Влад Тарханов

Мы, Мигель Мартинес 2

Объективная реальность

Вступление

Москва. Патриаршие пруды, 3 июля 1932 года

— С вами очень сложно работать, Миша.

Человек, произнесший эти слова ничем особо не примечателен. Обычный совслужащий, бюрократ нового времени. Одет в военный френч, вот только никакой армейской выправки в нём ни на грош, пивной животик, жиденькая козлиная бородка, круглое лицо с чуть брезгливым выражением, пенсне на носу, вот только мне показалось, что стекла у него самые обычные, нету в нем ни близорукости, ни дальнозоркости. На почти лысой голове непримечательный картуз, который мужчинка снимает, протирая вспотевшую лысину клетчатым носовым платком. В руке он держит портфель, изрядно потрепанный, набитый какими-то бумагами. Если у него и есть какое-то оружие, то только в портфеле. Но это, как раз вряд ли. Это — связной. А не киллер, и то, что сейчас происходит, всего лишь третий акт Марлезонского балета под названием «торги». Он назвал пароль и назвал себя Семеном Михайловичем. Мог назваться и Армагедонном Вулкановичем, с тем же успехом.

— Семен Михайлович! Вы поймите меня правильно… Мы все рискуем, но я рискую намного больше других. Пока эта папка лежит себе тихим грузом, мне практически ничего не угрожает. Это же был мой «пояс безопасности». Как только я отдаю ее вам, за мою жизнь нельзя будет отдать и полушки. Да, я не хочу продешевить.

— Миша, но наша организация не имеет в своем распоряжении сокровищницы Креза. Вы же умный человек. вы должны понимать, что вещь стоит столько, сколько за нее готовы заплатить. И ни копейки больше!

— Ну да, я эту папку на аукцион Сотбис выставить не смогу. Тут вы правы. А лот был бы премиальный. Думаю, что корона Российской империи просто нервно курила бы где-то в сторонке.

— У вас извращенное чувство юмора, Миша. Это наше последнее предложение…

— Тогда… Должность главного редактора «Правды» будет моей, это точно?

— Это мы можем гарантировать.

— До или после того?

— После. Сейчас конъюктура не настолько благоприятна. Это раз. И второе, сейчас эта должность — пешка, которой необходимо будет пожертвовать. Как только в газете выйдет этот материал, вы же понимаете, что будет с главредом?

— Вам есть смысл не сосредотачиваться только на этой газете. Должно быть еще несколько источников. И один из них — массовые листки с коротким изложением этих материалов.

— Миша, не учите нас работать…

— Не буду. Согласен.

— В таком случае нам остается оговорить сроки передачи и место.

— Одиннадцатое вас устроит?

— Более чем! Прекрасно. Тогда мы поступим следующим образом…

Глава первая

Что делать, и кто виноват

Москва. Кремль. Кабинет Сталина, 13 июня 1932 года

На столе вождя мерно тикает метроном. За окном кромешная темень. Иосиф Виссарионович курит трубку, медленно прохаживаясь вдоль стола. За которым четверо. Один из них, невысокий худощавый молодой человек крепко спит. Трое мужчин сидят напротив, и все они в состоянии, близком к шоку.

— Перед тем. как вы сформулируете свое заключение, хочу заметить такую вещь, подписку о разглашении вы давали. Вот только сейчас она уже не имеет никакого значения. Потому что эта информация означает смертельный приговор. Вы это понимаете?

Трое кивают головами, особого энтузиазма слова вождя у них не вызывают.

— Так вот, товарищи эксперты, вы сейчас автоматически стали носителями тайны особой государственной важности. И назад возврата нет. Если кто-то из вас думает, что может оговориться, проговориться, не выдержать, предать, лучше ему будет сдохнуть сейчас. Потому что в таком случае я уничтожу всю его семью. Всю! До пятого колена!

«Интересно, мне показалось, или нет, что один из них с гнильцой? А то у нас тут как на Украине: три хохла — это партизанский отряд и один в нем обязательно предатель!»

Сталин перестал курить и внимательно уставился на тройку, сидевшую напротив спящего мужчины. И эти трое сейчас смотрели друг на друга, причём очень внимательно смотрели. А метроном-то тикал! То, что происходило сейчас за столом в кабинете вождя можно было бы назвать битвой экстрасенсов. Вот только никто из них троих в понятие экстрасенс не укладывался. А вот возможности своего мозга они сумели «раскачать», причём прилично. И сейчас пытались продавить один одного. Интересно, интуиция сработала или нет? И тут один из них побледнел, его стало корчить. Невысокий, крепкий мужчина корчился от боли, пытаясь вдохнуть воздух делала судорожные движения, пальцы впились в столешницу, а из горла вырвался хрип, в котором угадывалось «не хочу»…

— Что это с ним? — спросил вождь, когда тело Симбаева уставилось в потолок совершенно бессмысленным взглядом.

— Гнилой человек. товарищ Сталин. Он первым делом подумал, кому эту информацию можно продать. — спокойно сообщил Куни.

— Знаете, стажировка у старика Фройда не прошла для него даром. Там около него разные личности крутились. Шпионом его назвать нельзя было бы, а вот продажной тварью. Скорее всего да. — это включился в разговор Орнальдо, он же Смирнов.

— У него сейчас состояние близкое к удару. Справится или нет, не знаю. А наш клиент проспит еще час. Не более того.

— Хорошо.

Вождь подошел, выключил метроном. Нажал кнопку вызова. В кабинет вошли два дюжих охранника. Сначала вынесли Кольцова. Потом и тело Симбаева. Первый был отправлен в камеру в подвале Кремля. Второй — в морг. Он не был еще мёртвым, но это было легко поправимо. К сожалению, язык мой, враг мой а иной раз и даже мысль… И чаще всего, смертельный.

— А теперь вернемся к нашему молодцу. Что вы скажете по поводу этого… феномена? Это раздвоение личности? Шизофрения, кажется так говорят врачи? Или всё-таки мы имеем дело с каким-то необъяснимым физическим явлением? Насколько мы можем доверять этой информации? Насколько мы можем доверять этому человеку?

— По поводу шизофрении… Есть факторы, которые говорят о том, что перед нами таки два сознания, но это не одно раздвоившееся сознание. А именно два разных человека. Во-первых, при шизофрении две личности конкурирующие, и вторая, патологическая, старается подавить изначальную, занять ее место, то есть имеет место конкуренция двух «Я». Тут есть симбиоз, когда личности друг другу помогают, насколько это успешно… Раз человек не попал сразу же под наблюдение врачей-психиатров, следовательно, это пример успешного симбиоза. И второе — уровень знаний. Мир патологической личности — это мир выдуманный, он не имеет точной привязки к реальности, а тут оба прекрасно ориентируются именно в реальном мире. Так что я считаю, что шизофрении тут нет. — Михаил Куни высказался и посмотрел на Орнальдо, поддержит тот его, или нет. Ну что же. учитывая, что единственный практикующий психиатр из этой тройки выбыл, а Кунин все-таки был ассистентом Бехтерева, то ту т его мнению можно было доверять. Николай Смирнов думал не очень долго. Он начал говорить уверенным тоном, при этом совершенно спокойно.

— Товарищ Сталин. Вы знаете, что меня примерно полтора года назад привлекли к изучению феномена, который похож на сегодняшний. На сегодня установлено четыре таких факта, кроме товарища Кольцова. В двадцать седьмом году в городе Коломна, местный юродивый, Коля Немой вдруг заговорил. Произошло это на паперти церкви, заговорил он страшным хриплым криком, требуя немедленно убить Сталина и Гитлера.

Услышав это, вождь грустно усмехнулся. Тут очередь надо выстроить из желающих его убить. И будет она ой какая длинная!

— При аресте юродивого сотрудники местного ЧК немного перестарались. Так что получить от объекта каких-то вразумительных объяснений не получилось. Он умер в холодной, куда его поместил следователь. Причина смерти — сердечный приступ. В двадцать восьмом году в Сиблаге один из осужденных, бывший белогвардейский офицер, Никанор Матвеев, заболел, потерял сознание и три дня находился в лазарете. Пришел в себя, назвался Алексеем Подберезовиком тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, потребовал сообщить оперуполномоченному важные сведения. Попросил лист бумаги и стал что-то писать. Оперуполномоченный Смирнов прибыл к нему на следующее утро для проведения допроса. В теле Никанора Матвеева торчала заточка. Он был мёртв. Проведенное расследование показало, что заключенные готовили побег, побоялись, что Матвеев может их выдать. Из тех листков, что он успел написать ничего практически не нашли, зэки бумагу пустили на самокрутки. Кроме одного обрывка, «22 июня 1941 года, Гитлер нападет на СССР». Там было еще буквально несколько предложения про катастрофу сорок первого года.

— И опять фигурирует Гитлер? Интересно… А почему вас привлекли к расследованию, товарищ Смирнов?

— В тридцатом году в психиатрическую клинику Николаева попала гражданка Ефименко Клавдия, работница местного пищеторга. Тридцати трех лет. После суток без сознания называлась Машей, не понимала куда попала. В психиатрической клинике назвалась Машей Воробьевой, восьми лет, ученицей третьего класса школы № 1329 города Москвы. Родители: Николай Воробьёв, инженер и Ирина Поргина-Воробьева, врач. Настаивала, что родилась 12 апреля 2014 года. Был выставлен диагноз «шизофрения». Этот случай заинтересовал врачей-психиатров. Один из них пригласил меня, как специалиста по гипнозу. Тут удалось получить больше информации. После беседы с гражданкой Ефименко и проведенного сеанса гипноза я вынужден был обратиться в органы ГПУ, полученная информация была слишком серьезной, чтобы ее как-то «светить». В итоге в курсе «феномена» оказались трое: я, товарищ Менжинский и товарищ Мессинг. Но полностью информация была только у товарища Менжинского, Мессинг оказывал организационную помощь. Я стал сотрудником ОГПУ, прекратил выступления и сеансы гипноза. И занялся поиском похожих случаев.

— Что было такого интересного в голове у восьмилетней девочки?

Сталин заинтересовался. Впрочем, у него возникли вопросы и к Менжинскому, тот был болен, но больным у него было сердце, с головой-то всё было более чем в порядке.

— Один момент, который тогда меня не насторожил. Сейчас он нашел подтверждение. Девочка попала к нам, когда в нее ударил фиолетовая молния в виде шара. Это же явление наблюдалось у Кольцова и еще у одного фигуранта, о котором речь пойдет немного позже. Конечно, школы с таким номером в Москве нет, девочка точно назвала адрес школы — сейчас это Никулино, там никакой трехэтажной школы нет и в помине. Да, девочка сообщила, что была на акции «бессмертный полк», мама нацепила на нее георгиевскую ленточку.

— Интересно… — неопределенно хмыкнул Сталин.

— Эта акция — демонстрация. На которой люди несут фотографии своих родственников. Воевавших в Великой Отечественной войне против фашистской Германии. По словам девочки, война длилась пять лет и закончилась 9 мая 1945 года взятием Берлина. Родители очень гордились этим, но в войну погибло очень много людей. И еще, товарищ Сталин, никакого социализма у нас в будущем нет. Но там у девочки были только косвенные признаки, тут они подтверждаются показаниями нашего объекта.

— Скажем так, товарищи. У нас есть объект Журналист и объект Строитель.

— Показаниями Строителя наши с товарищем Менжинским предположения нашли своё подтверждение. Россия — страна победившего капитализма.

Сталин старательно чистил трубку. Сделав вид. Что последнюю фразу Орландо пропустил мимо ушей. И только набив ее новой порцией табака из кисета спросил:

— Вы говорили, товарищ Смирнов. Что был еще один «феномен».

— Товарищ Сталин, ваше приглашение нашло меня в Новосибирске, где я, как раз заканчивал расследование этого четвёртого «феномена». В местное отделение ОГПУ поступил донос на некого гражданина Сырцова, бывшего священника, отбывавшего срок в одном из лагерей.

— Какой срок у него был? — поинтересовался вождь.

— Пятерка. После освобождения из лагеря остался под Новосибирском, ушел в скит. Жил в одиночестве. Был найден мёртвым 11 марта этого года. По всей видимости, шел со своего скита в ближайшее село, это примерно верст шестнадцать. На сей момент ему исполнилось семьдесят шесть лет. Умер от переохлаждения организма. Внимание привлек тем, что на теле нашли письмо, адресованное товарищу Сталину. Письмо вскрыл товарищ Люшков, уполномоченный ОГПУ по региону, и сразу же связался с товарищем Менжинским, потому что не знал, что с этим посланием делать. Я выехал сразу же в Новосибирск, цидулка эта как раз по нашему профилю. В нём опять говорилось о грядущей войне с Германией, указывалась ее дата и катастрофа первых дней войны. Для того, чтобы придать письму убедительность, автор указал наличие месторождений урана, нефти и алмазов, координаты были названы приблизительно, но они грубо, но совпадали с данными, которые сообщил Строитель. Я предположил, что должна быть еще какая-то информация от последнего объекта. После тщательного обыска мы нашли захоронку, в которой была спрятана тетрадь, точнее, были сшиты две школьные тетради в клеточку, заполненные данными о войне. Автор указал себя как на Вакулова Петра Михайловича, подполковника армии Российской Федерации в отставке. В тетрадях — материалы по Великой Отечественной войне. Написаны кратко, конспективно, но очень информативно. В предисловии указал, что попал в наше время после удара в его автомобиль фиолетовой шаровой молнии.

— Где тетрадь?

— В сейфе у Поскрёбышева.

Сталин кивнул головой.

— Что с Люшковым?

— Очень любит абрикосы, товарищ Сталин. Подавился косточкой. Меня эта новость буквально по телеграфу догнала.

— Да, опасно выращивать абрикосы в Сибири, вот какая незадача… Хорошо, что мы понимаем, что имеем дело на с психическим заболеванием, а с феноменом. Плохо, что у нас из этого феномена девочка восьми лет да товарищ Строитель! Очень плохо, что объект Полковник не дожил. Профессиональный взгляд на нашу армию был бы кстати. Очень кстати. Тогда главный вопрос: можем ли мы доверять объекту Строитель, или нет? Что скажите?

— Думаю, товарищ Сталин, доверять можно, но в определённых пределах. Главным мотивом действий товарища Строителя — стало желание жить. Он уверен, что объект Журналист будет расстрелян. И поэтому строит свою жизнь так, чтобы завоевать ваше доверие, причём завоевать его делами. Он признался, что понимал, что его рано или поздно вычислят, надеялся, что это будет после Испанской гражданской войны. В любом случае, он не враг, это точно. Друг, но учитывая, отношение к вам, товарищ Сталин, в этом их будущем, друг очень и очень осторожный.

— Ну что же, товарищ Кунин, спасибо за ваше мнение, кстати, вам надо будет в ближайшее время примерить форму сотрудника наркомата внутренних дел. Считайте себя призванным в органы. И, соответственно, забудьте про выступления и прочую ерунду. Я думаю, мы создадим в НКВД Особую следственную группу, вы вдвоем плюс товарищ Мессинг, раз вы, товарищ Николаев уже с ним сработались, и он каким-то краем в этом деле уже участвует. Что скажете о его деловых качествах?

— Подойдет, товарищ Сталин. Нам бы в эту группу еще одного Мессинга, Вольфа. Со слов Строителя этот товарищ всё равно у нас оказался, так может быть…

— Вот когда он у нас окажется, мы его и привлечём, а пока что нам лишний шум, как и лишние люди не нужны. На вас одного Мессинга хватит. С избытком. Что необходимо сделать для того, чтобы выявить и изолировать другие феномены, если они появятся, товарищ Смирнов?

— Думаю, необходимо направить в психиатрические больницы группы проверяющих, в составе человека от наркмздрава и нашего сотрудника. Прошерстить на наличие таких объектов, дать короткий опросник, сориентировать на определенные имена или названия, которые могут выдать человека из будущего и под подписку обязать вызывать сотрудников нашего Следственного отдела, если такие обнаружатся. Обязать ГУЛАГ сообщать о подобных случаях, органов на местах о непонятных пророках и таком прочем. Зачем? Скажем о новом направлении в лечении шизофрении с выраженным бредом. Собираем людей для тестирования новых лекарств.

— Хорошо. Когда можно будет работать с объектом Строитель?

— Завтра. Он сеанс гипноза перенёс хорошо, думаю, никаких проблем с ним не будет.

— Ну что ж, одевайте новую форму и начинайте работать! Товарищ Поскрёбышев поможет вам устроиться. Судя по всему, времени у нас не так уж и много, товарищи.

Глава вторая

По ком звонят твои колокола

Москва. Кремль. Помещение 26−11, 14 июня 1932 года

Как я тут очутился? Стоп! А где это тут? Последнее, что я помню, это как я поздоровался с товарищем Сталиным в его кабинете. И что потом? Ничего не помню. Голова вот болит. Мне бы аспирин принять. Только его тут нет, от слова совсем. Я что, опять в больнице? Если так, то дела мои плохи. А если я не в больнице, а на Лубянке? Тогда мои дела совсем уже хреново. Пить? Нет, не хочу. Значит это не повторение приступов, нет, тут что-то другое. И всё-таки, где же я оказался? Если это больничная палата, то довольно необычная. Дурдом? Но тут окон нет, насколько я помню, в психиатрических лечебницах все-таки палаты с окнами. Даже у главврача. Обстановка более чем спартанская: кровать, тумбочка, ночник на оной, электрическая лампочка под потолком в самом простеньком абажуре. Я лежу на кровати, руки ноги на месте, а вот пошевелить ими не могу. Голова… да, могу повернуть, рассмотреть потолок, стены, вот, дверь напротив, похоже, что металлическая. Значит, скорее всего, всё-таки худший из двух вариантов. Интересно, где и когда я так прокололся? Не пойму, что происходит, но тут свет стал немного ярче, дверь открылась и в камеру (уже не сомневаюсь, что это камера-одиночка) вошли два человека в форме наркомата внутренних дел.

Они были чем-то похоже, при всех своих отличиях. Один чуть покрупнее, внушительнее, с очень хищными чертами лица и черными глазами, которые буквально высверливали в тебе дырку.

(Михаил Кунин)

Он заговорил со мной первым. Интересно, из них двоих он — злой следователь или добрый? Нет, скорее всего злой.

— Ну что, Михаил Евдокимович, как самочувствие?

Так, кажется, я спалился, точно, спалился. И что же мне делать? Б…ь, врать? Так, скорее всего, всё уже знают, но что всё, и что знают? На меня накатывала паника. Стоп! Миша, соберись!

— Голова болит. И шевелиться как-то не получается.

— Голова болит? Это да, вполне возможно. Минуточку.

Мой посетитель усмехнулся, потом провел рукой у меня над головой. Сразу же прояснилось. Куда-то делась боль. «Кольцов, ты тут? Что случилось, в курсе?» «Я сам охреневаю»…

— Ну что, говорить готовы?

— А куда я денусь?

— Тогда хорошо. Сейчас вы встанете, сможете ходить и писать.

И мой визави щелкнул пальцами. Блин! Руки и ноги… как кандалы свалились. Теперь я мог двигаться, поэтому стал, не обращая внимание на пришедших, двигаться, растирать руки, ноги.

— Меня зовут Николай Смирнов, моего коллегу Михаил Кунин. Мы оба сотрудники особой следственной группы при НКВД СССР. И теперь именно мы будем работать с вами, Михаил. Точнее, с вами обоими. И с товарищем Кольцовым и с гражданином Пятницыным.

(К сожалению, другой фотографии Орнальдо я не нашел)

(Хотя… вот еще Орнальдо за работой)

— На чем же я прокололся?

Спрашиваю, стараясь как можно дольше держать хвост пистолетом. Вообще-то ни я, ни Кольцов таким недостатком, как хладнокровие, не страдаем. Блин, вспомню, какой был адреналин, когда я с Троцким… в общем, да. Киллер из меня получился так себе, ниже среднего. Не Пьер Ришар в «Уколе зонтиком», но близко к этому.

Смирнов улыбнулся.

— Вообще-то мелких проколов было множество, но… секс.

— А… вот оно что, значит, эта девочка в Париже была всё-таки не случайной встречей.

— Догадались? Да.

— Ну а потом мы опросили ваших жён. — встрял в разговор Кунин. — Настоящую и бывшую.

При слове о настоящей жене я почувствовал, как скривилась морда Кольцова, хорошо, что это чувствовал только я. Но настроение от этого у меня пошло чуть-чуть в плюс. Вот, сделал кому гадость, даже не ты. А тебе это в радость! Ага! Достал меня Кольцов своим нудёжем, а говорят, что любви с первого взгляда не бывает. Бывает! Причём ещё и до гроба!

Конечно, с Паолой сексом занимался я, а не Миша, вот тебя, дурак и подловили на медовой ловушке. И вроде в разговорах с ней не попалился. Точно, не попалился, иначе бы уже моё хладное тело обнаружили где-то под Парижем, если бы обнаружили вообще. Следовательно, всё-таки секс. Смирнов вывел меня из состояния глубокой задумчивости.

— Понимаете, Михаил, вы своими «письмами» итак привлекли к себе очень много пристального внимания. Очень много. Так что, вас рассматривали буквально под микроскопом. Вот и стали вылезать мелкие детали. А по сумме, так их стало критически много.

— И тогда меня подвели под гипноз. А я-то думал. Что за дурацкий метроном в кабинете у вождя, блин, как мальчика сделали, чес слово…

— Видите, какой умный еврейский мальчик! — с иронией выдал Кунин.

— Ага, птица говорун отличается умом и сообразительностью. — на автомате выдал я, пытаясь словить мысль, которая как-то всё время от меня ускользала. Нет, словил! Вот только мне не дали ее обдумать как следует.

— Что это за хрень, гражданин Пятницын?

— Это… фразеологизм, из моего времени. — уточняю, глядя на обеих. Да, они оба в курсе.

— Миша, вы там это, с фразами и словечками из вашего времени осторожней. Не надо привлекать к себе внимание. В том числе наше. — Это уже Смирнов, причем взглянул на своего сотоварища немного осуждающе.

— Каюсь, грешен! — поднял руки в жесте сдающегося.

— Хватит, Миша, мы тут должны решить, что с вами делать, а вы паясничаете, как клоун в цирке. — Кунин пытается давить меня своей аурой. Ну да, парень, я, между прочим и Сталину в глаза смотрел, вот у того аура! Вот он как глянет, так не по себе становится. Ты-то тоже молодец, но я-то уже твои штуки просёк. И я из другого времени. У нас там уже искусственный интеллект своих операторов мочит не хуже терминатора, так что ты, умный еврейский дядя не на того напал!

— Ой, да не смешите мои седины! Если бы решение по мне не было принято, и не вами, то мы бы тут не разговаривали. Если бы меня решили пустить в расход, то вас пустили вместе со мной, это ведь вы меня кололи в кабинете вождя? И как я вас не заметил? А раз мы с вами говорим, то решение уже принято. Как я понимаю, операцию «Серая папка» никто останавливать не хочет? Ну, и что мы тогда тут делаем? Тору читаем? Так она длинная, долго читать будем, скоро умаемся.

— Миша, а я говорил тебе, что он умный, а ты мне не верил! С тебя коньяк! — Смирнов широко улыбнулся. Кунин же выглядел не слишком обрадованным. Ну да, прокололся. Впрочем, мне показалось, но в этой паре Николай был старшим, и вроде как поопытнее. Ладно, время покажет ху из ху.

— Значит так, Михаил, сейчас ты дашь подписки. Много подписок. И протоколы подпишешь. И аккуратно там. Они в единственном экземпляре. Заодно прочитаешь, что ты там наговорил. Потом мы отсюда выйдем. Только у меня есть один вопрос, на который я хотел бы получить ответ. Почему ты сказал, что Великая Отечественная война продлилась пять лет? От 22 июня 1941 года до 9 мая 1945 — чуть менее четырёх.

— Дело в том, что я включил в этот срок еще две малые войны, но… в общем, советско-финляндскую войну, или еще Зимнюю войну, она началась в конце тридцать девятого, почти перед Новым годом, а еще августовский разгром Квантунской армии Японии в сорок пятом. Хотя и тут я, наверное, неправ. Если прибавить осенний Освободительный поход РККА в Польшу… то…

— А почему они так важны?

— Освободительный поход РККА дал нам Западную Украину и Белоруссию, но теперь у нас с Германией стала общая граница, потому что Польша, как государство, в который раз исчезла. Зимняя война показала слабость Красной армии и уверила Гитлера, что на Советский Союз можно и нужно напасть. Если бы удалось разгромить Финляндию, быстро и почти без потерь, думаю, у нас был бы еще почти год на подготовку к войне. Много это или мало? Мне сложно сказать. Я ведь не военный-профессионал. И вообще, как на меня, надо постараться задушить нацизм в зародыше. У нас говорят, что паровозы надо давить, пока они чайники. А мы вот рассусоливаем пока что, думаем. А враг уже выползает из норы.

— Хорошо, Михаил. Ответ принят. Сейчас принесут бумаги. Прочитаете, распишитесь. Потом разговор продолжим. — Смирнов нажимает на какую-то кнопку, которую я не приметил. Минут через десять — двенадцать появляется в кабинете крепкий мужчина росту чуть более среднего с портфелем, из которого на стол выкладывает папку с бумагами. Успеваю его опознать. А нихрена себе! Мне бумаги сам Власик таскает! Вот это получается, вляпался ты, Пятницын, и Кольцова вляпал. Теперь только пан, и никаких пропал! Как там говарил старик Хэмингуэй, по ком звонит колокол, ну-ну, теперь я точно знаю ответ.

(Николай Сидорович Власик в своем кабинете)

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина

— Товарищ Сталин, совещание по программе перевооружения Красной армии…

— Подождите, Борис Михайлович, с этим совещанием. Успеем. Я вас не по этому поводу вызвал.

Шапошников превратился в слух. Он был одним из немногих военных специалистов еще той, царской закалки, которые заслужили полное доверие советского руководства и товарища Сталина лично. Это был серьезный профессионал, человек, который сделал очень много для победы РККА в Гражданской войне. И к нему Иосиф Виссарионович обращался исключительно по имени-отчеству. Сейчас он был начальником, военным комиссаром и профессором Военной академии имени Фрунзе. Месяц назад именно на базе его академии было решено провести совещание по программе перевооружения и реформирования Красной армии.

— Борис Михайлович, сейчас вы познакомитесь с одним документом. Я не знаю, чем он вам покажется. Но отнеситесь к нему более чем внимательно. К сожалению, человек, написавший этот меморандум мёртв. Но, если у вас возникнут какие-то вопросы, у нас есть человек, который поможет вам разобраться. Официально для всех вы приболели. Для вас выделят дачу. Не обижайтесь, но подписку о неразглашении с вас возьмут, Власик уже приготовил. Я хочу, чтобы вы оценили вероятность такого развития событий. С вашей точки зрения. Меня интересует мнение военного-профессионала.

— Товарищ Сталин, приложу все усилия для этого.

— У вас срок — три дня. К сожалению, у нас нет больше времени. Там, на даче, вы найдете материалы, которые могут вам понадобиться для анализа. Если что-то надо будет еще — обращайтесь непосредственно к Власику. Он всё доставит. А совещание назначим на 21 июня. Уверен, что у вас всё готово. Вот и мы к этому совещанию придём во всеоружии.

Когда Шапошников вышел, вождь погрузился в раздумья. Хорошо или нет, вал подобной информации? С одной стороны, да, хорошо. Ведь мы знаем наперед, что произойдёт, а предупреждён, следовательно, вооружён. Но, с другой стороны, если мы начнём что-то менять, то все наши знания не будут стоить и выеденного яйца. Только то, что Троцкий уже мёртв! Это очень серьезный поворот в истории. В его организации, которая еще не стала Четвертым интернационалом, несомненно, перегрызутся. Там те еще скорпионы собрались. И всё-таки, предположим, пока еще изменения истории не настолько критичны. Хм… тихушник… Интересно, почему он сразу не пошел на контакт со мной, крутил, юлил, а? Не был уверен, что ему поверят? Это он правильно решил. Если бы не эта чертова карта с полезными ископаемыми и не несколько подобных случаев, хрен бы ему кто-то поверил. Да, сидел бы Михаил Кольцов сейчас бы в психушке. И его проверяли бы светила совсем другого ранга, нежели недоучка Кунин. И всё-таки…

Сталин понял, что эти мысли серьезно мешают ему работать. Он набрал Поскрёбышева, сказал перенести все встречи на завтра. Благо, их было намечено сегодня немного. Вызвал охрану и поехал на дачу. Нет лучше места, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

Дом на Набережной

К себе в квартиру я попал почти что под ночь. О том, что меня будут теперь «пасти», причем очень плотно, я не сомневался. Впрочем, раз я жив, то всё остальное делает нас с Мишей сильнее. Кольцов заворочался в моей голове. Ему происходящее не нравилось. Очень не нравилось. Он ведь человек дела. А тут предстоит Большая Писанина. Намного больше, чем мы уже написали. И формат ее поменяется. Никаких «снов Веры Павловны», только факты, комментарии, мотивы, пути решения проблемы. Короче говоря, аналитика. Ну да, аналитик из меня так себе. Я ведь строитель, в общем, конечно, форум мне в помощь! Но я не специалист по военной тактике, стратегии, я вообще по мирной части. Но… у меня ведь две головы! Есть еще голова Кольцова! Ведь смог тот организовать оборону Мадрида, не будучи военным человеком, просто за счет своих организаторских возможностей и умения договариваться с людьми! Значит, надо чаще Мишу вытаскивать на свет Божий, пусть трудится. Но опять-таки, додумать мне мысль не дали. В Дверь позвонили. Так долго и требовательно звонит только Артузов. Открыл. Не ошибся.

— Привет, Михаил! Я тебя сегодня весь день ищу, а ты как неуловимый мститель, где-то есть, а вот где, никто не знает.

Судя по всему, Артузова пока что в курс меня не вводили. Ну, здесь правильный подход. Чем меньше знают, тем лучше для моего здоровья.

— Артур, я тоже рад тебя видеть. Чаю будешь? К сожалению, у меня как всегда, с еды — шаром покати, но вроде булочка со вчера осталась. Думаю, разгрызём…

Последнюю фразу я сказал с сомнением, по всему, булочка успела закаменеть, и зубы о неё поломаем, а… всё равно, больше предложить нечего.

— Кольцов. Я в курсе, что к тебе идти, голодным оставаться, так что свою бронебулочку закинь обратно. Я пирожков в буфете подцепил. Так что к чаю у нас есть…

Чайник закипел. Заварку сделал новую, старая уже заплесневела. В общем, пока напиток приготовил, Артур уже выложил на стол бумажный кулек с пирожками. Пахло до одури восхитительно. Учитывая, что в камере меня один раз накормили бутербродами, причем классическими немецкими: хлеб с маслом без колбасы. Неправильные немецкие бутерброды. И закончились они быстрее, чем я хотел бы. В общем, это был первый за сегодня нормальный прием пищи.

— Артузов, чего это ты сегодня такой подозрительно добрый? — спрашиваю, отправляя в рот очередной пирожок, этот оказался с луком и яйцом, а два предыдущих с картошкой.

— Миша, мы нашли её!

— Тетку из Киева? — откровенно протупил я.

— Лучше, Миша, лучше! Мы нашли личное дело в охранном отделении. Подлинное! Теперь сделать бронебойную фальшивку станет намного проще. Считай, что в твоей операции мы выходим на финишную черту. И вот еще что, мне позвонили, для пользы дела… В общем, завтра тебя снимут с «Огонька». Сам понимаешь, так лучше будет. Это вызовет фон доверия к тебе со стороны наших противников.

— Очень хорошо, между прочим, там у меня совсем неплохо получалось с заработной платой. Вы меня по миру пустите голым, Артур!

— Миша, это ненадолго!

— Да… блин… ненадолго. Усядется на мое кресло кто с толстой жопой. Так и не сдвинешь потом.

— Почему с толстой жопой?

— Ну, так у писателя жопа — самый рабочий предмет, он на ней много сидит! И без толстой и железной жопы «Войну и мир» не напишешь. В общем, ты меня понял…

— Миша, не будет у «Огонька» главреда. Будет редколлегия. А как все вернется на круги своя, так ты и вернёшься!

— Понял, значит, всё уже решено?

— Угым… — Артур тоже активно сокращал поголовье пирожков, и чтобы не уснуть голодным, пришлось прерваться.

— Скажи, Артузов, а вам не страшно такой исторический документ курочить? Вы же возьмете его за основу и туда напихаете всякой хрени. И что, не жалко?

— Миша, ОН сказал, что обязательно надо использовать. НАДО! Понимаешь, вывести на чистую воду эту группировку, это непросто! Очень непросто! Зато станут известны все, или почти все фигуранты. Высунут они свои бошки. Высунут! Такой шанс свалить, сам понимаешь! Не могут они им не воспользоваться, не могут! Уже шевеление началось. Стали прощупывать позицию для проведения внеочередного съезда, чтобы скорректировать пятилетние планы. Это официальный повод. А вот что будет за повод на самом деле? Там ведь тоже против нас не дураки играют, Миша, поэтому тебе с «Огонька» придётся слететь, останется «Крокодил». Ты там чего позубастее засунь пару раз. Ну, не мне тебя учить. В общем, надо, чтобы видели, что у тебя из-за твоего склочного и сволочного характера проблемы.

— А они не решат воспользоваться этим, чтобы цену сбить?

— Обязательно решат. Но ты тут стой до конца! Твоя жадность — это тот аргумент, который их обязательно убедит, что с тобой можно иметь дело.

— Понял, я не жадный, а домовитый, всё заработанное в дом тащу!

— Вот-вот! — Рассмеялся Артузов. — Продолжай в том же духе! Я даже тебе поверил! На минуточку даже не выходи из образа! Всё, бывай! А вот, я же тебя, проглодита, уже знаю.

И на столе образовался еще один кулёк с пирожками. А вот этим Артур всё исправил. Настроение стало улучшаться. Сейчас еще чайку закипячу и все съем! Но жадность пришлось поумерить. Потому что почти ночью приперся брат Боря и слопал половину пирожков, причём, падлюка, кривился, что они совсем не такие вкусные, как у его жонки! Если ж они не вкусные, так какого ты их лопаешь? Не брат, а сволочь! И почему-то Кольцов был с моим последним утверждением согласен.

Глава третья

За страх или за совесть?

Дом на Набережной, 17 июня 1932 года

Вчера было оглашено решение об увольнении меня, Михаила Кольцова, с должности главного редактора журнала «Огонёк». Да, понимаю, что в этом есть такая необходимость, но почему-то нам обоим было сие неприятно. Ладно, Кольцову, а мне-то с этого что? Ан нет, за это время я, скорее всего, тоже как-то окольцовился. В общем, личность Миши оказывает на меня какое-то влияние. И что самое интересное, если бы меня назначили еще куда. Так точно бы звонки повалили, поздравления, приглашения на всякие мероприятия околосветского толка. Вообще, стремление советского бомонда как-то копировать модели поведение старой аристократии бывали частенько слишком неуклюжими и откровенно пародийными. Вот, мой друг, Владимир Маяковский это очень точно отметил…

И вечером

та или иная мразь,

на жену.

за пианином обучающуюся, глядя,

говорит,

от самовара разморясь:

«Товарищ Надя!

К празднику прибавка —

24 тыщи.

Тариф.

Эх, заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать

как коралловый риф!»

А Надя:

«И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем

сегодня

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!»

На стенке Маркс.

Рамочка ала.

На «Известиях» лежа, котенок греется.

А из-под потолочка

верещала

оголтелая канареица.[1]

Это я к тому, что никто, кроме брата Бори мне не звонил, сочувствия не выражал. Ждали и боялись. Все! Ни одна высокохудожественная мразь за сегодня не позвонила! Сдох Охрим, и хер с ним! Боятся, сучата, ох, как боятся! И что там про нашу выдающуюся писательскую интеллигенцию, про их оппозицию режиму? Вранье всё это. Их оппозиционность выражается только в дикой зависти по поводу премий и наград, которые достались конкурентам, а падающую птицу так еще и затопчут, а чего уж там? На всех-то рассчитано не было! Не хватает писателям на кальсоны! Про что это я? Так про известный факт, когда великий пролетарский поэт и писатель Максим Горький никому не известному поэту Мандельштаму прошение одежонку выдать подписал, а вот на теплое белье (пару кальсон) из списка вычеркнул. По всей видимости, талантом Мандельштам до Пешкова не дорос.

