюна в королевском саду в Кабуле.

10. Император Максимилиан I с семьей: с женой Марией Бургундской, сыном Филиппом и внуками – Марией Австрийской и будущими императорами Карлом V и Фердинандом I.

11. Султан Сулейман Великолепный с верными янычарами во время осады Белграда.

12. На картине Эль Греко “Поклонение имени Иисуса” король Испании Филипп II изображен коленопреклоненным в центре нижней части полотна.

13. Вес шахзаде Хуррама (позже падишах Шах-Джахан) оценивают в золоте и серебре.

14. Король Людовик XIV в образе римского бога Аполлона.

15. Император Канси из династии Цин, сидящий за столиком для письма.

16. Император Иньчжэнь в образе аскета.

17. Император Петр Великий.

18. Императрица Мария Терезия.

19. Стоя у гробницы Петра Великого, Екатерина II указывает на знамена и другие трофеи, добытые в 1770 году при победе российского флота над османским.

20. Кайзер Вильгельм II. Позади него – члены императорской семьи, включая императрицу Августу Викторию и кронпринца Фридриха Вильгельма; у ступеней трона – канцлер Отто фон Бисмарк.

21. Императору Мэйдзи преподносят необычайного орла.

22. Вдовствующая императрица Китая Цыси.

23. Николай II.

24. Статуя Александра Македонского. Салоники, Греция.

25. Японский император Нарухито (2019 – н./в.) во время визита во внешнее святилище Гэку в Исэ-Дзингу.

Примечания

ГЛАВА 1. СУЩНОСТЬ ИМПЕРАТОРА

1 Наиболее полная и актуализированная информация по истории империй содержится в книге: The Oxford World History of Empire, Peter Bang, Christopher Bayly and Walter ScEieidel (eds), Oxford, 2021. Наиболее доступно и понятно материал излагается в исследовании Джейн Бурбанк и Фредерика Купера (Jane Burbank, Frederick Cooper. Empires in World History, Princeton, NJ, 2010). Максимально близко к сравнительному анализу структуры и роли личности в императорской монархии подошли в работе: Zwischen Strukturgeschichte und Biographie. Probleme und Per-spektiven romischen Kaisergeschichte, Alois Winterling (ed.). Munich, 2011.

2 Рассуждая о применении современных психологических теорий к героям этой книги, я обращался к работе Пера Саугстада (Пер Саугстад. История психологии. От истоков до наших дней. Самара, 2008). Но очень редко нам известно об этих людях достаточно, чтобы можно было с уверенностью применять психологические теории к их случаям. Книга, подготовленная Пьером Монне и Жан-Клодом Шмиттом, служит хорошим введением к автобиографическим сочинениям монархов, правивших до наступления Нового времени (Autobiographies Souveraines, Pierre Monnet, Jean-Claude Schmitt (eds), Paris, 2012).

3 О происхождении и ранней истории японской монархии см.: Ben-Ami Shillony. Enigma of the Emperors. Folkestone, 2005, pp. 1-38. О монархии и синтоизме: Helen Hardacre. Shinto: A History. Oxford, 2017. Антропологические исследования доисторической монархии особенно хорошо описаны в работе Девида Гребера и Маршалла Салинса: David Grabber, Marshall Sahlins. On Kings. Chicago, IL, 2017, pp. 1-22, 23–69. Также: Kent Flannery, Joyce Marcus. The Creation of Inequality. Cambridge, MA, 2012.

4 Об упадке магического мышления в свете развития науки и логики см., например: Stuart Clark. Thinking with Demons. Oxford, 1997; Toby E. Huff. The Rise of Early Modern Science: Islam, China and the West. Cambridge, 2017; Keith Thomas. Religion and the Decline of Magic. London, 1971; Michael Hunter. The Decline of Magic. New Haven, CT, 2020.

5 Дружба, ее возможность и невозможность для монарха, а также ее политические последствия – одна из основных нитей этой книги. Она обсуждается в контексте Древнего Рима, например, в книге Дэниэла Капуста: Daniel J. Kapust. Flattery and the History of Political Thought. Cambridge, 2018 (особенно первая глава). Эта тема снова вышла на первый план в эпоху фаворитизма в Европе раннего Нового времени, см., например: The World of the Favourite. J. H. Elliott, L. W B. Brockliss (eds). New Haven, CT, 1999. Показательны комментарии Людовика XIV: M emoire de Louis XIV. (ed.) J. L. M. de Gain-Montagnec. Paris, 1806, pp. 60–62.

6 Manfred Kets de Vries. The CEO Whisperer. Cham, 2021, p. 4.

7 Ключевая работа о Людовике XIII – книга Алансона Ллойда Мута: A. Lloyd Мооте. Louis XIII: The Just. Berkeley, CA, 1989. В книге Дж. Х. Шеннана о Бурбонах содержится самый удачный обзор династии: J. Н. Shennan, The Bourbons: The History of a Dynasty, London, 2007 (о Людовике XIII см. гл. 4).

8 Manfred Kets de Vries. Op. cit, p. 157; J. H. Elliott. Richelieu and Olivares. Cambridge, 1984, p. 38.

9 Barack Obama. A Promised Land. London, 2020 (например c. 228, 319,534); David Runciman. Where Power.Stops. London, 2019, pp. 92–93.

10 David Runciman.Op. cit, p. 9; Manfred Kets de Vries. Op. cit, pp. 11, 117. Из множества работ о лидерстве, которые я прочитал, особенно ценны, на мой взгляд, три: цитировавшаяся выше книга Кете де Вриса и следующие работы: Nannerl О. Keohane. Thinking about Leadership. Princeton, NJ, 2010; Keith Grint. Leadership: A Very Short Introduction. Oxford, 2010.

11 Memoire de Louis XIV… Part I, pp. 8–9, 114, 121, 140–141, 150–152, 164–166, 176–177, 185 (о строгости к себе); Part 2, pp. 16–20, 90–92 (о назначениях на должности).

12 Никколо Макиавелли. Государь. М., 2023.

13 О взглядах самого Вебера на господство и харизму см. в первую очередь: Макс Вебер. Политика как призвание и профессия. М., 2018. О Вебере и харизме написано немало, и начать можно с: Thomas Е. Dow. The Theory of Charisma, The Sociological Quarterly. 1969,10:3, pp. 306–318.

14 Eva Horn. Narrating Charisma. New German Critique. 2011, 38:3, p. 8.

15 Краткое введение в сравнительную историю наследственного правления и династий см. работу Йеруна Дуиндама: Jeroen Duindam. Dynasties: A Global History of Power, 1300–1800. Cambridge, 2015.

16 Об Африке и женщинах-правителях, помимо указанной в прим. 15 работы Дуиндама см. также: Jeroen Duindam. Dynasty. Oxford, 2019, pp. 52–58. О женщинах, монархии и власти см.: Scott Wells, Ping Yao. The Gendering of Power in the Family and the State, in The Cambridge World History, Craig Benjamin (ed.), Cambridge, 2015: vol. IV, pp. 55–75.

17 Об этом прекрасно написано в уже упоминавшейся работе: Scott Wells, Ping Yao. Op. cit. Хороший обзор ролей, которые женщины играли при королевских дворах, приводится в: Servants of the Dynasty: Palace Women in World History, Anne Walthall (ed.), Berkeley, CA, 2008. Биографий женщин-правителей бесчисленное множество, но сравнительных исследований женщин-правителей и их правления в определенные эпохи, в определенных регионах и культурах намного меньше. С ними мы познакомимся в последующих главах. Об отношении китайцев к женскому правлению см., например: Keith McMahon. Women Shall Not Rule: Imperial Wives and Concubines in China from Han to Liao. Lanham, MD, 2013.

18 Об османском гареме см.: Lesley Pierce.The Imperial Harem. Oxford, 1993. О династии Цин см.: Evelyn S. Rawski. The Last Emperors. Berkeley, CA, 1998, pp. 127–159.

19 В книге Кэролайн Харрис содержится любопытное сравнение ролей и судеб Генриетты Марии и Марии-Антуанетты (Carolyn Harris. Queenship and Revolution in Early Modern Europe. Houndmills, 2016).

20 Жак ле Гофф. Людовик IX Святой ⁄ Пер. В. И. Матузова. М., 2001. Родившуюся за границей регентшу королеву Бланку обвиняли в спонсировании ее иностранных родственников из французской казны в попытке уцепиться за власть, а также в безнравственности, то есть в сексуальной связи с папским легатом. Больше о Бланке и ее роли см.: Lindy Grant. Blanche of Castile: Queen of France. New Haven, CT, 2016.

21 Обо всем этом подробнее говорится в последующих главах. Главными источниками служат следующие работы: Lesley Pierce. Op. cit.; Evelyn S. Rawski. Op. cit.; Рассел Э. Невеста для царя. Смотры невест в контекте политической культуры Московии XVI–XVII веков ⁄ Пер. А. Шокарева. М., 2023.

22 Лучший обзор проблемы престолонаследия см.: Succession to High Office, Jack Goody (ed.). Cambridge, 1966 (см. Введение). Конкретные примеры, приведенные здесь, обсуждаются в соответствующих главах этой книги. Существуют и некоторые параллели с преемственностью в мире животных, см., например: Stephen Moss. Dynasties. London, 2018.

23 Во всех биографиях правителей описывается их образование и воспитание. Сравнительные исследования подготовки королей встречаются намного реже, из них можно порекомендовать: Pascale Mormiche. Devenirprince. Uecole depouvoir en France XVIIe – XVIIIe siecles. Paris, 2009; Aysha Pollnitz. Princely Education in Early Modern Britain. Cambridge, 2015.

24 Лучше всего причины господства идеи священной наследственной монархии в древней политической философии описаны в работе Энтони Блэка: Antony Black. A World History of Ancient Political Thought. Oxford, 2016, pp. 13–20. Этой теме посвящена значительная часть указанной книги.

25 Основные источники перечислены в прим. 3. В дополнение см.: Мemoire de Louis XIV… Part 1, pp. 237-9; Part 2, pp. 55–56.

26 Sarah Allen. The Heir and the Sage. Albany, NY, 2016, p. 10. О древних династиях и народных легендах см. в первую очередь: Richard van Leeuwen. Narratives of Kingship in Eurasian Empires, 1300–1800. Leiden, 2017.

27 О китайских политических идеях, бюрократии и имперской традиции см. главу шестую.

28 Шарль Луи Монтескье. Размышления об универсальной монархии в Европе ⁄ Пер. Н. Плавинской. М., 2023; Deux Opuscules de Montesquieu. Paris, 1891. Об истории государственного долга см.: Д. Гребер. Долг. Первые уооо лет истории. М., 2020; James MacDonald. A Free Nation Deep in Debt: The Financial Roots of Democracy. New York, 2003.

29 Безоговорочно лучшее сравнительное исследование универсальной империи: Universal Empire: A Comparative Approach to Imperial Culture and Representation in World History. Peter Bang, Darius Kolodziejczyk (eds). Cambridge, 2012. См. также: Peter Fibiger Bang. The King of Kings: Universal Hegemony, Imperial Power, and a New Comparative History of Rome, in The Roman Empire in Context: Historical and Comparative Perspectives, J. P. Arnason and K. A. Raaflaub (eds). London, 2011, pp. 322–349.

3 °Clifford Geertz. Negara: The Theatre State in Nineteenth-Century Bali. Princeton, NJ, 1980, pp. 4, 13.

31 Эта тема обширна и дискуссионна. На мой взгляд, лучше всего она проанализирована в работе: С. A. Bayly. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Oxford, 2004.

32 О халифате см. главу 9. О евразийской геополитике: Victor Lieberman. Strange Parallels: South-East Asia in Global Context, c. 800-1830. Cambridge, 2003, 2 vols; Jos Gommans. The Warband in the Making of Eurasian Empires, in Prince, Pen and Sword: Eurasian Perspectives, Maiake van Berkell and Jeroen Duindam (eds). Leiden, 2018, PP- 297–383.

33 Энтони Калделлис. Византийская республика. Народ и власть в Новом Риме. СПб., 2016.

34 Об этнонационализме династии Сун см.: Nicholas Tackett. The Origins of the Chinese Nation. Cambridge, 2018. Более раннее исследование китайского этнонационализма: Е. Dikotter. The Discourse of Race in Modern China. London, 1992. Бестселлером стала следующая книга: Грэхам Аллисон. Обречены воевать. М., 2019. Даже моя книга построена на вопросе о том, почему современные россияне одержимы историей 1812 года, но забывают о 1813-1814-х: Д. Ливен. Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807–1814 ⁄ Пер. А. Ю. Петрова. М., 2012. Статистика по империям Мин и Цин взята из первого тома “Оксфордской мировой истории империй”: Oxford World History of Empire, Peter Fibiger Bang, Christopher Bayly and Walter Scheidel (eds). Oxford, 2021, pp. 91-110. Peter Fibiger Bang. Empire – A World History, ibid, pp. 1-87; Peter Vries. State, Economy and the Great Divergence: Great Britain and China, 1680s to 1850s. London, 2015 (автор этой работы связывает более эффективное управление, возможное в государстве средних размеров, с растущим в тот период экономическим превосходством Британии над Китаем).

35 Peter Fibiger Bang. Empire – A World History, Oxford World History of Empire. Ch. 1, p. 78; Peter Vries. State, Economy and the Great Divergence: Great Britain and China, 1680s to 1850s. London, 2015. Автор связывает более эффективное управление, возможное в государстве средних размеров, с растущим в тот период экономическим превосходством Британии над Китаем.

36 Никколо Макиавелли. Указ. соч.

37 Здесь литературы особенно много, см, например, о фискальных системах: Fiscal Regimes and the Political Economy of Pre-Modern States. Andrew Monson and Walter Scheidel (eds). Cambridge, 2015. Любопытно взглянуть на идею о королевской справедливости, так сказать, вверх ногами: Evil Lords: Theories and Representations of Tyranny from Antiquity to the Renaissance. Nikos Panou, Hester Schadee (eds). Oxford, 2018.

38 В последние годы стало появляться все больше хорошей литературы о королевских дворах. Начать можно с: Royal Courts in Dynastic States and Empires. Jeroen Duindam, Tulay Artan, I. Metin Kunt (eds), Leiden, 2011. Об охоте см. Thomas Т. Allsen. The Royal Hunt in Eurasian History. Philadelphia, PA, 2006.

39 Источник цитаты: Alan Strathern. Unearthly Powers: Religious and Political Change in World History. Cambridge, 2019, p. 209.

40 Замечания о подготовке королев красоты и моделей я делаю благодаря беседам со своей снохой Рейн Балджак, которая была королевой красоты довольно крупной области ее родных Филиппин и работает моделью (а также учится в университете и управляет бизнесом!). См., например, ее лекцию о том, что значит быть королевой красоты и моделью, на YouTube (https://youtube.com/mefqMKEJnno) или на www.raine-baljak.com.

41 Замечание Файнера см.: S. Е. Finer. The History of Government. Oxford, 1997. Vol. 1, PP- 472-473-

ГЛАВА II. КОЛЫБЕЛЬ ИМПЕРИЙ: ДРЕВНИЙ БЛИЖНИЙ ВОСТОК И ПЕРВЫЕ В МИРЕ ИМПЕРАТОРЫ

1 Antony Black. A World History of Ancient Political Thought, Oxford, 2016, p. 34; Amanda Pod any. The Ancient Near East: A Very Short Introduction. Oxford, 2014, p. 27.

2 W G. Lambert. Kingship in Ancient Mesopotamia, in King and Messiah in Israel and the Ancient Near East, John Day (ed.). London, 2013, pp. 54–70.

3 Amanda Podany. Op. cit., pp. 40–46.

4 Gojko Barjamovic. Mesopotamian Empires, in The Oxford Handbook of the State in the Ancient Near East and Mediterranean. Peter Fibiger Bang and Walter Scheidel (eds), Oxford, 2013; Amanda Podany. Op. cit.,pp. 103, 120–160.

5 Bleda S. During. The Imperialization of Assyria. Cambridge, 2020, p. 142.

6 Jon Taylor. Knowledge: The Key to Assyrian Power, in lam Ashurbanipal, King of the World, King of Assyria. Gareth Brereton (ed.). London, 2018. pp. 88–97.

7 Ibid, p. 88.

8 Джудит Банбери утверждает, что “Египет… есть порождение Нила, самой длинной в мире реки”: Judith Bunbury. The Nile and Ancient Egypt. Cambridge, 2019, p. 2.

9 Antony Black. A World History of Ancient Political Thought…, pp. 20–21. Сравнение египетской и месопотамской монархии основывается главным образом на редакторском “Введении” (рр. 3-32), но также и на других работах из сборника: Experiencing Power, Generating Authority. Jane A. Hill, Philip Jones and Antonio J. Morales (eds). Philadelphia, PA, 2013.

10 Arielle P. Kozloff. Amenhotep HE Egypt's Radiant Pharaoh. Cambridge, 2012, pp. 2–4,242–252; Ronald T. Ridley. Akhenaten: A Historian/ View. Cairo, 2019, p. 216.

11 История, изложенная в этом и предыдущем абзацах, взята целиком из: Arielle Р. Kozloff. Op. cit.

12 Я пользовался главным образом двумя работами: Ronald Т. Ridley. Op. cit.; Николас Ривз. Лжепророк Египта Эхнатон ⁄ Пер. В. Солкина. М., 2014. Обратите внимание, что, по мнению Козлофф, Эхнатон полагал, что Амон и старые боги его подвели: Arielle Р. Kozloff. Op. cit., р. 2.

13 Cecily J. Hilsdale. Imperial Monumentalism, Ceremony, and Forms of Pageantry: The Inter-Imperial Obelisk in Istanbul, in The Oxford World History of Empire…, pp. 223–265.

14 Библией для всех, кто интересуется российскими ритуалами и церемониями, служит двухтомник: Ричард С. Уортман. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии от Петра Великого до смерти Николая IE М., 2004. 2 т.

ГЛАВА III. ПЕРСИДСКИЕ ИМПЕРАТОРЫ И АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

1 A. Shapour Shakbazi. The Achaemenid Persian Empire, in The Oxford Handbook of Iranian History, Touraj Daryee (ed.), pp. 120–141 см. понятие “исторический роман”. Переписав книгу Ксенофонта от первого лица, как автобиографию, Ларри Хендрик представил ее в качестве руководства по лидерству для бизнес-школ: Larry Hedrick. Xenophons Cyrus the Great: The Arts of Leadership and War. New York, 2006.

2 Более полное определение этого понятия см. в: Antony Black. Л World History of Ancient Political Thought…, pp. 13–20.

3 Этот абзац написан главным образом с опорой на: Prods Oktor Skjaervo. Avestan Society, in The Oxford Handbook of Iranian History, pp. 57-119. Также содержит некоторые сведения из Abolala Sondaver.7‰ Aura of Kings: Legitimacy and Divine Sanction in Iranian Kingship. Costa Mesa, CA, 2003.

4 Пьер Бриан называет отношения между царем и персидской аристократией “обменом даров на службу” и подробно и аргументированно анализирует их. Этот абзац основан преимущественно на: Pierre Briant. From Cyrus to Alexander: A History of the Persian Empire. Winona Lake, IN, 2002, pp. 302–354.

5 Ibid, p. 308.

6 Amelie Kuhrt. The Persian Empire: A Corpus of Sources from the Achaemenid Period, pp. 501–505.

7 Цитата из Платона взята из: Richard Stoneman. Xerxes: A Persian Life. New Haven, CT, 2015, p. 3.

8 Robin Lane Fox. Alexander the Great. London, 2004, pp. 48, 64-5; Elizabeth D. Carney. Dynastic Loyalty and Dynastic Collapse in Macedonia, in East and West in the World Empire of Alexander, Pat Wheatley and Elizabeth Baynham (eds). Oxford, 2015, pp. 147–162. О Филиппе см.: Иен Уортингтон. Филипп II Македонский ⁄ Пер. С. В. Иванов. СПб., 2018.

9 Robin Lane Fox. Op. cit., p. 48. В этой биографии Александра прекрасно описан его дух.

10 John Boardman. Alexander the Great: From his Death to the Present Day. Princeton, NJ, 2019, pp. 100–101. Как всегда при встрече с незнакомым предметом, я сначала обратился к оксфордской серии Л Very Short Introduction, на этот раз к: Hugh Bowden. Alexander the Great: A Very Short Introduction. Oxford, 2010. Далее я перешел к работе под редакцией Иена Уортингтона (Alexander the Great: A Reader, Ian Worthington (ed.), Oxford, 2012), и этот логичный шаг оказался вознагражден; а также к Robin Lane Fox. Op. cit., p. 487.

11 Sarah Brown Ferrario. Historical Agency and the "Great Man in Classical Greece. Cambridge, 2014, pp. 341–342.

12 Цитаты взяты из: Lucy Hughes-Hallett. Heroes: Saviours, Traitors and Supermen. London, 2004, pp. 4–6, но к этому абзацу целиком относятся пролог и первая глава (об Ахилле).

ГЛАВА IV. РИМСКАЯ ИМПЕРАТОРСКАЯ МОНАРХИЯ

1 Анри Пирен. Империя Карла Великого и арабский халифат. Конец античного мира ⁄ Пер. с англ. С. К. Меркулова. М., 2011.

2 Почти все идеи, изложенные в двух предыдущих абзацах, взяты из книги: Эдвард Люттвак. Стратегия Византийской империи ⁄ Пер. А. Н. Коваль. М., 2016.

3 Stephen Mitchell. A History of the Later Roman Empire A. D. 284–641. Oxford, 2015, p. 56.

4 Хотя я прочитал об Августе немало, я должен отдельно упомянуть книгу: Jochen Bleichen. Augustus: The Biography. London, 2015. Об институте императорской власти я многое узнал из книги: Fergus Millar. The Emperor in the Roman World. Ithaca, NY, 1992.

5 Peter Garnsey. Introduction: The Hellenistic and Roman Periods, in The Cambridge History of Greek and Roman Political Thought, Christopher Rowe and Malcolm Schofield (eds.). Cambridge, 2005, pp. 401–414; Carlos F. Norena. Imperial Ideals in the Roman West. Cambridge, 2011, p. 316.

6 Peter Fibiger Bang. The Roman Empire, in The Oxford World History of Empire…, vol. 2, pp. 240–289. Традиционно централизованная и бюрократическая империя Хань противопоставляется гораздо более децентрализованной Римской империи. Контраст между ними действительно существует, но они отличаются друг от друга не столь разительно, как принято считать. Лучшие на сегодняшний день сравнения содержатся в книге: State Power in Ancient China and Rome, Walter Scheidel (ed.), Oxford, 2015.

7 Christopher Kelly. Ruling the Later Roman Empire. Cambridge, MA, 2004, p. 192; этот абзац также во многом основан на: Peter Eich. Late Roman Imperial Bureaucracy from a Comparative Perspective, in State Power in Ancient China…, pp. 90-149.

8 Christopher Kelly. Op. cit., pp. 192, 197–198.

9 Antony Blac k. A World History of Ancient Political Thought…, p. 185. Большая часть этого абзаца основана на: Ittai Gradel. Emperor Worship and Roman Religion, Oxford, 2002.

10 Этот абзац основан в первую очередь на: Olivier Hekster. Emperors and Ancestors: Roman Rulers and the Constraints of Tradition. Oxford, 2015, pp. i6iff.

11 Jochen Bleichen. Op. cit., p. 31. Статистические и аналитические данные взяты из: Р. Garnsey, R. Saller. The Roman Empire: Economy, Society and Culture. Berkeley, CA, 1987, pp. i2.6ff; Richard Saller. Family and Household, in The Cambridge Ancient History, Alan Bowman, Peter Garnsey and Dominic Rathbone (eds). Cambridge, 2000, vol. XI, pp. 85511.

12 Этот абзац во многом основан на: Frank McLynn. Marcus Aurelius: A Life. Cambridge, MA, 2009. За сведения я также благодарю Энтони Бирли, который написал биографию Марка Аврелия: Anthony Birley. Marcus Aurelius: A Biography. London, 1966. Также благодарю авторов книги The Cambridge History of Greek and Roman Political Thought, особенно автора 20-й (Питер Гернси), 22-й (Малкольм Шофилд), 26-й (Мириам Гриффитс) и 29-й (Кристофер Гилл) глав книги.

13 Цитаты взяты из книги: Peter Sarris. Empires of Faith: The Fall of Rome to the Rise of Islam, poo-poo. Oxford, 2011, p. 23. Это очень сложные вопросы, и очень многим я обязан работе Питера Сэрриса, а также книге Жильбера Дагрона: Gilbert Dagron. Emperor and Priest: The Imperial Office in Byzantium. Cambridge, 2003: огромную ценность для меня представляет вся книга, но, в частности, роль Константина.

14 Н. С. Teitler. The Last Pagan Emperor: Julian the Apostate and the War against Christianity. Oxford, 2017, pp. 24–25.

ГЛАВА V. АШОКА, ИНДИЯ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ БУДДИЗМА

1 Antony Black. A World History of Ancient Political Thought…, p. 68. Краткий и актуальный обзор раннеиндийской цивилизации содержится в двух первых главах книги: Marc Jason Gilbert. South Asia in World History. Oxford, 2017.

2 Прекрасный обзор Осевого времени: Bjorn Wittrock. The Axial Age in World History, in The Cambridge World History, Craig Benjamin (ed.), Cambridge, 2015, pp. 101–119. Лучшая на сегодняшний день книга об “Артхашастре”: Mark McClish. The History of the vol. IV, Arthashastra. Cambridge, 2019. Я следую приведенной в ней трактовке происхождения, истории и авторства этого сочинения. Nayanjot Lahiri. Ashoka in Ancient India. Cambridge, MA, 2015, p. 63 (автор пишет, что Ашока не мог не знать об этой книге, доказательств этому нет).

3 Upinder Singh. Political Violence in Ancient India. Cambridge, MA, 2017, p. 123.

4 Nayanjot Lahiri. Op. cit., pp. 63–64;

5 Antony Black. A World History of Ancient Political Thought…, pp. 76–77; Upinder Singh. Op. cit., pp. 120–121; Kautilya. Arthashrastra, pp. 16–21, 26.

6 Nayanjot Lahiri. Op. cit., p. 187.

7 Ibid, pp. 135–136.

8 Мало зная о буддизме, я обратился в первую очередь к книге: Дамьен Кеоун. Буддизм. М., 2001. Далее я перешел к: Peter Harvey. An Introduction to Buddhism. Cambridge, 2013. Alan Strathern. Unearthly Powers: Religious and Political Change in World History. Cambridge, 2019. Последняя содержит гораздо более глубокий сравнительный анализ. Хотя основное внимание в книге уделяется христианству, сопоставлений с буддизмом немало: например, рр. 3–5, 131!! i5iff. Romila Thapar. Asoka and the Decline of the Mauryas. Delhi, 2012, особенно предисловие и ch. 1, pp. xv- xliii и 1–7.

9 Upinder Singh. Op. cit., pp. 44–45; Shonaleeka Kaul. South Asia, in The Cambridge World History… Vol. IV? pp. 480–513,

10 John S. Strong. The Legend of King Asoka: A Study and Translation of the Asokavadana. Princeton, NJ, 1983, p. 143.

11 Ibid, pp. 38–70.

12 О долгосрочном воздействии и Неру см.: Upinder Singh. Op. cit., pp. 1–3, 25–30.

13 О распространении буддизма см.: Tansen Sen. The Spread of Buddhism, in The Cambridge World History, Benjamin K. Kedar and Merry E. Wiesner-Hanks (eds), Cambridge,

2015, vol. V, pp. 447–482; Peter Harvey. Op. cit., pp. 100–102. О буддизме, современном Западе и психиатрии см.: Дамьен Кеоун. Указ, соч., Manfred Kets de Vries. The CEO Whisperer…, pp. 27–33.

ГЛАВА VI. ИСТОКИ ИМПЕРАТОРСКОЙ ВЛАСТИ В КИТАЕ

1 Yuri Pines. The Everlasting Empire: The Political Culture of Ancient China and its Imperial Legacy. Princeton, NJ, 2012, pp. 56–57.

2 Я принимаю точку зрения: Michael Loewe. Divination, Mythology and Monarchy in Han China. Cambridge, 1994, (особенно глава 4), и Yuri Pines. The Everlasting Empire…, pp. 44ff. M. Э. Льюис не во всем с ними согласен: М. Э. Льюис. Империи Древнего Китая. От Цинъ к Хань. Великая смена династий ⁄ Пер. С. Белоусов. М.,

2016. См. также: Т. Corey Brennan. Toward a Comparative Understanding of the Executive Decision-Making Process in China and Rome, in State Power in Ancient China… PP- 39-55

3 Yuri Pines. Op. cit., p. 1.

4 Li Feng. Early China: A Social and Cultural History. Cambridge, 2013, pp. 117, 142–144. В этом абзаце я также во многом опирался на книгу: Sarah Allan. The Heir and the Sage: Dynastic Legend in Early China. Albany, NY, 2016.

5 Юрий Пинес отмечает, что ни один ученый никогда не призывал к многополярности: Yuri Pines. The Everlasting Empire…, p. 19.

6 Это сложные вопросы, которые непросто уместить в одном абзаце, см.: В. Schwarz. The World of Thought in Ancient China. Cambridge, MA, 1985; Youngmin Kim. A History of Chinese Political Thought. Cambridge, 2018.

7 На этом сложности не заканчиваются, и среди прочего к ним относится спор о том, что считать религией и было ли религией конфуцианство: “Буддизм” Дамьена Кеоуана содержит на удивление ясный и сжатый анализ первого вопроса. Подробно описаны ключевые принципы и история конфуцианства: Yinzhong Yao. An Introduction to Confucianism. Cambridge, 2000.

8 Li Feng. Op. cit., pp. 241–242. О Великой стене и Первом императоре см. прим. 15.

9 Derek Bodde. The State and Empire of Ch’in, in The History of China, D. Twitchett and M. Loewe (eds), Cambridge, 1986, vol. 1, pp. 20-102; Gideon Shelach. Collapse or Transformation? Anthropological and Archaeological Perspectives on the Fall of Qin, in Birth of an Empire: The State of Qin Revisited, Yuri Pines, Lothar von Falkenhausen, Gideon Shelach and Robin Yates (eds). Berkeley, CA, 2014, pp. 113–138.

10 Dingxin Zhao. The Confucian-Legalist State: A New Theory of Chinese History. Oxford, 2015, pp. 266–268.

11 M. Э. Льюис. Указ. соч.

12 Сравнение с Августом провели Питер Фибингер Бэнг и Карен Тернер: см.: State Power in Ancient China…, pp. 11–38.

13 Dingxin Zhao. The Han Bureaucracy: Its Origin, Nature and Development, in State Power in Ancient China…, p. 80. Мой комментарий о природе императорской власти в доимперскую эпоху основан на книге: Yuri Pines. Envisioning Eternal Empire: Chinese Political Thought of the Warring States Era. Honolulu, 2009 (особ. гл. 4).

14 В этом и последующих абзацах об У-ди я во многом опирался на свои беседы с Питером Бэнгом.

15 Льюис дает обзор китайских отношений с хунну (М. Э. Льюис. Указ. соч.). Nicholas di Cosmo. Ancient China and Its Enemies: The Rise of Nomadic Power in East Asian History. Cambridge, 2002 (важнейшая работа по теме). Государственный активизм в период правления У-ди обсуждается в: Youngmin Kim. Op. cit., pp. 89–93.

16 Michael Loewe. The Former Han Dynasty, in History of China…, pp. 103–202 здесь pp. 153-5. Robert P. Kramers. The Development of the Confucian Schools, ibid, PP- 747–766.

17 Hans Bielenstein. Wang Mang, the Restoration of the Han Dynasty and Later Han, ibid, pp. 223–290. Этот абзац во многом основан на: Robert Cutter, William Crowell. Empresses and Consorts. Honolulu, 1999.

18 Hans Bielenstein. Op. cit., p. 227.

19 Ibid, pp. 251–290; Patricia Ebrey. The Economic and Social History of Later Han, ibid, pp. 608–648.

ГЛАВА VII. КОЧЕВНИКИ

1 Цит. no: Christoph Baumer. The History of Central Asia, London, 2012, vol.i, p. 224.

2 См. в первую очередь: Ursula В. Brosseder. Xiongnu and Huns: Archaeological Perspectives on a Centuries-Old Debate about Identity and Migration, in Empire and Exchanges in Eurasian Late Antiquity, Nicola di Cosmo and Michael Maas (eds). Cambridge, 2018, pp. 176–188. Бросседер говорит о связях осторожно, как и, например, Барри Канлифф: Barry Cunliffe. By Steppe, Desert and Ocean: The Birth of Eurasia. Oxford, 2015, p. 334.

3 Цит. no: Peter Jackson. The Mongol Age in Eastern Inner Asia, pp. 26–45, in The Cambridge History of Inner Asia: The Chingissid Age, Nicola di Cosmo, Allen J. Frank and Peter B. Golden (eds). Cambridge, 2009, vol. 2. Информация в этом абзаце в основном взята из статьи Tatars: Christopher Р. Atwood. Encyclopaedia of Mongolia and the Mongol Empire. New York, 2004. pp. 528–530.

4 Цит. no: Anatoly M. Khazanov. Pastoral Nomadic Migrations and Conquests, pp. 359-82, in The Cambridge World History: Expanding Webs of Exchange and Conflict, Benjamin Z. Kedar and Merry E. Wiesner-Hanks (eds). Cambridge, 2015, vol. 5, p. 360; Barry Cunliffe. Op. cit. Автор отмечает, что хищнический номадизм зародился на Востоке (р. 192).

5 Главный поборник идеи о том, что аристократизм был руководящей установкой степной политики, – Дэвид Снит (David Sneath. The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia. New York, 2007). Питер Голден относится к числу сомневающихся, отмечая, что, хотя аристократия и существовала, она играла гораздо меньшую роль, чем в оседлых государствах: Peter В. Golden. Migrations, Ethnogenesis, Cambridge History of Inner Asia…, vol. 2, pp. 109–119.

6 Christopher Beckwith. Empires of the Silk Road. Princeton, NJ, 2009. Автор приводит веские аргументы в поддержку значимости и неаристократической природы войск. Ему вторит Гомменс: Jos Gommens. Op. cit. pp. 297–383.

7 Статистические данные и многие аргументы взяты из: Pita Kelekna. The Horse in Human History. Cambridge, 2009, pp. 135–164. О луках кочевников см.: Mike Loades. The Composite Bow. Oxford, 2016.

8 Потери указаны в: Christoph Baumer. Op. cit., vol. 2, pp. 16–17.

9 Carter Vaughan Findley. The Turks in World History. Oxford, 2005, pp. 69–71. Автор пишет о Низам аль-Мульке и добавляет, что империю погубила борьба за престолонаследие, корни которой уходят в характерное для кочевников представление о суверенной власти как прерогативе всего царского рода. Об Ибн Хальдуне см.: Robert Irwin. Ibn Khaldun: An Intellectual Biography. Princeton, NJ, 2018 (особ. pp. 39–64); Anatoly M. Khazanov. Op. cit., p. 360; Christopher Beckwith. Op. cit., р. 339; Barry Cunliffe. Op. cit., pp. 8-16 (об особенной экологической уязвимости монгольских кочевников).