А вообще-то во мне все ещё бурлит и шкварчит… Ох и неприятно закончился для меня разговор в кремлевском подвале. А что тут приятного может быть? В общем, взяли меня два товарища, Кунин и Смирнов, в оборот. Объяснили, что их задача обеспечить мою лояльность, причем не допустить, чтобы мои знания попали врагу. А кто у нас враг? Да почти все! Блядство натуральное! В общем, мне выдали ампулу с цианидом, которую я теперича в одежку себе вшил. Ну да ладно, а чтобы я совсем перестал сомневаться, что на крючке, Куня, сволота такая приказал моему сердцу остановиться. И оно, бл… остановилось! Я смотрел на часы, которые были на столе — ровно минуту. Потом закачало. Что я за эту минуту пережил? Да нет, вся жизнь передо мной не пронеслась. Но вот чувство, что тебя держат, как птицу в кулаке, и что ты уже не жив, это было, чувство стыдного, поразительного бессилия. Ага, еще и обмочился… суки! Если бы еще пару минут, то и… ладно, вспоминать не хочется. Вот тебе пряник, Миша — ты живи пока что, живи, но в качестве кнута помни, чуть что не то сделаешь, или предать подумаешь, так сразу же сердечко твое остановится, так что если что, лучше сам ампулку раскуси, мгновенно и не больно… Вот тебе и доверие. В общем, никогда еще не чувствовал себя настолько униженным. Да, понимаю, что это программа, заложенная при гипнозе. Сто процентов. Но ее-то мне не снять. Нет, есть варианты, например, попасть за границей к какому-то специалисту, который сможет эти блоки нейтрализовать. Но почему он же не сможет заложить мне свои установки? Такие специалисты если и есть, то со спецслужбами сотрудничают тесно, по-иному в нашем мире никак.

Ну что там Катаевы, Ильфы да Петровы, учуяли, что хлебное место освободилось? Учуяли! Кольцов сделал «Огонёк» журналом, который читают сотни тысяч! И какой у него тираж! А какой у него тираж? Миша, какой тираж я подписывал у последнего номера «Огонька»? Обиделся, дуется, молчит! Да, в СССР есть система, но нет единого профсоюза или объединения писателей и журналистов. А нужен ли он? Вот в чём вопрос!

Ладно, пройдусь-ка я снова по Патриаршим… Именно тут я должен увидеть своего знакомого. Наша встреча и будет сигналом к тому, что у моих конфидентов все готово для передачи мне денег. Интересно, Артур прав, постараются они еще уменьшить мне гонорар, или нет?

К тому времени, когда должна состояться передача папки с документами, оставалось очень немного времени. И я испытывал серьезный такой мандраж. Не боится смерти только идиот, я же обычный человек, да, меня всего трусило, на свое ежедневное рандеву я вышел, стараясь изобразить совершенное спокойствие. Сегодня был жаркий день и у прудов собралось народу очень и очень, впрочем, это мне совершенно не мешало. Главное, чтобы Аннушка не успела разлить подсолнечное масло. А всё остальное — ерунда.

Тут в толпе я заметил Верочку Рошаль, работницу «Огонька», на удивление, она не стала перебегать от меня на другую дорожку, а широко улыбнулась и пошла навстречу.

— Миша! Как я рада вас видеть! Мы в редакции все были огорчены, что вы нас покинули, что же произошло?

И хотя я понимал, что «все огорчены» — это явная гипербола, но что Верочка искренне мне сочувствовала, было чертовски приятно.

— Верочка, неисповедимы пути карающей длани господней! — с максимально театральным пафосом выдал я в ответ.

Та прыснула.

— Миша, вы просто не умеете быть серьезным…

— Верочка, я серьезный только в день, когда подписываю макет, вы же в курсе. На самом деле это мне врачи подсуропили. Выдумали какой-то там синдром хронической усталости и потребовали временно сбросить нагрузку. Выбора мне не дали. Сказали, если я через три месяца не восстановлюсь, то и с «Крокодила» могу слететь.

— Миша, но это же…

— Ну, и я им так и сказал. Не знаю, только профессор на меня видно зуб наточил… Неврипатолог…

— Ой, Миша, что это, так серьезно?

— Увы мне, увы мне…

Я состроил совершенно покаянную рожу, но тут, скосив глаза на грудь четвертого размера, которую у Верунчика не заметить было невозможно, я напоролся взглядом на сидящего на лавочке человечка, с которым мне и предстояло тут встретиться. Впрочем, это была первая «пристрелка глазами». Я чуть заметно кивнул головой, как будто что-то своим мыслям ответил, в моей руке был кожаный портфель. Это был сигнал того, что я готов к работе. Инициативник с той стороны ничего не сказав поднялся и ушёл. Значит, сегодня надо ждать звонка.

— Верочка, а ты не против утешить одного бывшего руководителя? А то я стал таким мелким и жалким. Противно на себя смотреть со стороны?

— Паяц!

Чикаго, 19 июня 1932 года

— Итак, молодой человек, зачем я вам понадобился?

Академик Ипатьев говорил на английском с небольшим акцентом, сказывалось, что основными языками, которые он изучал ранее были французский и немецкий. Впрочем, тут, в США, где ему провели успешную операцию, он стал разговаривать на американском варианте английского языка, не испытывая в этом каких-либо затруднений. Талантливый человек талантлив во всем. Сейчас ему предложили должность профессора в Северо-Западном университете Чикаго, кроме того, поступило заманчивое предложение от «Universal Oil Products Company», от которого он не собирался отказываться. Свои первые месяцы в Чикаго он жил в не очень большой, но достаточно уютной гостинице на северной окраине города, подальше от шумного центра. Из Германии он привез небольшие деньги, что позволяло ему, вкупе с гонорарами за несколько новых статей, чувствовать себя более-менее на плаву. Но перспективы новой работы будоражили. Условия ему предоставляли просто великолепные! Так почему же ими не воспользоваться?

— Владимир Николаевич. вы не будете против, если мы перейдем на русский?

— Вот как… Вот как… Так вы оттуда или из Парижа? Я еще в Берлине сказал, что с организацией РОВСа никакого дела иметь не буду и никаких пожертвований от меня не дождётесь!

— Спасибо, товарищ академик, что приняли меня за белогвардейца, но я был и остаюсь на другой стороне баррикад.

— Вот как? И что вам необходимо от меня, товарищ…

— Васильев. Зовите меня товарищ Васильев, Николай Фомич.

— Судя по всему, вы никакой не Васильев, но это не имеет никакого касательства к нашему делу, итак, что вам угодно?

— Владимир Николаевич, вы читали про выступление товарища Сталина, в котором он упоминал и ваше имя?

— В американских газетах нечто такое мелькало, но никаких подробностей.

— Тогда сделаем так. Я оставлю вам несколько писем и вот эту газету с напечатанной статьей, а после чего мы с вами продолжим разговор. Через час, вас устроит?

— Хорошо, только не здесь…

— Буквально в двух шагах от вашей гостиницы есть небольшое уютное кафе, вас там устроит?

— Давайте так, в два часа пополудни, у меня, знаете ли режим, после операции…

— Прекрасно, Владимир Николаевич. Ровно в два часа.

С того времени, как академик Ипатьев объявил о своем решении не возвращаться в СССР, у него дважды были представители советского посольства, сперва в Берлине, а затем уже тут, в США. Оба пытались склонить его к возвращению на Родину. Но возвращаться он не собирался. Слишком был напуган тем валом репрессий, которые захлестнули научный мир, особенно свирепствовал товарищ Куйбышев, у которого с Ипатьевым вообще не сложилось никакого контакта, а, учитывая то, что он был близок к Бухарину, много сделавшему для создания химической промышленности, то вообще возвращение было для него смерти подобно. Но вот этот визит был каким-то другим. Эти два товарища, посольские действовали нагло, нахраписто, было такое впечатление. Что им необходимо было выкричаться, чтобы зафиксировать: визит к нему был, скандал был, ничего не вышло, извините… А тут весьма располагающий к себе молодой человек, напоминающий по манере одеваться банковского клерка средней руки, уверенный в себе, вежливый. Посмотрим, что к чему. И ученый сел за предоставленную ему корреспонденцию.

Человек, который назвался Васильевым, ждал академика Ипатьева там, где они и договорились встретиться. Учёный немного опоздал, он был слишком взволнован полученными сообщениями и долгое время не мог прийти в себя. В его возрасте волноваться было вредно, а еще эти последствия от перенесенного наркоза… За столиком в углу сидел его визави, которому официант только что принёс свежий кофе, впрочем, тот смотрел на этот напиток несколько морщась.

— Извините за опоздание, Николай Фомич!

Академик сел за столик и заказал себе чай и выпечку.

— Ну что вы, Владимир Николаевич. сегодня у меня абсолютно свободный день. Так что не напрягайтесь. Вот кофе у них тут откровенно паршивый. Знаете, привык к более крепкому, а они тут развели хороший напиток большим количеством воды и называют этот непонятно что за напиток кофеём! Н-да уж…

— Наверное, вы жили в Латинской Америке? Там кофе крепчайший. Я как-то любил именно бразильские сорта, сейчас вот не пью, сердечко пошаливает…

— Понимаю, но нет, мне нравится кофе, сваренное по-восточному, есть и крепость, и вкус, и бодрит как-то по-другому. Возможно, потому что там добавляют свои травы, тот же кардамон, например, или корицу. Но мы тут всё-таки не будем отвлекаться на арабику с робустой[2], давайте-ка перейдём к тому делу, что привело меня всё-таки к вам.

— Я вас внимательно слушаю, Николай Фомич.

— Скажу сразу же, нашей стране очень важна ваша работа. Вопрос только в том. что сегодня у нас просто нет возможности выделить вам лабораторию и достаточное финансирование под ваши исследования. К сожалению. Вы сами знаете, мы пока еще очень бедная страна. И наши враги не хотят сделать ее богатой. В тоже время тут вам дают возможность работать на лучшем оборудовании, да и среди студентов вы сможете набрать группу толковых помощников. В общем, у товарища Сталина есть к вам личное просьба.

— Весьма интересно.

— Сначала скажу, для чего всё это нужно. По мнению наших товарищей, в ближайшие десять-двенадцать лет следует ожидать серьезных потрясений, вполне возможно, новой мировой войны, где блок капиталистических государств будет воевать против СССР. Всё, что сейчас происходит в стране надо рассматривать именно как подготовка к этому испытанию. Ибо на кону будет вообще существование СССР как государства и россиян как нации. Вам разрешено работать тут, в США. Что интересует нас? Каталитический крекинг нефти и получение высокооктанового бензина. Я думаю, вам под силу создать такие технологии, которые ваши ученики в СССР смогут улучшить или как-то исправить, чтобы у вас не было проблем. Да, как только у нас будут эти бумаги, вы сможете решать сами — оставаться здесь или вернуться на Родину. Никаких претензий и гонений не будет. Более того, ваши дети вольны выехать к вам, если вы захотите, никто не держит их в стране, и никаких заложников, даже не думайте про это. С другой стороны, они могут оказаться заложниками уже здесь. Так что решать вам, и только вам.

— Простите, а каков гарантии того, что мои дети…

— Слово товарища Сталина вас устроит?

— Конечно… Я даже не могу предположить…

На столике как будто ниоткуда лёг листик бумаги. Ипатьев хорошо знал этот почерк, как и резкий росчерк-подпись в самом конце.

— При возвращении в страну вам дадут лабораторию, которую постараются оснастить на должном уровне. Так что обижены вы не будете.

Ошарашенный ученый поднял глаза на своего собеседника, после чего произнёс:

— Я поражён, это не розыгрыш?

— Нет, что вы. Наоборот, мы заинтересованы в ваших знаниях и связях в научном мире, более того, мы пошли навстречу вам еще и в одном вопросе: ваш сын, Николай, он получил официальное приглашение в СССР, ему гарантирована амнистия как участнику Белого движения, готовы предоставить лабораторию уже сейчас, нас заинтересовали его работы в области фармакологии. Тут решение за ним, если он откажется, есть возможность финансирования его изысканий от одной частной фирмы. Надеюсь, он как-то наладит с вами отношения.

— Так вы в курсе?

— Того резкого письма, что он написал вам? Конечно в курсе. Николай несколько импульсивный товарищ, надеюсь, что научные интересы окажутся для него важнее идеологии.

— Вы знаете, я мог бы попросить время для раздумий… Могу сказать честно, что я решил не возвращаться в Союз только потому, что опасался за свою жизнь и жизнь близких мне людей. Но тут мои коллеги и ученики говорят, что в стране восстанавливается законность, что к людям науки снова стали относиться с большим уважением, практически как при Ленине. Я соглашусь с вашим предложением, не буду брать времени для размышлений. Если я могу еще послужить своей стране, то почему бы и нет… Но я бы хотел…

— В этой газете, на последней странице, четвертое объявление во втором столбике. Реклама строительной фирмы. Напишите на этот адрес письмо с пожеланием узнать цену на строительство небольшого домика в пригороде. К вам появится представитель фирмы, которому можно будет отдать информацию и получить небольшую премию. Всё будет оформлено официально, не переживайте, комар носа не подточит. Этот канал связи только для вас.

— Серьезно? Хорошо.

— И еще, подскажите, кто из ваших учеников в СССР может возглавить направление по получению в промышленных масштабах нитроглицериновых порохов и гексогена?

— Ну, это вопрос в лоб, минуточку, мне надо подумать…

Глава четвертая

Красный Бонапарт[3]

Москва. Академия имени Фрунзе, 21 июня 1932 года

Кровавый диктатор Сталин откровенно скучал. Доклад Тухачевского тянулся уже почти час, и конца-краю его не было видно. Что хорошо умел этот маленький бонапартий, так это сыпать заумными словами, вставляя куда следует цитаты из трудов основателей марксизма, говорил много и пространно, теоретик хренов. Иосиф Виссарионович этот доклад внимательно прочитал еще неделю назад, не такая большая была сложность для людей Лакобы черновик сфотографировать и доставить вождю. Так что сейчас он думал о другом, иногда улавливая некоторые фразы великого теоретика, так и оставшегося поручиком.

«Успехи нашего социалистического строительства… ставят перед нами во весь рост задачу реконструкции Вооруженных Сил на основе учета всех новейших факторов техники и возможности массового военно-технического производства, а также сдвигов, происшедших в деревне… Количественный и качественный рост различных родов войск вызовет новые пропорции, новые структурные изменения… Реконструированная армия вызовет и новые формы оперативного искусства».

Сталину было жаль, что на совещании нет Свечина. Нет, он отсутствовал не из-за того, чтобы не раздражать Тухачевского, Иосифу Виссарионовичу было бы очень интересно, как отреагировал бы Михаил Николаевич на критическую речь своего извечного оппонента. Увы, Александр Алексеевич получил назначение начальником штаба Дальневосточного особого военного округа. Решение о его создании было принято недавно. И разворачивался этот округ на базе достаточно хорошо показавшей себя во время конфликта на КВЖД Краснознаменной Дальневосточной армии. Начальник штаба этой армии, Альберт Янович Лапин (Лапиньш), служивший под командованием Тухачевского, сейчас осваивал премудрость воздухоплавания. Он учился в летном училище и должен был перейти в ВВС и возглавить воздушные силы ДОВО. А вот Свечин, в кратчайшее время подготовившей несколько серьезных записок по Японии, был назначен к Блюхеру начальником штаба всего Дальневосточного округа. По мнению вождя, там опытный специалист с академическим образованием был необходим. Перед отлетом в Хабаровск Александр Алексеевич имел кратковременную встречу со Сталиным, где ему было сказано, что нужно в его работе исходить из необходимости защиты интересов СССР на Дальнем Востоке. И конкретной задачей, разработка планов кампании против Японии в Маньчжурии. А вот это неожиданность, с чего бы это наш великий стратег переключился на флот, он же должен был говорить о воздушных силах? Неужели странички сложил неправильно?

«Применение новых технических средств морского и воздушного морского боя, совершенно по-новому ставит вопрос о борьбе с линейным флотом, особенно в условиях относительной близости берега. Быстроходность линкора и мощь его артиллерийского вооружения могут уменьшиться, иногда почти сводятся на нет применением высотного и низкого торпедометания, высотной постановкой мин заграждения, атаками радиоуправляемых ракет и торпедных катеров, задымлением артиллерийского наблюдения и управления на кораблях, путем сбрасывания мелких дымовых авиабомб и мощного авиационного бомбометания с применением во всех случаях широкой постановки дымовых завес авиацией».

Было видно, что докладчик сам немного смутился, что-то быстро пошелестел листиками доклада, успокоился, взял себя в руки и продолжил:

«Охранение линейного флота от атак с воздуха должно быть возложено на специальные суда, несущие на себе:

а) авиацию, могущую в любой момент подняться в воздух для отражения атак противника;

б) зенитные орудия с автоматическим управлением; эти же орудия должны иметь возможность вести огонь и по быстроходным надводным целям».

Ах, какой молодец, и жнец, и швец, и на дуде игрец. Нет, всё-таки надо, обязательно надо ввести разделение флотских и армейских наркоматов, может быть, отдельно выделить наркомат военно-морского профиля, потому как нельзя допустить, чтобы взгляд дилетанта влиял на строительство флота. Слишком дорогое удовольствие флот. Особенно линейный. И кому это поручить? М не настолько богаты, чтобы позволить себе строить плохие корабли! Надо будет всё-таки вызвать к себе Крылова, у нас очень много вопросов по судостроительной программе. И как все их решить — непонятно. Надо иметь сильный флот, но, в тоже время, даже очень сильный флот в Чёрном море, запертый проливами, как и на мелководной Балтике, это ведь деньги и ресурсы, вложенные в никуда. А вот солидная эскадра на Тихом океане — необходимость, но тут нам с Японией не тягаться. А появление сколь-нибудь серьёзных сил во Владивостоке для них будет сигналом для атаки. На суше мы их еще одолеем, но на море… Надо как-то совместить концепцию достаточности оборонных способностей флота и наших экономических возможностей. Вот, докладчик дошел до авиации. Молодец! Ай, какой молодец!

«…Современная авиация может на длительный срок сорвать железнодорожные перевозки, уничтожить склады боеприпасов, сорвать мобилизацию и сосредоточение войск… Та сторона, которая не будет готова к разгрому авиационных баз противника, к дезорганизации систематическими воздушными нападениями его железнодорожного транспорта, к нарушению его мобилизации и сосредоточения многочисленными авиадесантами, к уничтожению его складов горючего и боеприпасов, к разгрому неприятельских гарнизонов и эшелонов быстрыми действиями мехсоединений, поддержанных кавалерией и пехотой на машинах, — сама рискует подвергнуться поражению».

Тысячи самолетов и немедленно! Сотни тысяч танков, и как можно быстрее! Уже один раз ему лично указывал на фантастичность таких планов, отрыв от реальности. А он продолжает дуть в ту же дудку. Фальшивит, надувает щеки и дует, дует, дует. Многие вещи правильные говорит, картинку расписывает — вообще замечательную. Вот только реальность от картинки отличается, очень сильно отличается. Сейчас Иосиф Виссарионович очень чётко осознал, что видит перед собой воочию причины катастрофы сорок первого года. Он внимательно изучил и записку Кольцова-Пятницына, в которой попаданец из будущего описал причины такого ужасного начала войны, и тетрадь кадрового офицера, попавшая к нему из Новосибирска. И вот сейчас получалось, как по писанному: быстрым ударом, сконцентрировать силы, нанести поражение, деморализовать врага скоростным продвижением танковых колонн. И поэтому склады расположили близко от границы, и они оказались у врага, а ведь эту приграничную конфигурацию войск тоже придумал Тухачевский и воплощали его соратники, идейные соратники. Его и Фрунзе. Конечно, о покойниках плохо не говорят, но если бы еще и авторитет этого молдавского гения, то было бы вообще невозможно эту тухачевщину остановить. Ему было неприятно читать и о собственных ошибках и промахах. Неприятно, но надо было. Потомки не щадили ни его, ни его окружение. Ну что же, лучше вовремя осознать и не допустить.

«…Современные средства подавления, будучи примененные в массовых масштабах, позволяют достичь одновременной атаки и уничтожения всей глубины тактического расположения обороны противника.

Эти средства, и в первую очередь танки, позволяют:

а) подавить систему огня обороны противника так, чтобы большая часть артиллерии и пулеметов не могла принять участия в отражении атаки и проникновения наступающей пехоты и танков НППв глубь оборонительной полосы;

б) нарушить систему управления, сковать и изолировать резервы противника с тем, чтобы в период боя в глубине оборонительной полосы разгромить по частям разные эшелоны боевого порядка противника.

Так как в этом случае успех продвижения пехоты зависит от успеха продвижения танков, то основная масса артиллерии должна быть обращена на поддержку танков и только после выхода их в свои районы действий обращается для поддержки пехоты на участках, где нет танковой поддержки. Таким образом, поддержка пехоты возлагается на танки, а поддержка танков на артиллерию».

Ну вот, сел на своего любимого конька, танки, танки, танки! Сто тысяч жестянок в год!

«…это заставляет, с одной стороны, артиллеристов продолжать разработку организации огневого вала в различных условиях и применительно к разным скоростям атакующих танков, с другой— обратить особое внимание на способы связи между танками и артиллерией танковой поддержки.

Наконец, совершенно необходимо, чтобы танковые части учились действовать в условиях пониженной видимости и совместно с мощной артиллерией. Установление прочных способов связи между танками и артиллерией должно быть основательно разработано… Взаимодействие танков, авиации и авиадесантов в глубине оборонительной полосы противника должно быть обеспечено предварительной увязкой их действий в плане боя по времени и пространству».

И вот, при всем этом ни слова о развитии связи. О том, как управлять такой армадой в бою. Командир танка должен высунуться из его люка и флажками отдать команду! На параде, да, согласен, но в бою! Правильно критикуют этого идиёта. Потому что при правильности некоторых идей он возводит их в абсолют, не слыша других, совершенно не слышит. Ему уже объясняли о возможностях нашей экономики! И что?

«…в связи с последними решениями КОбыстром оснащении РККА танками, артиллерией и другими техническими средствами резко выросла потребность в военных инженерах различных специальностей, что требует немедленного выделения из Военно-технической академии РККА ряда самостоятельных академий и в первую очередь: механизации и моторизации, военно-инженерной и военно-химической».

Ну что же, доклад подходит к концу. Замечательно, а то слушать это всё уже устал. Самое интересное должно случится во время прений. Впрочем, читал Сталин и отчёт, составленный Карлом фон Эйнемом, героем битвы на Марне, бывшем командующем 3-ей армией Рейхсхеера. Выйдя в отставку, он доживал свой век в небольшом городке Мюльхайм-на-Руре. Жил только на пенсию, пусть и генеральскую, но в Веймарской республике с ее галопирующей инфляцией, доходы были не слишком-то велики. На предложение проанализировать для военного журнала стратегический дар одного из видных красных командиров, Михаила Тухачевского откликнулся с энтузиазмом. Он отвечал за подготовку Пруссии к мировой войне, так что имел серьезный опыт анализа действий командиров такого уровня, да и мужик головастый, имеющий даже сейчас авторитет в Германии. Вот только авторитет на хлеб не намажешь.

«Главной положительной стороной действий русского генерала Михаила Тухачевского является быстрота принятия решений и целеустремленность, с которой он добивается поставленной задачи. При этом надо учитывать, что Гражданская война в России имела весьма специфический характер, резко отличающийся от ведения боевых действий в той же Мировой войне… Будучи неплохим тактиком не имеет стратегического мышления, в вопросах логистики не разбирается. Слишком увлекается наступательными действиями, в результате чего тылы не успевают за наступающими частями и происходит кризис поставок боеприпасов и продовольствия в части, которые находятся на основном направлении удара. Эта ставка исключительно на наступление показала свое фиаско во время провала под Варшавой, когда противник сумел сконцентрировать резервы и нанести удар по оторвавшейся от тылов группировке. Очень часто создается впечатление, что красный командующий просто абстрагируется от действительности, пребывая в плену сомнительных представлений».

Удивительно, как это пересекается с мнением еще одного заклятого врага Тухачевского и Советского Союза Юзика Пилсудского.

«Этим я отнюдь не хочу сказать, что П. Тухачевский[4] именно так и управлял войсками, не хочу использовать во всей полноте свое таким способом полученное преимущество, но я не могу избавиться от мысли, что очень многие события в операциях 1920 года происходили так, а не иначе именно из-за склонности П. Тухачевского к управлению армией как раз таким абстрактным способом».

А это уже слова немецкого специалиста.

«Тухачевский эффективен до тех пор, пока противник его делает еще большие ошибки, чем он сам. Оценка его действий во время войны 1920 года с Польшей — это слабая тройка, и все его успехи были вызваны тем, что ему противостояли еще более слабые специалисты со стороны армии Польши».

Иосиф Виссарионович отвлекся от своих мыслей, потому что выступающий с репликой по докладу Тухачевского командир 6-го (Гомельского) механизированного полка Дмитрий Григорьевич Павлов предложил посмотреть короткий документальный фильм. По дороге довольно шустро движется группа танков БТ, всего восемь машин. Следующий кадр вылавливает танк, похож на Т-26, только с коротким орудием в башне. Он укрыт окопом и замаскирован. Выстрел. Передний танк останавливается, на его броне вспухает что-то типа белого облачка. Колонна тормозит. Надпись: «Наблюдатель сообщил об уничтожении первого танка с экипажем». В это время танк в засаде переводит прицел и снова стреляет, на этот раз попадает в ходовую часть последнего танка. «Наблюдатель сообщил, что последний танк в колонне выведен из строя». В колонне начинается форменный бардак. Один из танков сползает на грунт и тут же видно, что застрял. Остальные пытаются быстро установить гусеницы, чтобы уйти из-под обстрела. Вскоре все танки колонны оказываются выведены из строя, последним из них был выбит застрявший на почве танк.

Слово берет Павлов.

— Товарищи. Мы смоделировали ситуацию, которую нам навязывает товарищ Тухачевский — стремительным маршем колонн лёгких танков с противопульной броней по шоссейным дорогам. Как видите, такое продвижение легко парируется всего одной единицей бронетехники с легким скорострельным орудием и наличием бронебойного снаряда. При этом стоящий в засаде танк не получил повреждений вообще, а атакующая танковая группа была остановлена и уничтожена. На данном примере мы четко иллюстрируем все недостатки этого вида бронетехники: противопульная броня не спасает от огня артиллерии. Как показали данные контрольных обстрелов, даже орудие небольшого калибра при попадании в такой танк выводит его из строя. Во время конфликта на КВЖД себя хорошо показали не слишком скоростные танки Т-18, которые являются машинами сопровождения пехоты, но они двигались вместе с пехотой, значительно усиливая ее огневые возможности. Ставка на танки, да, это правильная ставка. За танками — будущее. Но что такое танк? Это самоходное орудие, то есть пушка, которую можно быстро доставить в нужное место и подавить сопротивление противника. Но что мы имеем сейчас? Плохо бронированные пулеметы? Или совсем легкие орудия? Считаю, что нашим конструкторам надо продумать и хорошо продумать концепцию более защищенного танка. Пусть двигающегося с меньшей скоростью, но обязательно на гусеничном ходу.

— Товарищ Павлов считает, что нам не нужны легкие танки? Но сейчас в мире других танков никто не строит. Во всяком случае, медленные черепахи — это не то, что нужно наступающей Красной армии. — не выдерживает Тухачевский. Павлов удачно парирует, объясняя, сколько стоит подготовить танкиста, и сколько стоит снаряд, который трех подготовленных специалистов в гроб загонит. А то, что никто и нигде не делает — не аргумент. На то мы и пролетарское государство, чтобы делать лучше и самое новое!

Ну что же. так начиналось избиение золотого мальчика! Шапошников сумел буквально по каждому тезису Тухачевского (спорному тезису) найти содокладчика, который эти тезисы множил на ноль. Сто тысяч танков. А количество бензина, которое им нужно? А кто будет этот бензин доставлять? А сколько автомобилей мы имеем? Лошади? Тогда танковые марши будут зависеть от скорости движения обозов с лошадьми, так зачем нужны такие быстрые танки? И так по каждому пункту.

К концу дискуссии стало ясно, что ни о каком продвижении вверх товарища Тухачевского речи быть не может. Так что и без Свечина справились.

Глава пятая

Казнить нельзя помиловать

Москва. Академия имени Фрунзе, 21 июня 1932 года

Я был в числе очень небольшого пула журналистов, допущенных на совещание в военной академии имени Фрунзе. Для чего? Наверное, нас позвали, чтобы засвидетельствовать громкое падение товарища Тухачевского. Во всяком случае, я так решил. Кроме меня было еще двое: один от «Красной звезды», я от «Правды» и совершенно неизвестный товарищ от какого-то чисто военного журнала. Но были мы все трое гражданскими. И место занимали на самой галерке.

Вообще-то мы наблюдали избиение, по-другому называть это зрелище я не могу. Практически на каждый тезис нашего теоретика выдвигались контраргументы, которые разбивали их в пух и прах. Я же задумался о том, насколько правильно было утверждение о том, что именно концепции Тухачевского виноваты в разгроме Красной армии летом сорок первого года. Ведь вроде бы он говорил очень много умного и правильного… И всё-таки. Включил память. Когда-то мне попалась статья маршала Бирюзова, написанная в шестидесятых годах, в которой гений Тухачевского оценивался очень и очень высоко, не буду говорить об некоторых идиотах, считавших, что красный Бонапарт намного более выдающийся командующий, нежели Жуков и Рокоссовский. С этими всё ясно, с Бирюзовым, чья позиция сыграла важнейшую роль при переходе власти в руки Хрущева и получившего за это соответствующие награды, с ним тоже всё ясно. Гения военного дела Сталин уничтожил!

Концепция атакующей Красной армии, которую Тухачевский активно продвигал вместе с Фрунзе еще очень долго будет довлеть над нашими военными. Атаковать, атаковать и еще раз атаковать. В условиях сверхманевренной Гражданской войны, сидевший в глухой обороне был практически обречен на поражение: гигантские пространства фронтов и не такие уж большие массы людей, которые на линии боя сражались друг с другом. Отсюда роль конницы, упор на быстрые действия, учитывая, еще и тот факт, что времени и средств на сооружение мощных оборонительных линий просто не было. Пример: Перекоп с его оборонительными сооружениями просто обошли, воспользовавшись погодными условиями. Концепция Тухачевского еще и привела к тому, что план прикрытия западных границ СССР был сверстан именно с точки зрения этой теории. РККА не планировала сидеть в обороне, вообще такому маневру, как отступление, защита укрепленных позиций внимания не уделялись. Почему тогда удивляться, что в первые месяцы войны мы теряли десятки тысяч в непродуманных контратаках? А расположение военных складов не в местах накопления мобилизационных ресурсов, а близко к границе? А ведь это тоже исходило из этих пресловутых концепций. Вспомнил одну сказку про жестокого и тупого Мехлиса, который виноват в трагедии Крымского фронта, мол, запрещал войскам готовиться к обороне, требовал и гнал вперед, в атаку, потому у нас самая атакующая армия. Но ведь для этого достаточно посмотреть опубликованную переписку Мехлиса и Сталина, в которой первый говорит о бездействии генерала Козлова, как раз аргументируя то, что командующий не готовится к обороне Крыма, требует его заменить, на что вождь с раздражением отвечает, что Гинденбургов у нас нет и заменить Козлова некем.

Создание механизированных корпусов, в которых было почти двадцать тысяч легких танков, с которыми эффективно боролись не только артиллеристы, но и великолепно обученная пехота вермахта, это разве не вина Тухачевского? Сколько народных денег, сил и средств было пущено в утиль? Сколько толковых ребят погибли в этих жестянках, которые ничего не могли противопоставить чуть лучше бронированным роликам Гудериана только потому что не умели этого делать? Впрочем, немцы умело использовали и танки, которые по своим характеристикам были хуже наших. Опять таки потому что умели их использовать.

По идеям Тухачевского толпы быстроходных танков с подвеской Кристи должны были нестись по хорошим дорогам Европы, распугивая и действуя психологически на врага. А что, их слабенькие пушечки и пулеметы могли воздействовать как-то по-другому? Только давить на нервы, и только. Вот только забывают, что в психические атаки белые ходили потому, что у них хронически не хватало патронов. Военные заводы остались под контролем большевиков. Так что давить на психику — это хорошо, но лучше давить огнём!

Удивительно и то, что, выступая за взаимодействие разных родов войск, насыщение армии танками и самолетами, наш выдающийся теоретик так и ничего не сделал для развития связи. Я не знаю, каким образом его идеи с тысячными ордами танков и самолетов сочетались с возможностями ими управлять. Ведь развитию связи Тухачевский как-то внимания не уделял. Наверное, взмахи флажками танкистов и летчиков (извините, что про летчиков пошутил) были достаточно гениальной формой отдачи приказов во время боя. То есть, под вражеским обстрелом командир должен был высунуться из машины, отмахать флажками сигнал и нырнуть обратно в машину. При этом если он погибал или получал ранение, то танк становился небоеспособным: командир должен был еще и стрелять.

И при всём этом никаких пониманий логистики, основы современных боевых действий. Создание гигантских мехкорпусов, с очень ограниченным количеством пехоты вооруженной всё той же трехлинейкой, как и в русско-японскую и империалистическую, не защищенной броней, отсутствием достаточного обеспечения автомобильным транспортом, без расчетов необходимости горюче-смазочных материалов, низким качеством моторов и ходовой… И совершенное отсутствие самоходной артиллерии. А зачем она нужна? И это при полном небрежении к артиллерии большого калибра, которой в РККА на начало Великой Отечественной войны в процентном отношении было намного меньше чем у противника. Почти до середины сорок третьего года на каждый наш снаряд в 150 мм и более немцы отвечали пятью! Сколько танков было у Паулюса, когда он рвался к Сталинграду? Да почти ничего, если сравнивать с танковыми группами первого года войны. Он применял тактику артиллерийского наступления, уничтожая огнем оборонительные позиции, используя именно тяжелые орудия!

И только наличие танков Т-34 и КВ с их трехдюймовыми орудиями позволило как-то компенсировать этот перевес. У нас же гаубицы или тяжелые пушки тащили или конной тягой, или медленными тракторами, мобилизованными в народном хозяйстве, а штатных тягачей не хватало или их использовали не по назначению, пытаясь компенсировать дефицит бронетехники.! И все эти проблемы кратно умножались крайне низкой технической грамотностью призывников, особенно из сельской местности. А если вымести всех квалифицированных рабочих, то кто будет делать оружие, бабы и детишки? Так и случилось. Женщины и дети своим трудом вытянули тыл!

Конечно, глупо говорить, что только Тухачевский виноват в поражениях сорок первого года, нет, чем был Жуков лучше, почему он не изменил столь странную конфигурацию войск на границе? И ошибок Сталина было много, и совершенно ложная, глупая пропаганда, которая в конце сыграла против нас же. И разведка, которая провалилась перед войной, провалилась. В том числе и потому, что много профессионалов попали под каток репрессий. Но все равно, смогли сделать очень много, и план «Барбаросса» сорвать, и хребет нацисткой гадине переломить. Вот только в моём времени эта гидра возрождается вновь.

От горьких раздумий меня отвлек шум в зале: Сталин направился к трибуне. Вот он взошёл на неё, посмотрел на зал, не знаю, что это за магия, но мгновенно стало тихо, ему для этого даже движения рукой делать не надо было. Он заговорил:

— Товарищи, мы слушали тут доклад товарища Тухачевского, потом мы слушали выступления других товарищей, у каждого из которых есть своё мнение, свой взгляд на развитие наших вооруженных сил, и это обсуждение переросло в жаркую дискуссию. И это хорошо, товарищи, что мы с таким интересом обсуждаем наше общее с вами будущее. Мы все понимаем, что мир капитала спит и грезит новой войной против СССР, единственного на Земле государства рабочих и крестьян. Одно только наше существование не дает спать всем этим Чемберленам, Рокфеллерам и Ротшильдам. И наша армия, наш военно-морской флот, наш воздушный флот — вот три силы, которые обеспечивают существование нашего государства, основа нашей обороны. Партия и правительство делают всё, чтобы обеспечить армию лучшим оружием, техникой, создать для рядового и командного состава лучшие условия жизни. Нам всем тяжело, мы начали отстраивать наше государство, взяли курс на индустриализацию и коллективизацию в сельском хозяйстве, и это правильный курс, товарищи!

(Аплодисменты, вождь переждал их, вот тут чуть взмахнул рукой, зал мгновенно успокоился).