10 Обзор истории хунну см., например: Ying-Shih Yin. The Hsiung-nu, in The Cambridge History of Inner Asia, Denis Sinor (ed.) Cambridge, 1990, vol. 1, pp. 120–149.

11 Это крайне несовершенная выжимка из истории любопытной, но малоизвестной империи: см., например, Christoph Baumer. Op. cit., vol. 2, pp. 47–60; Craig Benjamin. Empires of Ancient Eurasia: The First Silk Roads Era, 100 BCE – 23 °CE. Cambridge, 2018, ch. 7, pp. 176–203.

12 Цитируется Carter Vaughan Findley. Op. cit., p. 68. Книга Финдли – полезнейший путеводитель по истории тюркских народов, но прекрасным дополнением к ней служит книга: Turks: A Journey of a Thousand Years, 600-1600, David J. Roxburgh (ed.), London, 2005 (она сопровождала восхитительную выставку в Королевской академии искусств).

13 В последних двух абзацах я главным образом опирался на: Christoph Baumer. Op. cit., vol. 2, pp. 173–206, pp. 255–270. Также: Carter Vaughan Findley. Op. cit. pp. 43–48.

14 Цит. no: Christoph Baumer. Op. cit., vol. 2, p. 261.

15 Цит. no: Paul Kahn. Introduction to the “Secret History of the Mongols”, in Genghis Khan and the Mongol Empire, William Fitzhugh, Morris Rossabi and William Honeychurch (eds.). Washington DC, 2013. В главе 13 также содержится прекрасное описание личности Чингисхана, его прихода к власти и правления.

16 Наиболее полезными обзорными работами по монгольскому военному делу я счел: Timothy May. The Mongols at War, ibid, pp. 191–202; Christopher P. Atwood. Op. cit., pp. 348–354 Сравнение с ассирийцами Barry Cunliffe. Op. cit., p. 422.

17 О кодексе законов и “завещании” см.: Christoph Baumer. Op. cit., vol. 3, pp. 274–278. Об идеологии и Тенгри см.: Anne F. Broadbridge. Kingship and Ideology in the Islamic and Mongol Worlds. Cambridge, 2008, pp. 6-25.

18 Цит. no: Timothy May. The Mongol Empire, Edinburgh, 2018, p. 84. Christopher P. Atwood. Op. cit. Очерки “Хан Мункэ” и “Монгольская империя” (рр. 362–369), прекрасно описывают монгольскую систему управления и ее консолидацию силами Мункэ.

19 Beatrice Forbes Manz. The Rise and Rule of Tamerlane. Cambridge, 1989, p. 1.

20 Idem. Temur and the Early Timurids to c. 1450 in The Cambridge History of Inner Asia: The Chingissid Age…, pp. 182–198; Robert Irwin. Op. cit., p. 99.

ГЛАВА VIII. ИМПЕРСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ И КИТАЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ: ДИНАСТИИ ТАН И СУН

1 Никколо Макиавелли. Указ. соч.

2 Эта трактовка во многом основана на: Andrew Eisenberg. Kingship in Early Medieval China. Leiden, 2008, ch. 6, pp. 167–194.

3 О саранче см.: Howard J. Wechsler. T’ai-tsung (r. 626-49) the Consolidator, in The Cambridge History of China, Denis Twitchett (ed.), Cambridge, 1979, vol. 3, pt. 1, p. 189. О Тай-цзуне как воине см.: David A. Graff. Medieval Chinese Warfare 300–900. London, 2002, pp. 161, 169.

4 Рассуждая о Тай-цзуне как военачальнике, я опираюсь главным образом на: David A. Graff. Op. cit., pp. i6off. См также: Chinghua Tang. The Ruler s Guide: China’s Greatest Emperor and His Timeless Secrets of Success. Stroud, 2017, pp. 67H См. также прекрасную статью: Jonathan Karam Skaff. Tang China’s Horse Power: The Borderland Breeding Ranch System, in Eurasian Empires in Antiquity and the Early Middle Ages, Hyun Jin Kim, Frederik Vervaet and Selim Adah (eds). Cambridge, 2017, pp. 34–59.

5 Информация, содержащаяся в этих абзацах, частично получена из: Howard J. Wechsler. Op. cit., pp. 193–199; Chinghua Tang. Op. cit.

6 В этом абзаце кратко излагаются ключевые мысли из: Jack W. Chen. The Poetics of Sovereignty: On Emperor Taizong of the Tang Dynasty. Cambridge, MA, 2010.

7 В английском переводе оба документа опубликованы в сопровождении длинной и обстоятельной вступительной статьи: Denis Twitchett. How to be an Emperor: T’ang T’ai-tsung’s Vision of His Role, pp. 1-102, in Asia Major, 3rd Series, IX, 1996. Записи бесед см.: Chinghua Tang. Op. cit.

8 Denis Twitchett. How to be an Emperor…, pp. 16–24.

9 Ibid, pp. 22, 26–27, 29–32.

10 Ibid, pp. 56, 69.

11 Ibid, pp. 51–53,55-58.

12 Denis Twitchett, Howard J. Wechsler. The Kao-tsung Reign and the Empress Wu: The Inheritor and the Usurper, Cambridge History of China, vol. 3, pp. 242-89. Об У Цзэтянь лучше всего повествует написанная Гарри Ротшильдом биография, где во второй главе рассматривается влияние степной традиции на приход императрицы к власти: N. Harry Rothschild. Wu Zhao: China's Only Woman Emperor. New York, 2008. Keith McMahon. Women Shall Not Rule: Imperial Wives and Concubines in China from Han to Liao. Lanham, MD, 2013, pp. 181–208 (работа содержит дополнительную информацию об У Цзэтянь и влиянии степной традиции).

13 Статистика главным образом получена здесь: Richard Guisso. The Reigns of the Empress Wu, Chung-sung and Jui-Tsung (684–712), in Cambridge History of China…, vol. 3, pp. 290–332.

14 N. Harry Rothschild. Op. cit., pp. 137–156 (автор подробно анализирует отношения У Цзэтянь с буддизмом). Питер Харви проводит интересные сравнения отношения к женщинам в буддизме, христианстве, исламе и конфуцианстве: Peter Harvey. Ат? Introduction to Buddhism: Teachings, History and Practices. Cambridge, 2013, pp. 284–286. Mark Edward Lewis. China/ Cosmopolitan Empire: The Tang Dynasty. Cambridge, MA, 2009, pp. 207ft (рассматривает буддизм в Танском Китае).

15 Основой для этого обзора правления Сюань-цзуна послужила работа: Denis Twitchett. Hsuan-tsung (г. 712–756), in Cambridge History of China…, vol. 3, РР 333_4б3• Дополнительные сведения об Ань Лушане, кочевой культуре и танских армиях взяты из: Jonathan Karam Skaff. Sui-Tang China and its Turko-Mongol neighbors. Oxford, 2018, pp. 86–87, PP- ^72ff; David A. Graff. Op. cit., pp. 2O5ff. О наложницах и личи см.: Keith McMahon. Op. cit., pp. 2iiff. О создании восточноазиатского мира см. Mark Edward Lewis. China/ Cosmopolitan Empire…, pp. i53ff.

16 Walter Scheidel. The Scale of Empire, The Oxford World History of Empire, Oxford, vol. 1, p. 103.

17 Мысль о зарождающемся китайском этнонациональном сознании практически полностью позаимствована из увлекательной, но неоднозначной книги: Nicholas Tackett. The Origins of the Chinese Nation. Cambridge, 2017.

18 Об этом см.: Idem. The Destruction of the Medieval Chinese Aristocracy. Cambridge, MA, 2014.

19 Статистические данные взяты из: Idem. The Origins…, p. 15. Краткий обзор неоконфуцианства как социо-политической системы см.: Dingxin Zhao. The Confucian-Legalist State: A New Theory of Chinese History. Oxford, 2001, pp. 33d f. Как интеллектуальной системы: XiNZHONG Yao. Aw Introduction to Confucianism. Cambridge, 2000, pp. 96ff. Но важнейшая работа: Peter К. Bol. Neo-Confucianism in History. Cambridge, MA, 2008. Ling Zhang. The River, the Plain and the State: An Environmental Drama in Northern Song China, 1048–1128. Cambridge, 2016 (книга прекрасно рассказывает об управлении водными ресурсами, хотя автор критикует деятельность Сун, меня поражает, что ни одно другое правительство той эпохи не могло замахнуться даже на проект, масштабы которого были бы в десять раз меньше).

2 °Cтатистические данные из: Charles Hartman. Sung Government and Politics, The Cambridge History of China…, vol. 5, pp. 19-136. Эта глава стала моим основным источником информации о том, как работала система управления династии Сун, но чтобы составить общее представление об эпохе, см.: Dieter Kuhn. The Age of Confucian Rule: The Song Transformation of China. Cambridge, MA, 2009.

21 Это очень краткий обзор сложной проблемы, здесь моими основными источниками были: Ari Daniel Levine. Divided by a Common Language: Factional Conflict in Late Northern Song China. Honolulu, 2008, Jac yoon Song. Traces of Grand Peace: Classics and State Activism in Imperial China. Cambridge, MA, 2015.

22 Мой основной источник: Patricia Buckley Ebrey. Emperor Huizong. Cambridge, MA, 2014. О Хуэй-цзуне как художнике, каллиграфе и коллекционере см.: Emperors' Treasures: Chinese Art from the National Palace Museum. Jay Xu and He Li (eds). Taipei, San Francisco, CA, 2016, pp. 1-35. О жизни младших сыновей: John W. Chaffee. Branches of Heaven: A History of the Imperial Clan of Sung China. Cambridge, MA, 1999, pp. 21–63.

23 Основными источниками информации, изложенной в этом абзаце, послужили: Wang Tseng-Yu. A History of the Sung Military, Cambridge History of China…, vol. 5, pp. 214–249, Nicholas Tackett. The Origins…, pp. 74-104.

ГЛАВА IX. ИСЛАМСКИЙ ХАЛИФАТ: НАСТОЯЩАЯ МИРОВАЯ ИМПЕРИЯ

1 Лучший обзор римско-иранского соперничества содержится в работе: James Howard-Johnston. The Two Great Powers in Late Antiquity: A Comparison, in The Byzantine and Early Islamic Near East, Averil Cameron (ed.). Princeton, NJ, 1985, pp. 157–226.

2 Об арабских завоеваниях и раннем исламе написано немало. Простейшим обзором завоеваний остается: Хью Кеннеди. Великие арабские завоевания ⁄ Пер. Г. В. Соловьевой. М., 2010. См. также: The New Cambridge History of Islam, Chase F. Robinson (ed.), Cambridge, 2010 vol. 1. Чейз Робинсон – один из многих авторов, подчеркивающих важнейшее значение джихада и Корана. Чтобы познакомиться с исламскими политическими идеями, начать, пожалуй, лучше всего с: Islamic Political Thought, Gerhard Bowering (ed.). Princeton, NJ, 2015. Также нарративная история: Antony Black. The History of Islamic Political Thought. Edinburgh, 2001.

3 Борьба за престолонаследие – чрезвычайно спорный вопрос. Ее анализ дополнительно осложнен скудостью исторических источников. Я опирался главным образом на: Andrew Marsham. Rituals of Islamic Monarchy: Accession and Succession in the First Islamic Empire. Edinburgh, 2009, pp. 1-77; Jonathan Berkey. The Formation of Islam: Religion and Society in the Near East 600-1800. Cambridge, 2003; Wilfred Madelung. The Succession to Muhammad: A Study of the Early Caliphate. Cambridge, 1997.

4 Эндрю Маршем отмечает, что установление наследственной монархии было “пожалуй, неизбежной” ценой выживания ислама: Andrew Marsham. Op. cit., p. 9. Мои замечания о Коране взяты главным образом из: Islamic Political Thought… (особ, из глав “Авторитет” Роя Джексона и “Мухаммед” Герхарда Боверинга).

5 См. прим. 13 к гл. 1, где указаны мои основные источники о Мухаммеде и халифате. Что касается места ветхозаветных пророков в теории Вебера о харизме, лучше всего начать с обзора: Christopher Adair-Toteff. Max Weber’s Charismatic Prophets. History of the Human Sciences, 27:1, 2014, pp. 3-20.

6 Хью Кеннеди. Двор халифов / Пер. Н. Тартаковской. М., 2007. Автор говорит об аббасидских постройках и архитектуре.

7 Непросто описать сложнейшую эволюцию исламской философии и религии в одном абзаце. Рассказывая о шиитах, я опирался на: Najam Haider. Shi’i Islam: An Introduction. Cambridge, 2014. Об истории Алидов см.: Teresa Bernheimer. TheAlids: The First Family of Islam, 730-1200. Edinburgh, 2013.

8 Najam Haider. Op. cit. Помимо этой работы, в этом ужасно сжатом абзаце я во многом опирался на: Josef van Ess. Political Ideas in Early Islamic Political Thought, The Caliphate and Islamic Statehood: Formation, Fragmentation and Modern Interpretations, Carol Kersten (ed). Berlin, 2015, vol. 1, pp. 20–33; IRA M. Lapidus. The Separation of State and Religion in the Development of Early Islamic Society, ibid, pp. 55–75.

9 New Cambridge History…, vol. 1, pp. 173–268 (главы 5, 6). Я также многое взял из блестящей кембриджской лекции по истории Омейядов, прочитанной профессором Эндрю Маршемом, который пишет историю Омейядского халифата.

10 Хью Кеннеди. Двор халифов…

11 Tayeb el-Hibri. The Empire in Iraq, 763861, in New Cambridge History…, pp. 269–304, Jonathan Berkey. Op. cit., pp. 102–109,174.

12 Хью Кеннеди. Двор халифов… С. 39–86.

13 Andrew Marsham. Op. cit., pp. 184–186. О полумесяце: Хью Кеннеди. Двор халифов..; Aziz al-Azmeh. Muslim Kingship: Power and the Sacred in Muslim, Christian and Pagan Polities. London, 1997, p. 68.

14 Хью Кеннеди. Двор халифов… (автор приводит статистику налоговых поступлений).

15 Там же. С. 87–126 (лучший рассказ о первых годах правления Харуна и его отношениях с Бармакидами; и цитата, и большая часть рассуждений Кеннеди взяты из блестящей “Истории” ат-Табари: последний на данный момент перевод этого сочинения на английский был выполнен К. Э. Босуортом).

16 Цит. по: Tayeb El-Hibri. The Redemption of Umayyad Memory by the Abbasids, Journal of Near Eastern Studies, University of Chicago, 2002, Vol. 61, N. 4, p. 188.

17 The Abbasid Caliphate in Equilibrium, vol. 30, pp. 185-95 (тексты клятв).

18 Предположение о том, что армия Тахира по большей части состояла из кавалерии, содержится в работе Хью Кеннеди, как и замечание, что наверняка сказать об этом мы не можем, поскольку в арабской литературе содержится крайне мало информации о войнах: Hugh Kennedy. The Armies of the Caliphs: Military and Society in the Early Islamic State. London, 2001, pp. 108-11.

19 Описание смерти аль-Амина и все цитаты взяты из: The History of al-Tabari: The War between Brothers, vol. 31, translated and edited by C.E. Bosworth, Albany, NY, 1992, pp. 182–196.

20 В статье о нем (The Encylopaedia of Islam, Leiden, 1991, 2nd edn, vol. 6, pp. 331–339), его называют величайшим интеллектуалом среди халифов. Остальная часть этого абзаца во многом основана на: The History of al-Tabari: The Reunification of the Abbasid Caliphate, vol. 37, translated and edited by C.E. Bosworth, Albany, 1987, pp. 244–246.

21 Michael Cooperson. Al-Mamun. Oxford, 2006, p. 4. Хотя я использовал несколько источников для этого и следующего абзацев, книга Куперсона была основным.

22 Ibid, рр. 17–37.

23 Хью Кеннеди. Двор халифов…; Michael Cooperson. Op. cit., pp. 57–79.

24 John A. Nawas. All in the Family? Al-Mu’tasim’s Succession to the Caliphate as to the Lifelong Feud between al-Ma’mun and his Abbasid Family, in The Caliphate and Islamic Statehood…, pp. 281–290.

25 Этот абзац во многом основан на: Osman al-Bili. Prelude to the Generals: A Study of Some Aspects of the Reign ofAl-Mutasim. Ithaca, 2001, p. 33.

26 P. Crone, M. Hinds. God’s Caliph: Religious Authority in the First Centuries of Islam. Cambridge, 1986, p. 91. Muhammad Qasim Zaman. Religion and Politics under the Early Abbasids: The Emergence of the Proto-Sunni Elite. Leiden, 1997 (самый полный источник по этому вопросу. Мне не хватит ни места, ни опыта, чтобы погрузиться в детали их с Кроуном диспута об отношениях халифов и улемов).

27 В этом вопросе я опирался главным образом на: John A. Nawas. A Re-Examination of Three Current Explanations of al-Mamun’s Introduction of the Mihna, in The Caliphate and Islamic Statehood…, vol. 1, pp. 265–280; Muhammad Qasim Zaman. Defining the Role and the Function of the Caliph in the Early Abbasid Caliphate, ibid, pp. 235–264.

28 Эти вопросы будут разбираться в последующих главах, но см., например: Mona Hassan. Longing for the Lost Caliphate. Princeton, NJ, 2016.

ГЛАВА X. КАРЛ V И ФИЛИПП II: ПЕРВЫЕ ВСЕМИРНЫЕ ИМПЕРАТОРЫ

1 Недавно вышло наводящее на размышления исследование Вальтера Шайделя, в котором европейская мультиполярность сравнивается с Китайской империей: Walter Scheidel. Escape from Rome. Princeton, NJ, 2019. О географическом факторе он пишет в главе восьмой.