— Хочу сказать, что очень многие положения товарища Тухачевского правильные, конечно, он несколько своеобразно трактует некоторые положения теоретиков марксизма-ленинизма, но разбор этих заблуждений товарища Тухачевского не цель моего выступления. Меня заинтересовали несколько моментов, на которых хочу остановить ваше внимание: сила Рабоче-Крестьянской Красной армии в ее идеологии, это правильно, но это не означает, что врага нечего противопоставить нашей идеологии, у него есть идеи национализма, которые очень крепки, и не надо тешить себя иллюзиями, что стоит нашим танковым колоннам пойти на европейские города, как в тылу врага вспыхнет всеобщее восстание, мы уже не раз и не два обжигались на столь безответственных фантазиях. Да и сам товарищ Тухачевский может вспомнить из своей практики, что никакого восстания пролетариата в Польше в двадцатом год не произошло, что польские рабочие влились в состав польской же армии, которая нанесла ему очень обидное поражение на Висле, а включение в состав РККА поляков не придало этим частям ни массовости, ни устойчивости. Наоборот, мобилизованные местные жители стали разбегаться, тем самым подрывая устойчивость соединений товарища Тухачевского.

(В этот момент лицо Михаила Николаевича стало бордовым, очень он не любил, когда его тыкали в этот самый разгром, но возразить, что в этом был виноват Егоров и Буденный в купе со Сталиным сейчас он опасался, потому промолчал).

— Поэтому нам надо понимать, что разложить армии противника нашей пропагандой будет очень сложно, и лучшим разлагающим врага фактором будет крепкий удар Красной армии по противнику, такой удар, чтобы от него ошметки летели во все стороны!

(Бурные аплодисменты).

— Теперь о концепции самой атакующей армии. Для того, чтобы атаковать врага надо создать численный перевес — в танках, орудиях, самолетах, пехоте и кавалерии на определенных участках фронта, что является залогом проведения наступательных операций. Следовательно, чтобы атаковать, нам необходимо срочно увеличивать количество дивизий, правильно говорит товарищ Тухачевский? Очень правильно. Только скажите, мы что, собираемся в ближайшие год-два на кого-то нападать? Или мы должны содержать огромную армию просто для того, чтобы было кого раздавить, если что. Мы еще не имеем экономического базиса для того, чтобы нападать на кого-нибудь только потому что один даже гениальный военный считает, что так надо сделать. Мы миролюбивое государство, нам нужен мир и спокойствие на наших границах. Нам нужно этих самых десять-двенадцать лет спокойствия, чтобы окрепнуть, чтобы создать совершенное оружие, чтобы стать сильными. И только экономическая мощь становится основой военной мощи, так учат нас классики марксизма-ленинизма. Удар слабого получится слабым. Мы можем рассчитывать только на себя и на свою силу. Будет восстание в тылу врага — прекрасно! Не будет, мы должны разбить его и без этого!

(Аплодисменты).

— Мы должны быть самокритичны и смотреть на наши вооруженные силы как на отражение нашей экономики. Сейчас мы не в состоянии содержать очень большую армию, поэтому произошло ее сокращение, что не очень хорошо отразилось на ее моральном облике и экономическом положении. Но наша большевистская партия делает всё, чтобы исправить это положение. Мы значительно улучшим снабжение армии, пайки ее командирам и рядовым, сделаем всё, чтобы служба в рядах вооруженных сил была почетна и престижна. Но вернёмся к нашей концепции атакующей армии. Если мы сейчас экономически не можем вытянуть создание большой армии, то, может быть, имеет смысл уделить свое внимание обороне? Проблема СССР в том, что мы очень большая страна, мобилизация проходит на очень большом пространстве, поэтому при нападении врага задача РККА — это продержаться в обороне пока страна не мобилизуется. А без хороших навыков оборонительных действий такое невозможно. В тоже время проверки показывают, что действия в обороне практически не отрабатываются, не уделяется внимание изучению приемов именно действий защитного порядка, что это товарищи? Вера в атакующий потенциал, командирская лень или преступная глупость? Поэтому именно на усиление оборонительного потенциала РККА мы обязаны обратить особое внимание. Все знают, что при атаке подготовленных позиций противник несет потери один к трем или даже к пяти. Под Верденом одна бригада русского экспедиционного корпуса сдерживала целый немецкий пехотный корпус, то есть враг имел преимущество в четыре или пять раз и не смог прорваться! В годы Гражданской войны часто бывало, что горстка бойцов останавливала продвижение дивизий! Наша задача научить нашу армию действовать в обороне так, чтобы противник терял десять своих человек на одного нашего! Устойчивость обороны в первые дни боевых действий станет залогом успешной мобилизации и нанесения ответного удара, в котором полностью раскроется атакующий потенциал нашей армии!

(Бурные аплодисменты).

— По мнению товарища Тухачевского, танки должны стать основным средством ведения боевых действий, это неплохая концепция, правильная концепция, но при этом совершенно фантастическими выглядят требования нашего докладчика создать не менее ста тысяч танков, да еще за один год. Почему я так говорю? Во-первых, сможем ли мы сейчас выдать эти самые сто тысяч танков? Говорю совершенно определенно, что не сможем. Мы сейчас даже десять тысяч в год не потянем. Но, если напрячь всю экономику, и начать выпускать только танки, тогда да, тысяч тридцать, пусть лаже пятьдесят мы РККА дадим. Вот только при этом мы остановим производство автомобилей и самолетов, тракторов, потому что все двигатели будут уходить только на танки. А за этот год товарищ Тухачевский успеет подготовить сто пятьдесят тысяч танкистов? А откуда возьмутся автомобили, которые будут возить топливо к танкам? Ведь моторов для машин не будет? Или товарищ Тухачевский предлагает доставлять бензин для танков конной тягой? Ну, тогда и глубина продвижения танковых колонн будет равна скорости тех волов, которые дотащат к танкам бочки с бензином!

(Смех в зале).

— Очень правильные и современные идеи товарища Тухачевского о создании механизированных корпусов в тоже время несколько утопичны, потому что танковый корпус — это большое соединение, в котором все его части должны двигаться примерно с одной скоростью. А это значит максимальная мобильность всех компонентов такого соединения: танков, пехоты, артиллерии, связи и тылового обеспечения. Может быть, есть смысл отработать такое на тех же механизированных бригадах, соединениях меньших, чтобы потом уже на их базе разворачивать массивные корпуса? И по еще количеству танков… У нас есть определенные возможности по их производству. Хочу сказать, что насытить РККА современной техникой, артиллерией мы будем стараться изо всех сил. Но при этом нам важно научиться пользоваться этими средствами, отработать взаимодействие различных родов войск, создать запас командного состава, в первую очередь нижнего звена отделение-взвод-рота. Поэтому мы должны определить то оптимальное количество техники, которое необходимо сейчас, разобраться с тем, какая техника нужна будет на перспективу, заложить умения пользоваться ею. И еще, хочу сказать, что такое серьезное увлечение танками подталкивает кого-то к мысли, что кавалерия будет не нужна, вроде бы верно, с шашкой против танка не сильно-то навоюешь.

(Опять смешки в зале, а я вспомнил идиотский эпизод из одного современного фильма про создателей танка Т-34, в котором белоказаки то ли белобандиты под казаков скачут во всю прыть вокруг танков[5]).

— В тоже время хочу сказать, что появление танков не списывает кавалерию в поля боя. Как это может показаться некоторым теоретикам от военного дела. Лошадям бензина не надо. Во многих случаях мобильность кавалерийских соединений может сыграть свою роль, в том числе при взаимодействии с танковыми и механизированными частями. Современная кавалерия — это скорее все-таки мобильная пехота, так что мы должны думать и о создании конно-механизированных групп. Это тоже перспективно.

(Сталин седлал небольшую паузу).

— Нами созданы неплохие легкие танки, особенно Т-26 и БТ. Они имеют свои недостатки, тем не менее, о главном недостатке этих танков хочу сказать — это отсутствие радиофикации боевых машин. Как управлять танковым соединением в бою? Флажками? Глупость! Мы считаем, что современные боевые машины должны иметь радиостанции, хотя бы приемники на основных машинах и приемники-передатчики на командирских. Лучше иметь полноценные радиостанции на всех машинах, но пока хотя бы такой вариант. Сами понимаете, телефонный кабель между танками не протянешь, не тот вид связи. Но современные радиостанции совершенно не устраивают нашим требованиям. Они громоздкие и не обеспечивают устойчивую защиту от помех. Поэтому на развитие и внедрение радиосвязи хочу обострить ваше внимание, товарищи военные, а мы, партия и правительство, приложим все усилия, чтобы обеспечить армию хорошей техникой связи.

Сталин выступал еще минут двадцать. При этом он много говорил о правильных и полезных идеях Тухачевского, но при этом очень жестко и по делу критиковал. После чего предложил начальнику Академии имени Фрунзе товарищу Шапошникову создать рабочие группы для оценки путей развития Красной армии.

Глава шестая

Заложник

Москва, 11 июля 1932 года

Бывали у меня времена и похуже… А вот это вряд ли.

Ладно, рассказываю, как всё было.

Вчера, примерно в полдень, мне позвонили в редакцию «Крокодила», куда я перебрался из своего огонькового пристанища. Едва, как только успел выйти на улицу, как мне какой-то мальчишка сунул в руки конверт и умчался. Как вы понимаете, никаких денег в конверте не было. Эх, люблю получать взятки, вот только никто мне их не даёт! Так что этот предмет мне душу никак не грел. Наоборот, появилось ощущение смертельной опасности. В записке, которую я извлек из конверта, мне было назначено свидание. И место выбрано более чем интересное: в самом начале Пресненского вала, там, где сходилось несколько улиц: Красная Пресня, Пресненский вал, Звенигородское шоссе, улица 1905 года, какой-то Внутренний проезд, то, что именуется Пресненской заставой. В общем, адрес рандеву для конспиративной встречи более чем удачное: есть масса вариантов отхода, да и оцепить тут всё очень проблематично. Так что если я засланный казачок, то перспективы для меня хреноватенькие. А я как раз именно тот казачок. Я позвонил Артуру из редакции, намекнул на записку, оставил ее в условленном месте: ящике стола, который закрывался на ключ. А вот то, что Артузов у меня не появится, я знал точно — была уверенность, что меня сегодня будут очень тщательно «пасти». Вообще, с того дня, когда состоялась моя встреча с их агентом на Патриарших прудах, меня не покидало ощущение того, что за мной «присматривают». Я старался обнаружить слежку, останавливался у витрин магазинов, иногда резко менял маршрут, несколько раз оборачивался, но так никого и не заметил. Следовательно, меня вели очень профессионально. Или же это мое подсознание дает такие странные выверты. Вот уж не знаю. Мне обещали, что подстрахуют. Вот только в таком деле отсутствие страховки — это лучшая страховка. И меня совершенно не грело сказанное недавно Куниным, что они могут меня найти в любое время. Могут, ну и что с того? Если я проколюсь и ОНИ, те, кто готовят мятеж против Сталина, решат, что я им уже не нужен, то пуля или нож окажутся всяко быстрее двух гипнотизеров…

Ночка у меня была паршивенькая. Вроде бы все продумал, но всё-таки трусило. Нервы. И выпить нельзя. И не выпить, не гут — никак не успокоиться. В общем, посидел в позе йога, медитации не вышло, не мог очистить мысли и выкинуть их из головы, так что йог из меня тоже паршивенький, как и киллер. Оружие решил с собой не брать. Артузов мне приволок ручку. Одноразовый девайс. В смысле там всего один патрон, мощность его слабенькая. Чтобы вывести человека из строя надо стараться попасть в морду лица, лучше всего в глаз. Но, на худой конец, сгодится. Почувствовал себя Джеймсом Бондом. Вот только если мои оппоненты могут получать оружие в тех же мастерских, что и Артузов, то я их не удивлю. А в том, что у заговорщиков должны быть завязки с ОГПУ, теперь уже НКВД — я не сомневаюсь. Была у меня мысль, что на эту папочку захочет посмотреть кто-то из настоящего руководства заговором, может быть, даже их лидер, кто его знает, как карта разложится. Выпил чашку пережаренного кофе, это я от тех же нервов, будь они неладны, такой хороший напиток запорол. Вкус булочки даже не почувствовал. В девять часов я был на месте. Утро было пасмурным и относительно холодным. Наверное, сегодня будет дождь. «Дождь смоет все следы»[6] — почему-то вспомнилось, вот откуда эта фраза, кажется, песня? Всё, как мы договаривались. Я стою на месте, в моих руках ярко-желтого цвета портфель, он у меня еще со времени моих одесских скитаний остался. Около меня останавливается легковой автомобиль черного цвета.

— Кольцов, я приглашаю вас на свидание! — О! Да это моя киевская знакомая. Поэтому мне сказали, что пароль не понадобиться. Сажусь в машину на заднее сидение, ровно через пару секунд оказываюсь зажат двумя мужчинами, которые совершенно незаметно подтянулись и заскочили в авто.

— О! Мадам, я так надеялся на нашу встречу, но не думал, что она будет групповой!

— Ничего, Миша, вы несколько неудобный собеседник, а я девушка нервная, и вас побаиваюсь, так что ничего, потерпите…

Её тон настолько издевательский, что я понимаю, она мне сейчас старается отомстить за вытрепанные в славном городе Киеве нервы. Нет, я понимаю, что Кольцов мужчина хоть и мелкий, но хоть куда мелкий, вот, но всё-таки столь пристальное женское внимание меня озадачило. Тем более, понимаю, что от этой дамочки можно ожидать всего, в том числе пулю заполучить. Мой портфель передают дамочке на переднее сиденье. Она поворачивается ко мне разочарованно произнося:

— Миша, а где же папочка?

— Ой, таки не держите меня за идиёта, а где мои деньги? Хотели получить всё, и ничего не заплатить? А холодный труп выбросить на обочину? Утром деньги — вечером стулья. Вечером деньги — утром стулья. В этом деле торговаться уже не надо, крошка моя.

— Кто из нас идиёт, ты сейчас узнаешь, Миша. Завяжите ему глаза. — Последнюю фразу дамочка уже прошипела. Если бы я увидел, то наверняка в этот момент язык у нее раздваивался… Сути своей не спрячешь, да-с…

А потом мы кружили по Москве. Я был уверен, что меня везут не за город. Скорее, на какую-то окраину, может быть, что и от самой Красной Пресни мы не сильно-то уехали, но сказать этого не мог. По всей видимости, проверяли наличие слежки. Если Артур меня не подвел, то и слежки не должно было быть, если же хвост за мной был, то мне, скорее всего, конец. Сердце стучало, стараясь пробить грудную клетку, наверное, пульс был за сто, если не за двести[7]. Совершенно потерялось чувство времени. Я не мог определить, сколько мы ехали, по моим ощущениям, не менее часа. Но что там на самом деле?

Потом мы остановились. Скрипели какие-то ворота. Но где мы оказались, я опять был в неведении. Мы куда-то шли, поднимались по лестнице, потом пошли вниз, еще ниже, скорее всего, это было подвальное помещение. Во всяком случае, скрип дверей, или вот этот звук, скрежет металлической решетки, это ни на что хорошее меня не наводило, какая-то тюрьма? Я терялся в догадках. А потом мне развязали глаза. Я очутился в небольшой комнате, точнее, всё-таки камере, в которой не было даже намека на окна, с тяжелой металлической дверью. Из обстановки: стол с лампой под зеленым абажуром, два стула, табурет, на столе — пепельница и несколько листов бумаги. На одном из стульев сидел молодой человек в командирской форме, впрочем, мне он почему-то напомнил какого-то врача, а не военного, было в нем что-то неуловимо напоминающее доброго доктора Айболита, разве что бородка клинышком только намечалась, видимо, для придания солидности возрасту.

— Товарищ Кольцов, что же вы так нас разочаровываете, где же папка?

— Простите, товарищ…

Но собеседник своего имени называть не собирался.

— Товарищ Некто… Неужели вы думали, что я отдам папку каким-то дешевым исполнителям, которые могут просто из жадности, забрать себе мой гонорар?

— То есть, вы решили перестраховаться?

— Конечно же. Но сначала я хотел бы видеть свои деньги.

Доктор Пилюлькин[8] (назову его так, чтобы легче было ориентироваться в пространстве) посмотрел на меня неодобрительно. Очень неодобрительно.

— Миша, вы до сих пор нам не доверяете? Как же это скучно, на самом-то деле… Хорошо, одну минуту.

Он встал, постучал в дверь, открылось неприметное окошко. Я не слышал, что он там шептал, но примерно через пять минут дверь открылась и в неё вошёл человек в форме красноармейца, который внёс тяжёлый кожаный портфель. Там были деньги. Часть, как я и просил, царскими золотыми пятирублевками и нашими червонцами, часть — бумажными деньгами. А ещё там была выписка из банка о зачислении на мой счёт в швейцарском банке суммы в английских фунтах стерлингов.

— Наслаждайтесь! — не без какой-то брезгливости в голосе произнёс Пилюлькин. Я изобразил широкую улыбку человека, который получил желанное, вышло что-то подобное тому типу, что схватил колечко и шептал «Моя прелесть»[9]. Моего визави передернуло еще раз. Я же произнёс.

— Ровно в полдень в депутатском зале Киевского вокзала будет сидеть мой человек. Узнать его просто: невысокого роста плотный товарищ, в сером костюме-тройке, с пенсне, у которого левое стекло будет треснутым. Спросите его, Михаил Михайлович, вы привезли документацию по славянскому гарнитуру? Он скажет, что привёз, но ему не дали ни копейки командировочных. Вы дадите ему деньги.

При этих словах Пилюлькин еще больше скривился, решил, что я от жадности хочу поиметь с них еще немного, жмоты хреновы. Я им такой компромат. А они над каждой копейкой трясутся! Ладно, хрен с вами. Из моих уже денег достаю пять сотенных купюр, протягиваю их собеседнику, спрашиваю:

— Закурить не найдётся? Вы же мой портфель реквизировали?

Тот достает мой портфель и протягивает из него пачку папирос. Я затягиваюсь и продолжаю:

— В портфеле бланк командировочного удостоверения. Дадите ему расписаться, отдадите деньги, забираете папку с документами. Всё.

— Надеюсь, вы пока побудите с нами? — подозрительно вежливо интересуется Пилюлькин.

— Конечно, пока вы не удостоверитесь, что документы подлинные. Как мы и договаривались.

— Отлично.

Ряженый краском вышел из комнаты, оставив меня в допросной наедине с деньгами. Я очень бережно стал перекладывать пачки с деньгами и столбики с золотыми монетами к себе в жёлтый портфель. Опять-таки старательно корчил умилительные гримасы, а вдруг как-то за мной наблюдают? Вскоре мой собеседник появился опять.

— Вы не откажетесь со мной побеседовать, пока суть да дело? — почти елейным голосом проворковал он.

— Отчего же? Время-то надо как-то убить, простите за столь смелый каламбур.

Впрочем, Пилюлькин не растерялся. А чуть кривовато усмехнувшись, вытащил из кармана золотую монету на цепочке. И тут же стал оной медленно раскачивать перед моими глазами.

— Вы знаете, что простейший маятник, который я вам демонстрирую, прекрасно успокаивает нервную систему. Смотрите внимательно, сейчас на счет пять… Один, два, три, четыре…

Бля… что это за хрень творится в этой Москве, куда ни ткнись, на гипнотизеров наткнешься! Что за мать вашу так очередной последыш Бехтерева нарисовался? Хорошо, что Смирнов с Куниным помогли мне в гипнозе разобраться и научили, как ему противостоять. Еще лучше было то, что я был где-то готов к тому, что могу на такую бяку напороться. В МОЕМ времени и самоубийство Аллилуевой, и убийство Кирова имели очень странные моменты. Казалось, что кто-то настойчиво нашептывал Надежде идею самоубийства, а вот поведение того же Николаева, убийцы Мироныча, так вообще очень походило на поведение человека, находившегося под гипнозом. Мог ли с ними кто-то работать? А почему бы не тот же доктор Пилюлькин? Блин! Что я раздумываю, мне надо какой-то бок поставить!

— Пять! Ваши веки становятся тяжёлыми, вам хорошо, вам спокойной, вы спите, вы спите на море. Пляж, солнце. Вам хорошо, вы будете отвечать на мои вопросы, а потом забудете о нашем разговоре.

Чёрт возьми! Моё сознание как будто погрузилось в какое-то густое желе. И всё-таки видел его, этого доморощенного мозголома, но видел не отчётливо, мозг мой всё больше погружался в сон, но вот этого допустить никак нельзя! Я старался как-то смыть с себя его слова, которые… Смыть! Вот оно! Вспомнил… Это всплыло, как всплывает аварийный буек с тонущего корабля.

В ту ночь, когда Москву обшарил первый ливень,

Я, брошенный к столу предчувствием беды,

В дрожащей полутьме рукой дрожащей вывел:

«Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы».

Слова, мелодия, всё вместе, они образовали защитную плёнку, я повторял этот куплет, повторял, и моя импровизированная защита становилась более прочной. Сквозь эту плёнку я понял, что в камере появился кто-то еще. Он спросил:

— Готов?

Я эти слова разобрал как слова из далека. Как сквозь вату или поролоновую ткань. Они доходили глухо, но смысл был понятен.

— Смотрите…

Картинка как-то изменилась, я теперь видел только стену, это что, меня уронили на пол? А почему я ничего не чувствую? Хотя, вроде, под гипнозом и не должен. Тут картинка снова изменилась. Опять передо мной был тот же эскулап, доставший зажигалку, понятно, сейчас мне прижжет руку. Что делать, если сморщусь от боли, мне конец.

Четырежды падут все вехи и устои,

Исчезнут города, осыплются сады,

Но что бы ни стряслось, тревожиться не стоит,

Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы.

А хорошо, чувствую, как этот дождь смывает боль. Держу покерфейс. Мог бы пошевелиться? Нет, не чувствую такой в себе силы. Ну и так будет здорово.

— Хорошо, товарищ Здравобредов, я вижу. Перейдем к вопросам и ответам.

— Слушаюсь. Кольцов, ты чекист?

— Нет.

— На кого ты работаешь?

— На Новую оппозицию.

— Что это за группа?

— Это группа товарищей, не довольных Сталиным.

— Кто в неё входит?

Ведь время — тоже дождь, который вечно длится,

Который не щадит ни женщин, ни мужчин.

Он хлещет наугад по крышам и по лицам,

По инею волос и кружевам морщин.

И сколько б ты не жил, в какой бы не был силе,

И кто бы не склонял тебя на все лады,

И сколько б не вело следов к твоей могиле

— Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы.

— Я не могу сказать…

— Кто входит в неё! Имена!

— Идиоты, я не могу сказать имена, не имею права!

— Говори!

— Слабак! Ничего не скажу…

— Может быть, ему пытки применить?

— Авель… простите, думаю. над ним кто-то поработал, не менее талантливый, чем я. У него стоит блок. Пытки ничего не дадут, он, скорее умрёт, чем назовёт кого-то.

— Ладно. Спроси про деньги.

— Зачем тебе столько денег?

— Мне надо прикрыть своих людей тут. А самому уехать.

— Зачем?

— Мы понимаем, что Сталина попытаются убрать. Это чревато. Безопасность каждой нашей группы — дело ее куратора. Он принял решение вывести меня из игры.

— Почему?

— Компромат. Не только на Сталина.

— На кого еще?

— На кого компромат?

— Говори, на кого!

Так думал я, когда от грома задрожали

Промокшие дворы и два моих птенца,

Которых мы с тобой так рано нарожали,

Устроили галдеж перед лицом отца.

И понял я в тот миг, от ливня изнывая,

Что детский этот крик ворвавшийся сюда

И есть тот самый след, который несмываем,

Который негасим никем и никогда.

А дождь идет вовсю и помощи не просит,

Звенящую метлу зажав в своей горсти,

Он драит тротуар, как палубу матросик,

И мокрый тротуар, как палуба, блестит.

Уф! Какой я молодец… Не возьмешь меня, Пилюлькин хренов! Спасибо тебе, Вадим Егоров за песню, что меня вытащила!

— Почти на всё руководство. Ворошилов, Буденный, Маленков, Каганович, Молотов.

— Кто-то еще?

— Да.

— Кто?

— Почти все руководители республик.

— Где он?

— В Германии. У надежного человека.

— У кого?

— Не скажу!

— У кого?

— У того, кто меня защищает от вас.

— Сука! Пусть хоть что-то скажет…

— Как получить документы?

— Только мне в руки…

— Вот! Может быть получится? Я попробую?

— Хорошо…

— Сейчас ты проснёшься и наш разговор забудешь. Ты прикоснулся к горячему чайнику и получил ожог, тебе не больно. Ты проснёшься на счёт пять. Через неделю ты попросишься в командировку в Германию. Там ты заберешь документы с компроматом у своего товарища, остановишься в Мюнхене, в гостинице «Сокол». Отдашь материалы человеку, который назовет себя Власовым.

Я увидел, как тень третьего покинула камеру. Ну что же, Артур был прав, такая зацепка меня спасет. Мало будет им на Сталина получить компромат. Получив его еще на часть сподвижников вождя, они будут уверены, что держат их за глотки. Осмелеют. Браво, Артур! Расчётливый ты наш! Какого человека потеряли в НАШЕМ времени!

— На счёт пять ты проснёшься свежим и в отличном настроении. Десять, девять, восемь, семь, шесть, ПЯТЬ!

Глава седьмая

Арбатские мотивы

Москва. Арбат, 12 июня 1932 года

Я сижу на табуреточке, наслаждаюсь кофе, который сам и приготовил. Артуру не до меня, он пересчитывает «добычу». На конспиративную квартиру на Арбате пришел в шесть утра. На этот раз слежку удалось выявить, как только был отпущен после проведенной на посошок беседы. Мою тушку высадили из автомобиля, развязав глаза уже на Садовом Кольце. Оттуда и добрался домой, причем довольно быстро. Но то, что меня «ведут» уловил: это была парочка, женщина средних лет и совсем молодой парень, которые изображали влюбленных, но игра у них была средней паршивости. Может быть, так и было надо, чтобы оказать на меня психологическое давление, типа: Миша, ты у нас под колпаком. Когда я вернулся на квартиру, то заметил, что контрольки, оставленные мною, были нарушены, следовательно, тут побывали. Внешне ничего сдвинуто не было, следов обыска я не заметил, но гости меня посещали стопроцентно. Почувствовал себя как в дешевом шпионском романе, да еще и с кучей гипнотизеров на мою бедную голову. За что мне это? В тоже время вспомнил, что двадцатые-тридцатые годы стали пиком изучения разнообразного воздействия на психику человека, в том числе гипнозом. И у нас функционировало несколько серьезных научных школ, этим делом занимающихся. Были разработаны методики массового гипноза, проводились операции под гипнозом людям, у которых наблюдались аллергические реакции на наркоз, даже программа безболезненных родов при помощи гипноза. Да и роман свой «Властелин Мира», Беляев написал не на голом месте, а основываясь на реальных фактах.

Хочу заметить, что специалисты в этом направлении работали очень серьезные, не чета Кашпировским и Чувакам, но вот такое внимание на моей личности, стало для меня неожиданностью. Когда-то я попал на сеанс массового гипноза того же Кашпировского, помню, что мне стоило очень больших усилий разжать пальцы рук, перейдя из категории испытуемых в зрители. То есть, у меня есть какая-то повышенная гипнабельность, а что у Кольцова? Может быть, надо было мне его выпускать на эти сеансы? Он бы отбрехался: «Миша, ты как к гипнозу?». «Совсем никак. На первом курсе с нами опыты проводили. Вырубило сразу. Говорят, что я там на скрипке играл. И хорошо играл. Только я скрипку в руки никогда не брал. У меня слуха нет». Хреново это, в общем, Миша тут мне не помощник. Интересно, об этой особенности Кольцова знали или наобум? Насколько мне объяснили мои кураторы-энкавэдисты, если человек не ожидает гипносуггестивного воздействия, то его достаточно легко погрузить в пограничное состояние. Намного сложнее, если он готов к такому повороту событий и старается сопротивляться. Но тут мои рассуждения были бесцеремонно прерваны Артузовым.

— Миша, всё сходится. Смотри, скоро богатым будешь.

— Да ладно тебе, Артур, вроде бы не бедствовал. Правда, вы у меня копеечку отбираете, приходится статьями подрабатывать.

— Ой, не прибедняйся. И с этой суммы тебе премия полагается, я на столе оставил, заберешь. Ты скажи, утром как уходил?

— Как ты и научил. Через технический проход. Ключ подошел. Вышел в третьем подъезде. Наблюдатель следил за моим, хвоста точно не было. Прошел по маршруту, внимание никого вроде бы не привлёк.

— Скажу так, Миша, на этот раз ты пришел чисто, все-таки не зря тренировали тебя, вот не зря. Самому приятно, что ученик не подвёл.

— Спасибо, Артур.

— Да ладно тебе.

— Вот только, понимаешь, меня эта лабуда с гипнозом из ума не идёт, на мне что написано, что я гипнабельный? Не пойму.

— Погоди, Миша, давай еще раз, как тебя пытались ввести в гипноз?

— Ну, это я хорошо помню. Монетка на цепочке. Говорили про маятник.

— Вот! Монетка на цепочке, это у нас Харьковская школа. Есть там у них специалисты. Хотя есть еще один шпак в Новосибирске и группа в Ростове. Ладно, я карточки подниму, посмотришь на них. Мы ведь с такими кадрами работаем. Они у нас на учете. Так что круг невелик. Найдем, кто тебя обрабатывал. Ты мне скажи, запомнил второго, которого назвали Авелем? Это точно Енукидзе?

— Артур, понимаешь, мне было сложно. Как сквозь пленку смотрел, целлулоидную. Но очень внешне похож. Но стопроцентной гарантии не дам. Фифти-фифти. Пятьдесят на пятьдесят.

— Это плохо. Очень плохо. Давай так. Ты мне на бумаге опиши приметы гипнотизера и второго. Жалко, что ты рисовать не умеешь, как брат Боря, ты бы мне эти портреты сейчас изобразил в лучшем виде.

— Артур, может быть, Борю и привлечём? Ведь ты же знаешь о словесном портрете, старая методика, еще прошлого века, когда восстанавливали лицо преступника, по словам свидетелей. Но лицо, оно состоит из частей, там глаза, брови, уши, прическа, в проекторе, на экране они двигаются, меняются, вот и человек может как-то приблизительно фотопортрет составить. Вроде как прибор такой существует: на прозрачной пленке фрагменты лиц, через проектор можно их заменять, получается, лицо как будто из кубиков собираем.

— У нас такого прибора нет[10].

— Хм… да ничего сложного… у нас есть антропологи, вот, они по нескольким точкам на черепе пытаются восстановить лицо человека. Герасимов, кажется, этим занимается. К нему обратиться за стандартными фрагментами лица, брат Боря на пленке нарисует что надо, получим интересный прибор. И для милиции, и в твоем ведомстве пригодится.

— Хорошо, Миша, только мы отвлеклись, нам сейчас нужен конкретный человек. И как ты его предлагаешь искать?

— Я Боре опишу этого человека. А он нарисует. Точно нарисует.

— А какую ты брату легенду скормишь? Скажешь, Артузову понадобился портрет…

— Нет, Артур, я же Кольцов, а не этот самый… не идиёт. Скажу, что видел вора, для милиции нужен его портрет. И расскажу ему про идею с пленками. Боря никогда не откажется подзаработать, а если это еще и что-то нужное, то…

— Ладно, напиши мне предложение, обсудим, в принципе, метод интересный. Можно попробовать. Хочешь лицо из кусочков собирать, да, Миша, ты меня иногда удивляешь. Очень удивляешь.

— Не я такой, а жизнь такая.

— Ладно. Как ты думаешь, на контакт с Мессингом пойдут?

— Думаю, что да. Но сначала следить будут. Вообще очень сложные ребята. Мне кажется, когда они услышали про компромат на вождей, так у них даже слюнки потекли.

— Очень, очень может быть. Понимаешь, это ведь возможность вывести основных сторонников Сталина из игры, не всех, но всё-таки.

— Вот только как это всё они будут использовать, вот в чём вопрос?

— Сначала мы им соорудим правдоподобный компромат, как положено, с изъянами, которые непросто будет обнаружить, но которые легко можно будет нам показать и объяснить, что всё это вранье. Ну а потом…

— А потом, Артур, за мою жизнь и копейки никто не даст. Если мы всю эту банду не раскроим, то мне… капец. А мы всю их не уложим, кто-то останется на свободе, да и за границей у них соучастники есть, сам видишь, приличную сумму положили мне на счет в швейцарском банке и не поморщились. Конечно, поторговались, ну так мы не на Привозе, торговались тихо и спокойно. В три раза скостили! Плохой из меня коммерсант, Артур.

— Миша, уверен, что после этой операции тебя никто уже не тронет!

Артур был доволен, как кот, объевшийся сметаны. А вот у меня настроение было хуже некуда. Понимаю, это был эмоциональный откат — вот только сейчас понял, насколько близко я был к смерти. А Артузову хоть бы хны, хоть бы проявил чуткость какую… Тоже мне, товарищ называется!

Вечером мне в редакцию привезли пакет с фотографиями. Дома я просмотрел их, что же составлять фоторобот или портрет не придется. На одной карточке оставил маленький крестик на обратной стороне. Очень может быть, что скоро я с этим фальшивым краскомом смогу поговорить по душам. Если его, конечно же, ребята Артузова арестуют или вербанут. Но совершенно неожиданное продолжение эта история получила через три дня. Артур приехал ко мне вечером. И был расстроен до нельзя.

— В общем, Миша, мы были правы. Это некто Степан Ковальков, известен еще как доктор Здравочкин, двадцати семи лет, молодой и перспективный товарищ из Харькова. Аспирант у самого Черноруцкого. Н-да… Нашли мы его, Миша. Вот только в виде хладного трупа. Выпал из поезда Москва-Харьков. Сам понимаешь, очень неудачно выпал.

— Артур, ты считаешь, это заметают следы?

— Конечно, понимаешь, сведения про такой компромат, это очень тяжкий груз. Вот и решили, что этому товарищу он не по плечу. Избавились. Играют они по-крупному. И пока ты не отдашь им материалы, ты будешь хоть и под колпаком, но в безопасности. А вот как только передача произойдёт, тогда да, тебя надо будет оттуда вытаскивать и прятать. Ничего, Миша, не ты первый, не ты последний. Продумаем и просчитаем. А вот насчет мюнхенского «Сокола». Это даже не отель, это, частный пансион на окраине города. И содержит этот пансион весьма интересная дамочка. Вот ее фото. Ты не смотри, что старушка. Это некая Маргарита Грунди, она же Вноровская. Сейчас ее зовут Маргарита Фельцман. И «Сокол» — это ее заведение. Чтобы ты понимал, она старая эсерка и террористка. Борис Мищенко-Вноровский это тот, кто взорвал московского губернатора Дубасова и погиб во время взрыва, его брат, Владимир Вноровский пытался убить генерала Кульбарса, покушение вышло неудачным, он уехал за границу с гражданской женой, вот этой самой Марагритой Грунди-Вноровской. Вот она уже пять лет этот пансион содержит. Откуда у неё деньги, на кого она работает, мы пока что не знаем. Но, думаю, разберемся.

— У меня такое впечатление, что я еду прямиком в пасть анаконды.

— Согласен, дамочка серьезная. Участник боевой организации эсеров в период расцвета, это соперник серьезный, и связи у неё должны быть серьезными. Думаю, что она оказалась именно в Мюнхене, не случайно. У кого-то есть серьезный интерес в этом городе. Миша, нам надо очень серьезно твою поездку в Германию подготовить.

«Кольцов, заткнись!»

Мне пришлось так про себя проорать, потому что при словах о поездке в Германию Кольцов возбудился, и начал в голове моей выстукивать какой-то дурацкий марш и вопить, что он ЕЁ снова увидит! Вот уж маньяк Марии Остен навязался на мою голову. Баб тебе, Кольцов не хватает? Опять обиделся, убогий. Не понимает, что бабы рано или поздно доведут до цугундера.

— Артур, если честно, то мне страшновато… блин… Я не трус, но я боюсь, блин…

— Миша. Я тебя понимаю, не боятся только идиоты или покойники. Дело рискованное, очень. Дать гарантии, что мы тебя сто процентов вытащим, не могу. Тут думать надо. Но и на попятную уже не пойти. Партию надо доиграть. Заставить тебя я не могу, но ты же пойми, Кольцов, мы и выйти не можем. Понимаешь?

— Да всё я понимаю, Артурище, только не могу я тебе врать, что иду на это дело с легким сердцем, напевая арию из оперетты. Поэтому давай так сделаем. Мне бы денек-второй из Москвы куда уехать. На природу. Очень надо. Переключиться. Подумать. Может быть, какая-то мысль здравая в голову придёт. Немного деньгами поссорить. Думаю, будут следить, так что, если я часть суммы прокучу, это только в общую картинку хорошо так ляжет. А там уже и посмотрим, что и как делать. Есть у меня одна мысль. Хорошая такая. Но до конца не сформированная.

— Ой, Миша, давай, бери на работе за свой счет и это… «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»[11].

— Так и сделаю, Артур, так и сделаю.

Конечно, в Саратов я не поехал. А поехал в Питер, простите, Ленинград. Почему в Северную Пальмиру? Так захотелось. В первую очередь, посетить местную богему, пообщаться с тем же Зощенко, Чуковским, эти двое от меня не отвернулись, в общем, в Ленинграде была неплохая такая тусовка творческой интеллигенции, которая чувствовала себя чуть-чуть свободнее, чем московская. Правда, это ненадолго. Распустил их товарищ Киров, а товарищ Ежов их сейчас быстро в ежовых рукавицах будет держать. Но пока у товарища Ежова другие проблемы, почему бы мне не потусить? Где я предавался пьянству и разврату? Места надо знать, а я, как советский журналист эти места хорошо знал. Так что через три дня я вернулся в Москву, совершенно истощенный активным отдыхом. И вот тут за меня Артузов принялся всерьез.

— Миша, ты же знаешь, что спасение утопающих…

— Дело рук самих утопающих. Артур, ты хочешь сказать, что у меня никакой подстраховки не будет?

Мы сидим у меня на кухне. Чайник вопит, выбрызивая пар и капли воды шипят, вырвавшись из-под крышки. Но на эти звуки я внимания не обращаю. Для меня всё слишком серьезно. Артузов мнётся. Но всё-таки выдаёт:

— В «Соколе» тебе точно придётся справляться самому. Мы туда никого своего ни подселить, ни внедрить не сможем. И вообще, принято решение, чтобы ты эту работу сделал сам.

— Значит, принято такое решение…

Выключаю газ. Кто принял такое решение — вполне понятно.

— Сроки?

— Сегодня напишешь в объединение обоснование командировки в Германию. Тебя поволокитят примерно две недели. Потом дадут разрешение, но выезд получится примерно через месяц. За это время мы с тобой всё и проработаем. И на месяц до поездки тебе дадут творческий отпуск в твоих изданиях с сохранением зарплаты.

— Да, Артур, времени не так много. Вы за это время материалы сумеете подготовить?

— Всё будет сделано в лучшем виде? Материал про Самого съели, не подавились! Так и эти проглотят. А нам с тобой рыбку только надо будет подсекать, Миша.

— Неравная у нас, Артур, рыбалочка, получается. Ты — с удочкой, а я на крючке, в качестве наживки. Хорошо, всё понимаю. Решено так, значит так.

— Миша, извини, но это я настоял на том, чтобы ты работал без прикрытия. Ставки очень большие. И если наши ребята где-то рядом с тобой засветятся, вся операция крахом пойдет. Да и тебя не вытащим.

— Понимаю, спасибо за откровенность.

— Поэтому ты должен стать для них не просто сукиным сыном, а очень и очень полезным сукиным сыном.

— Ты думаешь, это будет легко?

— Это будет очень сложно, Миша, но ты говорил, что у тебя есть какая-то идея? Сейчас как раз время ее озвучить.

Глава восьмая

Пороховой комитет

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина, 13 июня 1932 года

До важнейшего совещания по созданию порохового комитета оставалось еще два часа. В кабинете вождя сидели двое: Народный комиссар внутренних дел Сергей Миронович Киров и начальник иностранного отдела ГПУ Артур Христианович Артузов. Всё дело в том, что ИНО пока что не было полностью передано в ведение НКВД, Киров утверждал, что этот отдел необходимо из его наркомата забрать и создать службу внешней разведки, которую слить с разведотделом Генерального штаба. Сталин же не слишком хотел, чтобы всю систему добычи разведывательной информации сосредотачивали в одних руках, он предпочитал бы иметь несколько конкурирующих служб. Конечно, оставалась еще разведка Коминтерна, но Сталин не забывал, что сама структура этой международной организации наднациональная, а посему не может работать на интересы одного государства, пусть это и государство победившего пролетариата. Так что временно ИНО оставалось ИНО, без всяких там ГПУ.

— И как Журналист воспринял тот факт, что работать ему придётся без прикрытия? — Сталин посмотрел на Артузова, потом поднялся и подошел к окну. Казалось, что заданный вопрос его совершенно не интересует.

— Принял это, товарищ Сталин. Понимает, что мы подставляем его, конечно, не был этому рад, даже расстроен, но быстро взял себя в руки. Пытается выстроить схему, которая могла бы помочь ему выкрутиться. — ответил Артузов.

— Как ты считаешь, товарищ Киров, мы сможем доверять товарищу Журналисту? Товарищ Артузов за него поручился.

— Я вот хочу спросить тебя, Артур Христианович, скажи, а так необходимо пытаться передать заговорщикам еще и материалы на руководство страны? Не будет ли это перебором? Мы начали раскручивать сейчас эту кодлу, что крутится вокруг Енукидзе и Тухачевского, конечно, их зарубежные связи нас очень интересуют, но оправдан ли риск?

Теперь уже Киров внимательно смотрел в глаза Артузова, которому и надо было принимать ответственность за это решение на себя.

— Я считаю, что Журналисту доверять можно. Не подведет.

Начальник ИНО действительно был в Кольцове уверен. Правда, этот авантюрный проект родился в его голове всего пару дней назад. И о плане бросить агента без прикрытия в пасть врага он еще никого не поставил в известность. Вчера это была импровизация, ему хотелось посмотреть на реакцию Михаила, а уже потом решить, справиться он с этой задачей самостоятельно или нет. Это была нормальная реакция обычного человека, который конечно же не хочет рисковать собой, но вот то, что Кольцов смог взять себя в руки и попытался думать, как решить задачу — ему понравилось. Поэтому он и решил всё-таки продлить игру с компроматом.

— Хорошо, товарищ Артузов, ваша уверенность мне нравится. Только скажите мне, вы считаете, что наш советский Журналист поедет в Мюнхен без сопровождения? Разве Новая оппозиция не должна снабдить своего эмиссара телохранителем? И почему он вообще должен ехать в Мюнхен? Наша цель не просто передать эти фальшивки в руки противника, наша цель сделать так, чтобы враг раскрылся, вступил в связь с этой самой «Новой оппозицией». Мне кажется, получив такой материал, заговорщики почувствуют себя более чем уверенно и ни на какие контакты с нашими людьми не пойдут.

Сергей Миронович увидел, что Сталин закончил фразу и стал набивать трубку табаком из кисета, воспользовавшись паузой произнёс:

— Товарищ Сталин, мы выявили, что за товарищем Мессингом установили наблюдение. Но на контакт с ним никто не выходят. Пока только следят.

Иосиф Виссарионович закурил, в кабинете установилась тишина, прерываемая только шумом шагов по ворсистому ковру. Да, хозяин кабинета пользовался мягкой обувью и ходил почти неслышно, но сейчас тишина была такой напряженной, что даже его малейшие движения не оставались незаметными. Сделав пару затяжек, пройдя кабинет почти с одного конца в другой, он выпустил густой клуб табачного дыма, глаза чуть прижмурились от удовольствия.

— Вот что товарищ Артузов, думаю, вам надо план операции переработать. Не надо товарищу Журналисту лезть в логово зверя, ему посещения РОВСа достаточно было. Продумайте, как сделать так, чтобы его контакт с агентами наших заговорщиков заставил их всё-таки пойти на контакт с товарищем Мессингом. У вас состав руководства Новой оппозиции готов?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Хорошо, у вас три дня на подготовку исправленного плана операции. И принесёте мне на утверждение список по Новой оппозиции.

Отставив трубку, Сталин сделал запись у себя в блокноте.

— Семнадцатого в одиннадцать часов жду вас с докладом.

Ни Киров, ни Артузов не знали о иновременном вселенце в Кольцова. Сталину не нравилось то, что попаданец окажется в Германии, он бы предпочел организовать ему что-то вроде золотой клетки, не выпуская из страны, вообще закрыть бы его где-то, в нормальных условиях. Но… слишком большое внимание вызовет такая изоляция известного человека. У Михаила было много связей, в том числе с зарубежными деятелями литературы, искусства, терять такой актив не хотелось. Но лишиться его знания из будущего не хотелось тем более. К сожалению, участвуя в устранении Троцкого Кольцов сам ввязался в такую серьезную игру, что никаких гарантий безопасности у него не было. Особенно если действовать так, как предлагает Артузов. Значит, пришло время встретиться с Пятницыным-Кольцовом и переговорить. Значит, надо подстраховать попаданца еще и людьми Лакобы, или, раз он будет в Германии, то лучше использовать товарищей Вильгельма Пика? Надо это еще раз хорошо обдумать.

А пока еще оставалось время до начала следующего совещания, Сталин открыл потрепанную «амбарную книгу», сшитую из нескольких школьных тетрадок. А еще аналитическая записка Журналиста, посвящённая проблемам развития артиллерии. Проблема состояла из трёх основных компонентов: малого количества пушек и гаубиц большого калибра, он хорошо помнил, что во время Мировой войны в России, артиллерийское управление которой слишком увлеклось единым калибром, проталкиваемый французскими специалистами, ощутили жуткий дефицит именно тяжелых систем, пришлось даже крепости разоружать, использовать метод «с миру по нитке». К сожалению, наша промышленность пока что была не способна выдать достаточного количества стволов. И эту проблему надо было решать. Второй проблемой — порох, то есть то его количество, которое понадобится для получения снарядов калибра более 100 мм. Казалось бы, производство пироксилиновых порохов было уже налажено, чего еще хотеть. Но проблема была в том, что порох для снарядов должен сохнуть, он имеет форму шайб с отверстиями, самое большое посередине. И пироксилиновые пороха очень долго сохнут в этих самых шайбах. Тот же нитроглицериновый порох, типа кордита и его производных сохнет намного быстрее, он технологичнее, получается, что снарядов можно сделать намного больше. И третья проблема в том, как доставить такое орудие на поле боя. В Мировую войну выход нашли в виде железнодорожного транспорта, в том числе бронепоездов, которые перевозили массивную пушку к месту работы. А с мобильностью сейчас у такой артиллерии проблемы. Появление самолетов меняет правила игры. Здоровые дуры-поезда становятся прекрасными мишенями, в общем, надо искать, как сделать такую артиллерию более подвижной. Конная тяга? Ой, какой вопрос. Механическая? Наверное, правильно, но пока что у нас нет тягачей, которые смогут эту самую мобильность артиллерии обеспечить.

И если по первому вопросу было решено всё-таки привлечь специалистов с заводов Круппа, которые сейчас не имели возможности развивать технологии производства орудий нужного калибра на территории Германии, по третьему было принято решение собрать совещание на тему мобильной артиллерии. Посмотрим, что наши гении от военного дела предложат, то по вопросу порохов необходимо было решать сейчас. И там еще стал вопрос гексогена. У нас его производят очень мало, дорогим и кустарным способом. И если Пятницын дал формулу получения гексогена самым технологичным методом, то в тетрадях была интересное упоминание о том, что при получении гексагена американским способом получается побочный продукт — октаген, сильное взрывчатое вещество, крайне необходимое для ракетных порохов и для скорострельной артиллерии, потому что оно устойчиво к высоким температурам.

Перечитав всю полученную информацию, Иосиф Виссарионович подчеркнул самые главные моменты, архиважное переписал в свой блокнот, потом попросил принести чаю. Его не покидала мысль, что готовиться к войне надо, но как сделать так, чтобы ее вообще не было, точнее, не нашей земле? Вопрос был только в том, кого будут готовить в качестве боевого тушканчика, который бросит вызов Советскому Союзу. Та же Польша точит зубы на Восточные кресы. Могут их начать накачивать оружием для войны с нами? Очень даже может быть.

Но тут Поскребышев доложил, что приглашенные на совещание уже прибыли. Первым вошёл нарком Ворошилов, за ним сразу же начальник Артиллерийского управления и Управления снабжений РККА Борис Михайлович Симонов, ему недавно исполнилось тридцать лет, на этой должности он был чуть больше года[12], руководитель Государственной плановой комиссии при Народном комиссариате СССР Валериан Владимирович Куйбышев, народный комиссар тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе, далее известные ученые, из них сравнительно молодой специалист, сотрудник научно-исследовательского института органической химии и технологий Павел Владимирович Зимин, сотрудник Научно-технической военно-морской лаборатории Семён Петрович Вуколов, недавно освобождённый и реабилитированный по делу «Весна» известный химик и артиллерист Андрей Андреевич Солонина[13]. Последним вошедшим оказался Лаврентий Павлович Берия, несколько дней назад вернувшийся из инспекционной поездки по Украине и Белоруссии[14]. Иосиф Виссарионович подождал, когда все займут место за столом, после чего произнёс:

— Товарищи, мы собрались здесь по вопросу, который является архиважным. Партия и правительство делают всё, чтобы обеспечить РККА самым современным оружием. Мы уже неоднократно говорили, что существование единственной в мире страны победившего пролетариата не дает спокойно жить капиталистам во всём мире. И возможность новой интервенции со стороны враждебных нам государств вполне вероятна. Мы прогнозируем даже возможность повторения империалистической войны, когда СССР будет воевать против союза западных государств. Нам сложно предположить, сколько у нас времени до такой войны, а потому нам необходимо заложить основу нашей обороноспособности. Изучая материалы прошедшей империалистической войны, мы обратили внимание на серьезное отставание русской армии от противника в тяжелой артиллерии. Второй бедой был еще и снарядный голод, который больше всего именно в этом сегменте вооруженных сил и проявлялся. В тоже время есть мнение, что использование высокоэнергетичных порохов, нитроглицериновых, могут предотвратить эту проблему. Но в СССР ничего подобного кордиту мы не производим. Очень глупо учиться на своих ошибках. Давайте будем учиться на ошибках чужих. Для этого мы тут и собрались. Что скажете, товарищ Симонов?

— На сегодня мы производим достаточное количество пироксилинового пороха, товарищ Сталин. На складах достаточный запас снарядов калибра свыше 100 мм. Наше управление не видит срочной необходимости переходить на новый вид порохов, хотя бы потому, что это создание новых предприятий, мы посчитали это экономически невыгодным, товарищ Сталин. Здесь наши выкладки предварительных расчетов. Если будет принято решение о начале производства таких порохов, то в этой пятилетке средства на это просто не выделены.

Надо все-таки менять товарища Симонова. Конечно, со своей колокольни он рассматривает вопрос правильно, его управление и должно экономить государственные деньги, вот только сколько денег будет потрачено на создание никому не нужных, тупиковых вариантов вооружений? Сталин бегло просмотрел выкладки управления снабжений, после чего продолжил:

— Нам понятна ваша мысль, товарищ Симонов. А что скажет товарищ Вуколов? Вы ведь не только ученый, вы еще и практик.

— Товарищ Сталин, пироксилиновый порох получил широкое распространение, потому что подходит для большинства артиллерийских систем. И надо сказать, что отечественный пироксилиновый порох имеет очень хорошее качество, не уступая в этом аналогичным порохам зарубежного производства. Он хорошо хранится, но для артиллерийских систем большого калибра, особенно 152 мм и выше есть технологические нюансы, которые делают его не настолько выгодным. Использование кордита выгоднее по двум причинам: увеличение расстояния действия артиллерии, за счет большей энергии, которое образуется при выстреле, или же уменьшение навески пороха для выстрела, что имеет значение — большее количество выстрелов из того же веса взрывчатого вещества. Второй плюс — более быстрое высыхание изделия, то есть опять-таки снаряд сделать быстрее. Это не столь существенно в мирное время, но в военное время такое преимущество может стать важным. Практика показала, что запасы, накопленные в мирное время, очень быстро расходуются и очень скоро стает вопрос их пополнения. И тут нитроглицериновые пороха однозначно имеют преимущество перед пироксилиновыми.

— Скажите, вы ведь с академиком Ипатьевым занимались пороховой проблемой во время Империалистической войны, почему же в царской России не решили выпускать кордит?

— Дело в том, что у нас и с пироксилиновым порохом были серьезные проблемы. В первую очередь по бензолу, которого катастрофически не хватало. Одна из комиссий обследовала предприятия Донбасса и вынесла решение, что производить мы его не сможем, строить предприятие долго, бензол надо закупать за границей. А это было очень сложно, его союзникам не хватало, тогда мы с Владимиром Николаевичем обследовали предприятия Донбасса снова и поняли, что можно будет в кратчайшие сроки, буквально несколько месяцев, наладить производство бензола. Главным был вопрос времени. Налаживать же производство нитроглицерина, который необходим для производства нитропорохов, при дефиците жиров, это было крайне неразумно. В той обстановке никаких иных вариантов у нас не было.

— Хорошо, товарищ Вуколов, скажите, разве обязательно производить высокоэнергетические пороха на нитроглицерине? Насколько я знаю, в Германии в конце войны были разработаны технологии использования другого вещества, если я не ошибаюсь, что-то из этиленгликоля…

— Товарищ Сталин. Немцы использовали динитроэтиленгликоль для производства динамита, он шёл как антифриз к динамиту. Были попытки применить его в нитроглицериновых порохах, но это довольно летучее вещество и если заменить нитроглицерин, то у пороха будет невысокий срок хранения. По проведенным экспериментам, он горит вдвое медленнее нитроглицериновых порохов. То есть, как эрзац замена нитроглицериновым порохам — использование возможно, но только в военное время, когда будет сказываться недостаток нитроглицерина. Преимущества — он дешевле, позволяет сэкономить дефицитные жиры.

— Ваше мнение понятно, товарищ Вуколов. Товарищ Зимин, скажите, вы работали над темой получения этилена. Насколько быстро можно создать промышленную установку по ее получению и для дальнейшего использования продуктов переработки этилена, например, того же… — Иосиф Виссарионович заглянул в блокнот. — динитроэтиленгликоля?

— Товарищ Сталин, мы только начали эксперименты в этом направлении, в принципе, ничего невозможного нет. Но тут необходимо три вещи: люди, лаборатория, деньги. И, конечно же, запланировать эту работу в нашем институте.

— Если мы поручим вам это дело, возьметесь?

— Надо будет отложить…

— Вам надо будет всё остальное отложить, товарищ Зимин. И сосредоточиться сейчас только на этой проблеме. Так что?

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Хорошо!

А еще лучше, чтобы и оксид этилена стали делать. Что-то там в тетрадках было об боеприпасах объемного взрыва. Пока что возьмем этот вопрос на заметку. Пусть товарищ Зимин поработает. Получится — будет академиком. За такое наград не жалко. Молодые академики — для нашей страны, это даже очень хорошо!

— И последний вопрос на сегодня — это производство гексогена. Что вы можете сказать по этому вопросу, товарищ Солонина? Вы получили данные нашей разведки по этому поводу, каково ваше мнение?

— Как взрывчатое вещество гексоген очень перспективен. Вся проблема в его получении. Это производное лекарства уротропина. В 1920 году немецкий химик Эдмунд фон Герц доказал его свойства как сильной взрывчатки. Но метод получения очень дорог, а выход низкий, потери составляют половину используемого вещества. Полученные данные дают намного более интересный теоретически выход, но их необходимо проверять. Перспективно? Более чем. Думаю, что военные от такого вещества не откажутся.

— Товарищ Сталин, мы изучали гексоген, считаем, что его производство тоже экономически невыгодно, но при удешевлении продукта мы действительно от такого вещества не отказались бы. — Симонов мгновенно отреагировал на взгляд вождя.

— Товарищи, мы считаем, что ситуация не позволяет нам почивать на лаврах. Поэтому мы предлагаем создать пороховой комитет с серьезными полномочиями. Руководить этим комитетом будет товарищ Берия. Он с сегодняшнего дня полностью перейдет для работы в этом комитете. Есть мнение, что нам необходимо создать предприятия по производству гексогена, нитроглицерина, этилена, а также высокоэнергетических порохов на основании нитроглицерина и динитроэтиленгликоля. Задачи — создание высокотехнологичных предприятий с большими объемами производства, решение от технологий до строительства заводов. Мы считаем, что заводы лучше всего планировать строить в районах Приуралья. Товарищу Куйбышеву найти на это средства, товарищу Орджоникидзе оказать помощь кадрами. Товарищ Солонина будет отвечать за гексоген, товарищ Зимин — этилен и его производные. За пороха ответственным будет товарищ Вуколов.

А после началось обсуждение частных вопросов, которых у собравшихся оказалось множество. Но лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Глава девятая

Сны Веры Павловны

На границе с Польшей, 11 июля 1932 года

Мне снился сон.

Я сидел за рулём огромадной фуры МАН. Большой тентованный прицеп, но он не был ничем заполнен. Фура шла налегке. Дело было ночью, я выбирал место для ночлега и остановился на небольшом пятачке в лесу, впрочем, это место облюбовали дальнобойщики, во всяком случае, тут было пара машин без огней, скорее всего, водители ушли спать. Очень может быть, что тут располагался какой-то частный мотельчик, как раз рассчитанный на нашу братию. И почему-то меня не удивляло, что я еду один, без напарника, как будто, так и было принято. Вот только чем больше я оглядывался по сторонам. Тем меньше нравилось мне это место: какое-то хмурое, вроде бы лес, трава зеленая, а деревья стоят голые, без листвы и какие-то почерневшие. Темень, да нет, хмарь какая-то, и вообще очень депрессивное место. И вылезать из машины как-то совершенно не хотелось. Я врубил фару на дальний свет, чтобы увидеть, что происходит вокруг, но пробиться сквозь эту темень, которая пятнами подступала к фуре, никак не удавалось. И тут к машине вылезли два типка, похожие на бомжей, в грязной одежде, с какими-то нездоровыми лицами, глазами, которые в свете фар отражались красным цветом. Они стали уговаривать меня выйти. Один настойчиво тыкал куда-то направо. Я посмотрел, там стояла очередь из людей. Что за очередь? Откуда тут столько народу? Я оставался в растерянности. А взмахи зазывал становились всё энергичнее, они хотели, чтобы я вышел и присоединился к их группе, напоминающей зомби. Бледные безжизненные фигуры, которые двигались медленно, куда-то вперед. И тут свету удалось, чуть-чуть мигнув, пробиться вперед и я увидел, что очередь уходит в какой-то холм, показавшийся мне чем-то живым, слишком уж та арка, в которую медленно продвигались люди, напоминал пасть какого-то чудовища. По холму пробегали волны, напоминающие мышечные судороги, вот только глаз у этого чудовища не было, только черный-пречёрный провал рта.

В ужасе я надавил на педаль газа. Мой МАН начал двигаться, но эти два чудика пытались меня не пустить, правда, одного снесло при развороте, а вот второй уцепился спереди машины и теперь, достав до лобового стекла, старался разбить его и выкинуть меня из фуры. Отчётливо пронеслась мысль, что ели я выйду, то всё, меня затащит в эту очередь — и смерть! От страха волосы стали дыбом. Но это придало мне сил — я сумел вырваться на трассу, придурок всё пытался разворотить окно, которое стало покрываться небольшими трещинками. Пришлось рискованными маневрами стряхивать этого кадра с передка. Это получилось, машину тряхнуло, когда она переехала тело, а потом неожиданно повело в сторону. Фуру повело, и она начала сползать в кювет. Я до сих пор не понимаю, каким чудом мне удалось не завалиться, а выровнять авто, несколько длинных секунд, показавшихся мне вечностью я мчал по боковой стороне кювета, пока не смог вырваться на дорогу и выровнять фуру. Я немного успокоился. Скорость спала, я уже ехал вполне уверенно, а в голове возникла мысль, что эту хрень нельзя оставлять, её обязательно надо уничтожить, иначе БЕДА. Вскоре я подъехал к военной базе, кажется, меня там ждали. Я выпрыгнул из машины у какого-то склада, там стоял военный, которому я сказал: «Мне нужна взрывчатка. Много». Тот кивнул головой. Точно, такое бывает только во сне. Со склада вышли люди, которые начали затаскивать ящики с динамитом в машину. Точно сон, потому что только во сне Буденный, Ворошилов, Жуков и Рокоссовский будут загружать в твою фуру ящики со взрывчаткой!

А потом я поехал обратно. Я был сосредоточен и не разгонял фуру до бешенной скорости, очередного съезда в кювет мне не хотелось совершенно. Вот и показалась та поляна. Довольно широкий отнорок от дороги, который туда ведёт, да тут не одна машина, правда. Они стоят довольно далеко от толпы зомбиков. Я уже на наитии, по памяти направляю машину в сторону проклятого холма. Время, кажется, застыло. Но я сосредоточенно придавливаю педаль газа и ставлю заранее припасенный костыль, который прижимает педаль к полу. МАН начинает рычать от набираемой мощи. Я вижу, что траектория выбрана верно и машину несет прямо в провал пасти, стараюсь открыть дверцу машины и понимаю, что у меня ничего не выходит…

И в этот момент я просыпаюсь. Что за хрень мне приснилась? Даже вскрикиваю. Чёрт, вот никогда я не любил ездить чугункой. Это, наверное, мерный стук колес, он меня в какой-то транс ввёл. Впрочем, о снах и вещих и не вещих подумаю потом. Смотрю на часы. Скоро граница. Поезд шёл до Берлина. Но сейчас первый рубеж — Польша. Выпала мне дорога дальняя, в международном вагоне, Compagnie Internationale des Wagons-Lits, наследии старой царской России. Но купе было более чем комфортным, а попутчика у меня не было. По документам я гражданин Франции, предприниматель, родом из Саара, Клаус Циммерман. Ладно, время до прохождения пограничного контроля еще есть. О странном сне подумаю как-то потом. А вот вспомнить, как я готовился к этой операции было очень даже правильно.

Пятнадцатого июня мне позвонил Артузов и предупредил о том, что надо встретиться, по второму варианту. Это означало, что он будет ждать меня в машине, причем не служебной, на площади Спартака. До этого места мне следовало избавиться от хвоста. Как? Это уже мои проблемы. Я как раз закончил сочинять бумагу для своей командировки в Германию. Надо было показать Артуру черновик. В любом случае, без согласования с его ведомством никакой поездки не будет. Официально, конечно же, командировку будет утверждать наркомат иностранных дел. Правда, в связи с тяжелой и продолжительной болезнью Литвинова сейчас и. о. наркомаиндел исполняет Молотов, но ко мне это никакого отношения не имеет. Поговаривали, что британцы предложили устроить нашего наркома в какую-то очень дорогую швейцарскую клинику. Но его состояние не позволяет пока что туда переправить этого весьма видного руководителя нашей страны. А Вячеслав Михайлович сейчас уехал в длительный вояж по миру. Вообще-то такое сочетание — нарком иностранных дел и фактический премьер-министр страны — это сильно! В общем, распечатал я нужный документ на машинке и отправился на встречу. Для того, чтобы уйти от слежки воспользовался Сандуновскими банями. А что тут такого? Человек пошел помыться. Вот только есть там один банщик, Максуд. Человек Артузова. Так что вышел я из Сандунов через служебный ход, да и одежда была совсем не моей, как и портфель, вместо своего приметного жёлтой кожи я теперь был снабжен папкой, тоже кожаной, но никакого портфеля и близко не было! Я прибыл на место даже на пять минут раньше срока, но при этом сделал несколько кругов по столице, слежки за мной не было.

— Привет, Миша! Прыгай, поедем.

— Будь здоров, Артур! Едем. А куда ты меня тащишь?

— Это сюрприз.

— Не люблю сюрпризы, особенно от тебя. Последний вообще был не в тему.

— В смысле не в тему?

— В том смысле, что поселиться в «Соколе» и не иметь никакой страховки мне совершенно не нравится.

— Понимаю, Миша. Скажу даже так. это была моя инициатива. За что я получил нахлобучку.

— Артур, ну ты и сволочь!

— А то… Миша, понимаешь, слишком рискованное дело, а тут такое дело, ты ведь в Стамбуле справился, вот и тут должен был бы…

— Я тебе что, Джеймс Бонд Бессмертный?

Блин! Прокол…

— Кто такой Джеймс Бонд?

— Да… прислал мне один тип рассказ про секретного агента британской разведки под кодовым именем 007. Типа его тут арестовывают и перевербовывают агенты ГПУ.

— Ну так ничего тема…

— Ага… Особенно если ты узнаешь, что этого агента интересовало. Угадай с трех раз!

— Охрана товарища Сталина?

— Мимо!

— Чертежи нового танка?

— Мимо!

— Золотой запас СССР?

— Опять не угадал.

— Сдаюсь!

— Уровень надоев в колхозе «Звезда Ильича» села Кормильцево Псковской области.

— Ты это серьезно?

— Да…

Вообще-то такой рассказ мне действительно попал, конечно агента лимонников звали не так, но сути это не меняло. Обычное графоманство. Ничего интересного. Но вот Артур от смеха аж скорчился, пришлось остановиться на обочине, потому что ровно держать руль ему никак не удавалось. Пришлось подождать, когда он отржётся.

— А чего у него такой номер с нулями? — поинтересовался Артузов, когда приступы хохота улеглись.

— Типа это дает агенту право на убийство.

— Серьезно? То есть, если он просто ноль — то он обычный агент. А если двойной ноль — то агент-ликвидатор?

На этот раз Артур со смехом справился довольно быстро.

— И как его поймали?

— Проявили интернациональную солидарность и пролетарскую бдительность два колхозника из Чехословакии Болик и Лёлик. — Вдохновенно врал я, отступать всё равно было некуда. Тем более, Москва осталась за нами и мы выехали за город. — Они приехали в наш колхоз набираться опыта ведения сельского хозяйства, чтобы у себя в Чехословакии создать первую социалистическую сельскую артель. А тут враг по кустам шарится. Они его из берданки солью…

— Да, Миша… Хотел у тебя попросить почитать, но нет, понимаю, что мой неокрепший разум ЭТО может не выдержать.

О! А мы же к Горкам подъезжаем. Точно. А еще точнее, к Горкам Ленинским. Именно тут Ильич провел последние дни своей жизни. Он меня что, на экскурсию сюда привёз? Похоже, что да. Тем более, что вот и экскурсовод показался. И охрана рядом с ним. К машине подошёл Власик. Артур остался на месте, а меня охлопали, в смысле обыскали на предмет чего опасного, посмотрели, что в папке. Ничего крамольного не нашли. И я пошёл. Вот скажи кому, что моим экскурсоводом будет сам товарищ Сталин, ни за что не поверил бы! Я и не верю. И правильно делаю. Вождь указал мне на одну скамейку. Сказал очень просто:

— Он любил тут сидеть.

Это вместо здрасьте!

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

Я, типа вежливый такой весь.

— Товарищ Пятницын, скажите, вы что правда, были готовы пойти в пасть врага?

— Скажу честно, товарищ Сталин, мне эта идея товарища Артузова не понравилась. Но когда он сказал, что всё это уже решено, то что тут поделать? Конечно, приятного в этом было мало, но есть такое слово «надо». Вот и стал думать о том, как сделать так, чтобы всё-таки вывернуться из этой ситуации. Хотел даже какой-то спецпрепарат попросить, чтобы на всякий случай был при себе. На самый крайний случай.

— Товарищ Артузов не в курсе, что вы не только товарищ Кольцов. Поэтому и попытался продавить свое видение вопроса. Для него важен успех операции. Мне важно сохранить товарища Кольцова и ваши знания. Понимаю, что мы уже немного сдвинули течение истории. Но не обольщайтесь. Сейчас вы будете готовиться к командировке в Германию. Я внимательно читал ваше мнение по вопросу событий в этой стране. Скажите мне, Троцкий был прав насчет оценки опасности нацизма и партии Гитлера?

— Я думаю, товарищ Сталин, именно Троцкий и привлек к Гитлеру внимание сильных мира сего. Он слишком громко кричал о его опасности. Война в Европе очень выгодна американским промышленникам. Она решит их экономические проблемы, а если в результате ее ослабнут сильные соперники — Англия, Франция, а СССР и вовсе исчезнет с карты мира, то почему бы не накачать Германию деньгами и оружием? И как только к нацистам потекут деньги, они действительно станут очень и очень опасны.

— А если Гитлера не будет?

— Хм… Думаю, в нацистской партии найдут ему замену, хотя это и очень непросто. Гитлер — харизматичный руководитель, обладающий большой силой внушения, чем-то вроде массового гипноза. Прекрасный оратор. При этом опасный и беспринципный тип. Если его убрать, во главе движения могут стать другие, тот же Геринг, например, тоже достаточно интересная личность, военный летчик, герой прошедшей войны. Но он намного более договороспособный, нежели Гитлер и может стать более опасным врагом. В моей истории Гитлер после того, как завоевал Польшу, не стал открывать фронт против СССР, а разнес Францию, причем в рекордно короткие сроки. То есть, стал кусать руку, его вскармливающую. Англичане дадут ему возможность захватить демилитаризованную область, Чехословакию, Австрию, потом будут топтаться на континенте, не сделав и выстрела, чтобы спасти союзников-поляков. Затем люфтваффе — авиация Германии начнет бомбить города Британии, а флот развернёт против британцев масштабную морскую подводную войну. Гитлер попытается нагнуть Британию, заставить ее капитулировать, пойти на сговор, чтобы потом обрушиться на нас. Но он упрётся в твердолобого Черчилля, который не захочет иметь никаких дел с этим зарвавшимся ефрейтором. И только не сумев сломить Британию, Гитлер пойдет на Восток — нападет на СССР. Правда, англичане ему гарантируют, что не будут высаживаться в Европе минимум три года. Чтобы он сумел не только до Урала дойти, но и дальше. При этом лимонники будут официально нашими союзниками. Но есть и хорошие варианты, если в партии к власти придут Рем, Гиммлер, Гесс… это может быть даже очень неплохо. У них потенциал по сравнению с Гитлером слабее, тогда возможны интересные варианты. Очень интересные.

— Устранение Гитлера для нас плохо или нет?

— Это хорошо, товарищ Сталин. Уверен, что хорошо. Но делать это надо быстро. Пока им не заинтересовались серьезные игроки. Но дальше варианты развития событий становятся непредсказуемы. Но там придется импровизировать. Опираясь на характеристики, которые нам уже известны.

— К сожалению, не все проблемы можно решить устранением одного человека. — Иосиф Виссарионович задумался.

— Надо стараться. Чтобы в Германии к власти пришло как можно больше левых, товарищ Сталин. Ни в коем случае нацисты на выборах не должны стать той силой, которой смогут передать власть в стране. Ведь они на выборах не победили. Но путем банального шантажа удалось Гинденбурга склонить к тому, чтобы именно Гитлер возглавил правительство. А потом Гинденбург очень вовремя умер. Естественно, своей смертью, возраст и всё такое, вот только ничем таким серьезным он не болел. Есть серьезные основания считать, что его очень аккуратно убрали. Мавр своё дело сделал, мавр может сдохнуть. Но у нацистов уже была своя фракция в рейхстаге, довольно многочисленная.

— Немецкие социал-демократы те еще сволочи и ренегаты, товарищ Пятницын.

— Так никто не говорит, что с ними надо в десна целоваться, ни в коем случае. Но ситуационный союз возможен. Как был же возможен союз с попутчиками, например, частью эсеров. А потом можно будет и подвинуть их от власти.

— Хорошо, напишите об этом. А мы пока подумаем и взвесим. Что касается вас, с товарищем Кольцовым. Сейчас вам придётся поработать, товарищ Пятницын. Серьезно поработать. И не только по вашим планам в Германии. Ближайших две недели вы будете вспоминать. Есть еще два товарища, которые знают вашу тайну. Пока этого более чем достаточно. Меня интересует максимум информации. А они и помогут вам вспомнить ВСЁ. Даже то, что не хочется вспоминать, но надо. Это не касается вашей личной жизни, Миша, никак не касается.

Две недели, говорите? А почти что месяц? День за днём! Я не знаю, сколько можно вспомнить, если постараться. Но… работа происходила по такой схеме: Мы брали какую-то тему, я надиктовывал всё, что помнил по ней. Именно надиктовывал. Это оказалось быстрее, чем писать самому. Уверен, что меня еще и писал магнитофон. А потом меня погружали в гипнотический сон. И вот тут я вспоминал множество нюансов, о которых забыл. Всплывала такая информация, которую я никогда вроде бы не читал или не слышал. На самом деле, я просто не обратил на неё своё внимание, но мой мозг её зафиксировал, но отложил очень глубоко, чтобы не перегружать себя лишним контентом. Вот под гипносуггестивным воздействием это всё и всплывало… как… сами понимаете. В общем, широк наш человек, говна в нем много, потому и не тонет!