2 Geoffrey Parker. Emperor: A New Life of Charles V. New Haven, CT, 2019, p. 96.

3 Peter Sarris. Op. cit., pp. 84–88,120–124; Jos Gommens. Op. cit., pp. 373–375.

4 Разумеется, я понимаю, что позволяю себе немало вольностей, сводя чрезвычайно спорный вопрос о феодализме к одному абзацу, в котором также обсуждаются Каролинги и глубокие корни европейского конституционализма. Мои замечания о феодализме во многом основаны на: David Crouch. The Birth of Nobility: Constructing Aristocracy in England and France 900-1300. Abingdon, 2005, pp. 259!f. В вопросе о Каролингах и военной аристократии я частично опирался на: Johannes Fried. The Middle Ages. Cambridge, MA, 2015, pp. 44–81; Rosamund McKitterick. Charlemagne: The Formation of a European Identity. Cambridge, 2008. Также: Janet Nelson. King-ship and Empire, in The Cambridge History of Medieval Political Thought, c. 330 – c. 1430, J. H. Burns (ed.), Cambridge, 1988, pp. 211–251. Нельсон среди прочего рассуждает о договорной природе отношений короля и военной аристократии, и эта тема поднимается в большом количестве литературы, в том числе в этом же сборнике (главы 9, 15).

5 О святом Григории и Хлодвиге см., например: Marie Tanner. The Last Descendant of Aeneas: The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor. New Haven, CT, 1993, PP- 36–38.

6 Основополагающая работа о двух телах короля: Ernst Kantorowicz. The King/ Two Bodies. Princeton, NJ, 1957.

7 Источников очень много, блестяще рассказывется о ценностях монархов: Glenn Richardson. Renaissance Monarchy: The Reigns of Henry VIII, Francis I and Charles V. London, 2002, pp. 3–6, 27–28, 36–54. Более структурный подход к вопросу: Philip Т. Hoffman. Why Did Europe Conquer the World? Princeton, NJ, 2015. Автор он замечает, что “делом правителей была война” и цитирует Макиавелли, который утверждал, что военная слава – главный источник королевского престижа (р. 19). Люсьен Бели согласен, что военная слава была величайшим источником престижа для принца в правящей элите: Lucian Bely. La Societe des Princes XVIe- XVIIIe siecles. Paris, 1999, p. 87.

8 Cm. Glenn Richardson. Op. cit., p. 163 (о шляпах и кузенах). Lucian Bely. Op. cit. (в книге содержится много информации о взаимоотношениях разных монархий с династическими и аристократическими элитами).

9 Henry Kamen. Alba: Statesman and Diplomat, in Alba: General and Servant to the Crown, Maurits Ebben, Margriet Lacy-Bruijn and Rolof van Hovell tot Westerflier (eds), Rotterdam, 2013. pp. 31–49.

10 Marie Tanner. Op. cit. (источник большей части информации, содержащейся в этих абзацах. О смерти Максимилиана она рассказывает на с. 107).

11 Заявление Базоша см.: David Crouch. Op. cit., p. 126.

12 Lucian Bely. Op. cit., p. 309. О наследовании в европейских аристократических кругах и распространении примогенитуры см. в первую очередь: Hamish Scott. Dynastic Monarchy and the Consolidation of Aristocracy during Europe’s Long Seventeenth Century, pp. 44–86, in Monarchy Transformed: Princes and Their Elites in Early Modern Western Europe, Robert von Friedeburg and John Morrill (eds). Cambridge, 2017.

13 Sverre Hakon Bagge. State Formation in Europe, 843-1789: A Divided World. Abingdon, 2019, p. 35.

14 Об этом говорится в большей части современной литературы. Генри Кэмен формулирует такой консенсус: “В XVI веке в Испании отсутствовала какая-либо доктрина абсолютной монархии” (Henry Kamen. The Escorial: Art and Power in the Renaissance. New Haven, CT, 2010, p. 147). Это также ключевая тема книги: Robert Bireley. Ferdinand II, Counter- Reformation Emperor, 1578–1637. Cambridge, 2014.

15 Статистические данные о доходах Габсбургов, Османов и французских королей взяты из: Мартин Рейди. Габсбурги. Власть над миром ⁄ Пер. Н. Мезина. М., 2023. Роль протестантизма в объединении оппозиции правителям сложных государств и империй рассматривается в: Daniel Н. Nixon. The Struggle for Power in Early Modern Europe. Princeton, NJ, 2009. Замечания были сделаны в знаменитых письмах: Ogier de Bus в eq. The Turkish Letters 1555–1562. Baton Rouge, LA, 2005. Об османской и европейских регулярных армиях см.: James D. Tracy. Emperor Charles V: Impresario of War. Cambridge, 2002, p. 17.

16 Для этих двух абзацев можно без труда составить 20-страничную библиографию. О революции в военном деле: Clifford J. Rogers. The Military Revolution Debate. Boulder, CO, 1995. О европейском военном деле в мировом контексте см.: Tonio Andrade. The Gunpowder Age. Princeton, NJ, 2016. О Малом ледниковом периоде и политической стабильности см.: Geoffrey Parker. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven, CT, 2013.

17 Моими основными источниками о Карле V, помимо упомянутых выше, стали: Karl Brandi. The Emperor Charles V, trans. С. V Wedgwood, London, 1939,1980; William Maltby. The Reign of Charles V. Houndmills, 2002 (полезный краткий обзор).

18 Помимо уже упоминавшихся биографий Карла V и Фердинанда II, рассказывая об империи, я опирался главным образом на: Joachim Whaley. Germany and the Holy Roman Empire: vol. 1, Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493–1648. Oxford, 2013.

19 Важнейшим источником для этого абзаца стала книга: R. J. W. Evans. The Making of the Habsburg Monarchy 1550–1700. Oxford, 1979. Хорошим дополнением стал и краткий обзор истории Габсбургов в: Charles Ingrao. The Habsburg Monarchy 1618–1815. Cambridge, 1994.

20 Geoffrey Parker. Emperor…, p. 217; M. J. Rodriguez-Salgado. The Changing Face of Empire, Cambridge, 1998, Introduction, pp. 1-12. Автор рисует портреты правящего семейства, хотя образ Карла V у нее основан лишь на последних годах его жизни в дряхлости и глубокой меланхолии.

21 Об этих императорах см. Мартин Рейди. Указ, соч.; Paula Sutter Fichtner. Emperor Maximilian II. New Haven, CT, 2001; R. J. W. Evans. Rudolph II and His World. London, 1997.

22 См. прежде всего: Geoffrey Parker. Emperor…, pp. 101-30; Karl Brandi. Op. cit., pp. 50–55,131.

23 Karl Brandi. Op. cit., pp. 204–214,391-395,610–618; Geoffrey Parker. Emperor…, PP- 376–392.

24 О Людовике Святом см.: Жак ле Гофф. Указ. соч.

25 О планах Карла в 1544 году и мире в Крепи см., например: Geoffrey Parker. Emperor.., pp. 308–312. О генеральной стратегии см.: idem. The Grand Strategy of Philip IE New Haven, CT, 1998, pp. /8ff; Karl Brandi. Op. cit., p. 488.

26 Статистические данные взяты из: Walter Sc heidel. The Scale of Empire…, pp. 92–93.

27 Geoffrey Parker. Emperor…, pp. jojff (автор рассказывает о Непобедимой армаде. На с. 306 он называет меморандум Хуана де Суньиги, в котором перечисляются аргументы в пользу вторжения, “блестящим примером испанского стратегического планирования”).

28 Об этом говорит целый ряд историков, но лучше всего здесь: John Elliott. Power and Propaganda in the Spain of Philip IV, in Rites of Power: Symbolism, Ritual and Politics since the Middle Ages, Sean Wilentz (ed.), Philadelphia, PA, 1985, pp. 145–173. Хотя основное внимание Эллиотт уделяет первой половине XVII века, он поясняет, что приводимые им доводы применимы также к прошлому столетию. См. также: Geoffrey Parker. The Grand Strategy…, pp. 92-108.

29 Patrick Williams. Philip II. Houndmills. 2001, p. 11; Karl Brandi. Op. cit., pp. 220, 238.

30 Geoffrey Parker. Emperor…, pp. 247ft, Epilogue, pp. 368–370. Хуан де Эскобедо был убит в 1578 году в результате интриг его соперника Антонио Переса.

31 Это в первую очередь основано на: Henry Kamen. The Escorial… pp. 117–141.

32 Об относительной аскетичности кастильской монархии см.: John Elliott. Power and Propaganda, pp. 150–152; Henry Kamen. The Escorial…, pp. 146–150. Сравнение с Генрихом и Франциском взято из Glenn Richardson. Op. cit., pp. 145–151.

33 Об Америке см. Также: Geoffrey Parker. Emperor…, pp. 342!!.

ГЛАВА XI. ИМПЕРАТОРЫ, ХАЛИФЫ И СУЛТАНЫ: ОСМАНСКАЯ ДИНАСТИЯ

1 Сравнение трех исламских династий см. в: Stephen F. Dale. The Muslim Empires of the Ottomans, Safavids and Moghuls. Cambridge, 2010.

2 Самая свежая однотомная история Османской империи на английском языке: D о и G L A S A. Howard. Л History of the Ottoman Empire. Cambridge, 2017.

3 O. Turan. The Ideal of World Domination among the Medieval Turks, Studia Islamica, IV, 1955, pp. 77–90; Colin Imber. The Ottoman Dynastic Myth, Revue d’Etudes Turques, 9,1987, pp. 7-27; Rhoads Murphey. Exploring Ottoman Sovereignty: Tradition, Image and Practice in the Ottoman Imperial Household 1400–1800. London, 2008, pp. 41–75.

4 Речь Георгия Трапезундского см. в: Abdurrahman Atcil. Scholars and Sultans in the Early Modern Ottoman Empire. Cambridge, 2017, p. 56. Титулы Селима см. в: Н. Erdem СI РА. The Making of Selim: Succession, Legitimacy and Memory in the Early Modern Ottoman World. Bloomington, IN, 2017, pp. 214–215.

5 The Caliphate and Islamic Statehood: Formation, Fragmentation and Modern Interpretations, Carol Kersten (ed.), Berlin, 2015, vol. 2, pp. 171–178; Hamilton A. R. Gibb. Lutfi Pasha on the Ottoman Caliphate, Oriens. Leiden, 1962, vol. 15, p. 287–295.

6 О законе о престолонаследии 1479 года см.: Rhoads Murphey. Exploring Ottoman Sovereignty…, pp. 102–104. Цитаты взяты из: Franz Babinger. Mehmed the Conqueror and His Time. Princeton, NJ, 1978, p. 66; A. D. Alderson. The Structure of the Ottoman Dynasty. Westport, CT, 1982, p. 62.

7 H. Erdem Cipa. Op. cit., pp. 187–208. См. также: Kaya Sahin. Empire and Power in the Reign of Suleyman: Narrating the Sixteenth-Century Ottoman World. Cambridge, 2013, PP- 29–32.

8 См. прежде всего: H. Erdem Cipa. Op. cit., pp. 62-108.

9 О суфизме см.: The Cambridge Companion to Sufism, Lloyd Ridgeon (ed.). Cambridge, 2015. Особенно: Erik S. Ohlander. Early Sufi Rituals, Beliefs and Hermeneutics, ibid, PP- 53–73; Ahuret T. Karamustaf. Antinomian Sufis, pp. 101-24. Antony Black. The History of Islamic Political Thought. Edinburgh, 2001 (работа помогает новичку разобраться в суфизме и Сефевидах и поместить их в более широкий исламский контекст: см. особ. гл. 12, 22). Colin Р. Mitchell. The Practice of Politics in Safavid Iran. London, 2012, pp. 19–46 (содержит прекрасный обзор формирования и расширения Сефевидского движения и царства).

10 Конфликт Селима с Сефевидами хорошо описан в: Alan Mikhail. God's Shadow: The Ottoman Sultan Who Shaped the Modern World. London. 2020, pp. iSjff.

11 Colin P. Mitchell. Op. cit. Помимо этой книги, см.: Н. Erdem Cipa. Op. cit., PP- 32-54-

12 Это крайне сжатое резюме, в котором, в частности, не нашлось места для описания великолепных построек Синана, см., например: Michael Rogers. The Arts under Suleyman the Magnificent, pp. 257–294, in Suleyman the Second [sic] and His Time, Halil Inalcik and Cemal Kafadar (eds). Istanbul, 1993 (отсылка к Бабуру взята со с. 267, но более развернуто о Бабуре я пишу в гл. XII этой книги). Culture and the Arts, in The Cambridge History of Turkey, Suraiya N. Faroqui and Kate Fleet (eds). Cambridge, 2013, vol. 2, PP- 407-592

13 См. прежде всего: Abdurrahman Atcil. Scholars and Sultans in the Early Modern Ottoman Empire. Cambridge, 2017, pp. i88ff. См. также: Madeleine C. Zilfi. Sultan Suleyman and the Ottoman Religious Establishment, in Suleyman the Second and His Time…, pp. 109–120.

14 Colin Imber. Government, Administration and Law, pp. 205–240, in The Cambridge History of Turkey… vol. 2, служит хорошим введением в тему. Kaya Sahin. Op. cit., pp. 22off (добавляет важные детали). Статистические данные о тимариотах и доходах взяты из: Н. Inalcik, D. Quataert. An Economic and Social History of the Ottoman Empire 1300–1914. Cambridge, 1995. Сегодня существует целый ряд прекрасных исследований, посвященных высокопоставленным чиновникам, см. в особенности: Kaya Sahin. Op. cit. (о Мустафе Джелалзаде), Cornell Н. Fleischer. Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire: The Historian Mustafa Ali (1341–1600). Princeton, 1986.

15 Muhammet Zahit Atcil. State and Government in the Mid-Sixteenth-Century Ottoman Empire: The Grand Vizierates of Rustem Pasha, PhD (University of Chicago), 2015, pp. 21–25; Linda T. Darling. The Sultan’s Advisors and Their Opinions on the Identity of the Ottoman Elite, 1580–1683, pp. 171–181, in Living in the Ottoman Realm: Empire and Identity, 13th to 20th Centuries, Christine Isom-Verhaaren and Kent E. Schull (eds) Bloomington, IN, 2016.

16 Основным источником для двух предыдущих абзацев послужила уже упомянутая работа: Muhammet Zahit Atcil. Op. cit. О дебатах в Европе см., например: Michael Curtis. Orientalism and Islam: European Thinkers on Oriental Despotism in the Middle East and India. Cambridge, 2009.

17 Описания взяты из: Alan Fisher. The Life and Family of Suleyman I, in Suleyman the Second and His Time…, pp. 1-19. А также из: Leslie Peirce. The Imperial Harem. Oxford, 1993, p. 176.

18 Об этих отношениях см.: Leslie Peirce. Empress of the East: How a European Slave Girl Became Queen of the Ottoman Empire. New York, 2017, pp. 150–158,167; Kaya Sahin. Op. cit., pp. 49-100. Muhammet Zahit Atcil. Op. cit., p. 52. (о секретаре Ибрагима).

19 Об османском гареме и политике продолжения рода см.: Leslie Peirce. The Imperial Harem… Статистику по рабам-славянам см. в: H. Inalcik, D. Quataert. Aw Economic and Social History…, p. 284.

20 Leslie Peirce. Empress of the East…, pp. 118–122,143, 235, 243–244, 257–284.

21 Об инфляции и ее влиянии см.: I. Metin Kunt. The Sultan's Servants: The Transformation of Ottoman Provincial Government, 1550–1650. New York, 1983, pp. 7/ff. О влиянии Малого ледникового периода на Анатолию и военные подразделения в Стамбуле см., например: Jane Hathaway. The Chief Eunuch of the Ottoman Harem: From African Slave to Power-Broker. Cambridge, 2018, pp. 77–78. Обратите внимание, что Хаттерот считает, что Малый ледниковый период не оказал особого влияния на стабильность империи, см. в: Wolf-Dieter Hutteroth. Ecology of the Ottoman Lands, in The Cambridge History of Turkey…, vol. 3, Cambridge, 2006, pp. 18–43. Сравнение австрийской и османской военной мощи и итогов кампаний см. в: Gabor Agoston. Empires and Warfare in East- Central Europe, 1550–1750: The Ottoman – Habsburg Rivalry and Military Transformation, in European Warfare 1350–1750, Frank Tallett and D. J. B. Trim (eds). Cambridge, 2010, pp. 110–135. В более специализированном исследовании западных османско-габсбургских пограничных территорий делается такой же вывод, что австрийцы добились паритета к началу XVII века: James D. Tracy. Balkan Wars: Habsburg Croatia, Ottoman Bosnia, and Venetian Dalmatia, 1499–1617. Lanham, MD, 2016.

22 Моим основным источником для двух предыдущих абзацев послужила пока еще не опубликованная диссертация: Cumhur Bekar. The Rise of the Koprulu Family: The Reconfiguration of the Vizierate in the Seventeenth Century. London, 2018, pp. i3ff. См. также: Jane Hathaway. The Chief Eunuch…, pp. 55–59; Leslie Peirce. The Imperial Harem… pp. 92–97, Rhoads Murphey. Exploring Ottoman Sovereignty…, pp. 130–131,150.

23 См. прежде всего: Baki Tezcan. The 1622 Military Rebellion in Istanbul: A Historiographical Journey, in Mutiny and Rebellion in the Ottoman Empire, Jane Hathaway (ed.), Madison, WI, 2002 pp. 25–43; Gabriel Piterberg. An Ottoman Tragedy: History and Historiography at Play. Berkeley, CA, 2003, pp. 9-29 (освещает события, в то время как остальная книга показывает, как их интерпретировали последующие поколения).

24 Цитата и история взяты из: Leslie Peirce. The Imperial Harem…, pp. 245–247. Дополненено: Cumhur Bekar. Op. cit., pp. 26–29, George Junne. The Black Eunuchs of the Ottoman Empire. London, 2016, pp. 168–169.

25 Двумя основными источниками для четырех предыдущих абзацев послужили: Cumhur Bekar. Op. cit., pp. 57–82, 94–96,116–124 (о Турхан Хатидже), 146 (о дворе Кёпрюлю и основах режима Кёпрюлю); Leslie Peirce. The Imperial Harem…, pp. 25–63,112,143, 236–239.

26 Замечания Сулеймана см.: ibid, p. 101. Ее книги служат лучшим источником по истории гарема. О евнухах и османской культуре см.: Jane Hathaway. The Chief Eunuch… pp. i93ff; George Junne. Op. cit., pp. 140–142 (хотя его данные относятся в основном к XIX веку).

27 Baki Tezcan. The Second Ottoman Empire: Political and Social Transformation in the Early Modern World. Cambridge, 2010, p. 77.

28 Ibid, p. 6. О янычарах написано очень много. Хороший, сжатый, но исчерпывающий обзор содержится в: Gilles Veinstein. On the Ottoman Janissaries (fourteenth – nineteenth centuries), in Fighting for a Living: A Comparative History of Military Labour, Erik-Jan Zurcher (ed.), Amsterdam, 2013. pp. 115–134.

29 Christopher K. Neumann. Political and Diplomatic Developments, The Cambridge History of Turkey…, vol. 3, pp. 44–64. Хотя представленные в этом абзаце доводы можно связать со множеством источников, главным образом я опирался на: Ethan Menchinger. The First of the Modern Ottomans: The Intellectual History of Ahmed Vasif. Cambridge, 2017, pp. 28–30.

30 О военном деле XVIII века написано очень много. С точки зрения России я описал этот вопрос в книге: Д. Ливен. Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807–1814 ⁄ ⁄ Пер. А. Ю. Петрова. М., 2012. В ней ссылаюсь на часть литературы в примечаниях.

31 Сегодня существует хорошая литература по османской военной истории. Начать можно с: Virginia Aksan. Ottoman Wars 1700–1870: An Empire Besieged. Harlow, 2007; Rhoads Murphey. Ottoman Warfare: 1300–1700. New Brunswick, NJ, 1999. Оба исследователя также написали немало полезных статей на эту тему. Ценное сравнение военной мощи Российской и Османской империи содержится в: Gabor Agoston. Military Transformation in the Ottoman Empire and Russia, 1500–1800, Kritika, 12:2, 2011, pp. 281–320. Говоря о 400 тысячах, я имею в виду количество имевшихся в обращении карточек на получение пайка и жалованья: Virginia Aksan. Whatever Happened to the Janissaries? Mobilization for the 1768–1774 Russo-Ottoman War, War in History, 5:1, 1998, pp. 23–36; Baki Tezcan. Op. cit., pp. i98ff.

32 Цит. no: Rhoads Murphey. Exploring Ottoman Sovereignty…, p. 266. Количество литературы по вопросу об эволюции европейской аристократии огромно, см.: Christopher Storrs, Н. М. Scott. The Military Revolution and the European Nobility, c. 1600–1800, War in History, 3:1,1996, pp. 1-41.

33 Разумеется, я понимаю, что этот абзац придется не по нраву многим специалистам по истории Османской империи, которые всю жизнь (с достойным восхищения упорством) оспаривают идею о том, что после смерти Сулеймана I Османская империя вступила в упадок, не любят военную историю и не симпатизируют современному турецкому авторитаризму, который стремится отчасти оправдать себя необходимостью наращивать военный потенциал и обеспечивать национальную безопасность. Тем не менее я считаю, что приведенные в этом абзаце доводы верны. Лучше всего эти вопросы освещаются в “Кембриджской истории Турции”, в главах, посвященных отношениям центра и периферии и государственной казне (The Cambridge History of Turkey…, vol. 3, pp. 118–185).

34 Лучшая англоязычная историю войны: Brian L. Davis. The Russo-Turkish War, 1768–1774: Catherine II and the Ottoman Empire. London, 2016. Полезным введением к ней служит работа того же автора: Idem. Empire and Military Revolution in Eastern Europe. London, 2011. С османской стороны вопрос освещает Вирджиния Аксан, в первую очередь в: Virginia Aksan. Ottoman Wars 1700–1870…, pp. 129!!. Но также в: Idem. The One-Eyed Fighting the Blind: Mobilization, Supply and Command in the Russo-Turkish War of 1768–1774, International History Review, 15:2, 1993, pp. 221–238; Idem. An Ottoman Statesman in War and Peace: Ahmed Resmi Efendi 170(^1783. London, 1995, pp. 100–169 (замечание о том, что османская военная доктрина застряла в 1550 году заимствовано со с. 130).

35 Статистические данные об истреблении и высылке мусульманского населения см.: J. McCarthy. The Ottoman Turks. London, pp. 329!!. О контрибуции см.: Ethan Menchinger. Op. cit., p. 143.

36 Главным источником о жизни Селима до его восхождения на трон служит: Aysel Yildiz. The “Louis XVI of the Turks”: The Character of an Ottoman Sultan, Middle Eastern Studies, 50:2, 2014, pp. 272–290.

37 Aysel Yildiz. Vaka-Yi Selimiye or the Selimiye Incident: A Study of the May 1807 Rebellion. Sabanci University, PhD, 2008. Гл. 6.5 этой диссертации на настоящий момент содержит лучший англоязычный анализ личности Селима III и влияния его характера на его правление. Он не вошел в менее пространную книгу того же автора: Idem. Crisis and Rebellion in the Ottoman Empire. London, 2017, и даже в упомянутую в прим. 36 статью (Aysel Yildiz. The “Louis XVI of the Turks”…). III. Selim, Coskun Yilmaz (ed.), Istanbul, 2010 (содержит несколько глав на английском языке. Они расширяют наши знания о Селиме, а книга к тому же богато иллюстрирована).

38 О Пазвантоглу см.: Fikaret Adanir. Semi-Autonomous Forces in the Balkans and Anatolia, in Cambridge History of Turkey…, vol. 3, pp. 157-85; Robeert Zens. Pasvan-oglu Osman Pasha and the Pasalik of Belgrade, 1791–1807, in Mutiny and Rebellion in the Ottoman Empire, pp. 89-104.

39 Хорошей биографии Махмуда II пока не написано. II. Mahmud, Coskun Yilmaz (ed.). Istanbul, 2010 – рассказывает о личности Махмуда больше, чем можно узнать из подготовленной тем же редактором книги о Селиме, на которую я ссылаюсь в примечании 37.

ГЛАВА XII. ВЕЛИКИЕ МОГОЛЫ: ВЕЛИЧАЙШАЯ ДИНАСТИЯ ИНДИИ

1 Встреча персоязычной и санскритоязычной культур в Индии, особенно при Моголах, стала главной темой книги: Richard М. Eaton. India in the Persianate Age. London, 2019. Более подробно о ней пишет: Audrey Truschke. Culture of Encounters: Sanskrit at the Mughal Court. New York, 2016.

2 Статистические данные о доле империи Великих Моголов в мировой экономике я почерпнул из: Andrew de la Garza. The Mughal Empire at War. New York, 2016, p. 1.

3 Лучший обзор интеллектуальной и культурной истории региона содержится в книге: Стивен Фредерик Старр. Утраченное Просвещение: золотой век Центральной Азии от арабского завоевания до времен Тамерлана. М., 2017. О Газневидах, Бабуре и центральноазиатской культуре см.: Stephen F. Dole. The Muslim Empires of the Ottomans, Safavids, and Moghuls. Cambridge, pp. 17–20; Idem. The Garden of the Eight Paradises: Babur and the Culture of Empire in Central Asia, Afghanistan and India (1483–1330). Leiden, 2004, pp. 135ft pp. 247–289.

4 Цит. no: Prat yay Nath. Climate of Conquest: War, Environment and Empire in Mughal North India. New Delhi, 2019, p. 34. Два последних абзаца основаны главным образом на: Andrew de la Garza. Op. cit., pp. 33–43,102–104,191-192.

5 Baburnama\ об обещании отказаться от алкоголя и последующих сожалениях говорится на рр. 380–383 и 436. Stephen F. Dole. Muslim Empires…, p. 72; Idem. Garden…, pp. 13–14, 33–34,106,172, 349–351, 430.

6 Цит. no: The Jahangirnama: Memoirs ofJahangir, Emperor of India, Wheeler M. Thackston (ed.). Oxford, 1999, pp. 35–37. Andre Wink. Akbar. St Ives, 2009, pp. 109–116 (хорошо описывает личность Акбара). С характеристикой личности Акбара также отлично справляется еще один автор: Abraham Eraly. The Mughal Throne: The Saga of India's Great Emperors. London, 2000, pp. 163–179. Lisa Balabanlilar. The Emperor Jahangir. London, 2020 (лучшая работа об этом падишахе).

7 Абу-л Фазл был автором “Акбар-наме” – “официальной истории” падишаха и его времени. Акбар внимательно следил за созданием этого сочинения. Оно стало ключевым элементом в формировании образа падишаха и его режима. Я осилил первые пять его томов, отредактированные и переведенные Уилером Тэкстоном: The History of Akbar.Wheeler M. Thackston (ed.). Cambridge, MA, 2015–2019. Эта история изложена на персидском языке в формальном стиле, в связи с чем читать ее значительно сложнее, чем обманчиво простые автобиографии Бабура и Джахангира.

8 J. М. Rodgers. Mughal Miniatures. Northampton, MA, 2007, p. 61; см. также: Lisa Balabanlilar. Imperial Identity in the Mughal Empire. London, pp. 62–66.

9 Richard M. Eaton. Op. cit., pp. 233–235; Lisa Balabanlilar. Imperial Identity…, PP- 83–84.

10 Jahangirnama, p. 35.

11 Два последних параграфа во многом основаны на: A. Az far Mo in. The Millennial Sovereign: Sacred Kingship and Sainthood in Islam. New York, 2012. Кроме того, очень много важной информации содержится в: J. F. Richards. The Formulation of Imperial Authority under Akbar and Jahangir, in The Mughal State, Muzaffar Alam and Sanjay Subramanyam (eds), Delhi, 1998, pp. 126–167.

12 Andrew de la Garza. Op. cit., pp. 56–57,116–124; Jos Gommans. Mughal Warfare. London, 2002, pp. 170–179.

13 О включении раджпутов в имперскую знать см.: Norman Р. Ziegler. Some Notes on Rajput Loyalties during the Mughal Period, in The Mughal State…, pp. 168–210.

14 Во всех классических работах рассматривается система получения доходов с земли и служилая аристократия. См., например: John F. Richards. The Mughal Empire. Cambridge, 1993, pp. 58–78; См. также: Jos Gommans. Op. cit., pp. 39–64. О британской и европейской аристократии см.: Д. Ливен. Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб., 2ООО.

15 Цитируется Pratyay Nath. Op. cit., p. 188. Лучший обзор роли заминдаров см.: S. Nurul Hasan. Zamindars under the Mughals, in The Mughal State…., pp. 284-300

16 Сравнение с Розенкранцем и Гильденстерном делается в: Muzaffar Alam, Sanjay Subrahmanyam. Introduction, ibid, pp. 1-71.

17 Jahangirnama, pp. 26–27, 49–50, 161; Richard M. Eaton. Op. cit., pp. 244–272 (хорошо описывает правление Джахангира, а также его плюсы и минусы как правителя). Lisa Balabanlilar. Imperial Identity… p. 94 (автор отмечает, что она “минималистично” подходила к трактовке императорских обязанностей).

18 Richard М. Eaton. Op. cit., pp. 247–248. О Нур-Джахан см.: Ruby Lal. Empress: The Astonishing Reign of Nur Jahan. New York, 2018.

19 Кризис престолонаследия подробно описан в: Fergus Nicoll. Shah Jahan: The Rise and Fall of the Mughal Emperor. London, 2009, pp. 145В f. О реакции на смерть жены и роли падишаха в создании Тадж-Махала см. гл. и.

20 Fergus Nicoll. Op. cit., pp. 27–31; Munis D. Faroqui. The Princes of the Mughal Empire, 1504–1719. Cambridge, 2012, p. 7. Один из высокопоставленных индийских чиновников подробно и благосклонно, но вполне правдоподобно описывает подход Шах-Джахана к выполнению своих обязанностей, см.: Rajeev Kinra. Writing Self, Writing Empire: Chandar Bhan Brahman and the Cultural World of the Indo-Persian State Secretary. Oakland, CA, 2015, pp. 102–127.

21 Fergus Nicoll. Op. cit., pp. 89–90,153–154; A. Azfar Moin. Op. cit., pp. 212–214. Цит. no: Abraham Eraly. Op. cit., p. 311.

22 Об Аурангзебе см.: Audrey Truschke. Aurangzeh: The Life and Legacy of India's Most Controversial King. Stanford, CA, 2017, pp. 288–339. Также сильно помогли мне при работе над этим абзацем: Richard М. Eaton. Op. cit., pp. 2O5ff; John F. Richards. The Mughal Empire. Cambridge, 1993.

23 Munis D. Faroqui. The Princes…, pp. 137–142.

24 Фарокви наиболее полно описывает борьбу за престолонаследие, но см. также, например: Audrey Truschke. Aurangzeh…, pp. 19–35, Richard M. Eaton. Op. cit., pp. 288–308. Supriya Gandhi. The Emperor Who Never Was: Dara Shukoh in Mughal India. Cambridge, MA, 2020 (прекрасно рассказывает об образе мыслей и идеях Дары Шукоха).

25 Pratyay Nath. Op. cit., pp. 91–99.

26 О походе к северу от Гиндукуша см.: ibid, рр. 99-112; Jos Gommans. Op. cit., pp. 179–187.

27 Andrew de la Garza. Op. cit. pp. 182–199. Хотя автор рассказывает лишь о периоде до 1605 года, в последней главе он хорошо анализирует упадок военной системы моголов, в первую очередь из-за отсутствия серьезных противников. Pratyay Nath. Op. cit. (автор в основном пишет о Северной Индии, но также перечисляет экологические препятствия для военных операций, с которыми армия сталкивалась и при завоевании Декана). См. Также: Jos Gommans. Op. cit., pp. 187–199.

28 Rajeev Kinra. Op. cit. Автор рисует ценный портрет (в этом случае довольно приятного) высокопоставленного имперского чиновника.

29 Цит. по: Richard М. Eaton. Op. cit., p. 323; о Муаззаме см.: Munis D. Faroqui. The Princes…, pp. 303–308.

30 Ibid, pp. 274H.

31 О Низаме см.: Richard М. Eaton. Op. cit., pp. 346–347.

32 Лучше всего о Надир-шахе: Michael Axworth. Sword of Persia. London, 2006.

33 Ключевой работой, помещающей европейскую экспансию в контекст цикличного упадка великих евразийских империй, служит: Christopher Bayly. Imperial Meridian: The British Empire and the World, 1780–1830. London, 1989. О российской стороне вопроса: Д. Ливен. Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807–1814 ⁄ Пер. А. Ю. Петрова. М., 2012; Он же. Навстречу огню. Империя, война и конец царской России ⁄ Пер. П. С. Бавина. М., 2017.

ГЛАВА XIII. ПОСЛЕДНИЕ ДИНАСТИИ КИТАЯ: МИН И ЦИН

1 Статистические данные взяты из: Peer Vries. State, Economy and the Great Divergence: Great Britain and China, 1680s— 1830s. London, 2015, pp. 49–52. Cm.: David M. Robinson. In the Shadow of the Mongol Empire. Cambridge, 2020 (рассматриваются сложные отношения основателей династии Мин с монгольским прошлым).

2 Краткий обзор того, какое место неоконфуцианство занимало в конфуцианской традиции, см.: XiNZONG Yao. An Introduction to Confucianism. Cambridge, 2000, pp. 70H. Более подробно этот вопрос рассматривается: Peter К. Bol. Neo-Confucianism in History. Cambridge, MA, 2008. См. также: Li Jia. Conflicts between Monarchs and Ministers, Chinese Studies in History. 44:3, 2011, pp. 72–89.

3 О Юнлэ см. в первую очередь: Shih-shan Henry Tsai. Perpetual Happiness: The Ming Emperor Yongle. Seattle, 2001.

4 Два предыдущих абзаца содержат краткое описание сложного процесса, см.: В enj am in A. Elman. Civil Examinations and Meritocracy in Eate Imperial China. Cambridge, MA, 2013, pp. 1-10,50-511, 92-114,146–148, 227.

5 David M. Robinson. The Ming Court, in Culture, Courtiers and Competition: The Ming Court (1368–1644), David M. Robinson (ed), Cambridge, MA, 2008, pp. 21–60; James Laidlaw. On Theatre and Theory: Reflections on Ritual in Imperial Chinese Politics, in State and Court Ritual in China, Joseph P. McDermott (ed). Cambridge, 1999, PP- 399-4*6-

6 Ray Huang. 1387. A Year of No Significance: The Ming Dynasty in Decline. New Haven, CT, 1981, p. 75.

7 Два предыдущих абзаца частично основаны на работе, названной в прим. 6 (рр. 7, 27–32), и частично на: F. W. Моте. Imperial China: 900-1800. Cambridge, МА, 1999, pp. 727–728. Но в первую очередь они основаны на беседах с моим научным ассистентом Ханьтянь Чжаном. О матери Ваньли см. Keith McMahon. Celestial Women: Imperial Wives and Concubines in China from Song to Qing. Lanham, MD, 2016, p. 129.

8 О евнухах см., например: Scarlett Jang. The Eunuch Agency Directorate of Ceremonial and the Ming Imperial Publishing Enterprise, in Culture, Courtiers and Competition..,pp. 116–179; Shih-shan Henry Tsai. The Eunuchs in the Ming Dynasty. Albany, NY, 1996.