Глава десятая

Из дальних странствий возвратясь

Москва. Кремль. Кабинет Сталина, 15 июня 1932 года

Любой успех надо длительно готовить. Вояж товарища Молотова по европейским странам и Японии был тщательно подготовлен. И сейчас он прибыл в Кремль, чтобы отчитаться перед вождем о проделанной работе. Конечно, шифрограммы и радиосообщения во время визита посылались регулярно, но сейчас вождя интересовало то, что нельзя было доверить шифровкам и оставалось «за кадром».

— Здравствуй, Вяче! Тебя можно поздравить с успешным дебютом как наркома иностранных дел.

— Здравствуй! Пока еще исполняющего обязанности наркома, товарищ Сталин.

— К сожалению, здоровье товарища Литвинова вызывает очень серьезное опасение. Так что, скорее всего, тебе этот воз тянуть долго придётся. Привыкай.

— По Чехословакии. Мы подписали документы об официальном признании Чехословакией Советского Союза. Нам сильно помогли товарищи, которые смогли выйти на Антонина Швеглу, он сейчас возглавляет аграрную партию и им же удалось склонить его к благожелательному отношению к нашей стране. А он имеет сильное влияние на нынешнего премьер-министра Франтишека Удржала, состоит в отличных отношениях с Бенешом и Масариком. Было достигнуто понимание по основным экономическим вопросам, подписан договор о намерениях и торговое соглашение. Первого июля в нашу страну прибудет делегация для согласования полноценного торгового договора между нашими странами. Намечается весьма серьезная группа их промышленников и аграриев. Переговоры с крупными капиталистами шли довольно сложно, после кризисов двадцать шестого и тридцатого года их экономика на подъеме, но сумели выйти на строительство двух заводов: моторостроительного и автомобильного. Будут выпускать грузовые автомобили Татра Т27 и Т28. Довольно неплохие машины. Есть возможность купить станкостроительный завод, оборудование для деревообрабатывающей промышленности. Сложнее по самолетостроению, но и там переговоры начались, продолжим их в июле. А вообще, Коба, ситуация в Чехословакии очень непростая. Такой конгломерат народов, политических партий только за полсотни, все мелкие, очень сложная для анализа ситуация. Пока что их аграрная партия самая сильная, но достаточно большое влияние местного банковского капитала, и эти толстосумы весьма осторожничают. Больше всего боялись, что мы поднимем вопрос о золоте Колчака. Когда поняли, что этого вопроса на повестке дня нет — успокоились. Но особо доверительных отношений у нас пока не предвидится.

— Их и потом не предвидится. Аграрная партия у них — это капиталисты, только сельские, там крестьянин-единоличник — редкость, крупные аграрные фирмы владеют почти всей пригодной для сельского хозяйства землей, так что не особо надейся, что они будут с нами дружить. Торговать будут. И это уже хорошо! И учти, пока что во внешней политике чехи смотрят в рот французам. Так что многого от них не жди. Если бы Франция не была заинтересована сейчас улучшить отношения с нами, ничего бы не вышло. Что у тебя по Франции?

— Тут у нас всё получилось очень даже хорошо. Во-первых, Эдуард-Мари Эррио, как всегда, к СССР расположен очень неплохо. Именно его правительство признало СССР, так что определенные благоприятные возможности у нас были, и мы почти всё смогли реализовать. Мы сумели подписать два важнейших договора: пакт о ненападении и торговое соглашение. Встречался с группой политиков, которые благожелательно настроены к Советскому Союзу: Камиль Шотан, Леон Блюм, Пьер Лаваль. Конечно, возможность расширения экономического сотрудничества их заинтересовало.

— Вяче, как удалось договориться по флоту?

— С очень большим трудом, Коба. Только после того, как это было увязано с началом переговоров по царским долгам. Да, они согласны отремонтировать корабли у себя, вопрос в том, что старые орудия с них сняты, ставить более новые артиллерийские системы своего производства пока что не хотят, отговариваются отсутствием нужных калибров. Есть договоренность о приезде нашей делегации, которая и решит все нюансы, что на какой корабль установить. В принципе, наши специалисты говорят, что с этой стороны проблемы решаемы. Намного сложнее вопросы с царскими долгами. Для кабинета Эррио это был бы огромный плюс: много французов вложились в русские ценные бумаги, хотят получить своё. Мы тесно увязываем соглашение о погашении царских долгов с комиссией по их определению, но при этом ставим условием заключение контрактов на строительство промышленных предприятий.

— Правильно! Французы хотят наше золото? Мы им дадим золото, но не за красивые глаза. Нам нужны их заводы, и мы получим их заводы. Поэтому по царским долгам торговаться яростно, но делать маленькие уступки. Так, чтобы им было выгодно нам продавать заводы и технологии! И делать это быстро!

— С оборудованием для химической промышленности и для производства радиодеталей мы уже договорились. По остальным позициям идут переговоры, тем более, теперь наше торговое представительство имеет соответствующий статус. И сотрудники там проверенные и надёжные. И еще, очень важное: Пьер Лаваль прощупывал почву для соглашения о взаимопомощи, как основу, по его словам, структуры безопасности в Европе, которую без СССР представить уже невозможно.

— Понимаешь, Вяче, было бы такое сотрудничество нам интересно? Было бы. Но уже одно сердечное соглашение у нас в кармане было. Россия должна была защищать Францию, но во время русско-японской войны галлы пожимали плечами, мол, мы тут не при чём. Нет, пока о таком сотрудничестве говорить рановато. Если вообще имеет смысл говорить. Но то, что думают о таком, особенно понимая, что у нас немного усилится флот, это хорошо!

Не говорить же Молотову, что в свое время Гитлер использовал этот договор (о взаимопомощи между Францией и СССР) как повод о денонсации Версальских соглашений, мол, этот договор всю Версальскую систему безопасности в Европе отменяет. Отстаньте от нас. И инициатором заключения такого договора стал Литвинов, конечно же, с подачи британцев. Лимонники очень хорошо подставили Советский Союз, тем более, что ничего кроме разговоров этот пакт о взаимопомощи не принёс. Так что обойдёмся!

— Как ты и говорил, Коба, намекнул Эррио о возможности правого военного переворота. Тот информацию принял, просил поделиться подробностями. Обещал помочь через наши швейцарские контакты, когда будут известны подробности. В общем, у социалистов ситуация сложная и приход в стране к власти правых — более чем вероятен. Да, торговую делегацию от СССР они ждут не позже седьмого-восьмого июля, думаю, надо направить раньше.

— Хорошо. Проработаем этот вопрос. Есть мнение, что нам надо направить к французам Микояна. Пусть попробует у них взять по возможности больше. Очень хорошо будет, чтобы в деле становления нашей экономики и галльский капитал поучаствовал. Хотя… Там те же Ротшильды, что и в Британии, да… Будем думать, а что у тебя по Италии?

— С Муссолини очень сложно разговаривать, Коба! Хотя У нас отношения с двадцать четвертого года. По автомобильному заводу мы договорились. Правда, мы хотели всё-таки отдельно моторостроительный и автомобильный, но они продают всё производство в комплексе. Есть соглашение и по тракторостроительному заводу, опять комплекс — двигатели и трактора в одной упаковке. А вот по самолетам Джованни Аньели упирается, в общем, итальянцы нам самолетостроительный завод продавать не хотят.

— Оплата, как мы и планировали?

— Две трети золотом, остальное — нефтью. Вывозить будут итальянскими танкерами. Они заинтересованы в нефтепроводе Грозный-Новороссийск. Даже предлагают свои трубы и технологии или участие в финансировании этого трубопровода.

— Сейчас работает нефтепровод Грозный-Туапсе. Мы построили его сами, по своим технологиям. Чем он не устраивает Муссолини?

— У Дуче серьезные аппетиты. Он хочет много нефти. Очень много.

— Знаем мы, для чего ему нефть. В Африку хочет влезть. Колонии ему нужны. А без нефти Эфиопию не покорить. Хорошо. Увеличить добычу нефти в Грозном мы можем. Протянуть нитку еще и в Новороссийск мы тоже можем. Поти получает полтора миллиона тонн нефти в год по этому нефтепроводу. В Новороссийск — на двести километров получается длиннее. Трубы найдем. Договариваться надо, но увязать с продажей нам авиастроительного завода в комплекте с моторостроительным и предложи создать совместное предприятие, проложим трубопровод и построим перерабатывающий завод в районе Новороссийска. Пусть хорошо над этим подумают. Думаю, покупать сразу же бензин им будет интереснее, чем просто нефть. А что будет через пять-семь лет, мы еще посмотрим!

— Это будет очень хорошо, Коба, но Муссолини непредсказуем. И усиливать антикоммунистический режим… Может быть, все-таки надо как-то в условиях договоров включить снятие запретов и репрессий на деятельность компартии?

— Это неправильно будет, Вяче. Мы привяжем дуче к дешевой нефти, которую он будет получать в очень солидных количествах. Вот и будет себя вести приличнее. До какого-то момента. Верить ему мы не будем. А итальянским коммунистам надо научиться работать в подполье. И хорошо работать!

Иосиф Виссарионович уже имел определенные послезнания, которые говорили о том, что Италия станет врагом СССР, причём верным союзником нацистской Германии. Он отошёл к столу, начал набивать трубку табаком. Это занятие позволяло взять небольшую паузу и подумать. Впрочем, как бы не улучшать состояние итальянской экономики, вояки из итальяшек никакие. Вот их флот…

— И последний пункт, Япония. Что скажешь, Вяче? Наши позиции по КВЖД удалось отстоять? Ты предложил Японии торговый договор, в котором Дальний становится пунктом доставку в Японию нужного сырья?

— Японцы юлят. Они уверены в своих силах. И требуют от нас прекратить помощь Китаю. Адмирал Сайто Макото, который не только премьер-министр, но и министр иностранных дел…

— Не похожая ситуация, Вяче?

— Да. Коба, похожая, куда деться. В общем, адмирал продавливает свою позицию: признание СССР Маньчжоу-Го, отказаться от помощи повстанцам, при этом настаивают и на том, что монгольские отряды — это наших рук дело. В общем, претензий у японцев к нам много. Во время конфликта на КВЖД мы зубы показали, но самураи уверены, что СССР им на один зуб.

— На один зуб, говоришь? Хорошо. Значит, их наша нефть не интересует? Это тоже хорошо. Без нефти их флот становится уязвимым, как и армия. Но это уже не наши проблемы, Вяче… или всё-таки наши?

— В общем, ни одно из наших предложений японцев не заинтересовало. Разве что намекают на то, что хотят весь Сахалин.

— И дырку от бублика, да… а не Сахалин. Конечно, наш флот ничего японскому противопоставить не сможет. Но это временно. Думаю, мы с товарищами соберемся, надо вопрос хорошо обдумать. Маньчжурия… вот и посмотрим, что думают по этому поводу товарищи. Вечером и соберемся.

— Да, Коба, еще в Японии с нашей делегацией связались люди из госдепа США, они интересовались возможностью начать переговоры о признании СССР.

— А вот это очень хорошая новость, Вяче. Переговоры необходимо начинать. И еще, посмотри, кого на эти переговоры направить. Никого из людей Литвинова там и близко быть не должно! Понятно?

— Ясно. Хорошо, начнём работу.

Вечером в кабинете Сталина кроме Молотова оказались Ворошилов, начальник Штаба РККА Егоров, нарком внутренних дел Киров, начальник ИНО Артузов.

— Товарищи, какова сейчас ситуация в Маньчжурии?

Слово взял Артузов.

— Ситуация такова, что в Маньчжурии сейчас разворачивается антияпонское восстание. Его возглавил Ма Чжаньшань. Он считается национальным героем, сопротивлялся вторжению японцев, потом всё-таки был куплен японской разведкой, прекратил боевые действия, получил должность министра обороны Маньчжоу-го. Интересный факт, что умудрился не подписать Декларацию независимости марионеточного государства, сказался больным. В апреле сумел вывезти большое количество вооружения из арсеналов, объявил маневры верных ему частей маньчжурской армии. В результате у него самая большая по численности военная сила в этих краях. Сейчас сформировал порядка девяти бригад и десяти отдельных соединений, общей численностью более двухсот тысяч человек. Основной недостаток — отсутствие хорошей артиллерии. По нашей линии стал получать помощь с мая месяца переправлено более десяти тысяч винтовок и боеприпасы к ним, полсотни пулеметов, десять трехдюймовых орудий с боеприпасами. Сейчас в армии Ма порядка сорока наших военных специалистов. Но войска Северо-восточной армии антияпонского национального спасения все еще плохо обучены и с дисциплиной у них тоже, весьма плохо. Квантунская армия сосредотачивает против Ма свои силы, думаю, операцию начнут в ближайшие дни.

— Кто возглавляет военных специалистов?

— Мы отправили товарища Чуйкова. Он довольно крепкий командир, посмотрим, как сможет справиться с армией Ма. — ответил Егоров.

— Мы должны понимать, товарищи, что Ма Чжаньшань нам не друг, он типичный китайский, точнее, маньчжурский милитарист. И мы сильно рискуем, оказывая ему помощь, правительство Японии уже выразило нам свое недовольство действиями в Маньчжурии. — добавил Молотов.

— Товарищ Молотов, в Маньчжурии мы защищаем и наши интересы. К сожалению, коммунистов в Маньчжоу-го раз-два и обчелся. Есть перспективные товарищи, с которыми ведут работу по линии Коминтерна, но ситуация там такова, что пролетариата, как такового, нет. Опорой любой партии будут крестьяне. В общем, пока что это проблема. Поддержать генерала Ма? Не самый худший вариант. Думаю, надо подкинуть генералу и артиллерию, и танки, и самолеты… с нашими экипажами. И пусть учат их воевать против японцев. Че серьезнее они увязнут в Маньчжурии, тем лучше для нас. Конечно, много не дадим. Самим не хватает. Но что-то выделим. А что у нас с формированием добровольческих бригад, товарищ Егоров?

— Две добровольческие интербригады собираем на границах Монголии и Маньчжурии. Общее количество двенадцать тысяч человек. Одна бригада полностью конная, на пятьдесят процентов состоит из монголов, командир — Ока Городовиков, командный состав из кавалеристов Первой конной. Пусть повышают квалификацию. На вооружении бригады пулеметы и артиллерия. Вторая бригада пехотная, частично набраны маньчжуры, бежавшие в СССР, частично китайцы и наши добровольцы, в том числе корейцы. Командующий — Соллогуб, командный состав из командиров, которые проходили по делу «Весна» и реабилитированы. Общее руководство добровольческим корпусом решено доверить Сытину, он участник русско-японской войны, вот и посмотрим, что он там напридумывает. Начальником штаба у него Шарангович, тоже проходивший по делу «Весна».

— Мы не слишком рискуем, назначая на такие ответственные посты людей, которые обижены на советскую власть? Что думаешь, товарищ Киров?

— Думаю, товарищ Сталин, что эти товарищи поняли, что стали жертвами контрреволюционного заговора, а то, что советская власть полностью их оправдала и реабилитировала, говорит только в нашу пользу. Тем более, что обе бригады и штаб корпуса мы усилили нашими проверенными комиссарами. И особые отделы тоже набраны из проверенных товарищей. Так что проблем быть не должно.

— Товарищ Артузов, скажите, по вашей линии ведется работа с перспективными товарищами в Маньчжурии? Мы хорошо должны понимать, насколько реально нам заменить генерала Ма, если он начнет вести себя не слишком правильно.

— Кроме армии Ма есть и другие силы, которые противостоят японским захватчикам. Это, Армия самообороны провинции Гирин, сейчас насчитывает около двадцати тысяч человек, формируется в районе Харбина численность ее быстро растет. Командиры — генералы Дин Чао, Чжао Ли, Ли Ду. Армия испытывает проблемы с вооружением, дисциплина низкая. Учитывая важность Харбина, мы считаем необходимость ее усиления. Боев с японской армией не выдержит. Все военачальники — местные милитаристы, так что тут тоже только ситуационный союз. Более интересна для нас так называемая Китайская народная армия национального спасения. Ее возглавляет бывший бандит и солдат Ван Дэлинь. Уже сейчас численность приближается к тридцати тысячам человек. Воюет успешно, партизанскими методами. Вот с ним мы стараемся установить контакт. Личность абсолютно беспринципная, но японцев ненавидит, так что есть перспективы в работе с этим господином. Сейчас у него в советниках китайские коммунисты Ли Яньлу и Чжоу Баочжун. К последнему, считаю, надо особенно хорошо присмотреться. Братства «Красная стрела» и «Большой меч» для нас бесполезны — это религиозные фанатики, с ними работать невозможно. Есть еще Северо-Восточная антияпонская объединенная армия, но это фактически разрозненные партизанские отряды, хотя и многие из них под руководством коммунистов. И последняя сила — генерал Су Бинвэнь, но его войска сосредотачиваются в Синъане, пока что накапливает силы.

— А что Гоминьдан? — поинтересовался Сталин.

— Чан Кайши отдавал приказы не сопротивляться вторжению японской армии. — ответил Артузов.

— Значит, подтверждается японский след в биографии этого авантюриста? — сделал вывод вождь.

— А что, товарищ Егоров, товарищ Штерн на месте командующего Дальневосточным особым военным округом уже освоился?

— Так точно, товарищ Сталин, освоился, с начальником штаба Свечиным у него полное взаимопонимание.

— А вот это очень хорошо, товарищи… И последний, но самый сложный вопрос: что делать с бежавшими в Маньчжурию белоэмигрантами?

И вот тут наступила невольная пауза. Пока что никто ничего по этому вопросу конкретного предложить не мог.

Глава одиннадцатая

Текущие проблемы

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина, 17 июня 1932 года

Одна проблема всегда подтягивает для своего решения целый ворох других проблем. Нужны нитроглицериновые пороха — нужен синтетический глицерин, создание мощной химической промышленности стало чуть ли не самой первостепенной проблемой. А тут понимание того, что для производства достаточного количества танков и автомобилей необходимо пробивать строительство и новых шарикоподшипниковых заводов, как и заводов по производству узлов и агрегатов автомобильной и тракторной (танковой) техники. И это только часть проблем. Авиация! Уже сейчас Иосиф Виссарионович видел, какие перспективы стоят перед этой отраслью промышленности. И понимал, что нам крайне необходимо исправлять перекосы, которые есть в ней, исправлять более чем срочно! Алюминий! Да, карта попаданца Пятницина помогла найти месторождения руд, богатых соединениями алюминия. Однако их надо было обогатить, а потом получить металл, но технология его получения была крайне затратна по электроэнергии. Единственным вариантом стал пуск в этом году Волховского алюминиевого комбината, который опирался на мощности построенной по плану ГОЭЛРО одноимённой ГЭС. Но и плановый объём производства этого комбината, и сами мощности гидроэлектростанции не давали того эффекта, который мог бы обеспечить страну достаточным количеством алюминия, который всё равно пришлось закупать во время войны у американцев, фактически меняя на золото. Правда, сам комбинат попадал в зону боевых действий, тоже так себе фактор. В любом случае, для нас не самый выгодный обмен во время войн получился. А ведь других свободных мощностей по производству необходимого количества дешевой электроэнергии и не было. И, самое главное, это знание того, что могло оказаться в зоне воздействия врага. Следовательно, надо бы производство алюминия выносить куда-то к Уралу или за его пределы. А куда? Сибирские реки? Но это необходимость развития инфраструктуры — строительства железной дороги, карьеров, горнообогатительного комбината, алюминиевого комбината, города, вокруг которого все это будет создаваться, главное же — строительство ГЭС. И это тоже чрезвычайно сложный и дорогой проект. Значит, придется чем-то жертвовать. Скорее всего, надо все-таки остановить строительство Дворца Съездов. Да, проект гигантский, амбициозный, но… не сейчас.

Сталин вызвал Поскребышева и попросил пригласить на завтра к себе в кабинет Михайлова[15] с бумагами по тому, как идут подготовительные работы на месте разрушенного храма Христа Спасителя. Кроме того, на совещание был вызван Лазарь Моисеевич Каганович, сейчас он занимал пост первого секретаря Московского горкома партии, а также Молотов и Куйбышев. Но для себя он уже решил. Все работы приостановить сейчас, высвободившиеся силы и средства же перенаправить на другие объекты в зависимости от того, что окажется сейчас самым необходимым. И пригласить к себе Александра Васильевича Винтера, он сейчас и руководит строительством Днепрогэса. Запуск планирует скоро — уже в октябре будут сдавать первую очередь. Его, Бориса Евгеньевича Веденеева, Павла Павловича Роттерта, именно эта тройка взялась за этот проект, ну, и конечно же, Ивана Гавриловича Александрова[16]. Надо бы их озадачить новой сверхзадачей. И решить, сможем ли мы это осуществить, а если да, то в какие сроки.

В последнее время Иосиф Виссарионович заметил, что Куйбышев стал его заметно раздражать. Его зацикленность на валовых показателях, которыми он громко рапортовал об успехах нашего пятилетнего плана, был, отчасти, правильным. Мы должны были показывать миру нашу возрастающую экономическую мощь. Но… не будет ли эта мощь дутой? При том проценте брака, который считается допустимым, даже говорить не хочется. А придётся, тем более, что в кабинет входят участники очередного рабочего совещания.

Он не назвал бы это совещание важным, веховым или еще каким-то особенным, тут было другое. Впервые в его кабинете оказалась его жена, и не в роли приглашенной особы, наблюдателя, а в качестве важного участника совещания, на котором кроме нее присутствовали ее сослуживцы по наркомату государственного контроля: его нарком Мехлис и заместитель оного Землячка. Они докладывали о состоянии промышленности. К сожалению, проблема быстрого роста городского населения, вызванная необходимостью притока рабочей силы на новые заводы и фабрики, нашла своё отражение и на качестве работников, которое стало очень низким. И результат этого — высокий процент брака плюс просто катастрофическая летучесть кадров, которые искали лучший заработок, стараясь при этом не сильно напрягаться на рабочем месте. Получился весьма серьезный дисбаланс, когда квалифицированных рабочих было очень мало, а основную их массу составляли специалисты крайне низкой квалификации, которым кроме подсобных работ, по большому счету, и доверять было нечего. Всё это упиралось еще и то, что из села приходил народ малограмотный, и его еще надо было чему-то научить, но и учителей катастрофически не хватало. Но Иосифа Виссарионовича интересовала даже не сама проблема, а то, что предложат тройка товарищей для ее решения. Интересно было и то, что сам доклад делал Мехлис, уточняла его и отвечала на вопросы вождя по ходу дела Розалия Землячка, а вот рекомендации должна была доложить Светлана Аллилуева. Надо сказать, что Светлана была собрана, докладывала кратко, по существу, при этом, если он задавал уточняющие вопросы — отвечала на них развёрнуто, со знанием дела.

Ситуация была весьма скверной. Единственным выходом было введение индивидуальных форм поощрения, в противовес коллективным. Да, это подрывало формирование так называемых ударных бригад, но именно такие бригады давали значительную часть брака. Просто ввиду того, что в валовом показателе были заинтересованы и руководители предприятий, то такие бригады и получали наибольшие преференции. А еще были и приписки. Причём много приписок. Пусть где-то по мелочам, но когда всё это собиралось в единый информационный массив, то получалось более чем нехорошо. Хуже всего было то, что большинство рабочих не слишком-то беспокоились о сохранности станков, оборудования, которое закупалось за границей за золото, просто не видели в этом необходимости. Плюс «летуны». Еще в прошлом году было решено, для борьбы с летунами, что рабочие, проработавшие меньше года, получают две трети от зарплаты по тарифной сетке, и только проработавшие год и более — полностью зарплату. Опять-таки, передовикам полагалось усиленное снабжение, карточную систему никто не отменял, вот и получалось, что на вал было завязано слишком много.

— Товарищ Сталин, мы предлагаем комплекс мер, которые должны повлиять на исправление ситуации с браком на производствах. И начать надо с образования. Поскольку не только промышленность, но и армия будет черпать резервы из крестьян, которые все ещё составляют большую часть населения СССР, мы считаем необходимым ввести семилетнее образование в сельской местности и сделать его обязательным[17]. Тем более база есть — обязательное начальное образование.

— Вы понимаете, товарищ Аллилуева, что это потребует увеличения количества учителей в сельской местности?

— Да, товарищ Сталин, мы считаем это назревшим шагом, причем надо срочно увеличивать количество учителей, отбирать талантливую молодежь, которая уже сейчас может начать обучение в сельских школах, давать им ускоренное заочное образование, значительно увеличив количество обучаемых в высших и средних специальных учебных заведениях. Для того, чтобы получить какие-то стартовые возможности, мы считаем, что можно пойти на укрупнение классов в городских школах, в качестве временной меры. Год-два, не более.

— Вы понимаете, что это серьезно меняет наши планы, и не заложено в пятилетке?

— Мы совместно со специалистами Госплана провели расчеты, программа ориентирована на пять-семь лет, в зависимости от выделенных сил и средств.

— Хорошо, я посмотрю расчеты.

— Следующий шаг: нам надо отказаться от рабочих списков и снова ввести рабочие книжки, в которых указывать и квалификацию рабочих. При этом при поступлении на работу заявленная квалификация должна проверяться соответствующей комиссией, это необходимо для упрощения борьбы с летунами, товарищ Сталин. Кроме этого нужны материальные и моральные стимулы для рабочих, которые долго трудятся на одном предприятии. Если «летун» в первый год поступления на работу будет получать только две трети зарплаты, то человек, проработавший пять лет должен иметь прибавку хотя бы пять процентов к тарифной сетке, десять лет — двенадцать процентов, пятнадцать лет — двадцать процентов, двадцать лет — это в плюс треть зарплаты, при условии отсутствия записей о наказаниях за нарушение трудовой дисциплины. Но не только материальные поощрения, мы думаем, надо ввести награды, например, «десять лет беспорочного труда на одном предприятии» и т. д. Обязательно о таких работниках создавать агитационные материалы, поощрять практику «пожизненного найма», когда работник подписывает с предприятием «длинный» трудовой договор, который дает ему и определенные привилегии.

— А откуда это идея такого «пожизненного найма», товарищ Аллилуева?

— По нашим данным, наименьший процент брака на заводах в Японии, где практикуется именно такая система «пожизненного найма»[18], когда работник работает на одном предприятии всю свою жизнь. В первую очередь это касается высококвалифицированных кадров, в которых предприятия заинтересованы больше всего. Они и получают основную массу льгот. По-нашему мнению эта система еще хороша и тем, что заставляет претендента на рабочее место повышать свою квалификацию, для многих мест решающим становится наличие профильного образования. В соответствующих учебных заведениях такие кадры отбираются заранее. Опирается это на развитую систему профессионально-технических училищ. Есть обоснованное мнение, что это один из способов довоенной мобилизации экономики, когда на ключевых предприятиях образуется кадровый состав, обеспечивающий поступление качественной продукции в необходимых объемах.

— То есть, это капиталистическая система, товарищ Аллилуева?

— Я считаю, товарищ Сталин, нам нужно брать у капиталистов прогрессивные методы организации труда. Которые не связаны с эксплуатацией рабочих, а с организацией им лучших условий для труда и жизни в качестве поощрения за хороший труд.

Молодец! Держится смело. Сталин про себя усмехнулся. Интересно, что еще предложит. В действенность пожизненного трудоустройства в СССР он не верил, слишком широк наш человек, ну не сидится ему на одном месте. Хотя что-то в этой системе интересное есть.

— Следующее предложение — это создание на производствах обучающих участков. Новые рабочие сначала будут проходить на этих участках определение своей квалификации, при необходимости, ее повышать до нужного уровня. Это сможет снизить количество поломок техники по причинам человеческого фактора. То есть, на производственные участки допускать только тех, кто убедительно продемонстрирует уровень профессиональной подготовки, покажет на ее должном уровне.

— Кто будет создавать эти участки?

— Предприятия, при прямом участии квалификационных комиссий. И последний важный аспект, но и одновременно очень сложный — это введение эффективной государственной приемки и системы контроля качества. Сложность в том, что она требует для себя квалифицированных специалистов, которых сейчас категорически не хватает. Второй аспект этой проблемы в том, что при условии жёсткой привязки показателей предприятий к выпуску качественной продукции, на предприятиях руководители будут заинтересованы в уменьшении процента брака, причём самым простым способом: решить вопрос с приемкой, которая не слишком качественную продукцию примет как хорошую. Думаю, нам необходимо будет в штате выделить группу лиц, которые будут проводить проверки принимающих продукцию. С уголовной ответственностью за прием некачественной продукции. Особое отношение должно быть к приемке военной продукции, которую сами военные и будут принимать, причем не абы какие, а те, кто на этой технике или с этим оружием будет воевать.

— Это возможно. Подумаем. — Сталин действительно понимал, что рычаги воздействия на приемщиков есть всегда. Разные. А вот как сделать так, чтобы их не было, это тот еще вопрос.

— И последний фактор — идеологический. Мы считаем, что надо привлечь комсомольцев и активистов к борьбе за качество продукции, сделать упор в коммунистических бригадах на получение такой продукции, что отвечала бы всем положенным техническим условиям, усилить трудовую дисциплину, создать систему изучения и повышения эффективности труда. Но пока что только на энтузиазме нашей молодежи. В данный момент у нас в стране нет специалистов по организации производства. Может быть, имеет смысл, отправить их поучиться у тех же капиталистов, не весь же их опыт направлен только на получение прибыли, как-то получается и качество продукции выдерживать? Взять у них всё самое полезное, отбросив то, что приводит к чрезмерной эксплуатации рабочего.

— В таком случае идеологическую составляющую этого движения, движения за качество продукции, я вам и поручаю. Вам — это товарищам Мехлису и Аллилуевой. Остальные ваши предложения просмотрю, будем решать, что делать дальше. Попрошу товарища Мехлиса остаться.

— Ну что, товарищ Мехлис, у тебя, вижу, неплохая команда собралась. Как среднее звено наркомата? Нет проблем?

— Нет, товарищ Сталин. Отбор ведем не только по анкетам, с каждым новым сотрудником говорю лично. Отбираем лучших.

— Это хорошо. Вот что, хочу, чтобы ты проработал один вопрос, связанный с поднятым сегодня. Нам нужен быстрый рост квалифицированных кадров. Есть мнение, что надо отменить ограничение по происхождению для поступления в высшие учебные заведения. Причины? Две: Гражданская война окончилась, внутренний враг побежден, контрреволюции не будет. Наше молодое государство уверенно смотрит в будущее. Мы можем себе позволить привлечь к созиданию все слои нашего населения. Второе: нам нужно как можно больше кадров с высокой квалификацией. Но учти, это не означает, что будет ослаблены контроль и борьба с врагами и саботажниками. Задача ясна?

— Задача ясна, товарищ Сталин, начнём работать.

— Второе… нам необходимо откорректировать идеологическую работу в Красной армии. Особенно что касается пролетарского интернационализма. Не надо внушать бойцам и командирам, что стоит нам только войти в страну капиталистов, так их пролетариат поднимется на борьбу против своих эксплуататоров. Не всегда это будет, далеко не всегда. Что делал Тухачевский во время Польского похода? Включал в Красную армию тысячи поляков. Сработало? Еще как сработало, только против нас! Ростки революционных движений в большинстве западных стран задавлены. Рабочих оболванивают идеологией национализма, делают марионетками капиталистов. И на поле боя они будут врагами. Тех, кто нас поддержит с оружием в руках — мы пощадим, тех, кто будет сражаться против нас — уничтожим. Но никаких шапкозакидательских настроений! Понимаешь меня?

— Товарищ Сталин, но это же совершенно противоречит установкам Коминтерна…

Мехлис выглядел не просто пораженным, а даже опущенным в воду, такой удар по его идеалам казался слишком сильным.

— А мы пока не скажем Коминтерну, что установки изменились. Они об этом узнают в нужное время и нужном месте. Не всё так хорошо в Коминтерне, Лев Захарович. Чистили мы его от Каменевцев и Троцкистов, да не дочистили… Так что…

— Задачу понял, разрешите выполнять?

Что хорошо в Мехлисе, так то, что, получив задачу, он начнет ее выполнять. И будет жилы рвать. Вот только заносит его, ничего, где надо, притормозим, Светлана там у него как раз для таких случаев…

Глава двенадцатая

Веймарский узелок

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина, 20 июня 1932 год

— Товарищ Кольцов, мы прочитали ваши соображения по поводу ситуации в Германии. Есть мнение, обсудить это еще раз. Тем более, что работающие с вами товарищи уточнили некоторые нюансы, которые вы немножко запамятовали.

В кабинете Сталина трое: я, хозяин кабинета и Киров. Сергей Миронович оказался третьим человеком, которого Сталин посвятил в иновременную сущность Кольцова. Еще двое — это те самые эксперты-гипнологи, с которыми мне приходится иметь дело, оба под кучей страшных подписок, имеют чины НКВД, в общем, страшное дело. И еще, Пятницына мы все договорились похоронить. Официально ко мне обращаются «товарищ Кольцов», даже те, кто в курсе. У сотрудников органов я проходил как Журналист, вообще-то глупая кличка, могли бы придумать что-то позаковыристее. Поднял этот вопрос. Подумали. Решили. Теперь уже я Строитель. Ага, с Большой буквы Строитель, не хухры-мухры.

— Итак, официально ваша командировку в Германию становится прикрытием операции «Большая передача». Эту часть программы вы полностью отрабатываете с товарищем Артузовым. Это задача важная, но намного важнее всё-таки приступить к плану «Цугундер». Товарищ Кольцов, я на этот раз утвердил ваше название плана, но прошу впредь быть серьезнее. Не надо превращать важную работу в балаган, понимаешь!

Я понял, быстро изобразил раскаяние, потом до меня дошло, что этому раскаянию никто, даже товарищ Киров, не поверили. Хозяин кабинета чуть усмехнулся, затем продолжил:

— Интересный анализ получается. По вашему мнению, если бы коммунисты поддержали выдвижение социалистов на пост президента, то ситуация могла стать иной?

— Товарищ Сталин, мой анализ исходил из нескольких составляющих. Первое это то, что мы имеем на виду: в первом туре Эрнст Тельман набрал 13,2 процента голосов, во втором, в котором осталось только трое — только 10,2 %, фактически, потеряв три процента голосов избирателей. Причем программа его была заточена на борьбу против социалистов, а не против Гитлера, национал-социалистов вообще. Это было главной ошибкой со стороны наших немецких товарищей. Именно Гитлер стал сейчас главное угрозой всему миру, а национализм, как и его крайняя форма национал-социализм, нацизм — основным оружием буржуазии против пролетариата и социализма как такового. Идеология Гитлера взяла в себя положительные моменты социальных программ нашей системы смешав их со средневековым национализмом, когда чужой — это враг, а одна нация имеет превосходство над всеми другими. С его громкой программой реванша, Адольф имеет опору на серьезный электорат, который составляет около тридцати процентов голосующих. Это не просто много, это катастрофически много. Наиболее вероятным претендентом на пост президента со стороны СДПГ был бы Отто Браун, сейчас министр-президент Пруссии. На прошлых выборах его в первом туре поддержали 29 % избирателей. Формально, если сложить их голоса вместе, они могли бы при обоюдной поддержке получить порядка сорока процентов голосов избирателей и выйти во второй тур, при этом Гинденбургу досталось не более двадцати процентов голосов, он мог стать только третьим. Вся проблема была в том, что социал-демократы сразу же взяли ориентацию на Гинденбурга, как на сильного кандидата, способного остановить Гитлера. И это сделало невозможным для коммунистов поддержать нынешнего рейхспрезидента. Но то, что было невозможно тогда, должно, обязательно должно быть реализовано сейчас. В Германии на сегодня две самые большие опасности: рвущийся к власти Гитлер, которому уже начинают оказывать поддержку крупнейшие промышленники, вторая же проблема нынешний канцлер Папен. Он уже сейчас готов сделать всё, чтобы заложить основы реставрации имперской Германии под властью Гогенцоллеров. При этом не имеет значение, кого из них вытащат из бельгийских полей на равнины европейской политики. При этом своими неуклюжими действиями Папен тупо расчищает дорогу для Гитлера.

— Почему вы так считаете? — поинтересовался Киров.