9 Kenneth M. Swope. Bestowing the Double-Edged Sword: Wanli as Supreme Military Commander, in Culture, Courtiers and Competition, pp. 61-115 (о качестве армии Мин он говорит на с. 76).

10 Ibid, р. 95; см. также: Kenneth М. Swope. Л Dragon’s Head and a Serpent’s Tail: Ming China and the First Great East Asian War 1392–1398. Norman, OK, 2009.

н Хорошим источником о цинском “компромиссе” служит работа: Масаве Keliher. The Board of Rites and the Making of Qing China. Oakland, CA, 2019 (вопрос о церемониальной одежде рассматривается на с. 98–102 и 146–166).

12 О “знаменах” и маньчжурском самосознании см.: Mark С. Elliott. The Mancha Way: The Eight Banners and Ethnic Identity in Late Imperial China. Stanford, CA, 2001. О роли монголов см., например: Pamela Kyle Crossley. A Translucent Mirror: History and Identity in Qing Imperial Ideology. Berkeley, CA, 1999, pp. 3iiff; Evelyn Rawski. The Last Emperors: A Social History of Qing Imperial Institutions. Berkeley, CA, 1998, pp. 66–70.

13 Подробнее о маньчжурах пишет: Pamela Kyle Crossley. The Manchus. Oxford, 1997.

14 Mark C. Elliott. TheManchu Way…,pp. 164–169.

15 Цитируется Evelyn Rawski. Op. cit., p. 81.

16 Ibid, pp. 88-126. О принцах Мин см.: Craig Clunas. Screen of Kings: Royal Art and Power in Ming China. Honolulu, 2013.

17 Главный текст: Jonathan Spence. Emperor of China: Self-Portrait of Kang-his. London, 1974 (цитируется p. 170).

18 О математике, астрономии и иезуитах см.: Catherine Jami. The Emperor s New Mathematics. Oxford, 2012 (особ. pp. 74–81).

19 Jonathan Spence. Emperor…, pp. 37–38.

20 Ibid, pp. 18–23; S. R. Gilbert. Mengzi’s Art of War: The Kangxi Emperor Reforms the Qing Military Examinations, in Military Culture in Imperial China, Nicola di Cosmo (ed.), Cambridge, MA. pp. 243–256.

21 Самым информативным источником по этим вопросам остается работа: Lawrence Kessler. Kang-hst and the Consolidation of Ching Rule 1661–1684. Chicago, IL, 1976 (особ. ch. 6, pp. i37ff). См. также: Richard E. Strassberg. Redesigning Sovereignty: The Kangxi Emperor, the Mountain Estate for Escaping the Heat, and the Imperial Poems, in Thirty-Six Views: The Kangxi Emperor! Mountain Estate in Poetry and Prints, Richard E. Strassberg and Stephen H. Whiteman (eds). Washington, DC, 2016. PP- 1-39-

22 Описывая скандал и Цао, я опирался на: Jonathan D. Spence. Ts'ao Yin and the K'angshi Emperor: Bondservant and Manchu. New Haven, CT, 1966, pp. 213ft R. Kent Guy. Qing Governors and their Provinces. Seattle, WA, 2010, pp. 248–258.

23 Jonathan Spence. Emperor…, p. 125. Полно и всесторонне о борьбе за престолонаследие рассказывает: Silas Н. Wu. Passage to Power: Kang-hsi and His Heir Apparent 1661–1722. Cambridge, MA, 1979.

24 Mark C. Elliott. The Manchu Way..., p. 356.

25 Об императоре Юнчжэне не написано ни одной работы, сопоставимой с книгой Джонатана Спенса о Канси. Его характер и приоритеты лучше всего, пожалуй, описывают: Pei Huang. Autocracy at Work: A Study of the Yung-cheng Period, 1723–1733. Bloomington, IN, 1971 (цитируется p. 116); Jonathan Spence. Treason by the Book. London, 2001.

26 R. Kent Guy. Op. cit., pp. 121–122.

27 Цит. no: Silas H. L. Wu. Communication and Imperial Control in China: Evolution of the Palace Memorial System. Cambridge. MA, 1970, pp. 66–78 (глава 7 стала основным источником для этого абзаца). См. также: Beatrice Bartlett. Monarchs and Ministers: The Grand Council in Mid Ching China, 1728–1820. Berkeley, CA, 1991, pp. 45ft

28 Ключевая работа: Madeleine Zelin. The Magistrate's Tael: Rationalizing Fiscal Reform in Eighteenth-Century Ching China. Berkeley, CA, 1984. The Cambridge History of China: The Ching Dynasty to 1800, WJ. Peterson (ed.), vol. 9, Cambridge, 2002 (глава 4 представляется полезным введением для изучения этого вопроса).

29 Beatrice Bartlet. Op. cit. pp. 78, 134 (эта работа служит основным источником по эволюции императорского секретариата (то есть Военного совета)). Silas Н. L. Wu. Communication and Imperial Control..., p. 90 (рассказывает о смерти принца И).

30 О Юнчжэне и культуре см.: Claudia Brown. Great Qing: Paintingin China 1644–1911. Seattle, 2014, pp. 45–48; He Li. Qing Dynasty, in Emperor s Treasures: Chinese Art from the National Palace Museum, Jay Xu and He Li (eds). Taipei, San Francisco, CA, 2016. pp. 135–141. О его образовании, темпераменте и культурном уровне см.: Pei Huang. Autocracy…, pp. 27–50. О медитации и дзен-буддизме см.: Peter Harvey. An Introduction to Buddhism. Cambridge, 2013, pp. 217–223.

31 Мой рассказ о Цяньлуне и его правлении непозволительно краток, но я не могу уделить ему больше внимания на страницах этой книги. О Цяньлуне см., например: Mark С. Elliott. Emperor Qianlong: Son of Heaven, Man of the World. New York, 2009; Harold Kahn. Monarchy in the Emperor s Eyes. Cambridge, MA, 1971.

32 О цинской военной культуре см., например: Joanna Waley-Cohen. Militarization of Culture in Eighteenth-Century China, in Military Culture in Imperial China…, pp. 278–295. О китайской экспансии см.: Peter С. Perdue. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA, 2005. О Первой опиумной войне написано очень много, но я главным образом опирался на: Мао Haijian. The Qing Empire and the Opium War. Cambridge, 2016; James M. Polachek. The Inner Opium War. Cambridge, MA, 1992.

ГЛАВА XIV. РОМАНОВЫ: НАСЛЕДСТВЕННЫЕ, РОССИЙСКИЕ, ЕВРОПЕЙСКИЕ И ЕВРАЗИЙСКИЕ ИМПЕРАТОРЫ

1 Нэнси Шилдс КоллмАН. Россия и ее империя. 1450–1801. СПб., 2023. Книга содержит прекрасный обзор этой эпохи, в том числе об Иване IV и его отравлении ртутью. Превосходна и более общая работа по российской истории: Paul Bushkovitch.A Concise History of Russia. Cambridge, 2012. В главах 2 и 3 речь идет о вопросах, описанных в двух последних абзацах. Подробнее см.: The Cambridge History of Russia, Maureen Perrie (ed.), vol. I, Cambridge, 2006. Самая свежая англоязычная биография Ивана IV показывает, как мало нам на самом деле известно об этом царе, и помогает понять, в какой степени наши представления о нем основываются на мифах: Charles J. Halperin. Ivan the Terrible: Free to Reward and Free to Punish. Pittsburgh, PA, 2019.

2 Впервые я написал об этом в книге: Д. Ливен. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней / Пер. А. Козлика, А. Платонова. М., 2007 (особенно главы 4, 6–8.) Р. D. Curtin. The Rise and Fall of the Plantation Complex. Cambridge, 1990. В главе i автор хорошо рассказывает о российских рабах на Кипре.

3 О влиянии византийских православных традиций см.: В. Живов, Б. Успенский. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. Любопытно, что, в соответствии с их гипотезой, европейский барочный дискурс абсолютной монархии проник в Россию и был понят буквально, за рамками его культурного и политического контекста. О византийском “республиканизме” см.: Anthony Kaldellis. The Byzantine Republic: People and Power in New Rome. Cambridge, MA, 2015.

4 Carol B. Stevens. Russia's Wars of Emergence 1460–1730. Harlow, 2017. Ha c. 235 автор подчеркивает влияние Петра на отношение дворян к военной службе. О преемственности и Петре I см.: В. Meehan-Waters. Autocracy and Aristocracy: The Russian Service Elite of 1730. New Brunswick, NJ, 1982. О происхождении и семейной истории элиты времен Николая II см.: Dominic Lieven. Russia’s Rulers under the Old Regime. New Haven, CT, 1989, pp. 1-51. О Голицыне как олицетворении преемственности в имперской правящей элите см.: Е. Amburger. Geschichte der Behordenorgan-isation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966, p. 519.

5 Эти сравнения сделаны специально для этой книги. Я проводил подобные сравнения в: Д. Ливен. Российская империя и ее враги…; Нэнси Шилдс Коллман. Указ. соч. Автор проводит подобные аналогии, демонстрируя восхитительную краткость.

6 Помимо общих исторических работ, на которые я уже ссылался, Линдси Хьюз хорошо описывает российское общество и правительство начала XVIII века: Линдси Хьюз. Петр Первый. У истоков Великой Империи. М., 2008. О второй половине века см. в первую очередь: John Le Donne. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton, NJ, 1984, Исабель де Мадариага. Россия в эпоху Екатерины Великой ⁄ Пер. Н. Л. Лужецкой. М., 2002. John Le Donne. Absolutism and Ruling Class, 1700–1823. Oxford, 1991 (работа служит полезным справочным пособием). Некоторые очерки в сборнике дают краткие, но полезные сведения о различных аспектах российского правительства и общества: The Cambridge History of Russia: vol. II, Imperial Russia, 1689–1917. Dominic Lieven (ed.), Cambridge, 2006.

7 Весьма оригинально Петра III (а точнее, его правление) защищает Кэрол Леонард: Carol Scott Leonard. Reform and Regicide: The Reign of Peter III of Russia. Bloomington, IN, 1993. Работа Родерика Макгрю более традиционна, но справедлива и исчерпывающа: Roderick Е. McGrew. Paul I of Russia, 1734–1801. Oxford, 1992.

8 Библией царских браков в допетровские времена (где несколько страниц посвящено петровскому наследию) считается следующая книга: Расселл Э. Мартин. Невеста для царя. Смотры невест в контексте политической культуры Московии XVI–XVII веков ⁄ Пер. А. Шокаревой. М., 2023.

9 Саймон Себаг-Монтефиоре. Потемкин ⁄ Пер. Н. Сперанской, С. Панова. М., 2003. Автор хорошо рассказывает о величайшем фаворите Екатерины и его отношениях с императрицей.

10 О местном правительстве и дворянстве см.: R. Е. Jones. The Emancipation of the Russian Nobility, 1762–1783. Princeton, NJ, 1973.

11 Gregory Freeze. Russian Orthodoxy: Church, People and Power, in The Cambridge History of Russia, Lieven (ed.), vol. II, pp. 284–305. Работа служит хорошим введением ко множеству блестящих публикаций о церкви и православии в имперскую эпоху.

12 Пол Бушкович. Петр Великий. Борьба за власть. 1671–1723 ⁄ Пер. Н. Лужецкой. СПб., 2008. Книга позволяет прекрасно разобраться в политике этого периода. См. также: Линдси Хьюз. Царевна Софья. 1637–1704 ⁄ Пер. С. В. Лобачева. СПб., 2001. О Прасковье и ее браке см.: Расселл Э. Мартин. Указ. соч. Фракции Милославских и Нарышкиных оставили глубокий след в придворной политике XVIII века, см.: John Le Donne. Ruling Families in the Russian Political Order, 1689–1825, Cahiers du monde russe et sovietique, 28, 1987, pp. 233–322.

13 Линдси Хьюз. Царевна Софья…

14 Там же.

15 Самая свежая работа, целиком посвященная Всешутейшему собору: Эрнест Зицер. Царство Преображения. Священная пародия и царская харизма при дворе Петра Великого ⁄ Пер. Д. Хитровой и К. Осповата. М., 2008. Хотя она весьма любопытна, некоторые сложные символические смыслы, которые автор вкладывает в деятельность Собора, возможно, ускользали даже от самого Петра и его товарищей, особенно когда они были навеселе. Линдси Хьюз прекрасно и реалистично дополняет Зицера.

16 Пол Бушкович. Петр Великий…

17 Цит. по: Gary Marker. Imperial Saint: The Cult of Saint Catherine and the Dawn of Female Rule in Russia. De Kalb, IL, 2011, p. 8. Нэнси Шилдс Коллман. Указ, соч. О великодушии Екатерины по отношению к заговорщикам см.: Simon Dixon. Catherine the Great. London, 2011, pp. i8ff.

18 Путешествие на юг и отношения Екатерины с Потемкиным чудесно описываются в: Саймон Себаг-Монтефиоре. Указ. соч. О герцоге де Лине см.: Philip Man-sel. Prince of Europe: The Life of Charles-Joseph de Ligne. London, 2003.

19 Основной источник по эпохе Екатерины II – ее обширная корреспонденция и мемуары: многое из этого доступно на английском и французском языках и перечислено в: Саймон Себаг-Монтефиоре. Указ. соч.

20 Лучше всего история войны изложена здесь: Brian L. Davis. The Russo-Turkish War, 1768–1774. London, 2016. Исабель де Мадариага. Указ соч. С. 301–380. Автор прекрасно рассказывает о дипломатии военных лет, а также о российской внешней политике в целом.

21 Там же. С. 438–490. Автор описывает реформы местного управленияи дворянского сословия. Статистические данные о Казани: Simon Dixon. Op. cit., p. 228. Обратите внимание на замечание Екатерины (ibid, р. 182) о том, в какой ужас она пришла, когда встретила представителей губернского дворянства в 1767 году: “Невежественных дворян… было неизмеримо больше, чем я могла предполагать”.

22 Simon Dixon. Op. cit., p. 169.

23 О святой Екатерине см.: Gary Marker. Imperial Saint… p. 22. Замечание Екатерины о Разумовском см.: Simon Dixon. Op. cit., p. 48. Его книга полна полезной информации о любовной жизни Екатерины и других аспектах ее правления и личности.

24 Эволюцию и влияние пиетизма блестяще и кратко описывает: Т. С. W. В LANNING. The Culture of Power and the Power of Culture: Old Regime Europe 1660–1789. Oxford, 2002, pp. 55–58, 203–208.

25 Помимо уже упомянутых источников, см.: Клаус Шарф. Екатерина II, Германия и немцы. М., 2015. В ней содержится информация о влиянии на императрицу детства и юности, проведенных в Германии.

26 Подробнее всего о Людовике XV: Michel Antoine. Louis XV. Paris, 1989, pp. 4©5ff (о личной жизни короля).

27 О Павле см.: Roderick Е. McGrew. Op. cit.; Paul I: A Reassessment of His Life and Reign, Hugh Ragsdale (ed.), Pittsburgh, PA, 1979. О его мировоззрении см. также особенно прозорливую работу: Ричард С. Уортман. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии от Петра Великого до смерти Николая II. М., 2004. Т. 1.

28 Д. Ливен. Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807–1814 ⁄ Пер. А. Ю. Петрова М., 2012. Я рассуждаю о взглядах Беннигсена, мои замечания главным образом основаны на его трехтомных мемуарах.

29 Свидетельства Дарьи Ливен были впервые опубликованы: Исторический вестник. 1906. № 5. Они перепечатаны в книге: Д. К. Бурлак. Павел I. Pro et contra. СПб., 2014. С. 333–349. Свежая работа о Дарье: John Charmley. The Princess and the Politicians. London, 2005. Вольтер упоминает этого Ливена в: Voltaire. Histoire de Charles XII. Livre Second, pp. 113–114. См. также R. M. Hatton. Charles XII of Sweden. London, 1968, p. 195.

30 Romanov Relations. S.W Jackman (ed.), London, 1969, Grand Duchess Anna to Grand Duke Constantine, 2 April 1828, p. 149. Помимо свидетельств Дарьи Ливен, этот абзац частично основан на семейной истории, которую мне рассказала моя двоюродная бабушка Александра Ливен, которая умерла в Лондоне в возрасте 96 лет, когда мне было уже больше двадцати лет. Шарлотта Ливен была ее прабабкой, а Петр Пален – прапрадедом. Желающие узнать больше (и говорящие по-немецки) могут обратиться к: Alexander von Lieven. Urkunden und Nachrichten zu einer Familiengeschichte der Barone, Freiherren, Grafen und Fursten Lieven. 2 vols, Mitau, 1910.

31 Мари-Пьер Рэй. Александр I. М., 2013. Автор обстоятельно описывает правление Павла, роль Александра в заговоре и его последующее раскаяние. Светлейшие князья стоят в иерархии выше гораздо более многочисленных обычных князей.

32 Цитирую статью С. В. Мироненко, выдающегося современного российского специалиста по эпохе Александра I, которую он написал для каталога великолепной выставки, посвященной Александру и проходившей в Эрмитаже в 2005 году:. С. В. Мироненко. Александр I. “Сфинкс, не разгаданный до гроба… ” //Александр I. “Сфинкс, не разгаданный до гроба… ”. Каталог выставки. СПб., 2005. С. 10–59. Б несчастью, ни эта статья, ни другие его замечательные работы не переведены на другие языки.

33 Цитируется Мари-Пьер Рэй. Указ. соч. Это прекрасное исследование, в нем подробно описываются религиозные искания Александра. Его переписка с Папским государством обсуждается на с. 403–412.

34 Там же; С. В. Мироненко. Указ. соч. С. ю.

35 Цитируется Мари-Пьер Рэй. Указ. соч. О том, что император все чаще предпочитал компанию женщин, упоминается в статье: В. М. Файбисович. Александр I – человек на троне // Александр I. “Сфинкс, не разгаданный до гроба… ” С. 66–97.

36 Подробнее всего любовь императрицы Елизаветы Алексеевны и ее печальный конец описаны в статье: Д. И. Исмаил-Заде. Александр I и императрица Елизавета Алексеевна // Там же. С. 98–115.

37 Это ключевая тема моей книги: Д. Ливен. Россия против Наполеона…

ГЛАВА XV. ЕВРОПА НА ПОРОГЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ: ГАБСБУРГИ, ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И НАПОЛЕОН

1 Jeroen Duindam. Vienna and Versailles: The Courts of Europe's Dynastic Rivals, 1550–1780. Cambridge, 2003, p. 85; A. Wess Mitchell. The Grand Strategy of the Habsburg Empire. Princeton, NJ, 2018, pp. 27–34. Peter Burke. The Fabrication of Louis XIV. New Haven, CT, 1992, pp. 179–181; Francois Bluche. Louis XIV. Oxford, 1990, p. 1.

2 James B. Collins. The State in Early Modern France. Cambridge, 2009, p. 8.

3 Описание Леопольда я почерпнул из: Jean Berenger. Leopold ler. Paris, 2004, pp. 75–76.

4 О Фердинанде II см. в первую очередь: Robert Bi rely. Ferdinand II, Counter-Ref-ormation Emperor, 1578–1637. Cambridge, 2014. Cm. c. 179-80, на которых описывается его ежедневный религиозный распорядок. Основополагающей работой о контрреформационной идеологии Габсбургов, в частности, о Евхаристии, кресте и Деве Марии, служит книга: Anna С о ret н. Pietas Austriaca. West Lafayette, IN, 2004. Цитаты взяты co с. 39–40.

5 Этот абзац основан на: Jean Berenger. Op. cit., pp. 75-106. И на единственной современной биографии Леопольда на английском языке: J. Р. Spielman. Leopold I of Austria. London, 1977, p. 34. Я также многое узнал о Леопольде из бесед с Йеруном Дёйднамом, который вопреки традиционным взглядам оценивает его более позитивно.

6 Об иезуитах в Китае написано немало: см., например: Florence Hsia. Sojourners in a Strange Land: Jesuits and Their Scientific Missions in Late Imperial China. Chicago, IL, 2009. Конкретно о Канси и иезуитах см., например: Catherine Jami. The Emperor's New Mathematics: Western Learning and Imperial Authority in the Kangxi Reign. Oxford, 2012.

7 Об Иосифе I см. в первую очередь: C. W. Ingrao. In Quest and Crisis: Emperor Joseph I and the Habsburg Monarchy. West Lafayette, IN, 1979. Derek Beales. Clergy at the Austrian Court in the Eighteenth Century, in Monarchy and Religion: The Transformation of Royal Culture in Eighteenth-Century Europe, Michael Schaich (ed.), Oxford, 2007, pp. 79-104. Ha c. 89 дано описание Карла VL

8 Первые две цитаты взяты из: Т. С. W. Вlanning. Joseph IE London, 1994, pp. 16–17. Об отсутствии ученых и философов пишет С. W. Ingrao. The Hahshurg Monarchy 1618–1813. Cambridge, 1994, pp. 101–103.

9 Cm.: Ibid, p. 43 (о количестве венгерских землевладельцев и эмигрантов), р. 135 (данные о монастырском землевладении в Моравии и Крайне). Статистические данные о владениях лихтенштейнских князей взяты из: James van Horn Melton. The Nobility in the Bohemian and Austrian Lands, 1620–1780, in The European Nobilities, H.M. Scott (ed.), 2 vols, London, 1995: vol. 2, pp. 110–143.

10 Большая часть статистических данных и многие другие мысли взяты из: A. Wess Mitchell. Op. cit., pp. 6, 27–34,127–128,155. О доходах в сравнении с Францией см.: Jeroen Duindam. Vienna and Versailles…, p. 85.

11 Эти аргументы релевантны для сравнений межгосударственных отношений в Европе XVIII века и в Китае в период Сражающихся царств: в своем наталкивающем на размышления сравнительном исследовании Виктория Хуэй не обращает внимания на глубокие структурные причины, по которым европейский монарх не имел возможности мобилизовать ресурсы своего государства на манер императора династии Цинь: Victoria Hui. War and State Formation in Ancient China and Early Modern Europe. Cambridge, 2005.

12 Статистические данные о Пруссии и Австрии взяты из: A. Wess Mitchell. Op. cit., pp. 160–161. О Саксонии и Пруссии см.: Т. С. W. Blanning. The Culture of Power and the Power of Culture: Old Regime Europe 166(^1789. Oxford, 2002, pp. 58–72. О Фридрихе II см.: Idem. Frederick the Great. London, 2015. О прусской истории этой эпохи см.: Christopher Clark. Iron Kingdom-. The Rise and Downfall of Prussia 1600–1947. London, 2007.

13 Все перечисленное взято из великолепной биографии: Barbara Stolberg-Rilinger. Maria Theresia. Die Kaiserin in Ihrer Zeit. Munich, 2017 (о ее образовании и подготовке к будущей роли см. особ. р. 20–26 и 52–64). Еще одно прекрасное исследование об императрице: Jean-Paul Bled. Marie-Therese d’Autriche. Paris, 2001.

14 Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 118–120; A. Wess Mitchell. Op. cit., pp. 167–168.

15 Ключевые источники по военной истории: Christopher Duffy. The Army of Maria Theresa: The Armed Forces of Imperial Austria, 174(^1780. Doncaster, 1990; G. E. Rothenberg. The Military Border in Croatia 1740–1881. Chicago, 19865 pp. 169–173. О внутренних реформах см.: Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 193!!. Хорошее свежее исследование об отношениях центрального правительства с провинциальными владениями: William D. Godsey. The Sinews of Habsburg Power: Lower Austria in a Fiscal-Military State 1630–1820. Oxford, 2018.

16 Christopher Duffy. Op. cit.; A. Wess Mitchell. Op. cit. Оба автора подчеркивают несоответствие между оборонительным мировоззрением и наступательными целями в Семилетней войне. Хорошо описаны и проанализированы военные операции: Michael Hochedlinger. Austria’s Wars of Emergence 1683–1797. Harlow, 2003, pp. 246–264.

17 Об отношениях матери и сына см.: Derek Beales. Joseph II: In the Shadow of Maria Theresa. Cambridge, 1987, vol. 1, pp. 41–42, 148–149; Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 540–558, 745–748.

18 О Каунице см.: F. A. J. Szabo. Kaunitz and Enlightened Absolutism: 1733–1780. Cambridge, 1994. Библией по истории Священной Римской империи считается двухтомник: Joachim Whaley. Germany and the Holy Roman Empire. Oxford, 2012.

19 Статистические данные см. у С. W. Ingrao. The Habsburg Monarchy…, pp. 189–191. Об Иеронимусе, Грайнере и реформе образования см.: Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 365–370, 708–714.

20 Ibid, pp. 217–221.

21 Adam Wandruszka. Leopold II. Erzherzogvon Osterreich, Grossherzog von Toscana, Konig von Ungarn und Bohmen, romischer Kaiser. Vienna, 1963–1965, vol. 1, pp. 109–118; Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., p. 221.

22 Великолепный специалист по Иосифу – Дерек Билс, цитируется его книга: Derek Beales. Joseph II: Against the World. Cambridge, 2009, vol. 2, p. 147.

23 Цит. no: ibid, vol. 2, p. 23. Элеонора входила в ближний круг подруг Иосифа II. Многие годы он был увлечен ею и мечтал сделать ее своей любовницей. Об Элеоноре, ее круге и характере Иосифа см.: Rebecca Gates-Coon. The Charmed Circle: Joseph II and the 'Five Princesses' 1763–1790. West Lafayette, IN, 2015.

24 Этот абзац я написал в первую очередь благодаря Дереку Билсу, который первым рассказал мне об Иосифе, Леопольде и Габсбургской империи этой эпохи, но также я опирался на: Т. С. W. BLANNiNG./osepA II…

25 Derek Beales. Joseph II…, vol. 1, p. 72.

26 Ibid, pp. 69–82. Фрагмент содержит убедительную и взвешенную характеристику Изабеллы и ее отношений с Иосифом. Цитируется р. 72.

27 Прекрасным источником о Леопольде остается двухтомная биография Вандрушки. Говоря об образовании братьев, я во многом опирался на: Adam Wandruszka. Op. cit., vol. 1, pp. 40–52, 89–95, Derek Beales. Joseph II…, vol. 1, pp. 43–62; Paul W. Schroeder. The Transformation of European Politics 1763–1848. Oxford, 1994, p. 64.

28 Paul W. Schroeder. Op. cit., pp. 64ft

29 Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 760–766; Adam Wandruszka. Op. cit., vol. 1, pp. 341–342, vol. 2, pp. 186–187, 202–218.

30 Barbara Stolberg-Rilinger. Op. cit., pp. 778–780.

31 Ibid, pp. 78–87; Derek Beales. Joseph II…, vol. 1, p. 261, vol. 2, p. 501.

32 John Hardman. Marie Antoinette. New Haven, CT, 2019 (служит лучшим источником о королеве). Carolyn Harris. Queenship and Revolution in Early Modern Europe. Houndmills, 2016 (автор проводит сравнительный анализ ее судьбы).

33 О Людовике XVI см. в первую очередь John Hardman, The Life of Louis XVI, New Haven, CT, 2016, и Munro Price, The Fall of the French Monarchy, London, 2002; Louis XIV, Memoire, Fragments, pp. 169–170.

34 Именно в таком ключе рассуждал самый умный противник предлагаемых Александром реформ – Николай Карамзин: Д. Ливен. Россия против Наполеона…

35 Литературы по этому вопросу не перечесть. Чтобы получить общее представление о политической истории рассматриваемой эпохи, я начал с: Colin Jones. The Great Nation: France from Louis XV to Napoleon, 1713–1799. London, 2002. Затем обратился к: Julian Swann. Exile, Imprisonment or Death; The Politics of Disgrace in Bourbon France. Oxford, 2017. Подробнее кризис 1780-х годов с точки зрения монархии блестяще рассматривается в: The Crisis of the Absolute Monarchy: France from the Old Regime to the Revolution, Julian Swann and Joel Felix (eds). Oxford, 2013.

36 Alexandre Maral. Les derniers jours de Versailles. Paris, 2018, весьма выразительно и тонко описывает кризис и роль Людовика. Yuri Pines. Everlasting Empire; The Political Culture of Ancient China and Its Imperial Legacy. Princeton, NJ, 2012, p. 74.

37 О Мартенсе см.: Доминик Ливен. Навстречу огню. Империя, война и конец царской России ⁄ Пер. П.С. Бавина. М., 2017.

38 David A. Bell. The Cult of the Nation in France: InventingNationalism, 1680–1800. Cambridge, MA, 2001, pp. 103-5. Еще один великолепный источник: Т. С. W. Blanning. The Culture of Power and the Power of Culture: Old Regime Europe, 1660–1789. Oxford, 2002.

39 Два предыдущих абзаца во многом основаны на: David A. Bell. Men on Horseback: The Power of Charisma in the Age of Revolution. New York, 2020. Также на: Christopher Adair-Toteff. Max Weber’s Charismatic Prophets, History of the Human Sciences, 27:1, 2014, pp. 3-20. Мне сложно подступиться к колоссальному количеству литературы о Наполеоне, поэтому заинтересованным читателям я рекомендую заглянуть в примечания к моей книге “Россия против Наполеона”. Начать знакомство с отношениями Наполеона и революции можно с книги: David Р. Jordan. Napoleon and the Revolution. Houndmills, 2012.

ГЛАВА XVI. ИМПЕРАТОРЫ В НОВОЕ ВРЕМЯ: 1815-1945

1 Литература о национализме обширна: хорошим введением служит книга: The Oxford Handbook of the History of Nationalism, John Breuilly (ed.). Oxford, 2013.

2 Я гораздо подробнее рассматриваю эти вопросы в книгах: Д. Ливен. Российская империя и ее враги…; Он же. Навстречу огню. Империя, война и конец царской России ⁄ Пер. П. С. Бавина. М., 2017. Главным дополнением к списку литературы, вышедшим после того, как я написал эти книги, стала наводящая на размышления работа: Pieter М. Judson. The Habsburg Empire: A New History. Cambridge, MA, 2016.

3 Это ключевая тема первой главы книги: Д. Ливен. Навстречу огню… В примечаниях к этой книге я даю ссылки на источники и дополнительную литературу. Великолепным дополнением к ней стала книга: Erik Grimmer-Solem. Learning Empire: Globalization and the German Quest for World Status, 1875–1919. Cambridge, 2019. Еще одна важная работа, к сожалению, не переведена на английский: S. Neitzel. Welt-macht oder Untergang: Die Weltreichslehre in Zeitalter des Imperialismus. Paderborn, 2000.

4 Arno Meyer. The Persistence of the Old Regime: Europe to the Great War. New York, 1981 (автор традиционным образом объясняет выживание королевской и аристократической власти). В своей книге “Аристократия в Европе” я утверждаю, что в своих рассуждениях он заходит слишком далеко.

5 Важнейшая работа здесь – биография Педру II: Roderick J. Barman. Citizen Emperor: Pedro II and the Making of Brazil, 1825–1891. Stanford, CA, 1999. Также полезна книга: Malyn Newitt. The Braganzas: The Rise and Fall of the Ruling Dynasties of Portugal and Brazil, 1840–1910. London, 2019. Составить общее представление об истории Бразилии позволяет книга: Boris Fausto, Sergio Fausto. A Concise History of Brazil. Cambridge, 2014.

6 О монархии XVIII см. например: Hannah Smith. Georgian Monarchy: Politics and Culture, 1714–1760. Cambridge, 2006. О роли Эдуарда VII во внейшней олитике см.: Roderick R. McLean. Royalty and Diplomacy in Europe, 1890–1914. Cambridge, 2001, pp. 141–185.

7 Bagehot: The English Constitution, Paul Smith (ed.). Cambridge, 2001, pp. 60, 186. David M. Craig. Bagehot’s Republicanism, in The Monarchy and the British Nation 1780 to the Present, Andrzej Olechnowicz (ed.). Cambridge, 2007, pp. 139–162.

8 Цит. no: Andrzej Olechnowicz. Historians and the Modern British Monarchy, in The Monarchy and the British Nation…, pp. 6-46; Bagehot: The English Constitution…, p. 37.

9 David Cannadine. The Context, Performance and Meaning of Ritual: The British Monarchy and “the Invention of Tradition”, in The Invention of Tradition, Eric Hobsbawm, Terence Ranger (eds). Cambridge, 1983. pp. 101-164

10 Основным источником для этого и следующего абзаца послужила книга: David Cannadine. Ornamentalism. Oxford, 2001.

11 D. Omissi. The Sepoy and the Raj 1860–1940. London, 1994, pp. icjff. Слова генерал-губернатора приодятся в: Max Beloff. Imperial Sunset. New York, 1970, vol. 1, p. 98. Luke Trainor. British Imperialism and Australian Nationalism. Cambridge, 1994 (автор утверждает, что в 1900-х годах монархию почитали сильнее, чем за двадцать лет до этого).

12 Ashley Jackson. The British Empire, 1939–1945, in The Cambridge History of the Second World War, Richard J. B. Bosworth and Joseph A. Maiolo (eds), vol. 2, Cambridge, 2015, PP- 558–581.

13 James Pope-Hennessy. The Quest for Queen Mary, Hugh Vickers (ed.). London, 2018, p. 18. Kings Counsellor. Abdication and War: The Diaries of Sir Alan Lascelles, Duff Hart-Davis (ed). London, 2006, pp. 433–434.

14 Этот и следующий абзац основаны на: Adam Hochschild. King Leopold’s Ghost. London, 1998, pp. 36, 39.

15 Jane Ridley. Bertie, Prince of Wales: Prince Hal and the Widow of Windsor, in Royal Heirs and the Uses of Soft Power in Nineteenth-Century Europe, Frank Lorenz Muller and Heidi Mehrkens (eds.). London, 2016, pp. 123–138,

16 О Георге VI см.: Sarah Bradford. George VI. London, 1989.

17 К основной литературе об Италии этого периода относятся работы: М. Clark. Modern Italy, 1871–1943. Harlow, 1996; C. Duggan. Francesco Crispi. Oxford, 2002; G. Finaldi. Italy, Liberalism and the Age of Empire, in Liberal Imperialism in Europe, M.P. Fitzpatrick (ed.). New York, 2012, pp. 47–66.

18 Две ключевых и весьма непохожих друг на друга работы о Викторе Эммануиле: Frederic Le Moal. Victor-Emmanuel HI. Paris, 2015; Denis Mack Smith. Italy and Its Monarchy. New Haven, CT, 1989. Важнейший вопрос о том, как король уступил власть фашистам, рассматривается в первой из них на с. 280–291, во второй – на с. 244–254. Фундаментальная работа о монархии: Catherine Brice. Monarchie et identite nationale en Italie (1861–1900). Paris, 2010. О Викторе Эммануиле и Первой мировой войне см.: Valentina Villa. The Victorious King: The Role of Victor Emmanuel III in the Great War, in Monarchies and the Great War, Matthew Glencross and Judith Rowbotham (eds). Cham, 2018, pp. 225–250. О замечаниях короля о политической элите я узнал из состоявшейся много лет назад беседы с князем Николаем Романовым, с которым мы встретились за ужином. Его бабка, черногорская княжна, была сестрой жены Виктора Эммануила – королевы Елены.

19 Изучая эту эпоху в истории Пруссии, я главным образом опирался на две книги: David Barclay. Frederick William IV and the Prussian Monarchy, 1840–1861. Oxford, 1995; Christopher Clark. Iron Kingdom: The Rise and Downfall of Prussia, 1600^1947. London, 2006.