— Папен хочет получить централизацию государства, чтобы превратить отдельные ее куски, такие как Пруссия, Бавария, и прочие в обычные провинции, в которых всё будет решать центральное правительство. Веймарская республика построена на сохранении интересов каждой части Германии и ее относительной автономии. И он добьется этого. Потом очень вовремя произойдет отставка Папена и на выборах больше всего мест в рейхстаге возьмут нацисты, что позволит Гитлеру сформировать правительство. Следующий акт: очень вовремя умирает Гинденбург, а Гитлер проводит закон об объединении постов президента и рейхсканцлера. Всё — все условия для диктатуры созданы. Следующие выборы пройдут под давлением боевых организаций нацистов, которые гарантируют их партии полную и безоговорочную победу. Ну, еще подожгут Рейхстаг и обвинят в этом коммунистов. Хороший повод, чтобы вывести коммунистов, а за ними и социал-демократов из рамок политической жизни, а многих за рамки жизни вообще.

— Вы считаете, что именно сейчас есть возможность серьезным образом осложнить жизнь Гитлеру и заблокировать нацистам путь к власти? Почему именно сейчас?

— Всё дело в том, что историки назовут Прусским переворотом. Фактически, канцлер Папен отстранит от власти правительство Пруссии, заменив его своими представителями, начнет убирать социалистов от каких-либо значимых постов в Пруссии. Особенно в Берлине, подчиняя себе полицейские силы Пруссии, которые сейчас почти не уступают по численности армии Веймарской республики. Это будет абсолютно противозаконно, но, никто даже пальцем не пошевельнёт в защиту Отто Брауна и его правительства.

Я сделал паузу, чтобы понять, нужно ли свою мысль расшифровывать, скорее всего, Сталин уже прочитал это в моей записке, разве что для Кирова? Увидев в моих глазах невысказанный вопрос, Иосиф Виссарионович кивнул головой, я тут же продолжил:

— В результате выборов в парламент Пруссии победу одержали нацисты, но и коммунисты набрали достаточное количество голосов для того, чтобы не дать нацистам самостоятельно сформировать правительство. В тоже время многие партии левые, центристские и правые не хотят входить в блок ни с коммунистами, ни с нацистами. В результате ситуация подвешенная и правительство Отто Брауна продолжает выполнять свою работу, хотя и без прежнего энтузиазма. Именно этим подвешенным состоянием социалистов и решил воспользоваться канцлер Германии. Он уже согласовал с Гинденбургом возможность введения армии и прямого правления рейхсканцлера в случае возникновения беспорядков, которые приведут к человеческим жертвам. Тут Папен рассчитывает на обострение противостояния коммунистов и нацистов, причём, как мне кажется, он уже вступил в сговор с Гитлером, чтобы использовать ситуацию в Пруссии для своих целей. Это не было доказано, но вероятность такого сговора всеми историками признаётся как достаточно большая.

— Мы постараемся выяснить, была ли такая договоренность, товарищ Кольцов. Насколько я понимаю, переговоры между фигурантами этого дела могли начаться в первых числах июля, не позже того?

— Да, абсолютно верно. Вот что настораживало: 14 июля Гинденбург дает фон Папену карт-бланш, подписывает документ, который позволяет фактически упразднить правительство социалистов, но дату не ставит. Через три дня происходит инцидент, названный Кровавым воскресеньем в Альтоне — стычка между нацистами и коммунистами. Это 17 июля. 20 июля рейхсканцлер убирает правительство Брауна и делает себя еще и по совместительству министром-президентом Пруссии, убирая социалистов со всех мало-мальски влиятельных постов. После чего следует отставка Папена из-за вотума недоверия, который собирались предъявить коммунисты. Он уходит в отставку, назначаются выборы, которые выигрывают нацисты. Ситуация складывается схожая с ситуацией в Пруссии: большинство голосов, это примерно тех же тридцать семь с небольших процентов, коммунисты станут третьей по силе фракцией, набрав четырнадцать с небольшим процентов, социал-демократы станут второй силой, набрав двадцать один с половиной процента. Остальные партии наберут намного меньше. Хочу заметить, что коммунисты получат плюс двенадцать голосов, а социалисты потеряют десять. То есть электорат левого блока фактически останется неизменным. Но, огромный скачок голосов за нацистов станет результатом того, что Папен разрешит деятельность вооруженных отрядов НСДАП, именно они будут запугивать избирателей, по всей Германии уже сейчас идут стычки между ними и коммунистами.

— Это верно, товарищ Сталин. Идут постоянные нападения на места, где собираются наши сторонники. Уже убито более полутора десятков наших немецких товарищей. — подал голос Киров. Я чуть отдышался и продолжил.

— В июле всё это действо станет ещё более кровавым. А после Папен опять не сможет создать коалицию, Гитлер же рвется к власти самостоятельной, поэтому будут следующие выборы, в ноябре. Коммунисты опять получат еще 11 мест, а социалисты потеряют двенадцать, серьезно потеряют и нацисты, лишатся 34 мест в парламенте, но все равно будут первой по численности партией. Потом согласятся войти в коалиционное правительство, зарезервировав за собой пост рейхсканцлера. Гинденбург согласится. 30 января для Гитлера откроется окно возможности, Гинденбург умрет. Дальше я уже рассказывал. Повторяться не буду.

— И всё-таки, что можно изменить сейчас?

— Во-первых, необходим ситуационный блок с социалистами и созданием Левого фронта. Или Единого фронта. Название не имеет значения. Тем более, что значительная часть немецкой интеллигенции, в том числе Альберт Эйнштейн уже выступила с таким предложением. Это разумная мера. Сейчас необходимо забыть об идеологических разногласиях. Но и это не самое главное. Интересным станет как раз ситуация с Кровавым воскресеньем в Альтоне. Всё дело в том, что, если бы Отто Браун дал решительный отпор попытке фон Папена произвести переворот — ничего бы не было. Полиция Пруссии превосходила силы армии Веймарской республики. Плюс военные отряды компартии — перед угрозой Гражданской войны Гинденбург бы спасовал. Более того, была возможность продавить опять запрет нацистских военных формирований.

— И почему он так не сделал? Как вы считаете, товарищ Кольцов?

На вопрос вождя надо было отвечать чётко.

— Тут несколько факторов: нерешительность и мягкотелость самого Отто Брауна как политика. Неуверенность в социалистах и их поддержке среди населения. К сожалению, социал-демократы не показали себя силой, способной реально решать проблемы, стоящие перед народом Германии и Пруссии. Противостояние с коммунистами. И законопослушность. Еще Ленин писал, что «если немецкие революционеры захотят захватить вокзал, то тони сначала купят билеты», вот Отто как раз из таких. Браун был уверен, что достаточно будет обратиться в суд и решения фон Папена будут признаны незаконными. Наивный идиот! Но, к нашему сожалению, именно его надо постараться использовать для того, чтобы переломить сложившуюся ситуацию.

— Как именно вы это видите? — это спросил Киров.

— Сначала нужно изменить ситуацию по Кровавому воскресенью в Альтоне. Как вы знаете, 16 июня был отменен запрет на СС и СА, в стране начинаются вербовочные марши этих организаций. Альтона — небольшой рабочий городок в провинции Шлезвиг-Гольштейн, его еще называют «Красной Альтоной», там позиции коммунистов очень сильны. Начальник полиции из Альтоны, социал-демократ санкционировал марш семи тысяч нацистов из СА Шлезвинг-Гольштейна через Альтону. То. что это была подготовленная провокация, никто и не сомневался: в день марша на месте не было никого из чинов полиции Альтоны, да и Шлезвиг-Гольштейна.

— Это еще раз подчеркивает продажность социал-демократов и их нацистскую сущность. — мрачно заметил товарищ Сталин.

— Верно. К сожалению, надо работать и с этим материалом. Между демонстрантами и боевиками СА произошли столкновения. Потом вмешалась полиция, стали стрелять, погибло семнадцать человек, как было потом установлено, все смерти наступили от пистолетных пуль, которыми были вооружены полицейские. В беспорядках обвинили левых. Папен воспользовался этим, чтобы сместить правительство Брауна. Поэтому мы должны сделать всё, чтобы разрешения на марш СА не было. Уверен, что его всё равно проведут. Но тут надо сделать так, чтобы нацисты получили мощный организованный отпор. Причем такой отпор, чтобы и не думали к нам сунуться! Пусть орут! Их бить надо! Оружие! Если у рабочих Альтоны появится достаточно оружия, то ситуация может измениться. Добровольные помощники полиции разгоняют несанкционированное сборище нацистов! Вот такой угол зрения должен быть на это событие. И Папену будет сложнее предъявлять претензии правительству Пруссии. Отто Брауну надо будет намекнуть канцлеру на то, что антиконституционный переворот приведёт к гражданской войне и привести полицейские части в состояние повышенной боевой готовности. А если суд Берлина еще и выпишет ордер на арест фон Папена, будет вообще здорово!

— Это возможно?

В голосе вождя сквозила ирония.

— Это самый лучший вариант развития событий, к сожалению, он маловероятный, но приблизить его возможно. Даже используя не самые красивые методы, но это необходимость.

— Тельман уже ведет переговоры с социалистами насчет создания единого фронта. Сложно идут переговоры. Очень сложно.

— Понимаете, товарищ Сталин, такой фронт имеет то, что называют «ядерный электорат» — те самые тридцать шесть-семь процентов избирателей, которые в любом случае будут за них голосовать. Но объединение, которое станет реальностью, позволит притянуть еще какое-то число голосов. Которые должны сделать их самой многочисленной фракцией в рейхстаге. Но это только одна сторона процесса.

— Но есть еще правая часть электората, которая ориентирована на буржуазные партии, католические организации, но тут есть интересные мысли, как опустить их рейтинги, заставить часть избирателей перейти в «болото» — колеблющуюся часть. В общем, есть с кем работать. Кроме того, в самой НСДАП есть серьезное противостояние между СА и СС, точнее, отрядами Гиммлера и Ремом. В 1934 году Рема и преданную ему верхушку отряды СС просто вырежут. Моё мнение — нам необходимо начать работу с Ремом и его ближайшим окружением. На него есть чем воздействовать. Будет очень полезно, если он пустит кровь эсесовцам, а это будет большой минус для нацистской партии.

— Рем лучше Гиммлера? — спрашивает Сталин.

— Для нас, наверное, да. Гиммлер хитрее, опаснее. Рем более прямолинеен, туповат. Его легче прогнозировать. Кроме того, Гитлер не переносит гомосексуалистов, а вот в СА Рема такие отношения. Особенно среди верхушки организации очень популярны. Скажем так, Рема терпят пока он очень полезен. Но Гиммлер уже набирает влияние. Так что да, знаете, ведь массовые казни и убийства мирных жителей нашей страны — это все проводилось под непосредственным руководством Гиммлера. Он даже приезжал, чтобы лично смотреть, как в окрестностях Минска расстреливают людей. Впал в истерику и стал требовать, чтобы массовые казни проводили коллаборанты из местных, а части немецкой армии и зондеркоманды СС только наблюдали и корректировали работу…

— Я не ошибаюсь, но вы их всех очень сильно ненавидите? — спросил Киров. — Это не помешает вам исполнить вашу работу, товарищ Кольцов?

И в голосе наркома внутренних дел слышалась искренняя озабоченность.

— Понимаете, я не считаю их людьми. Звери. Дикие, бешенные звери. И их необходимо уничтожить. Всех. Чтобы даже тени от них не оставалось. Но я всё понимаю. Это не сейчас. Надо исходить из возможного. Поэтому могу сказать, что кроме вооруженной силы, нам надо еще дать социалистам экономическую программу. То, что даст возможность улучшить благосостояние простых немцев. Без этого все наши усилия пойдут насмарку.

— Вот как? И что тут можно предложить, товарищ Кольцов?

— Введение элементов государственного капитализма. Сейчас широкая программа строительства дорог очень высокого качества, так называемых автобанов. Она должна сочетаться с программой общественных работ, которые обеспечат безработных Германии средствами для жизни, снимут остроту социальных проблем. Плюс широкая программа промышленного строительства с использованием интересных финансовых механизмов кредитования, которое не разгонит инфляцию. В общем, есть такая программа, ее в своё время и реализовал Гитлер.

— А это может быть интересно, постарайтесь с этого места подробнее, товарищ Кольцов.

Глава тринадцатая

Мюнхенская рапсодия

Мюнхен, 13 июля 1932 года

Это небольшое кафе на окраине Мюнхена и носит название «Элефант», на его вывеске нарисован, естественно, слон. В интерьере много что напоминает о названии, в том числе настоящий слоновий бивень, который висит над барной стойкой. Этот район города довольно респектабельный, здесь живут буржуа, простите, бюргеры, солидные работники банков, государственные управленцы. Местные заведения аналогичным образом несут в себе оттенок этой смой буржуазной порядочности. Впрочем, несколько плакатов с нацистской символикой тут присутствуют. Как я очутился в Мюнхене? Да ничего сложного, как оказалось на практике.

Вы знаете, что образ человека меняется, стоит тому снять очки? Дело в том, как я попал в Кольцова, то удалось его здоровье как-то улучшить, особенно зрение. В Москве я носил очки с толстыми стеклами и нулевыми диоптриями. То есть, самое простое стекло, чтобы не выбиваться из образа. А тут сам Бог велел из образа выйти, покинуть зону комфорта. Чего проще? Снял очки, чуть подкрасил волосы. Изменил прическу, стиль одежды — теперь перед вами обычный средней руки бизнесмен в неплохом деловом костюме-тройке тёмно-серого цвета. А что в жару, так положение обязывает. Деловой человек без костюма и шляпы — нонсенс. Правда, в кафе шляпа перекочевала на вешалку, а вот костюм остался на мне. Сижу, потею. Четверть часа назад я позвонил в пансион «Сокол» и попросил к телефону хозяйку. Потом произнёс фразу-пароль и назначил встречу в этом заведении мюнхенского пищепрома. По такой жаре хотелось заказать местного светлого пива, но воздержался. Кто знает, что придется делать и как реагировать. А вот кофей тут оказался более чем приличен. Поскольку время ближе к обеденному, заказал к нему штрудель, только не говорите, что это чисто австрийское блюдо. Его тут тоже хорошо знают и умеют делать, во всяком случае, этот, с яблоками, оказался выше всяких похвал.

Примерно через пятнадцать минут в кафе вошло несколько подозрительных личностей. Почему подозрительных? Потому как заняли такие места, чтобы меня хорошо видеть, а самим оставаться в тени. Не сомневаюсь, что это люди Маргариты Грунди-Вноровской. Стоп, она же тут под другой фамилией скрывается. В общем, ее пансион — это тот еще клоповник, место, прикормленное разными нехорошими разведками. Во всяком случае, вот эти двое, которые вошли первыми, и один из них уселся недалеко от входа, это немцы, а вот девушка, что зашла следом, скорее всего, русская. Слишком красивая для немок. Почему я не боюсь? Так моё сопровождение заняло места в этом кафе заранее, кроме того, пара специалистов силовой поддержки наблюдает снаружи и готова вмешаться, если что-то пойдет не так. Среди тех, кто в кафе парочка немцев — это люди Вильгельма Пика, одну мы уже встречали, и мне Кольцов по ее поводу мозг вынес. И именно ее дали мне в качестве сопровождения. Мария Остен, любовь и роковая звезда Михаила Кольцова. Судьба опять и опять их сталкивает. Хрен тебе Миша, а не Маша Остен! Жить хочешь? Отвали! Еле загнал его в самый дальний уголок подсознательного, а то мешает, честное слово, отвлекает в самое неподходящее время. Интересно другое, эта тройка — всё, или с мадам Маргаритой будет кто-то еще?

Минут через десять всё стало ясно: в кафе зашла этакая живенькая старушка, сухопарая, с весьма неприятным взглядом, острым носом и каким-то неправильным подбородком, весьма неприятная особа, доложу я вам. С нею зашёл… шкаф. Если вы помните фразу про славянский шкаф, так вот — передо мною был оный. Росточком под два метра, широкоплечий, весь — комок мышц, по сравнению с ним миниатюрный Миша Кольцов — плюшевый детский медвежонок. Такого только валить наглухо, и из Магнума сорок пятого калибра, не иначе. В общем, мадам решила сразу же расставить акценты, показать кто есть кто, и за кем сила. Забыла, мать, что сила в правде? Так мы ей сейчас напомним!

— Фрау Фельцман? Знаю, что у вас сдается роскошный номер с видом на холмы.

— Простите, у нас вид из окна самый обычный, вас ввели в заблуждение.

Ну хорошо, паролями мы обменялись. Вижу, что у моей собеседницы губы вытянулись в струнку. Она явно не любит неожиданные ситуации.

— Я чего-то не пойму, господин…

— Для вас Макс Йорген, госпожа Грунди.

Опять неожиданность. Чуть заметно дернулась бровь. Проняло? Замечательно!

— Вам не кажется, господин Йорген, что это место не слишком хорошо подходит для того, чтобы снять номер, даже без хорошего живописного вида?

— А кто вам сказал, что я остановлюсь в вашем клоповнике, фрау?

— Как же…

— Нет, я понимаю, что вам сказали, что такое должно быть, только кое-что пошло не так, Маргарита, я очень уважаю вас, ваши заслуги перед делом революции, эта смелая попытка убийства, глупая, но смелая… я вами даже восхищаюсь, только вы бы объяснили вашим товарищам, что присылать ко мне такого слабого гипнолога, это непрофессионально. Насколько я понимаю, покойник еще и с одной дамой по имени Светлана пытался работать. Хорошо, что он уже ничего никому не расскажет. Для всех нас хорошо…

— Простите…

— Маргарита, извините, я не верю, что вы просто винтик, вам известно достаточно, чтобы вы поняли мои намеки. На меня не действует гипноз. А проверка на огонь, я и сейчас могу вам дать руку, и вы убедитесь, что не пророню и звука. Хотите?

— Нет… так значит, вы играли с нами?

— Понимаете, мне же надо было, чтобы вы поверили моим словам. Доверие должно быть обоюдным, не так ли. А вы собирались меня поиметь. Нехорошо! Вот я и дал вам самый минимум, достаточный для вас. Поверьте, в моей организации не так много людей, но мы умеем работать. Поэтому я был готов к разным сюрпризам.

— Значит вы готовы к тому, чтобы пойти за мной, и мы продолжим наш разговор в более подходящих для этого условиях.

Старая эсерка смотрела на меня как через прицел пистолета. Конечно, она может попытаться сделать знак своим людям, тогда тут такое начнётся…

— Госпожа Маргарита, как вы считаете, сколько моих людей в кафе?

— Двое.

Она отвечает машинально, видимо, прикинула этот момент еще как только вошла в помещение. Это она молодец, профессионал, вот только троих она так и не заметила, это группу Остен. А еще вот этого молодого официанта, который работает тут пятый день всего. Широко и радостно скалюсь во все тридцать два зуба. Маргарита снова окидывает взглядом зал, кивает себе, понимает, что просто давлением ничего у нее не получится. Мой звонок застал ее врасплох, на это и был расчет. Сколько стволов может она подтянуть, как-то не хочется знать.

— Я думаю. мы продолжим эту занимательную беседу именно тут.

— И о чём нам с вами разговаривать? — она рассержена и ищет выход из ситуации.

— О тех документах, что вы так хотели получить.

— Так вы сейчас скажите, что их у вас нет!

— У меня в руках их и не было. Они уже в стране.

— Вот как…

— Я назвал фамилию. Пусть человек с библейским именем к нему обратиться. Повод придумает сам. Они и будут договариваться. И цена будет не в фунтах. Речь пойдет о доле в наследстве одного рябого осетина. Думаю, вы меня понимаете? Тогда я не задерживаю вас, мадам Грунди.

— Я предпочитаю, когда меня называют госпожой Вноровской.

— К сожалению, мы с вами не настолько знакомы, а ваш брак с господином Вноровским был всё-таки гражданским. Впрочем, как для меня это всё не имеет никакого значения. Всё, что вам нужно знать вы уже узнали. Благодарю вас и прошу меня покинуть. Вместе со всеми вашими людьми.

— Не могу сказать, что наша встреча вышла для меня приятной. — сообщила перед уходом фрау Фельцман.

— Аналогично. — с непередаваемыми интонациями братьев Колобков, ответил ей я. Конечно, всю глубину моего сарказма сия дама уловить не могла, но и того, что сумела понять, ей было более чем достаточно. И всё-таки, на какую разведку она работает? Британскую или французскую? В то, что на уругвайскую не поверю, Маргарита Грунди из старых эсеровских кадров, а они за копейки продаваться не привыкли.

Альтона, 16 июля 1932 года

Отто Эггерштедт прекрасно осознавал, что власть меняет человека. Он, выходец из простой рабочей семьи, солдат Великой войны, стал меняться вместе с тем, как стал подниматься на ступеньки власти. Всё началось в девятнадцатом. Когда солдаты избрали его представлять их интересы в совете Киля. Затем перспективного парня заметили социал-демократы и он стал секретарем их организации в там же. И с этого момента, более двенадцати лет он шел по ступенькам политической и административной карьеры. Работа в городском совете Киля, потом парламент, в котором он был депутатом от СДПГ, потом работа в администрации Вандсбека, где он стал начальником полицейского участка, а тут еще и присоединение Альтоны, беспокойного рабочего городка, в котором очень сильны были позиции коммунистов. Этот маленький городок называли еще и «Маленькой Москвой». Сейчас перед ним лежала бумага, в которой требовалось его разрешение на марш нацистской боевой организации СА, которая являлась штурмовыми отрядами НСДАП. Ему не очень-то хотелось эту бумагу подписывать, но… Была личная просьба барона Вильгельма фон Гайля. Кроме того, что барон был министром внутренних дел, они пересекались еще на ТОЙ войне, и Отто был обязан барону жизнью. Если бы барон лично не разобрался в ситуации, то молодому солдату светил трибунал, а с ним и расстрел. Во время войны любые проступки чаще всего вели к такому наказанию. Потом Отто и в парламенте не раз и не два встречался с бароном, который его не забыл. Будучи на разных полюсах политики, они оба поддерживали Гинденбурга, но чтобы целый барон снизошёл до обычного полицейского чиновника… Это было неожиданно. И отказать ему… было совсем как-то некрасиво. Отто поднял ручку, чтобы черкнуть разрешение, но что-то остановило его. Он еще раз просмотрел бумагу и оговоренное число участников марша — чуть более семи тысяч человек. И вот они пройдут по Альтоне, где СДПГ не настолько влиятельно, чтобы удержать рабочих от выступлений… что будет? Дураком Эггерштедт не был. Он посмотрел на график предвыборных мероприятий. Вот! В соседнем городке как раз будет митинг Объединенного фронта. Второго числа коммунисты и социал-демократы сумели преодолеть целый ряд противоречий. И объединились, чтобы противостоять нацистской угрозе. При этом в Пруссии появились так называемые шерифы, в основном из коммунистов, а они набирали так называемых «добровольных помощников полиции». Хорошо… тогда надо будет сделать так: на митинг взять еще и своего заместителя, а в Альтоне единственным полицейским чиновником останется шериф, пусть он и крутится. И если что-то случится, то можно будет свалить вину в этом на коммунистов, ничего, им не привыкать!

Ну что же, выход найден. Следовательно, мы имеем возможность подписать разрешение и смыться! Ах, как хорошо… Говорят, когда человек теряет совесть, он еще и теряет разум. В РИ судьба Отто Эггерштедта была незавидна. Как только нацисты пришли к власти его арестовали. А потом его убьют в тридцать третьем году, можно сказать, он откроет собой список жертв нацизма среди политических деятелей. Убьют же его в концлагере при попытке к бегству, когда он с двумя товарищами по несчастью будет тащить бревно. По видимому, это был массовый побег. Но пристрелили только его. Уверен, потому что он слишком много знал. Но тут в дверь постучали.

— Господин начальник! К вам господин Макс Йорген, у него рекомендательное письмо от министра Северинга.

Ну вот, небольшая пауза. Сейчас узнает, что от него хочет этот самый типус и… подпишет разрешение. На сегодня он может быть свободен. Домой! К жене и детям!

— Добрый день, господин Эггерштедт.

— Давайте ваше письмо. У вас пять минут.

— Я уложусь в две минуты.

Невысокий молодой человек явно семитской наружности, вот только с русыми волосами передал в руки Отто незапечатанный конверт. Открыв его, начальник полиции побледнел: почерк супруги он знал более чем хорошо. В записке было написано: «Отто, я с детьми в руках этих людей. Прошу тебя, сделай всё, что они просят. Мы в опасности. Твоя Марта».

— Вы понимаете, что я могу отдать приказ арестовать вас немедленно? — как-то вяло и очень неуверенно произнёс начальник полиции.

— При этом вы понимаете, что будет с вашей семьей? — усмехнулся молодой человек, представившийся Максом Йоргеном.

— Что вы хотите? Денег? Так я мзду не беру… — совсем вяло произнёс совершенно сломленный полисмен.

— Зачем же? мне понадобится от вас всего одна небольшая услуга. У вас лежит прошение о проведении марша СА по Альтоне. Надеюсь, у вас хватило ума его не подписывать?

— Ну… да… но я обещал… и что тут такого? Не понимаю…

— Вам и не надо понимать, господин Эггерштедт. Хотя, столько лет в политике и как ребенок, право слово. В общем, вы не подписываете эту бумажку, едите в Киль, в клинику вот по этому адресу. Когда тут всё успокоится, у вас будет алиби, и ваша семья в целости и сохранности. Надеюсь, мы нашли с вами общий язык?

— Ну да, мы же оба говорим на немецком, хотя вам бы, господин Йорген, больше подошёл бы идиш… — как-то совсем вяло огрызнулся полицейский.

— Увы, я в курсе, что ваш друг барон фон Гайль ярый антисемит, но вам-то, обычному рабочему человеку и солдату это вот не к лицу, чай, не барон, и даже не юнкер.

Упс! Попал! Последние мои слова этого социал-дерьмократа серьезно так зацепили. Я развернулся и вышел из кабинета. Взять семью этого ублюдка в заложники? Да, я шёл на это с совершенно спокойной совестью. Нет, убивать их никто бы не стал. Мы же не изверги, но иного способа надавить на этого политического слизняка просто не было. Даже окрик его министра не помог бы. В РИ в результате его действий погибло семнадцать человек. Он нёс ответственность не только за Кровавое воскресенье в Альтоне, но и за последующий приход Гитлеера к власти. Так почему я должен страдать от каких-то там интеллигентных комплексов и стонов по поводу слезы ребенка. На одной чаше весов семья Отто Эггерштедта, на второй — Майданек, Бухенвальд и миллионы погибших от рук нацистов. Нет, тут всё просто. Если ты помогаешь нелюдям, не обижайся, когда с тобой будут поступать очень и очень жёстко.

А через каких-то четверть часа меня ждала встреча с министрами. Я не слишком ее хотел, но встретиться было необходимо. Потому что у канцлера фон Папена было уже всё готово. А что у нас? А у нас самые важные персоны ни слухом, ни духом. Хорошо, что товарищи из руководства СДПГ уже договорились о встрече. Встреча должна была состояться на конспиративной квартире в Берлине. Почему не в канцелярии? Слишком много там ушей, и языков, и многие из этих языков работают на Папена и Адольфика.

Моя функция в ближайшее время будет только одна — убалтывать! К сожалению, Карл Вильгельм Северинг (Зеверинг) не та личность, чтобы оказать сопротивление мотивированному противнику, он очень просто отдал власть, хотя имел возможность просто арестовать путчистов. Но нет… Не хватило духу. Достаточно сказать, что нацисты его так и не тронули, он спокойно пережил этот режим, не будучи арестованным. Даже продолжил политическую карьеру после войны. Не меньшей тряпкой показал себя Отто Браун, правда, ему хватило ума рвануть в Швейцарию, как только Гитлер пришел к власти, но больше на политической арене он себя ничем не проявил. Еще одним фигурантом будущего совещания стал Альберт Гжесински, социал-демократ, который был известен как расправами с коммунистами, так и с нацистами. Сейчас он начальник полиции Берлина и самый решительный из всей этой политической гоп-компании. Весьма интересная личность его заместитель, еврей Бернхард Вайс, человек, который сделал криминальную полицию Пруссии чуть ли не образцовой и самой эффективной в Европе, но он слишком законопослушный человек. Надеюсь, до него удастся достучаться. И последняя ключевая личность в этой игре — Магнус Хейманнсберг, типичный центрист, который давил и коммунистов, и нацистов, профессионал, имеющий непререкаемый авторитет как начальник охранной полиции. Но и я всё-таки не главноуговариватель Керенский. Мне есть что им предложить. Да, парочка сюрпризов в рукаве!

Глава четырнадцатая

Объединённый фронт

Альтона, 17 июля 1932 года

(Альтона 17 июля, виден плакат «Маленькая Москва»)

Ровно в полдень в Альтону начали прибывать отряды СА. Сначала их было немного, они концентрировались на площади между железнодорожным вокзалом и мэрией городка. Это были что-то вроде разведки, рассредоточившись по площади ничего опасного они не обнаружили, а единственный полицейский у входа в местные органы власти их как-то не сильно испугал. Примерно через пол часа сюда добрались и основные силы штурмовиков, большая часть которых приехала из Киля. Появились и охранители порядка. Они несколько раз через рупор пытались объявить собравшимся об отсутствии разрешения на их митинг и марш, но этого никого из прибывших не волновало. Дисциплина в рядах СА была налажена более чем, кроме того, боевики были уверены в благожелательном отношении правительства — им про это заблаговременно довело руководство. К трём часа дня на площади собралось порядка семи тысяч человек в форме штурмовиков. Коричневые рубашки затопили площадь древнего городка. Ровно в три часа дня вся толпа нацистов пришла в движение: голова колонны, в которой находилось «боевое охранение» из двух групп штурмовиков (каждая — примерно взвод) направилась в сторону районов Оттенсен и Баренфельд. Немногочисленные полицейские патрули, которые стянулись к старому городу Альтоны вынуждены были отступать под натиском демонстрантов. Силы были слишком не равные.

(В Альтону подтягиваются полицейские патрули 17 июля 1932 года)

К четырем часам на тот же железнодорожный вокзал стали прибывать дополнительные силы полиции, но к этому времени колонна нацистов уже подошла к рабочим районам города, где вынужденно притормозила. Тут уже их встречал более внушительный отряд полиции, кроме того, улицы были перекрыты баррикадами, за которыми стояли рабочие с красными повязками на рукавах — это были срочно собранные отряды добровольных помощников полиции, которые возглавлял шериф Альтоны. Кто был этим шерифом? Вы не поверите… Вильгельм Пик, который месяц уже как вернулся в Германию и буквально в субботу был назначен возглавить добровольческие отряды этого городка. Полицейские изо всех сил орали о незаконности демонстрации и требовали от штурмовиков разойтись. Рабочие, вооруженные винтовками и пистолетами внимательно наблюдали за перемещением коричневых, в основном, в эти отряды набирали фронтовиков, которые хорошо знали, с какой стороны нужно держать ружье.

Потолкавшись на месте минут двадцать пять — тридцать, пребывая в нерешительности, боевики СА всё-таки начали прорываться в сторону улицы Грейт-Йоханесс, стремясь сцепиться в драке с горожанами, которые находились за кордонами полицейских и их помощников. Им удалось оттеснить полицейских, но со стороны их противников в ход пошли дубинки, в ответ раздались первые выстрелы: часть штурмовиков пришла на демонстрацию с пистолетами. Они уже привыкли убивать. Всего пару дней назад в Гамбурге были убиты двое рабочих-коммунистов, и двое — социалистов. Они были уверены, что и сейчас им это сойдет с рук, они прорвутся и смогут отметелить этих пролетариев, которых надо ставить на место. Заместитель начальника полиции проорал, что даст приказ на открытие огня. Не помогло. Нацисты перли вперед! Но тут Вильгельм Пик увидел знак полицейского чиновника и скомандовал: Feuer (огонь)! И сделал он это с видимым удовольствием. И даже сделал первый выстрел: вверх! Предупредительный! Но давление толпы нацистов только нарастало, тогда раздался слитный залп. Упали первые раненые и убитые в коричневых рубашках. Толпа боевиков пришла в замешательство, против винтовок их пистолеты были явно слабоваты, они попытались огрызнуться огнем, но тут уже и полицейские, которых становилось с каждой минутой всё больше, начали стрелять, штурмовики попытались рассредоточиться но кордоны правоохранителей, которые теперь уже не церемонились, боевиков оттесняли в сторону железнодорожного вокзала, куда уже были стянуты дополнительные силы полиции. Самых активных и буйных наци тут же арестовывали. К семи часам вечера город был от нацистов очищен. СА потеряли двадцать шесть человек убитыми, более восьмидесяти штурмовиков оказались в больницах с тяжелыми ранениями, около трёхсот обратились потом за медицинской помощью. Арестовано было сто шестнадцать нацистов. Полицейские потеряли одного человека убитыми и двенадцать ранеными. Рабочие отряды — двух убитыми. Двадцать девять погибших — это Кровавое воскресенье оказалось еще более кровавым.

Где в этот день был я? В Альтоне! Это «происшествие» снимали четыре группы операторов и шесть фотографов. А потом была адская гонка! Проявка кинопленки, дублирование ее, монтаж документального фильма. А еще статьи! Я писал на немецком. Мне помогала Мария Остен, которая сама была отличным журналистом и писательницей. Энергичная, талантливая. Кроме того, я же видел, что я ей симпатичен. А она… а что она? Женщина такая маленькая, беззащитная, похожая на нахохлившегося воробышка, блин, Миша… не о том ты думаешь! Не о том! Вот так и надавал себе (Кольцову) щелбанов и занялся делом. Восемнадцатого вся левая пресса вышла с подробными сообщениями о событиях Кровавого воскресенья в Альтоне. Упор делался на факте незаконной демонстрации, которая была остановлена полицией и силами помощи правопорядку. А мы продолжали монтировать фильму. Правая пресса выла о расправе над мирными демонстрантами! Призывали запретить коммунистов, рабочие отряды, разогнать всех и вся, а правительству проявить решительность. Девятнадцатого утром были седланы первые копии нового документального фильма, который стали уже в обед крутить в кинотеатрах Берлина перед сеансами художественных картин. И кино очень чётко показало, кто начал стрелять первым. А начиналось оно с демонстрации неподписанного разрешения на проведение марша. Кстати, этот документ был опубликован в левой прессе. Реакция нацистов последовала незамедлительно. Отто Эггерштедт был объявлен врагом нации и за его голову назначена награда. Гитлер сам орал про это на митинге своей партии в Нюрнберге. Правда, его уже вывезли вместе с семьей в Швецию.

Берлин, 20 июля 1932 года

И всё-таки они решились! Утром была поставлена дата под следующим документом:

«На основании статьи 48 (1) и (2) Конституции Рейха я постановляю для восстановления общественной безопасности и порядка в Большом Берлине и провинции Бранденбург следующее:

§ 1. Действие статей 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153 Конституции Германской империи приостанавливается до дальнейшего уведомления. Таким образом, ограничения личной свободы права на свободное выражение мнений, включая свободу печати права ассоциации и собрания; вмешательство в тайну переписки, почты, телеграфа и телефона; приказы о проведении обысков, арестов и ограничений имущества допускаются за пределами установленных законом пределов.

§ 2. После обнародования настоящего декрета исполнительная власть переходит к имперскому министру обороны, который может передать ее военачальникам. Для осуществления мер, необходимых для восстановления общественной безопасности, вся охранная полиция [Schutzpolizei] обозначенного района подчиняется непосредственно обладателю исполнительной власти.

§ 3. Кто нарушает приказы имперского министра обороны или военачальников в интересах общественной безопасности или подстрекает или поощряет такое нарушение, подлежит наказанию в виде тюремного заключения [Gefängnis[a]] или штрафа в размере до 15 000 рейхсмарок, если действующие законы не предусматривают более суровое наказание. Тот, кто причиняет общую опасность жизни человека преступлением, предусмотренным абз. 1 подлежит наказанию в виде лишения свободы [Zuchthaus[b]], при смягчающих обстоятельствах с Gefängnis на срок не менее 6 месяцев и, если преступление влечет за собой потерю человеческой жизни, со смертью, при смягчающих обстоятельствах с Zuchthaus на срок не менее 2 лет. Кроме того, может быть назначена конфискация имущества. Любое лицо, подстрекающее или поощряющее общественно опасное преступление (пункт 2), подлежит наказанию Zuchthaus, а при смягчающих обстоятельствах — Gefängnis на срок не менее 3 месяцев.

§ 4. Преступления, наказуемые пожизненным заключением по §§ 81 Уголовного кодекса (государственная измена), 302 (поджог), 311 (взрыв), 312 (затопление), 315 абз. 2 (повреждение железнодорожных сооружений) наказывается смертной казнью, если оно совершено после вступления в силу постановления; при том же условии смертная казнь может быть назначена в случае § 92 Уголовного кодекса (государственная измена); аналогично в случаях § 125 абз. 2 (главари толпы и лица, совершающие акты насилия в составе толпы) и § 115 абз. 2 (зачинщики и участники сопротивления во время массовых беспорядков), если виновный совершил акт сопротивления силой или угрозой применения оружия либо при сознательном и преднамеренном столкновении с вооруженными лицами.

§ 5. По требованию носителя исполнительной власти чрезвычайные суды учреждаются имперским министром юстиции. В юрисдикцию этих судов входят, помимо преступлений, перечисленных в § 9 Указа президента Рейха от 29 марта 1921 г. (Reich Law Gazette, стр. 371), проступки и преступления, предусмотренные § 3 настоящего указа.

§ 6. Настоящий Указ вступает в силу с момента вступления в силу. Нойдек и Берлин, 20 июля 1932 года: рейхспрезидент фон Гинденбург — рейхсканцлер фон Папен — рейхсминистр внутренних дел барон фон Гайл — рейхсминистр вооруженных сил фон Шлейхер».

(Франц фон Папен)

В девять часов утра в канцелярию министра-президента Пруссии пришло приглашение посетить вместе со своими заместителями канцлера Германии фон Папена. Аудиенцию назначили на десять часов утра. Отто Браун был болен, но, как только ему сообщили о вызове, направился на своё рабочее место. В резиденцию канцлера отправились его заместитель, Генрих Херцифер, министр внутренних дел Пруссии, Карл Северинг, а также Отто Клеппер, ответственный за финансы правительства этой земли. В десять минут одиннадцатого делегация прусского правительства вошла в кабинет канцлера фон Папена, где её ожидала тройка главных заговорщиков: сам канцлер, министр внутренних дел Германии барон фон Гайл и министр вооруженных сил фон Шлейхер. Канцлер торжественно объявил о принятом решении. Ссылался на инцидент в Альтоне и неспособность правительства Пруссии поддерживать порядок в стране. А фон Шлейхер объявил, что отдаст приказ о введении военного положения в Берлине и провинции Бранденбург.

(Карл Северинг (Зеверинг))

На эту эскападу за всех ответил Карл Северинг. Ему предстояло стать голосом сопротивления, хотя он сам на эту роль не претендовал. В своё время Карл приложил руку к запрету Рот фронта, но сейчас он понял, что сделал в своё время серьезную ошибку. Теперь же он сказал следующее:

— Господа заговорщики! От имени министра-президента Пруссии заявляю решительный протест вашим незаконным действиям. Господин Отто Браун уполномочил меня заявить, что ваши необдуманные действия приведут страну к гражданской войне. Он находится в канцелярии и готов предпринять все необходимые действия для предотвращения антиконституционного переворота. Уполномочен заявить, что полиция Пруссии с девяти часов тридцати минут утра двадцатого июля приведена в боевую готовность. Наше правительство не подчинится вашему давлению, господин канцлер.

— На каком основании? Ваша позиция ничем не обоснована. Господин президент подписал это решение. У вас нет ничего, кроме каких-то жалких потуг сделать вид законности вашего правительства, которое не поддерживает парламент Пруссии. — нервно заметил фон Папен.

— У вашего правительства тоже с законностью и поддержкой в рейхстаге как-то не очень, господин канцлер. Это раз. Два — прошу ознакомиться с решением городского суда Берлина.

И Карл Северинг протянул фон Папену листок с решением суда. Фон Папен прочитал, и это ему не понравилось.

«Никто не может отменитьдействие статей 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153 Конституции Германской империи без согласия всех парламентов земель Германии. Статьи 48 (1) и (2) Конституции Рейха не могут служить для односторонней отмены вышеперечисленных законов и вводиться такое ограничение может только после согласия правительства той земли, на территории которой должны вводится ограничения. Иные действия могут квалифицироваться как государственный переворот и предательство интересов Германии, осуществляющие его должны быть немедленно арестованы».

— Бред! — заявил канцлер. — Господа, вы вынуждаете меня арестовать вас прямо здесь, в моей канцелярии по обвинению в восстании и предательстве.

— На вашем месте я бы так не спешил, господин канцлер. Отряды добровольных помощников полиции получили оружие и заняли места по боевому расписанию. Сейчас полиция и отряды добровольцев заканчивают окружение рейсканцелярии, министерства внутренних дел, военного министерства. Если мы не выйдем еще через четверть часа из канцелярии, шериф Берлина Эрнст Тельман имеет приказ мой и начальника полиции Берлина о штурме канцелярии, министерства внутренних дел и военного министерства. Полиция занимает почту, телеграф, вокзалы, министерства взяты под охрану. У меня есть приказ о вашем аресте, господа заговорщики. И он будет выполнен. Если военные части будут подняты по тревоге — гражданская война становится неизбежной. По поводу вашего смехотворного обвинения нашего правительства в невозможности сохранения порядка на основании произошедшего Кровавого воскресенья в Альтоне, то, к сожалению, могу уведомить господина канцлера, что полиция и добровольные помощники правопорядка разогнали несанкционированный митинг нацистов, применив силу. Первые выстрелы были сделаны со стороны боевиков СА. Это зафиксировано при помощи кинохроники и фотоматериалов. Кроме того, у нас взяты свидетельства десятков очевидцев, которые подтверждают правомочность наших действий. При этом у нас есть и показания бывшего начальника полиции Альтоны, Отто Эггерштедта, который свидетельствует, что министр внутренних дел фон Гайл оказывал на него давление с целью разрешения этого марша нацистов в Альтоне. Но как истинный социалист, господин Эггерштедт предпочёл подать в отставку, но не подписал провокационное прошение. Это говорит о том, что ваше правительство, фон Папен, вошло в сговор с Гитлером и его боевиками. Мы требуем вашей немедленной отставки и придаче суду по обвинению в антиконституционном перевороте.

— Мы…

Фон Папен задумался. Он не ожидал столь резкого ответа со стороны прусского правительства, был уверен, что его заигрывания с Гитлером останутся за кадром. Не вышло. И что сейчас делать? Раздался телефонный звонок. Дежурный рейхсканцелярии сообщил о концентрации сил полиции, фактически окружившей здание, в котором сейчас находились заговорщики. Фон Шлейхер вышел в приемную, попытался дозвониться в военное министерство, но связи не было. Телефонные станции были уже под контролем прусского правительства.

— Господин канцлер, время подходит к концу. Мы должны прийти к какому-то решению. Если вы думаете, что мы блефуем, так нет. Дело в том, что в утренних газетах уже есть результаты предварительного расследования Кровавого воскресенья, так же, как и решение Берлинского суда. И сейчас эти газеты раздаются всем берлинцам и отправлены по всей Пруссии. И сегодня же в столице начнут крутить документальный фильм о событиях в Альтоне. Поверьте, нам удалось все снять на кинопленку. И все ваши заигрывания с нацистами тоже всплывут, и немедленно.

Канцлер продолжал колебаться. Ему не хотелось начинать гражданскую войну в столь невыигрышной ситуации. Если бы раньше привести войска в боевое состояние и выдвинуть на места, но город контролировали полицейские силы. Которые по численности не уступали рейхсверу. А если учитывать, что очень быстро были собраны и добровольные отряды помощников шерифа, то… Окончательную точку в колебаниях фон Папена поставил телефонный звонок.

— Франц… что ты там задумал? — он узнал голос президента. Гинденбург говорил достаточно четко, чувствовалось, что он порядком раздражён. — У меня сейчас находятся лидеры социал-демократической партии. Мне кажется, ты заигрался. Я отзываю этот меморандум. Никакого прямого правления в Пруссии! Жду тебя с прошением отставки. Новое правительство возглавит Брюнинг. Ты не оправдал моё доверие.

— Господа, гражданской войны не будет. Моё правительство уходит в отставку.

Сказав это фон Папен опал на стул, показалось, что он стал даже как-то меньше ростом. Его политическая карьера рухнула. Левые смогли победить.

Глава пятнадцатая

Выборы, выборы, кандидаты…

Москва. Кремль. Кабинет Сталина, 22 июля 1932 года

В кабинете вождя двое посетителей: Киров и Лакоба. Оба они самые доверенные, не просто соратники, друзья. Лакоба — еще один человек, который знает о Строителе. Он возглавляет секретную спецслужбу, которую контролирует только Сталин. И Мироныч в курсе этого. Они понимают необходимость существования параллельных информационных структур, как и то, что не всё можно поручить официальным органам. Есть такие поручения, которые требуют тишины.

— Ситуация в Германии становится более благоприятной для нас. Конечно, представить себе поворот этой страны к социализму сложно, но если в результате выборов к власти удастся привести левое правительство, то… — голос Кирова не слишком-то уверенный. В то, что Строителю удастся переломить ход событий мало кто верил. И всё-таки… получилось. Пусть и довольно грязными методами, но… получилось.

— А если всё-таки Гитлер придёт к власти? Что думаете, товарищи?

— Коба, понимаешь, времени на то, чтобы изменить ситуацию маловато. НСДАП получит свой куш, правда, новое правительство запретило СА и СС, но и приказало сократить численность добровольных помощников полиции до двадцати тысяч человек по всей Германии. При этом во многих регионах шерифами становятся люди из крайне правых или центристских партий. Коммунистов там девять тысяч, около трех тысяч — социал-демократы, нацистов — шесть тысяч, это по большей части штурмовики Рема. Так что доминирования левых сил не предвидится. Скорее всего, Строитель прогнозирует, что результаты будут незначительно отличаться от тех, что он вспоминал. То есть опять правительственный кризис и повторные выборы. На них и делается основная ставка. Весь вопрос в социал-демократах. Если сейчас они идут Объединенным фронтом, то что будет на следующих выборах… Предугадать сложно.

Лакоба разразился речью, настолько длинной, что даже Иосиф Виссарионович не ожидал такого, обычно Глухой (партийная кличка Лакобы) был немногословен.

— Продажность социал-демократов известна, как и половинчатость их решений. Они идут на поводу у капиталистов, интерес рабочего класса защищают только коммунисты, но сейчас ситуационный союз необходим. Думаю, после выборов товарищи Тельман и Пик приедут в Союз. Нам надо подготовить для них стратегию поведения на осенних выборах.

— Думаю, нам необходимо предложения Строителя воплотить в жизнь, с некоторыми коррективами. Как мне кажется, они обозначают слишком радикальный поворот в нашей политике… Который очень не понравится Коминтерну. — это высказал свои опасения Киров.

— Это всё верно, но сейчас мы будем действовать в своей парадигме. Не оглядываясь на мнение Коминтерна. Есть мнение, что это будет правильная политика. Не должен Коминтерн быть выше по положению партии, которая руководит единственной в мире страной победившего социализма. Это хорошо, а что по товарищу Мессингу? С ним уже вышли на контакт?

— Назначили встречу.

— Пусть поторгуется. И объяснит, что его группа — это не только компромат, а сорок-пятьдесят делегатов съезда, как минимум. Не такая уж и большая сила, но…

— На съезде каждый голос будет решающим. — это Лакоба.

— Верно, значит, нам надо готовиться к большой драке.

Берлин, 22 июля 1932 года

Я проснулся от сильной головной боли и от залежанного плеча. Вчера мы немного выпили. Мы — это наша команда, сделавшего из Кровавого воскресенья в Альтоне победное шествие левых по Германии. Почти во всех крупных городах уже крутили копии картины о событиях в Маленькой Москве. Всё-таки немцы весьма законопослушная нация. Документальное подтверждение незаконности марша СА и решительные действия полиции и бывших ротфронтовцев произвели на обывателя серьезное впечатление. Ему, немецкому бюргеру и обычному простому человеку нужны были спокойствие и стабильность. И соблюдение законов. Рыхлое политическое образование Веймарской республики, построенное на контроле за внутренними экономическими и политическими процессами в Германии, трещало по швам. С одной стороны, это давало видимость демократии. С другой, в стране нарастала поляризация политических сил. Центристы и умеренные играли всё меньшую роль в политике, на первые роли выдвигались крайние: правые — национал-социалисты и им подобные, слева коммунисты и часть социал-демократов.

Я лежал и думал о том, что сейчас делает Сталин, примет ли он мой план и вообще будет ли продолжаться политика Объединенного фронта в Германии. Идиото! Дебило! Импотенто! Кажется. в переводе с итальянского это означает: Уходи, противный, я тебя больше не люблю[19].

Чего это я так? Дык не о том думать надо. А о том, как у меня на плече оказалась голова Марии Остен. Блядь! Вот что такое гормональный шторм… сорвало крышу у моего Кольцова. Вот я вынужден был уйти на второй план. А дальше всё он сам, противный! А теперь они с Кольцовым спят, а я в думах. И от того, что стал на шаг ближе к расстрелу ничего хорошего у меня на душе не происходит. Нет, оно конечно, Миша отвел душу, да и мне сбросить гормональный взрыв не помешало бы, какая-то легкость в организме образовалась, и пустота в голове явственная. Чего это секс с мужиком делает! Мозги отшибает напрочь! Нет, ну Миша старался. Как-то у них всё синхронно получилось. Вот он меня отключил, вот подошёл к Марии. Вот руку положил ей на плечо. А что он ей сказал? Блин… не… не восстановлю. Я же за ними подсматривал, ну. Первых пару минут. Когда же понял, что понеслось, и одежда куда-то улетела, так я решил всё-таки проявить деликатность. Ага. А сейчас мне что проявлять. Обнаженная миниатюрная женщина приятно сопит у меня на руке. Плечо она мне отдавить уже успела и сползла чуток ниже. Вообще-то она для своего росточка очень даже хорошо сложена, ладно. Пусть пока сопит, там дальше будет видно. Но если проснется, надо будет Мишу включить, а то как-то нехорошо получится, я же не в курсе даже что они там друг другу в порыве страсти… да… Сволочь ты, Кольцов, не можешь сам со своими бабами разобраться и меня в это дело втягиваешь. А оно мне надо? Теперь получается, что да. Миша, Миша, доведут тебя девичьи косы до цугундера. Тут я вспомнил одну барышню из моего времени, которую накладная коса до цугундера довела, злобно усмехнулся. Да, политическая проституция это такая сложная и тонкая штука, в неё надо играть очень осторожно, а то можно переиграть себя самого.

А пока что… рано было расслабляться. Первый акт был левыми выигран. Удалось дело в Альтоне повернуть в нашу пользу. Правительство фон Папена ушло в отставку. И это было более чем хорошо. Этот идиот, я имею в виду уже бывшего канцлера, бредил идеей восстановления монархии, впрочем, президент Гинденбург был не против, но и не за. Он занимал в этом вопросе нейтрально-выжидательную политику. Чтобы добиться восстановления монархии надо было сначала демонтировать систему земельного управления, где, фактически, оставалась внешняя видимость старой имперской системы, где отдельные земли-государства имели слишком много властных полномочий. Следовательно, для возвращения кайзера или кого-то из его сыновей, необходимо был централизовать власть, сделать так, чтобы все полномочия исходили из одного центра. Но фон Папен не заметил, что такая система прекрасно подходит и для установления диктатуры. Зато это видели те, кто стоял за правительством центристов. И когда фон Папен стал на шаг ближе к своей мечте, его заменили на Гитлера, а уже плодами своего предшественника бесноватый ефрейтор сумел воспользоваться полностью. Тут и смерть Гинденбурга легла, как по нотам! Но это не означает, что отступят те, кто сделал ставку на Гитлера. И вот тут возникает понимание того, что гражданская война в Германии очень даже может быть. Вопрос только в том, кто первым поднимет чёрное знамя мятежа. И что станет толчком к его возникновению. Почему я в этом уверен? Да потому что новая война в Европе выгодна американцам, но только не в конфигурации СССР плюс Германия против остальных. Потому что в этом случае Германия получит доступ к нужным ресурсам и сможет за себя не просто постоять, а возьмёт реванш за обидное поражение восемнадцатого года.

Война Польши против СССР? Польша плюс Япония против СССР? Тоже возможный альянс, но если в эту тройку впишется Германия, то тогда вообще всё будет чудесно. Сейчас разведка СССР (меня краем посвятили в эти планы), старательно дурила своих коллег из Польши и Японии, собирала при этом сведения про возможности этих стран. Наши силы старательно преувеличивались. Хотя бы для того, чтобы враг старался свои намерения сверстать с учетом наших суперсил. На самом деле ситуация была крайне сложной. Небольшой бюджет страны, из которого армия итак забирала порядка десяти-двенадцати процентов средств просто не позволял содержать достаточно могучие вооруженные силы и какие нахрен десятки тысяч танков? Тут несколько сотен нормальных построить! Нет, танки и самолеты были, но не в таком количестве, чтобы против таких врагов выступить один-на-один. И какой-то союз с Германией нам был крайне необходим. Хотя бы для того, чтобы немецкие военные технологии отработать на своих заводах и производствах. Поэтому даже кратковременное левое правительство Германии пойдет нам на пользу. Уже сейчас Отто Браун подписал договор, по которому в СССР направили шесть тысяч высококвалифицированных рабочих. Для обучения наших вчерашних крестьян, пришедших к станкам, они должны были стать мастерами-наставниками профессионально-технических училищ и учебных производственных участках на советских заводах и фабриках. И это не просто хорошо, а очень хорошо, потому что наши деньги будут кормить семьи немецких рабочих. Пусть небольшой, но всё-таки плюс.

Самая большая проблема в том, что у социал-демократов нет яркого харизматичного лидера. У коммунистов есть Эрнст Тельман. Но у него есть своя планка поддержки, которая не превысит сорока с небольших процентов, даже если за него будут голосовать социал-демократы. В среде же их партии такой личности нет вообще. Почему я об этом думаю? Да просто потому, что дни Гинденбурга фактически сочтены. Здоровьем президент Германии не блещет, да и годы его… Перебираю эти личности… Отто Браун мечтает о восстановлении Прусской государственности. Он слабый и не слишком-то умный политик. Ну его нах… Более-менее хорош Юлиус Лебер, но он противник не только нацистов, но и коммунистов, один из тех, из-за которых переговоры о создании Объединенного фронта проходили очень тяжело и драматично. Но у него есть свой ресурс — Рейхсбаннер, или союз республиканских фронтовиков. В отличии от Рот фронта они поддерживают демократию, не видя, что она ведет к диктатуре. В боевых отрядах — более двухсот тысяч человек и пока что эта организация не запрещена. Хоть какой-то противовес СА, СС и очень близких к ним фронтовиков из «Стального шлема», те же нацисты только более респектабельные, что ли. Но он сильная личность, это надо учитывать. Может быть, делать ставку именно на него? Он может привлечь к себе множество сомневающихся и сочувствующих…. Но стоит ли? Эрих Цайгнер? Сторонник идеи Объединенного фронта. Был какое-то время главой Саксонии, убежденный антифашист. Но на роль лидера не тянет. Законник, но ресурс полезный. Пауль Хирш? Время этого еврея в политике почти что прошло. На волне антисемитизма, раздуваемом нацистами, нет, на вторых-третьих ролях, не более того. Курт Розенфельд — политический маятник, но может поддержать коммунистов, скользкий тип. Имеет свой небольшой политический вес, толковый журналист. Генрих Штрёбель… тут всё грустно. Никакого веса не имеет, очень жаль. И самая сложная фигура — Отто Вельс. Старый лидер социал-демократов, противник коммунистов. Пришлось очень серьезно потрудиться, чтобы он стал на сторону идеи объединения социалистов и коммунистов. Его политические метания: то он поддерживает идею всеобщей забастовки, то не поддерживает. Сторонник Гитлера, но к правительствам центристов занимал соглашательскую позицию. Пытался договориться, даже с нацистами. Неудачно, впрочем, чего еще можно было ожидать, будучи одним из лидеров социалистического интернационала покинул его ради сиюминутной политической выгоды. В союзе коммунистов и социал-демократов самое слабое звено. И это очень плохо. Кроме того, на роль лидера нации опять-таки не тянет. Нет в нём того стержня, что нужен в это время и в этом месте для того, чтобы возглавить такую проблемную страну, как Германия.

Мария завозилась у меня на руке, пристраиваясь удобнее. Вот чёрт, совершенно нет охоты ее будить, но надо вставать. У нас ещё куча важных дел. Это конспиративная квартира, на которую нас пригласил кто-то из местных товарищей, отметить успех нашего фильма «Кровавое воскресенье в Альтоне». А что, мы не заморачивались с названием. Так, чтобы всем всё было ясно. И пусть суды попробуют что-то нахимичить, как они нахимичили в ТОЙ, (реальной) истории, когда виновниками этих событий выставили коммунистов и их казнили. Хотя следствие установило, уже позже, после нацистов, что все погибшие имели в телах пули, выпущенные из оружия полицейских. Удалось как-то высвободиться, Машу прикрыл одеялом и направился к окну, на подоконнике располагалась пачка сигарет и спички. Закурил, всматриваясь в картинки утреннего Берлина. Город жил своей мирной жизнью, не подозревая, что находился в каких-то нескольких шагах от начала гражданской войны, когда его мостовые в который раз были бы залиты кровью.

— Михель, мне возьми прикурить! — услышал я и обернулся на голос Марии. Это и спасло мне жизнь. Окно лопнуло, осколки стекла впились мне в голову, но пуля пролетела, чудом не попав в мою тупую башку. От неожиданности я застыл, но потом додумался присесть, так и не выпустив сигарету. Было чертовски больно, а по голове текла кровь. Блин! Вот и попал! На улице бахнуло несколько выстрелов.

Что за хрень? Мария вот и не подумала одеться, а ко мне бросилась, но обращать внимание на это пикантное зрелище у меня не получалось.

— Сюда, от окна! Сюда, Михель!

Блин! Права она, тут я даже не выпрямлюсь, а как мне помощь оказать? Вот чёрт знает что происходит. И где это моя подстраховка? Просрали? Бывает. И не надо ли уходить отсюда? И кто в меня стрелял, хрен ему в глотку!

Пока я так трошки истерил, Мария уже водкой обработала порезы и вытащила пару осколков стекла. Было до жопы как больно! Но пришлось терпеть, шипел только на свою спасительницу, ну так, она мне больно делала! А я на садо-мазо не подписывался. Знать бы. От кого привет? Неужели от моих закадычных новых друзей, бывших эсеров и прочей нечисти, от которой я думал что избавился?

Через пару минут в комнату вломился еще один Миша. Это из группы прикрытия. Он довольным взглядом окинул картинку маслом, Мария ойкнула и принялась одеваться, точнее, какой-то тряпкой прикрыла срам, ну а мой боевой товарищ Михаил бросился мен поднимать с пола. На товарища Остен он внимания не обращал, только на меня. Так что Маша смогла нормально одеться, при этом она совершенно не стушевалась и одевалась в присутствии двух посторонних ей (почти) мужчин, как ни в чём не бывало.

Стреляли из окна дома напротив. Мне повезло, что снайпер находился в доме на этаж ниже, так что когда я присел, то мой небольшой рост меня и спас, как и утренняя просьба Марии. Пуля-то летела точно в голову. Неудавшегося киллера смогли догнать, но не взяли — убили. Это было так себе, но вот то, что у меня был надёжный тыл — это вдохновляло. Теперь бы научиться не курить у окна, только-то и делов…

Глава шестнадцатая

Подготовленный визит

Мюнхен, 3 августа 1932 года

Не умею я разговаривать с женщинами. Вот Кольцов умеет, но его на разговор с Марией я не выпустил. Выстрел снайпера? Ну кто как его воспринимает. Я решил, что Провидение точно указало мне, что рядом с этой женщиной мы оба будем в опасности: Пятницын и Кольцов. Третьей в опасности постоянно будет находится Мария Остен. Да и ей самой, мягко говоря небезопасно контактировать с нашей сладкой парочкой. Не дай Бог всё пойдёт по старому сценарию, нет, пускай она в наши застенки не попадёт. Женщину и так ждут очень тяжёлые времена. Ну вот не верю я в то, что Гитлер так просто отступит. На него уже сделали ставку, еще не все, кто решает, но достаточно влиятельные личности, мы в курсе, что в НСДАП появились немалые деньги. Промышленники. Что удивительно, так то, что даже еврейские предприниматели давали средства для наци. Деньги настолько не пахнут? Для них — да. Для еврея-капиталиста выбор между миллионом долларов и миллионом жизней евреев всегда будет в пользу долларов. Это потом, когда пришедший к власти фюрер начнёт давить их по национальному признаку, они подымут крик: «а нас-то за что?», клинические идиоты. Именно за то, что вы идиоты и кроме денег ничего не видите. Ага, это я опять ухожу в сторону, потому как о разговоре с женщиной рассказывать очень и очень сложно. Ну не могу я так, а надо… В общем, мне кажется, что я Машу обидел. Очень. Очень сильно обидел… мудак ты Пятницын, так и не научился за свою жизнь расставаться с женщинами, так, чтобы без слёз и обид. Да еще и эти гормональные всплески Миши Кольцова. Какими пинками я загнал его в подсознание!

Что я еще делаю в Германии? Так вот, выборы состоялись. Теперь должен разворачиваться второй акт Марлезонского балета. Если говорить об их результатах, то победу одержал Объединенный фронт. Но самый больший прирост показали нацисты. Они получили порядка тридцати с крбчком процентов голосов, это примерно на семь процентов меньше того, что показали в РИ, но тем не менее, получили 192 места в рейхстаге, плюс 85 мест (в РИ прирост был 123 места!), но все же они стали вторыми. Объединенный фронт получил 38,4 % голосов и 238 мест в парламенте Германии, это было немного больше того результата, что обе партии показали на выборах в РИ. Там вместе у них было около 36 % голосов, и если коммунисты увеличили число депутатских мест на 12, то социалисты потеряли 10. Тут же блоку удалось получить плюс 16 мест от того результата, что было уже очень и очень неплохо. Остальные три крупные политические группировки — партия Центра, Немецкая национальная народная партия и Баварская народная партия вышли почти с такими же результатами. Пока что шли переговоры о формировании нового правительства Германии. И наиболее успешной казалось создание коалиции или Объединенного фронта с центристами, или НСДАП с тремя партиями центристской направленности. Но Гитлер, насколько мне было известно, никакого коалиционного правительства не хотел, а Объединенному фронту мешали коммунисты войти в блок хотя бы с партией Центра. Никто из трех более мелких партий консервативного толка в одно правительство с коммунистами сам по себе идти не хотел. Заседание рейхстага шестого созыва назначили на тридцатое августа. Гинденбург надеялся на то, что коалиционное правительство всё-таки будет избрано, он даже как-то обмолвился, что не видит в правительстве национального согласия ничего плохого. Даже если это согласие будет с коммунистами, при условии их отказа от самых раздражающих буржуазию пунктов своей программы. Но пока происходили переговоры и конца-краю им видно не было. Наиболее прогнозируемым становился результат с новыми досрочными выборами осенью этого года.

В общем, насколько мне стало известно, результаты выборов не удовлетворили никого. Но к счастью удалось избежать обструкции социал-демократов со стороны коммунистов, это помогло Объединенному фронту стать сильнее, пусть и ненамного. Больше всего поддержку нацистам оказали в Шлезвиг-Гольштейне и Баварии, причем в некоторых районах Баварии, особенно с преимущественно сельским населением, преимущество НСДАП было подавляющим. Рабочие, в основном, голосовали за коммунистов и социалистов, но если за Гитлера голосовали мелкие предприниматели и военные, то у ОФ имелся еще резерв в электорате, так называемые не определившиеся, которые в РИ пошли за Гитлером.

Но тут ладно, время у меня пока есть, поэтому окончательно определился с планами. Во-первых, мне надо было нанести визит одной ушлой эсерке, которая владела частным пансионатом с таким поэтическим названием «Сокол». Меня интересовал вопрос: тот стрелок — это ее личная инициатива, или приказ откуда-то сверху? И если это всё-таки приказ, то кто его отдал. Нет, я не идиот. И мои два телохранителя даже плюс пара товарищей из Рот Фронта — этого катастрофически мало для проведения подобной операции. Поэтому сразу после покушения я связался с командой, которая была в резерве как раз на такой случай, когда может понадобиться силовое усиление. В эту группу входило четверо, двое сразу же отправились в Мюнхен, чтобы установить слежку за «Соколом». Как мы с Кольцовым подозревали, там никакой хозяйкой не пахло. Вплоть до первого августа мы искали эту ушлую дамочку по всему городу, как мне казалось, она не будет слишком далеко уходить от гнезда, в котором резвились представители нескольких спецслужб. Французы и англичане. Пиндосов там не было. Они еще делали первые робкие шаги, полагаясь не на спецслужбы, а на дипломатию доллара. А вот англичане давно заигрывали с революционерами в России, так что традиционно были покровителями господ эсеров и террористов, которые пришли им на смену. Французы… ну тут интересы их страны были тоже очевидны: сильно потрепанная Мировой войной нация делала всё, чтобы не утратить контроль над событиями в Рейхе.

Второго утром я получил сообщение, что поиск завершён и моя группа (без немецких товарищей) отправилась в Мюнхен. Как говориться, это чисто наше семейное дело. В Мюнхене нас уже встречали. Как выяснили наши ребята, Маргарита Грунди решила «залечь на дно». Она перебралась в более респектабельный район города под именем баронессы Иоганны фон Крюге. Небольшой особнячок в престижном квартале имел маленький ухоженный сад и высокую крепкую ограду. В доме кроме прислуги было еще трое охранников и две сторожевые собаки. Вполне прилично по стандартам нынешнего времени. Старая революционерка не выходила из особняка, сказывалась больной. Её выдал связной — человек, за которым мы тоже следили. Я ведь говорил, что кроме охраны в кафе, где проходило моё весьма нервное свидание с Марго была еще одна парочка — снаружи заведения. Она была вооружена еще и фотоаппаратом, так что снимки основных «фигурантов» — помощников старой эсерки были у наших ребят в кармане, а за двумя из них приглядывали наши немецкие товарищи. Они и забили тревогу, рассказав об исчезновении хозяйки «Сокола». Почему мы решили что она не исчезла, как минимум, из города? Так ее шпионское кубло продолжало функционировать. Причём весьма активно. По всей видимости, кураторам Марго и ее группы очень нужны были сведения по начавшимся выборам, аналитика у тех же наглосаксов и лягушатников была поставлена на высоте. Следовательно, она должна быть где-то рядом, приглядывать за семейным бизнесом. Из этого предположения мы исходили и не ошиблись. Если бы она покинула город, найти ее с нашими возможностями было бы непросто. А привлекать большие силы, вот это уж мне не уверен, что разрешили бы.

Сейчас я сижу в небольшом, но весьма пафосном кафе неподалеку от особняка, в котором укрылась старая эсерка. Правда, надо признать, что кофе тут дорог, но достаточно приличный. Как раз люблю такой — мягкий вкус с легкой кислинкой в послевкусии. И да, я пью его без сливок и сахара. Привычка, нет, просто таким образом можно не забивать вкусовые рецепторы, оценить качество напитка, кофейных зерен и определить, нет ли в чашечке какой-то неприятной добавки. Если тебе будут пытаться подсунуть яд или снотворное, то кофе будет крепким и очень горьким — чтобы эта горечь перебила посторонние нотки. Но тут нет, вроде бы не должно быть засады, а всё равно — страхуюсь. Это в меня Артузов подселил такую паранойю. Лучше быть живым параноиком чем мертвым доверялой… Время уже довольно позднее, в заведении кроме меня трое посетителей, один из которых мой человек, который старательно делает вид, что меня не знает. Смотрю на часы — время. Выхожу, делаю круг, так, чтобы появиться у ограды нужного мне дома. Там уже всё готово: у решетки лежит небольшой круглый камень в условленном месте. Значит, группа захвата прибыла на место. Но вот с парадного мы заходить не будем. У калитки меня ждет еще один человек, вместе с ним мы идем к черному ходу. Неприметная дверь не скрипит, значит, ребята всё смазали — скрип дверных петель работает не хуже современной мне электронной сигнализации. Вхожу и поднимаюсь на второй этаж особняка. В коридоре и на лестнице следы свежей крови и запах… ага, такой неприятный, чуть острый запах сгоревшего пороха и смерти.

Володя, фактически руководитель моей группы прикрытия, показывает мне билеты на поезд и комплект документов: баронесса собиралась пятого уехать в Швейцарию, правда, там она была бы Марией-Моникой фон Левински. И что это у неё за охота поиграть в благородную даму на старости лет? В общем, нас не ждали, но мы припёрлись. Захожу в комнату, в которой восседает на стуле Маргарита Грунди собственной персоной. Она хорошо привязана, воротник платья оторван, значит, там была вшита ампула с ядом, во рту у женщины кляп, что ее не красит совершенно, как и звериная ярость в глазах.

— Добрый вечер, мадам Грунди. Здоровья я вам желать не буду, не хочется. Как вы понимаете, я навестил вас, потому что у меня возникло несколько вопросов. И я хочу получить на них ответ. Обещайте, что не будете кричать и делать глупости — это непрофессионально. В доме кроме нас с вами живых нет. Вы меня поняли? Кивните головой в знак согласия. Хорошо… Михель, вытащи кляп, но далеко не отходи.

Володя вытаскивает кляп, женщина начинает тяжело дышать, ага, с тряпкой во рту заниматься этим чуток неудобно, но это, как говориться, временные трудности.

— Что вам надо? — почти шипит, отдышавшись.

— Понимаете, мадам, тут такая история… Я человек нервный и очень не люблю, когда в меня стреляют, да еще так, чтобы вынести мозг из черепной коробки. Я, понимаете, им зарабатываю и мозги свои ценю. А потому визит стрелка мне пришёлся совсем не по душе. И да, это я организовал те несколько заметок в полицейской хронике, в которых говорилось об странном убийстве в Берлине выстрелом из винтовки. Хотя хочу вам дать должное, вы предприняли меры… предосторожности. Только не надо мне говорить, что это не ваша работа. Что же вы послали на дело парня, который уже передо мной засветился?

— Послать было некого. Все лучшие наши люди сейчас в Москве.

— Эх, Маргарита, Маргарита, хорошо, что идете на сотрудничество, мне не придется выбивать из вас показания, мне этого действительно не хотелось бы.

— У меня есть шанс?

Она ставит вопрос ребром. Понимаю и восхищаюсь. Мужества и хладнокровия старой маститой террористке не занимать. Но на ее судьбу это никак не повлияет.

— У вас есть шанс уйти быстро и безболезненно. Поверьте мне, это очень много.

— Что вам нужно?

Да, что-то сегодня баронесса фон Клюге немного не разговорчивая.

— Это инцидент в Берлине, это ваша инициатива или приказ сверху?

— Приказ.

— Значит, вот как далеко всё зашло. Кто его отдал?

Маргарита молчит.

— Понимаете, Марго, мы или с вами разговариваем, или я начинаю разговаривать вас. Я понимаю, что вы можете не вынести боли и сумеете что-то от меня скрыть, очень может быть, я не рассчитаю и у вас не выдержит сердце, например… Но последние минуты жизни у вас будут очень неприятными. Оно вам надо? Вы прожили долгую жизнь, но в конце ошиблись и проиграли. Я отношусь к вам с уважением, но это не помешает мне вытащить из вас всё, что мне нужно. Тем более, я уверен, что вы знаете много, нет, не всё, далеко не всё, но много. Итак, говорить будем?

— Мне нужен шанс.

— Вы хотите получить шанс на дальнейшее существование? Очень интересно… Что, так понравилось жить? Или боитесь старухи с косой? Второе… скорее всего второе… Понимаете, Маргарита, отпустить вас на волю я точно не смогу, но, если ваши данные будут интересны — вы поедите в Москву. Это будет непросто. Но я могу рискнуть. Может быть. Там. в столице вы пригодитесь, например, в качестве свидетеля, если что-то пойдет не так. Но я должен быть уверен, что вам есть что нам предложить. иначе тратить на вас время и ресурсы — плохое занятие. И я этим точно заниматься не буду.