20 Я несколько подробнее останавливаюсь на этом в своей книге: Д. Ливен. Навстречу огню…; Макс Вебер. Политика как призвание и профессия. М., 2018.

21 О Бисмарке см. в первую очередь: Джонатан Стейнберг. Бисмарк ⁄ Пер. И. Лобановой. М., 2014.

22 Здесь я главным образом опирался на книгу: Franz Lorenz Muller. Our Fritz: Emperor Frederick III and the Political Culture of Imperial Germany. Cambridge, MA, 2011 (цитируется p. 30). Мюллер полагает, что Фридрих оставил бы Бисмарка на посту на большей части промежутка с 1866 по 1886 год. Джонатан Стейнберг уверен в обратном и считает к тому же, что восшествие Фридриха на престол привело бы к серьезным политическим переменам: Джонатан Стейнберг. Указ. соч.

23 Помимо Мюллера (Franz Lorenz Muller. Our Fritz…), лучшим источником о миссии Альберта служит: Edgar Feuchtwanger. Albert and Victoria: The Rise and Fall of the House of Saxe-Coburg-Gotha. London, 2006, pp. 34–37, 77–83, pp. i2iff. Чтобы составить общее представление, см.: Stanley Weintraub. Albert: Uncrowned King. London, 1977.

24 John C.G. Rohl. Kaiser Wilhelm. Cambridge, 2014, pp. 9-10, 18. Эта краткая зарисовка основана на целой жизни, посвященной изучению правления Вильгельма, результатом которой стали три объемных тома биографии правителя: Idem. Young Wilhelm: The Kaiser’s Early Life, 1839–1888. Cambridge, 1993; Wilhelm IE The Kaiser’s Personal Monarchy, 1888–1900. Cambridge, 2001; Wilhelm IE Into the Abyss of War and Exile, 190^1941. Cambridge, 2007.

25 Oliver Haardt. Bismarcks ewiger Bund. Darmstadt, 2020 (частично книга посвящена экспоненциальному росту центральной административной машины империи).

26 Ведущие англоязычные участники дебатов о роли Вильгельма: Christopher Clark. Kaiser Wilhelm IE Life and Power. London, 2000; Oliver John C. G. Rohl. Kaiser Wilhelm… В отличие от некоторых споров между историками, этот идет предельно корректно, что помогает подчеркнуть основные рассматриваемые вопросы. Целый спектр трактовок, предлагаемых другими историками, представлен в двух сборниках о Вильгельме: Kaiser Wilhelm II: New Interpretations, John C.G. Rohl and Nicholas Sombart (eds). Cambridge, 1982; The Kaiser: New Research on Wilhelm Il’s Role in Imperial Germany, Annika Mombauer and Wilhelm Deist (eds). Cambridge, 2013.

27 Прекрасный обзор множества перечисленных вопросов дает Ян Ругер: Jan Ruger. The Great Naval Game: Britain and Germany in the Age of Empire. Cambridge, 2007.

28 О том, как власть Вильгельма слабела в ходе войны, см.: The Kaiser: New Research on Wilhelm Il’s Role…, pp. 195–258.

29 Franz Lorenz Muller. Our Fritz..., p. 274. В более широком контексте немецкое стратегическое мышление рассматривает: Jonathan Steinberg. Yesterday’s Deterrent: Tirpitz and the Birth of the German Battlefleet. London, 1965.

30 О деле Эйленбурга и Хардене см.: Norman Dormeier. The EulenbergAffair. Rochester, NY, 2015 (на c. 41–53 прекрасно раскрываются личность и цели Хардена). См. также: Isabel V. Hull. Kaiser Wilhelm II and the “Liebenberg Circle”, in The Kaiser: New Research on Wilhelm Il’s Role…, pp. 193–220. Я рассматриваю дело Распутина в книгах: Д. Ливен. Навстречу огню…; Dominic Lieven. Nicholas II, pp. 164–170 и 227–228. Наиболее влиятельными кандидатами на государственные должности, которых поддерживал Распутин, были Алексей Хвостов, министр внутренних дел в 1915–1916 годах, и Александр Протопопов, занимавший тот же пост в 1916–1917 годах. Хвостов ранее был губернатором и членом правой фракции в Государственной думе. Учитывая политический курс Николая, назначение такого человека было вполне логичным. На посту министра Хвостов попытался организовать убийство Распутина. Напрашивается вывод, что их вряд ли можно считать членами одной клики, но вспыхнувший скандал еще сильнее омрачил репутацию режима. Протопопов был товарищем председателя Государственной думы и прежде был рекомендован императору на пост министра председателем Государственной думы Михаилом Родзянко. Подробнее (и иначе) этот вопрос рассматривается в: Дуглас Смит. Распутин. Вера, власть и закат Романовых. М., 2019. Традиционным англоязычным работам противоречат некоторые недавние работы на русском, см., например: А. Н. Боханов. Правда о Григории Распутине. М., 2011.

31 Д. Ливен. Навстречу огню…

32 Там же я гораздо подробнее рассматриваю Июльский кризис. Превосходно о нем пишет: Т. G. ОтТЕ./w/y Crisis: The World’s Descent into War, Summer 1914. Cambridge, 2014. На английском языке вышла лишь одна биография Бетмана, но она довольно сильно устарела: Konrad Н. Jarausch. The Enigmatic Chancellor. New Haven, CT, 1973. В своих рассуждениях о Бетмане я частично опирался на беседы со своим другом – профессором Стигом Форстером и даже в большей степени – на беседы с внучкой Бетмана, Изабеллой фон Бетман-Гольвег, которая была близкой подругой моей тетки.

33 Bagehot: The English Constitution…, p. 62; Oliver John C. G. Rohl. Kaiser Wilhelm… pp. xx, 19–20, 43, 67.

34 Слова Бисмарка приводятся в книге: Dominic Lieven. Nicholas IE… p. 142. Но в этом контексте внимания заслуживают также главы 5 и 6. Изначально слова Бисмарка взяты из: Diepolitische Berichten des Fursten Bismarck aus Petersburg und Paris, L. Raschau (ed.). Berlin, 1920, vol. 2, pp. 129–130.

35 Ни на одном языке не существует достойной биографии Александра II. В моей биографии Николая II содержатся отсылки к дополнительной литературе. С тех пор, как я написал ее, на русском вышло немало хороших работ, включая ценную статью: С. Подболотов. Николай II как русский националист // Ab Imperia. 2003. № 3. С. 199–223.

36 Лучший краткий обзор российской политической мысли и славянофильства: Gary М. Hamburg. Russian Political Thought, 1700–1917, in The Cambridge History of Russia, Dominic Lieven (ed.), vol. 2, Cambridge, 2006, pp. 116–144. О российском крестьянстве и общине см.: David Moon. The Russian Peasantry 1600–1930. London, 1999. О народном монархизме см.: Maureen Perrie. Popular Monarchism: The Myth of the Ruler from Ivan the Terrible to Stalin, in Reinterpreting Russia, G. Hosking and R. Service (eds). London, 1999, pp. 159–169. О полицейских профсоюзах см.: Jeremiah Schneiderman. Serge Zubatov and Revolutionary Marxism: The Struggle for the Working Class in Tsarist Russia. Ithaca, NY, 1976. О сравнениях с Италией см. примечания 15–17 к этой главе.

37 Л. А. Тихомиров. Монархическая государственность. М., 1998. С. 384, 545.

38 Разумеется, это обманчиво краткое резюме сложнейшего набора идей. Недавно вышла хорошая биография Тихомирова: А. Репников, О. Милевский. Две жизни Льва Тихомирова. М., 2011.

39 О Николае II см.: Dominic Lieven. Nicholas II…', Д. Ливен. Навстречу огню… О собственности в императорской России см.: Е. Правилова. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. СПб., 2022.

40 О Муссолини см., например: R. J. В. Bosworth. Mussolini. Oxford, 2010. Хороший обзор отношений монархии и фашизма в Италии, а также в сравнительной перспективе делается в: Fascists and Conservatives, Martin Blinkhorn (ed.). London, 1990.

41 Alexandra to Nicholas, 22 August 1915, in The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II and the Empress Alexandra, Joseph T. Fuhrman (ed.). Westport, CT, 1999, p. 171.

42 Я гораздо подробнее говорю об этом в книге: Dominic Lieven. Nicholas II…, pp. 102–131.

43 О Николае и его правлении речь идет в моих книгах: Dominic Lieven. Nicholas II…', Idem. Russia's Rulers under the Old Regime', Д. Ливен. Навстречу огню…

44 Stephen R. Halsey. Quest for Power: European Imperialism and the Making of Chinese Statecraft. Cambridge, MA, 2015, pp. 1-51. Автор делает прекрасный обзор европейского империализма и реакции на него со стороны неевропейских государств. Тем не менее в своем стремлении оправдать Цин он несколько преувеличивает их уникальность и преуменьшает османские и иранские успехи.

45 Лучший краткий обзор влияния Нового времени на монархию (особенно неевропейскую) делает Юрген Острехаммель: Jurgen Osterhammel. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton, NJ, 2014, pp. 579–593.

46 О Юане см.: Одд Арне Вестад. Беспокойная империя. Китай и мир с 1750 года ⁄ Пер. С. А. Белоусов. М., 2014; Jonathan D. Spence. The Search for Modern China. New York, 1999, pp. 269-70. Цит. в: Abbas Milani. The Shah. Houndmills, 2011, p. 22.

47 Важнейшая работа об Абдул-Хамиде II и его использовании ислама: Kemal Н. Kar-рат. The Politicisation of Islam: Reconstructing Identity, State, Faith and Community in the Late Ottoman State. Oxford, 2001. См. также: Selim Deringil. The Well-Protected Domains: Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire 1876–1909. London, 1998. He так давно вышла великолепная биография Абдул-Хамида: Franqois Georgeon. Abdulhamid II. Ее Sultan Caliphe. Paris, 2003.

48 О панисламизме в международном контексте см.: Islam and the European Empires, David Motadel (ed.). Oxford, 2014 (особенно гл. 6).

49 Mona Hassan. Longing for the Lost Caliphate. Princeton, NJ, 2016 (в разных местах, но особ. pp. i5off, где идет речь о движении в поддержку халифата). О международном положении поздней империи и ее решении вступить в Первую мировую войну см.: Mustafa Aksakal. The Ottoman Road to War in 1914. Cambridge, 2008; The Great Powers and the End of the Ottoman Empire, M. Kent (ed.). London, 1996.

50 Хорошая свежая работа о реставрации Мэйдзи: Mark Ravina. То Stand with the Nations of the World: Japan’s Meiji Restoration in World History. Oxford, 2017.

51 Ben Ami Shillony. Enigma of the Emperors. Folkestone, 2005, pp. 6–7.

52 Ibid, pp. 90, 94.

53 Walter A. Sky a. Japan’s Holy War. Durham, NC, 2009, p. 45. M. B. Jansen. Monarchy and Modernisation in Japan, Journal of Asian Studies, August 1977, pp. 611–622 (статья по-прежнему остается кратким, но полезным обзором этого вопроса).

54 А. Наумов. Из уцелевших воспоминаний. Нью-Йорк: 1954. т. 2. С. 216–217.

55 Наиболее полная биография Мэйдзи: Donald Keene. Emperor of Japan: Meiji and His World, 1832–1912. New York, 2002. О новом публичном образе монархии см.: Т. Fujitani. Splendid Monarchy: Power and Pageantry in Modern Japan. Berkeley, CA, 1996.

56 Цит. no: Donald Keene. Op. cit., p. 536. Walter A. Skya. Op. cit., pp. 33–52 (прекрасно рассказывает о конституции Мэйдзи).

57 Самая свежая работа, посвященная этим вопросам: Noriko Kawamura. Emperor Hirohito and the Pacific War. Seattle, WA, 2015. Я согласен с содержащимися в ней оценками, хотя и располагаю гораздо меньшими знаниями в соответствующей области. Непоследовательность японской высшей стратегии хорошо объясняется в: Alessio Patalono. Feigning Grand Strategy: Japan, 1937–1945, in The Second World War, John Ferris and Evan Mawdsley (eds), vol. 1, Cambridge, 2015, pp. 159–188. О поддержке японских войн в 1931–1945 годах см.: Eri Нотта. Pan-Asianism and Japan’s War 1931–1943. New York, 2007. О Сайондзи см.: Lesley Connors. The Emperor’s Adviser: Saionji Kinmochi and Pre-War Japanese Politics. Beckenham, 1987, pp. 168–179.

ГЛАВА XVII. ПОСЛЕСЛОВИЕ

1 Аннотировать эти аргументы невозможно, поэтому я прибегну к непотизму, см., например, книги моего брата: Anatol Lieven. Pakistan: A Hard Case. London, 2012; Climate Change and the Nation State. London, 2020. О биологическом оружии см., например, книгу моего коллеги по Тринити-колледжу: Martin Rees. On the Future: Prospects for Humanity. Princeton, NJ, 2018, pp. 61–82.

2 Barack Obama. A Promised Land. London, 2020, pp. 602–603.

3 Грэхам Аллисон. Обречены воевать. М., 2019. Это самая известная работа по этому вопросу, адресованная массовому читателю. На мой взгляд, объективно оценивает ситуацию: Christopher Coker. The Improbable War: China, the United States and the Logic of Great Power Conflict. London, 2015. О Трампе см. в первую очередь: John Bolton. The Room Where It Happened. New York, 2020; Jessica Matthews in The New York Review of Books, LXVIL13, August 2020, pp. 19–21.

Примечания

1

Килкенни — самый маленький город в Ирландии, расположенный на юго-востоке острова. (Прим. ред.)

2

Здесь и везде, помимо оговоренных случаев, указываются даты правления. (Прим. ред.)

3

На момент написания книги Елизавета II была действующим монархом, скончалась в сентябре 2022 года. (Прим. ред.)

4

О магии, астрологии, Юлиане и Иосифе см. далее в этой книге: гл. 2, 5,12,15. (Прим. авт.).

5

INSEAD (Elnstitut europeen d’administration des affaires) – Европейский институт управления бизнесом. (Прим. ред.)

6

Перевод С. Жебелева. (Прим. пер.)

7

Перевод А. Егунова. (Прим. пер.)

8

Перевод В. Рафаилова. (Прим. пер.)

9

Цитаты из “Размышлений” Марка Аврелия приводятся в переводе А. Гаврилова. (Прим. пер.)

10

Мэтью Арнолд (1822–1888) – английский поэт, литературовед, исследователь культуры. (Прим. ред.)

11

На русском языке “Артхашастра” здесь и далее цитируется в переводе под общей редакцией В. Кальянова. (Прим. пер.)

12

На русском языке эдикты Ашоки здесь и далее цитируются в переводе А. Вигасина. (Прим. пер.)

13

Цитируются X Большой наскальный эдикт, Указ о расколе и XII Большой наскальный эдикт. (Прим. пер.)

14

Цитируется X Большой наскальный эдикт. (Прим. пер.)

15

Иер. 4:29; 5:15; 50:41–42. (Прим. ред.)

16

На русском языке “Золотое зерцало” цитируется в переводе И. Поповой. (Прим. пер.)

17

Здесь и далее “Воспитание христианского государя” цитируется в переводе А. Тарасовой. (Прим. пер.)

18

На русском языке наставления цитируются в переводе Д. Боровкова. (Прим. пер.)

19

На русском языке “Бабур-наме” здесь и далее цитируется в переводе М. Салье. (Прим. пер.)

20

Уточним: очевидно, автор имеет в виду, что Екатерина II, будучи императрицей, в браке не состояла, хотя формально после гибели Петра III была вдовой. (Прим. ред.)

21

Цитируется “Наказ” Екатерины II Уложенной комиссии (1767). (Прим. ред.)

22

По традиции французский король, как помазанник божий, прикасался к подданным, которые страдали от золотухи, чтобы их излечить. Но перед этим он обязан был исповедаться и причаститься. Людовик XV перестал причащаться, поскольку духовник отказывался отпускать его грехи, и поэтому перестал и проводить ритуал. (Прим. пер.)

23

Скорее всего, это придуманное детьми домашнее прозвище, ближе всего по смыслу к словам “матушка”, “нянюшка”. (Прим ред.)

24

Великое княжество Тосканское по Венскому мирному договору 1738 года было передано под управление Габсбургов, однако не вошло в состав Габсбургской империи. (Прим. пер.)

25

О XVIII веке и патриотизме см. предыдущую главу и прим. 38 к ней. (Прим. авт.)

26

Избирательные округа, которые находились под контролем знати либо обезлюдели, но продолжали посылать в парламент своих представителей. (Прим. пер.)

27

В скобках везде указаны годы правления. (Прим. ред.)

Content

Доминик Ливен
В тени богов. Императоры в мировой истории

Предисловие и благодарности

Глава I Сущность императора

Глава II Колыбель империй: древний Ближний Восток и первые в мире императоры

Глава III Персидские императоры и Александр Македонский

Глава IV Римская императорская монархия

Глава V Ашока, Индия и происхождение буддизма

Глава VI Истоки императорской власти в Китае

Глава VII Кочевники

Глава VIII Имперская цивилизация и китайская традиция: династии Тан и Сун

Глава IX Исламский халифат: настоящая мировая империя

Глава X Карл V и Филипп II: первые всемирные императоры

Глава XI Императоры, халифы и султаны: Османская династия

Глава XII Великие Моголы: величайшая династия Индии

Глава XIII Последние династии Китая: Мин и Цин

Глава XIV Романовы: наследственные российские, европейские и евразийские императоры

Глава XV Европа на пороге Нового времени: Габсбурги, Великая французская революция и Наполеон

Глава XVI Императоры в Новое время: 1815–1945

Глава XVII Послесловие

Список иллюстраций

Примечания

Примечания