— Хорошо, я буду говорить…

Если вы думаете, что Маргарита так просто сдалась? Её информация — это смесь правды, лжи, намеренной и рефлекторной, она не знает, что наш разговор фиксируется еще и магнитофоном. Эта громоздкая бандура стоит в соседней комнате. Тут только микрофон, но он чуть в стороне и Марго его просто не видит. Впрочем, я задаю ей вопросы так. что они повторяются в разных вариациях, в общем, потом можно будет проанализировать, что в ее показаниях правда, что ложь. Она со мной играет, уверена, что я купился на ее страх смерти. Но уже прозвучали несколько имён, остальное — так, намеки, четыре часа. Восемь пленок… там получасовые бобины с проволокой. Чёрт подери, как неудобно. Дело в том, что я не могу применить к ней те методы допроса, которыми угрожал. Мне кажется, что она распознала блеф. Значит жаль, делаю вид, что сейчас буду ее полосовать, достаю нож, Маргарита играет испуг, теперь, уверен, деза полилась рекой. Впрочем, пока мы с нею говорили, ребята обыскали тут всё и нашли кое-что интересное. Я устало моргаю, опускаюсь на стул, Володя зажимает даме нос и вливает в рот готовый разведенный раствор простого снотворного препарата. Дальше — проще. Тело в ковёр и вывозим его в глухое место — ферму в тридцати километрах от города. Утром приводим ее в чувство и тут я уступаю место Володе. Он в деле допроса с пристрастием настоящий специалист. Маргарита поняла, что ее судьба решена, она уже не играет, но Вовик ломает ее, старательно дозируя боль, чтобы дамочка не ушла от нас раньше времени. Так, постепенно, ее показания становятся всё более и более правдивыми. Это еще целых три часа. Блин… Сколько времени на одну бабу потеряли! Но оно того стоило. Под конец, когда мне всё стало ясно, Вова аккуратно сворачивает ей шею — мгновенная смерть, милостиво и просто.

Труп прикапывается ночью в соседнем лесу, ферму, снятую на лето этого года нашей группой, покидаем на следующий день. Жалею ее? Ни на грош. Она из той породы бомбисток и террористок, которым было наплевать на людей и их жизни. Мирные обыватели гибли во время их атак в количестве куда как большем, нежели стражи режима. Так что нет. сострадания не испытываю. Уважение к этой волевой женщине — да, такое есть сильного врага надо уважать. Но и уничтожать — без капли сожаления и интеллигентских соплей. Тут почти как на войне — или ты или тебя…

Вывести Маргариту в Москву? Во-первых это был бы сложно. Во-вторых, она всё-таки слишком мелкая сошка. Да, там ей бы язык развязали. К сожалению, пентотала у меня с собой не было, что-то так возятся, я же дал данные, из чего можно сделать сыворотку правды. Видно, пока еще не получили результат. Поэтому так. Как говориться, пройденный этап. Составляю донесение в Москву. Оно пойдет вместе с курьером в зашифрованном виде. Уже стала известна дата выступления — октябрь. Хотят преподнести товарищу Сталину неприятный сюрприз накануне годовщины Октябрьского переворота[20].

Глава семнадцатая

Жаркое лето в Харбине

Харбин, 1 августа 1932 года

В Харбине было жарко. Этим летом даже слишком жарко. В небольшом, но довольно опрятном домике на окраине города в саду царила тишина, деревья давали хорошую тень, уютно журчал небольшой фонтанчик, создавая в этом уголке зарослей спасительную свежесть. Господин, сидящий в уютной тени, имел приятные черты лица, носил очки в тонкой оправе и выглядел как обычный учитель с мягким добрым характером. Внешность человека бывает обманчива. Этот сорокалетний «учитель» был образцом той самурайской жестокости, которая претила даже самим японцам, стремящимся выглядеть «цивилизованно». Это был некто Масахико Амакасу, человек, чьё имя было хорошо известно не только в его родной стране. Будучи лейтенантом полиции после Великого землетрясения Канто в 1923 году, когда жертвы от разрушений насчитывались не тысячами, а десятками тысяч, когда города Токио и Иокогама были просто стёрты с лица земли, отряд под его командованием арестовал известного революционера, социалиста и анархиста Сакаэ Осуги. На их беду в доме оказались его сожительница и племянник шести лет. Все трое «арестованных» были жестоко забиты до смерти и их тела сброшены в колодец. Но дело получило огласку, лейтенант арестовали и приговорили к десяти годам тюремного заключения, вот только такие люди были нужны властям, которые уже задумывали интервенцию на континент. Японское правительство прекрасно видело по итогам Мировой войны, что при отсутствии собственных ресурсов позиции государства при долгом конфликте на истощение оказываются заранее проигрышными. Поэтому для жизненных интересов империи важнейшим фактором становилось получение стабильных источников ресурсов, а это могло быть только результатом интервенции и захвата определенных регионов, в первую очередь, частей рассыпающегося на глазах Китая. Через три года заключения Амакасу выходит по амнистии в честь восшествия на престол императора Хирохито. В 1927 году он проходит обучение военному делу во Франции, возвращается в страну через три года. В 1930 году его переводят в Мукден, где он работает под началом самого полковника Кэндзи Доихара, начальника разведки Квантунской армии. Под руководством своего начальника участвует в организации так называемого Маньчжурского инцидента, ставшего поводом для оккупации Северо-Восточного Китая, на его плечи ложится важнейшая миссия — доставка в Маньчжурию последнего императора Китая (из маньчжурской династии) Айсиньгёро Пуи. Он отправляется в Тяньцзин и успешно справляется с очень сложной миссией. После провозглашения государства Маньчжоу-го Масахико Амакасу занимается становлением полиции этого государства плюс курирует шпионскую деятельность, подчиняясь при этом начальнику разведки Квантунской армии. Сейчас он пьет чай, ожидая, когда появится человек, с которым ему назначена встреча[21].

Ожидание не продлилось дольше приличного. Вскоре вошел человек европейской наружности. Одетый в легкий белый костюм и тонкую шелковую рубаху. Он тоже носил очки, был невысокого роста, смуглый, с несколько резкими чертами лица, черными курчавыми волосами и короткой бородкой клинышком, по внешности скорее всего итальянец или испанец. Он вежливо поклонился. Капитан Амакасу продолжал пить чай, не начиная разговор. Его гость тоже молчал, тем более, что его ничем не угощали. Наконец японец закончил наслаждаться напитком и произнёс:

— Что за новости ты принёс мне, господин Ар?

— Мои люди проверили все каналы — через контрабандистов оружие к генералу Ма не поступало.

— Как же он сумел сформировать еще одиннадцать бригад? То, что он вывез из арсенала в Гирине — это мелочь, ему хватило вооружить шесть бригад, не более пятнадцати тысяч человек. Откуда у него винтовок еще на двадцать тысяч босяков?

Антонио Риччи, человек, который из своих сорока восьми лет сорок один год провёл в Китае, человек, который занимался контрабандой опиума, и который не был казнен только благодаря покровительству разведки Японии, ответил, старательно взвешивая слова, с этим ускоглазым азиатом надо было быть особенно точным в формулировках.

— Что известно точно, так то, что новые части генерала Ма вооружены японскими Арисаками. И эти винтовки через контрабандистов не проходили. Остаются два варианта: или они были выкуплены из какого-то арсенала, коррупция в войсках Маньчжоу-го более чем известный факт, второе — что-то приходит из того вооружения, что осталось в России. К сожалению, с северными контрабандистами наш клан в плохих отношениях, поэтому установить — это их работа или помогают русские, пока что сложно. Если мне будет позволено…

— Почему ты меня спрашиваешь разрешения?

— Захват кого-то из северных может спровоцировать войну кланов, мне бы этого не хотелось.

— Это не то, что должно тебя беспокоить! Мне надо точно знать, кто снабжает генерала Ма Чжаньшаня. Чёртова семейка китайских милитаристов[22]! Хорошо, у тебя есть разрешение. Что ещё?

— Говорят, что в окружении генерала Ма появились какие-то люди, новые люди, похожи на монголов.

— Это всё?

— Да, господин.

— Можешь быть свободным.

Масахико терпеть не мог европейцев, но этот был ему полезен. Гость оставил письменный отчет, хорошо, надо бы сравнить с данными, которые поставляют агенты-японцы, худшим, но самым многочисленным контингентом, работающим на разведку Страны Восходящего Солнца тут, конечно же, были китайцы, но именно они передавали самые ненадёжные сведения, которые надо было перепроверять, порой неоднократно. Особенно плохо то, что никак не обойтись без европейцев в деле противостояния с Россией. Да, у страны Ямато есть специалисты, которые владеют языком вероятного противника, но их не так много, как и тех, кого направили учиться и стажироваться в частях их РККА, причем каждый из группы отправленных был по совместительству агентом разведки, иначе нельзя. Через неделю в Харбин должны приехать разведчики из Польши, которые хорошо знают русский язык и их задача — наладить устойчивый радиоперехват и расшифровку радиопереговоров в ближайших к Маньчжоу-го районах СССР. Впрочем, на взаимной основе разведка Японии сотрудничала с аналогичными структурами Финляндии, Польши, Германии — обмен данными никто не отменял, особенно когда он взаимовыгодный[23].

Основой ля его работы стал доклад капитана Т. Каваматы, посвященный итогам конфликта у КВЖД в 1929 году. Основной вывод, который очень не понравился капитану Амакасу, это оценка того, что уровень РККА вырос до уровня войск Микадо Японской императорской армии, особенно поразила специалиста Генштаба две вещи: умение авиации русских наносить точные бомбовые удары и способность пехоты совершать длительные марши в крайне сложных погодных условиях. Так, стрелковые части Красной армии совершили переход в 200 км за четыре дня при морозе в минус двадцать градусов и! При этом общая численность РККА оценивалась менее чем в шестьсот тысяч человек, но отмечалось увеличение числа территориальных дивизий и улучшение их оснащения боевой техникой. Политическая разведка говорила об отсутствии агрессивных намерений СССР в отношении Японии, в первую очередь, сохранение гарантий на добычу ресурсов из японской части Сахалина. А это нефть и уголь, так необходимые японскому государству. А вот в майском докумете от 1931 года, который так и назывался: «Обзор организации и вооружения Красной армии с точки зрения её сопоставления с японской армией», уже констатировало переход Красной армиина новую организационно-штатную структуру, насыщение её войск танковой и авиационной техникой, появление у СССР средств ведения химической войны. По данным военной разведки империи, в РККА были созданы 4 механизированныебригады, 3 отдельныхтанковых полка, отдельныетанковые батальоны ироты, в кавалерийскихкорпусах появились подразделения бронеавтомобилей. При этом подчеркивалось, что в японской армии, подготовка к химической войне находилась на низком уровне, в отличии от армии вероятного противника. По мнению самого Амакасу тревогу вызывало и серьезная диспропорция в насыщенности сухопутных войск двух стран пулемётами и артиллерией. По сравнению со стрелковой дивизией Красной армии в японской пехотной дивизии было в 3,5 раза меньше тяжёлых пулемётов и в 1,3 раза орудий.

Полнота сведений, собранных спецслужбами страны была более чем исчерпывающей. Но некоторые данные было весьма неприятно читать, вот: «Производственные мощности советской авиационной промышленности позволили ей выпустить в 1929 году около 600 самолётов, и сегодня нужно признать значительный рост авиационного парка… Советская авиационная промышленность… наладила выпуск современной, конкурентоспособной авиатехники и авиационных двигателей». Отмечается практически двукратный рост числа авиаэскадрилий в 1927–1931 гг. — с 85 до 170. И совсем неутешительный вывод: «Цель проводимой с 1923 года реорганизации и перевооружения Красной армии — доведение её до уровня сильнейших армий мира, и она практически реализована».

В более поздних докладах стало видно, что в ответ на захват Маньчжурии и провозглашение государства Маньчжоу-го СССР стало увеличивать численность своих вооруженных сил в приграничном регионе. При этом разведуправление вполне обоснованно считало, что руководство СССР не собирается вмешиваться в Маньчжурские дела. В тоже время в апрельском докладе было отмечено увеличение группировки войск за Байкалом — новые подразделения перебрасывались в Запада, было увеличено число стрелковых дивизий с шести до десяти, две кавалерийские бригады развернуты до дивизий, произошло насыщение войск техникой, разворачивались новые эскадрильи самолетов. По различным оценкам численность вооруженных сил за короткое время выросла в три раза. Вот, в генштабовском «Бюллетене по СССР» от 18 апреля 1932 года советская группировка войск за Байкалом оценивалась в 8—11 стрелковых дивизий и 8—10 кавалерийских полков. «Увеличивается комплектование авиационных отрядов… Число танков достигает от 150 до 200 штук, но имеется план ещё большего увеличения их».

Капитан Масахико Амакасу тяжело вздохнул. Его агенты доносили об усиленной деятельность тайной разведки — ОГПУ, нет, теперь уже НКВД и разведки Коминтерна в районах Северной и центральной Маньчжурии. При этом очень серьезно волновал контингент белогвардейцев, ушедших с территории России. С одной стороны, среди них можно было набрать некоторое количество сабель, которые следовало эффективно использовать для подавления того же партизанского движения, которое развернулось по всей Маньчжурии. В этом казаки атамана Семенова руку набили еще со времен Гражданской. Поняв бесперспективность борьбы в прямом военном столкновении лидеры восставших, в первую очередь генерал Ма, перешли к партизанской войне. Сейчас Квантунская армия имела в своем составе шесть пехотных дивизий, столько же кавалерийских полков — не более пятидесяти пяти тысяч человек при 50 танках и сотне самолетов. Кроме этого была армия Маньчжоу-го, в составе коллаборационистских частей числилось около двухсот тысяч крайне ненадежной и весьма плохо вооруженной пехоты и кавалерии. На них большой надежды не было. По настоящему эффективно было использование против повстанцев исключительно частей Квантунской армии[24].

Как всё это сбить воедино? Что хотят северные гайдзины? Военный министр, генерал-лейтенант Садао Араки требует более точных данных. Друг Амакасу, работающий в Генштабе намекал, что министр Араки настаивает на возможной агрессии и противодействии японским планам со стороны СССР. Правда, визит их министра Молотова говорит наоборот, о стремлении СССР сохранить статус-кво на Дальнем Востоке, гайдзины демонстрируют слабость и неуверенность. Да, они показали себя достаточно умелыми воинами, но политическое руководство их не хочет войны. Это, несомненно, плюс. Увеличение армии как барьер для нашего дальнейшего проникновения на Дальний Восток? Очень возможный вариант. Но для нанесения поражения СССР необходимо сосредоточение в Маньчжоу-го намного более мощной группировки Квантунской армии. В тоже время Генштаб сосредотачивает войска для удара по центральным провинциям Китая. Следовательно, военному руководству нужно решать, что должно быть в приоритете: удар на Дальний Восток СССР, что по итогам событий двадцатых годов считается весьма сомнительной военной авантюрой — или же двигаться в экономически более развитые регионы материкового Китая, расширяя захваченную территорию в южном направлении.

Будучи человеком не только военным, Амакасы получил достаточно хорошее образование, он видел, что даже при захвате ресурсов Дальнего Востока с неразвитой инфраструктурой, чтобы освоить и переварить эти ресурсы понадобятся серьезные вложения капитала. Даже ресурсы Маньчжоу-го непросто будет поставить на службу империи, что говорить о Дальнем Востоке. Там всё будет кратно сложнее. И сопротивление местного населения будет кратно сильнее. С их традицией партизанской войны!

Ну что же, суть основных тезисов доклада в Генштаб ему стали ясны. Конечно, сначала его доклад пройдет разведуправление Квантунской армии, а только после этого уйдет в Токио, но заказчик доклада — Генштаб и военный министр, так что тормозить его не будут. Только ознакомление.

Вводная часть. Оценка общего состояния РККА. Данные о количестве и дислокации основных частей Красной армии в прилегающих к Маньчжоу-го регионах. Сведения собственных агентов Амакасы, данные об экономическом потенциале регионов Дальнего Востока. Оценка возможностей при военном конфликте. Варианты развития событий. Возможности СССР по наращиванию военной группировки на Дальнем Востоке. Важность Сахалина как практически единственного источника нефти. Прогнозируемые темпы экономического поглощения Маньчжурии, развитие необходимых Японии производств и добычи полезных ископаемых (в первую очередь угля и железа). Состояние антияпонских сил, перспективы их борьбы.

Выводы:

«К концу этого года части Квантунской армии способны окончательно разбить и выдавить за границу остатки повстанцев. СССР не собирается мешать Японии усиливать свои позиции в Китае, возможно усиление снабжения повстанцев оружием и инструкторами, но вероятность прямой агрессии, тем более с использованием частей регулярной Красной армии представляется крайне низкой. Руководство Советского Союза увеличило оборонительную группировку, главная цель ее — не допустить дальнейшего продвижения императорской армии на Дальний Восток. За это говорит и факт смены руководства военным округом, в котором весьма агрессивного наступательного командующего Блюхера заменил Штерн, осторожный и не столь агрессивный командир. Стало известно, что РККА тщательно отрабатывают действия в обороне. В связи с вышеперечисленным — агрессивное противостояние нашему продвижению в Китае со стороны СССР в конце 1932 — начале 1933 года считаю маловероятным».

Ну а дальше шли выкладки, которые показывали, что захват более развитого Южного и Центрального Китая намного более перспективный в экономическом плане. Предлагалось расширить разведывательную сеть в СССР — особенно в приграничных районах за счёт завербованных корейцев и китайцев, беженцев от японской агрессии. Организовать казачьи отряды вспомогательной полиции Маньчжоу-го из бывших русских белогвардейцев-эмигрантов, настроенных решительно антисоветски.

Глава восемнадцатая

В фокусе интересов

Харбин, 1 августа 1932 года

Масахико Амакасу был бы чрезвычайно расстроен, если бы он узнал, что совершенно недалеко от его тайного логова происходит еще одна не менее важная встреча между двумя гайдзинами. Они расположились за столиком в саду особняка, похожего на тот, в котором предпочёл остановиться резидент японской разведки в Маньчжоу-го. Разве что сад был побольше, да и сам домик поприличнее. И фонтана в саду не было, а вот небольшое искусственное озерцо с разноцветными карпами присутствовало. В кресле сидел мужчина в строгом сером костюме-тройке, приехавший сюда под личиной торговца. У него был вытянутый овал лица, весьма массивный подбородок, волосы, тронутые сединой, а вот неизменные усы ради этой миссии он сбрил.

Фредерик Маршман Бейли вынужден был покинуть столь любимый им Сикким и отправиться на эту встречу по заданию из Лондона. Более тридцати лет назад он начинал свою военную службу именно в Тибете, во время Мировой войны он был ранен, после излечения его вернули в Индию, где молодой офицер изменил свою специализацию — теперь он почти полностью отдал себя разведывательной деятельности. Летом 1918 года он оказался в Ташкенте, где организовывал противодействие советской власти. Его группа пользовалась дипломатическим прикрытием, но основная его работа была в налаживании связей с басмаческими бандами и снабжении их оружием. Закончилась эта миссия провалом. ЧК сумела разоблачить его деятельность, но Бейли успел вовремя смыться После пережитого стресса уехал в родную Шотландию, удачно женился и вернулся в Индию, где стал английским резидентом в Сиккиме, в зону его ответственности входили Тибет и Бутан. Одной из причин его срочной командировки было отличное владение русским языком, кстати, будучи в Сиккиме он встречался с Николаем Константиновичем Рерихом, который в это время как раз путешествовал по Тибету. Он произвёл на известного художника прекрасное впечатление, они расстались чуть ли не друзьями. Но при этом Бейли приложил все усилия, чтобы создать максимальные проблемы деятельности Николая Константиновича. Из-за его интриг долгое время эта экспедиция считалась пропавшей и едва не погибла. Воистину, если тебе британец улыбается — выбей ему зубы, потому что он хочет сделать тебе гадость. Расшаркивание с джентльменами ни к чему хорошему не приведут.

Вторым человеком был некто Аркадий Борисович Асков, советский разведчик и дипломат, который пребывал в Харбине вполне официально — он возвращался из Японии, где прослужил генеральным консулом в Кобе.

Невысокий худощавый брюнет со смешными усиками-щеточкой (в то время эти усы были весьма популярны и пока еще не говорили, что это «под Гитлера»), весьма выраженными семитскими чертами лица, он напоминал еврейского приказчика в лавке с колониальными товарами. Впрочем, его знали как Абрама Самуиловича Косого, черниговского еврея из достаточно обеспеченной семьи, который до революции связал себя с партией эсеров, потом переметнулся к большевикам. Он сумел выдвинуться на подпольной работе в Киеве и Чернигове, после окончания Гражданской войны закончил англо-саксонское отделение Института внешний сношений в Киеве, прекрасно овладел английским языком. В двадцать пятом году закончил японский разряд Восточного отделения Военной академии РККА, после чего был направлен на работу в Японию, естественно, овладел и языком страны пребывания, фактически его задачей было создание резидентуры среди сынов богини Аматерасу. Задача сложная, нетривиальная, с которой он всё-таки сумел справиться. Во всяком случае, у советской разведки появились источники информации о положении дел в стране, отличные от официальных.

Своё новое задание он получил практически сразу по завершении визита в Японию Молотова. В окружении и. о. наркома индел был и представитель ИНО, передавший товарищу Аскову все необходимые инструкции. В конце июля он получил сигнал о том, что его встреча с резидентом Британии подготовлена, сдал дела новому генеральному консулу и отправился в Маньчжурию. Уйти от слежки местных спецслужб ему удалось достаточно просто, никто не ожидал от солидного дипломата такой прыти, но Харбин — большой город с достаточным количеством европейского населения, в том числе эмигрантов из России, поэтому надо хорошо знать, где можно сбросить хвост. А подсказать и организовать прикрытие было кому.

Они пили белый китайский чай, дань местной традиции. Фредеирик предпочёл бы индийский чёрный, он заваривал его так, как это было принято в Индии — заливая листья кипячёным молоком, правда, не добавлял в него масло или курдючный жир, как ему приходилось пить в высокогорных районах Тибета, но всё-таки китайская бледная водичка его раздражала. Аркадий Борисович уже всяких чайных церемоний навидался, пил и не такое, впрочем, должен был признать, что это сорт был совсем неплох, он даже подумывал прикупить его немного, чтобы привезти домой. Но это были мысли впопыхах, когда служанка-китаянка покинула сад скрывшись в домике, снятом купцом-англичанином, как он решил начать серьезный разговор:

— Господин Асков, насколько я понимаю, у вас есть информация, которой вы хотите поделиться с нами, не так ли?

— Несомненно, господин Марч.

Бейли прибыл в Харбин под именем Сэмюэль Марч, конечно же, советскому агенту не следовало называть его настоящим именем, никто вроде не подслушивает, но… Нет, точно никто не подслушивает. Выглянул, человек из британской разведки, сделал знак рукой, следовательно, в доме никого больше не было.

— Насколько правительство Британии обеспокоено активностью японцев? Вам не кажется, что их продвижение уже стало угрожать интересам империи в Китае?

— В Маньчжурии интересы короны не настолько значительны, чтобы мы опасались усиления влияния наших бывших партнеров, проживающих на островах. — постарался как можно более уклончиво ответить британский разведчик. Организованная на деньги Сити и при помощи английских спецслужб революционное движение в Китае, свергнувшее императорскую династию, привело к началу целой серии гражданских конфликтов внутри страны, а слабая центральная власть — причиной вторжения интервентов. После того, как был отравлен Сунь Ятсен, к власти в Гоминьдане начали подводить наиболее управляемого из гоминьдановцев — Чан Кайши, дела в молодой стране пошли не слишком хорошо. Гоминьдановские генералы составили заговор и Чан Кайши ушел в отставку. Интересным фактом было то, что Сунь Ятсен и Чан Кайши были женаты на родных сестрах из весьма влиятельной семьи, причем связанной с Японией.

— Скажите, разве вам не кажется, что захват Шанхая говорит об истинных устремлениях Японии? Она не остановится только на Маньчжурии, Захват Кореи, или Шанхая. Её интересует весь Китай. Маньчжурия это лишь первый этап.

— Позиция китайских коммунистов помешала организовать достойную оборону Шанхая. — злобно заметил Бейли. — Коминтерновцы могли бы активнее помочь солдатам 19-й армии, которая храбро сражалась против интервентов.

— Господин Марч, не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Рабочие отряды оказывали помощь 19-й армии во время городских боев в Шанхае. Причина поражения — это предательство гоминьдановских генералов. И вам это прекрасно известно. Ситуация после отставки господина Чан Кайши ухудшилась в том плане, что у Гоминьдана пока нет явного яркого лидера. Правда, и генерал Чан не самая лучшая кандидатура для руководства, в качестве доброй воли моё руководство передаёт вам данные о его контактах, даже не так — о тесных связях генерала Чан Кайши с японской разведкой.

— Вот уж неожиданность. — как-то кривовато усмехнулся Бейли. Вообще-то англичане подозревали этого китайского мерзавца в связях с страной Ямато. Он одним глазом просмотрел документы, предоставленные советской стороной, досье было достаточно обширным. Естественно, оно было составлено на основании данных попаданца Пятницына, но об этом мало кто знал. Всё дело в том, что если ты точно знаешь, где надо искать, то можно найти, чаще же всего разведка ищет чёрную кошку в комнате без света, и чаще всего тогда, когда ее там нет. — Как я понимаю, я могу забрать эти документы с собой.

— Это совершенно верно. Всё дело в том, что по мнению советского руководства, мы могли бы вполне разделить сферы влияния в Китае. Это будет взаимовыгодный обмен. При этом условием подобного временного разделения станет решение самого китайского руководства после того, как враг будет изгнан из страны, по какому пути ему идти и с кем продолжать сотрудничество.

— Вы настолько бескорыстны… — в словах Бейли сквозила неприкрытая ирония.

— Нет, мы возьмем под контроль северные районы Маньчжурии, точнее провинции Жэхе и Чахар. Они будут буферной зоной между японскими милитаристами и нашей страной.

— Хм… И под каким соусом?

— Великая Монгольская Республика.

— Объедините с Монголией?

— Не обязательно. Фактически — это Внутренняя Монголия, регион, в котором циньцам никогда не были рады. Экономически эта зона мало кому интересна, но как буфер о Японии нам пригодится.

— Разве что… Но нам неизвестно, куда устремит свой следующий удар наш островной сосед. Поэтому мы не видим оснований для беспокойства. А вот коммунисты в Нанкине нас тревожат уже сейчас.

— Мы можем вывести коммунистические отряды на Север — они станут основой антияпонского сопротивления в Маньчжурии, например, мы ее обучим и японцам будет очень долго не до вторжения в центральные регионы Китая. С вас будет обеспечения свободного прохода армии компартии Китая на Север.

— А вы знаете, нас это может заинтересовать… — нарочито медленно произнёс Бейли. Он начал прикидывать, как сдать японским милитаристам маршрут марш коммунистов на Север, это ведь прекрасный шанс разгромить неугодного противника. Впрочем, этот вопрос надо будет детально обдумать и рассмотреть. Сделать такую подставу большевикам в России — более чем благородная цель для британского агента. Пусть это и послужит временному усилению позиций Страны Восходящего Солнца. Ничего! Впрочем, в Китае был еще один игрок, с которым надо было считаться — это кузены из Штатов. Но будут ли они против такой операции? Вот уж вряд ли.

— Укрепление коммунистического режима в Северном Китае при поддержке СССР в обмен на гарантию невмешательства в центральный и Южный Китай. Насколько я понимаю, это сейчас позиция Советского руководства?

— Несомненно, вы правильно понимаете ситуацию. Впрочем, мы даже не настаиваем на коммунистическом укладе Северного Китая. Это пусть станет ясно по результатам референдума в этом регионе после окончания освободительной войны.

— Вот как? И вы допустите свободный плебисцит в этом крае?

— Мы готовы дать гарантии. Мы не собираемся нести в Китай коммунизм на наших штыках. Пусть китайцы сами решают. Да, мы не допустим и того, чтобы наших товарищей преследовали и убивали в других районах страны, мы будем требовать, чтобы людей неугодных режиму Гоминьдана выселяли в Северные районы. Думаю, это будет главным нашим требованием.

— Вы готовы начать войну с Японией?

— Я думаю, что до конфликта вооруженных сил СССР и Японии не дойдёт. Небольшие группы наших консультантов плюс оружие — этот максимум, который позволит нам держать ситуацию под своим контролем, но не даст повода милитаристам из Токио начать военные действия. Правда, Британия и США, страны, которые имеют самый большой флот в мире, могли бы организовать блокаду островов. Очень скоро экономика страны сдохнет, а армия тут, на континенте, просто разложится без должного снабжения.

— Мы не можем выделить достаточные силы для такого удара по этой стране, да и моряки японцы не худшие, русским это должно быть хорошо известно.

Намёк на четверть вековой позор России доставил Бейли удовольствие.

— Даже самый мощный флот не может удержать сушу. А японскую армию мы с Дальнего Востока выбили одними только партизанскими отрядами. Так что у нас есть и методы, и силы сделать условия в Маньчжурии для наших друзей из островов очень неблагоприятными. Традиции партизанской войны, знаете ли, говорят, что бравые британцы тоже ушли из Мурмана поджав хвост, или я ошибаюсь?

— Хорошо, господин Асков. Вы понимаете, что это только предварительный контакт. Нам надо провести еще несколько консультаций с руководством, чтобы уточнить наши позиции. И встретится снова, дабы провести уже окончательный раунд наших консультаций. Как вы понимаете, никаких секретных меморандумов мы заключать не будем. Только неофициальные консультации. И такие же неофициальные договоренности.

— Слово джентльмена против слова коммуниста? Почему бы и нет? — ответил Аркадий Борисович Асков. Они распрощались. Пожав друг другу руки, а Бейли остался размышлять, не было ли в последних фразах советского разведчика и дипломата какого-то двойного дна.

* * *

Из донесения британского агента в Сиккиме Фредерика Маршмана Бейли.

«Таким образом советское руководство показало очень высокую озабоченность в продвижении японской агрессии, особенно на Север, к границам СССР. Чтобы купировать эту опасность они готовы пойти на создание буферного марионеточного государства в провинциях Великой Монголии, которому будут оказывать помощь оружием и военными советниками. В тоже время СССР не хочет начала военного конфликта с Японией. Одной из мер противостояния японской агрессии большевики настаивают на переводе армии коммунистов из районов Нанкина, в котором у них есть своя контролируемая территория на Север Китая. Конечно, это делается для того, чтобы лучше вооружить, контролировать, обучать армию КПК. Считаю, что на этот манёвр нам необходимо согласиться. Учитывая, что по данным нашей разведки, осенью этого года Япония собирается продолжить военную агрессию на северные провинции Китая, нам представляется выгодным согласиться на предложения СССР. При этом дать Японскому руководству координаты коридора, по которому будет совершать марш на Север отряды КПК. Уверены, что японцы не допустят появления такой мощной силы на Севере Китая. Разгром такой армии на марше — самый удобный военный манёвр. Действовать будем через китайских двойных агентов, работающих на Гоминьдан и Японию. Поворот агрессии Японской империи на Север Китая для нас представляет стратегический интерес. так как выводит за рамки интересов противника центральных и южных регионов Китая. Считаю, нам необходимо будет раскрыть по секретным каналам договоренности между гоминьдановским правительством и СССР по проводке отрядов КПК в северные провинции Китайской республики. Это может подтолкнуть японским милитаристов к более агрессивной позиции по отношению к СССР. Втягивание Советского Союза в военное противостояние с Японией считаю приоритетной задачей британской разведки».

* * *

Из донесения сотрудника НКИДа Аркадия Борисовича Аскова:

«Заинтересованность британской стороны в сотрудничестве с СССР по Китаю не представляется мне искренней. Британцы не скрывают, что считают весь Китай сферой своих интересов. А СССР рассматривают как помеху к их доминированию в этом регионе. В тоже время представитель САСШ более откровенно настроен на сотрудничество с нашей страной, при этом влияние их на происходящие события пока что намного меньше чем у британских коллег. По поведению представителя Британии Фредерика Бейли можно сделать вывод, что при малейшей возможности они постараются преподнести нам неприятный сюрприз. Прошу вести очень осторожно переговоры по уточнению наших позиций».

11 августа на совещании в присутствии императора было решено, что СССР не начнёт войны с Японией из-за Маньчжурии. Это подтверждалось агентами в Коминтерне, а также НКИДе молодого советского государства. Поэтому утвердили начать наступление на северные провинции Китая с целью выхода на границы СССР, но ни в коем случае рубежи Советского Союза не переходить.

13 августа были заключены договорённости по разграничению интересов Британии и СССР в Китае. 18 августа начался Северный марш армии Коммунистической партии Китая. 25 августа во время переправы через какую-то реку выстрелом снайпера был убит преданный коммунист и друг Советского Союза, товарищ Мао Дзедун.

Глава девятнадцатая

Китайский гамбит

Москва. Кремль. Кабинет Сталина, 11 сентября 1932 года

Откладывать совещание по китайскому вопросу было уже дальше некуда. В кабинет вождя вошли Киров, Лакоба, Молотов, который после смерти Литвинова 22 августа стал новым наркомом иностранных дел, уже безо всяких там и. о., Ворошилов, Шапошников, сменивший Егорова на посту начальника Генерального штаба РККА, представитель Коминтерна Ван Мин.

— Товарищи, прошу высказаться по поводу ситуации в Северном Китае. Какие у вас новости, товарищ Ван Мин?

— Товарищ Сталин, ситуация складывается таким образом, что после заключения соглашения с руководством Гоминьдана о совместных действиях против агрессии японского империализма, основные силы Китайской советской республики перемещаются в районы провинции Шаньси, где был создан партизанский район, в котором мы сейчас устанавливаем советскую власть, правда, мы вынуждены были отказаться от национализации помещичьей земли, но это временная мера, цена нашего примирения с Гоминьданом.

Ван Мин подошел к большой карте Китая, которая была развешена в кабинете, показывая указкой маршруты следования отрядов коммунистов, а также район их нынешнего сосредоточения.

— Основной район нашего сосредоточения с центром в городе Тайюань, охватывает Юннин, Нинъу, Датун, Чжэндин, Циньчжоу. Этот регион получил название «Особый район», юридически в составе Китайской народной республики, но власть в нём удерживают коммунисты. Сложности похода заключались в том, что кроме вооруженных формирований с нами переселялось достаточно большое число мирного населения, которое боялось репрессий со стороны правительства. В тоже время, договоренности с Гоминьданом дали возможность практически без потерь, воспользовавшись железнодорожным транспортом, перебросить основную часть наших товарищей в Особый район. Проблемы были только с двумя колоннами: на Западную колонну были совершены нападения бандитов, как мы предполагаем не без попустительства местных властей, но эти атаки были отбиты, а вот Восточная колонна под началом товарища Мао Цзедуна подверглась неоднократным налетам японской авиации, как мы предполагаем, ее маршрут был хорошо известен врагу, к сожалению, товарищ Мао погиб, а сама колонна понесла тяжелые потери.

— Скажите, товарищ Ван Мин, как вы оцениваете помощь нашего военного специалиста, товарища Блюхера? — Иосиф Виссарионович внимательно посмотрел на китайского товарища, по его мнению, Блюхер стал сильно «заплывать жирком» на своём месте, теперь ему надо было себя реабилитировать, показать в серьезном деле. Поэтому он и был направлен в Китай военным специалистом под именем Су Линя.

— Товарищ Блюхер оказал серьезную помощь в организации марша, разделив людей на четыре колонны, этим мы смогли избежать больших потерь. Уверен, что первоначальный маршрут, который нам предлагали представители Гоминьдана почти полностью совпадал с маршрутом движения Восточной колонны нашей армии, в таком случае все наши войска находились бы под ударами авиации японцев, потери могли бы быть намного более значительными. Сейчас товарищ Блюхер формирует партизанские соединения, а также первые десять полков Северо-Восточной народно-освободительной армии Китая. Мы благодарны руководству Советского Союза за помощь оружием, боеприпасами и военными специалистами. Последнее особенно ценно, потому что людской ресурс у нашей армии велик, но воевать мы еще не умеем и сильно уступаем японской императорской армии.

— Это хорошо. Специалистов мы вам дадим, у нас образовалось некоторое количество свободных командиров, думаю, они вам пригодятся. А как взаимодействие ваших товарищей с отрядами сопротивления в Маньчжурии? — спросил хозяин кабинета.

— Мы отправили наших представителей в различные партизанские отряды и соединения, большинство из них нашли поддержку на местах. Есть несколько группировок, которые возглавляют непримиримые генералы Гоминьдана, пять наших товарищей были ими расстреляны. Но самый серьезный противник для японских захватчиков — генерал Ма Чжаньшань с нами в постоянном контакте. Есть договоренности, что мы усилим его группировку своими специалистами. У него большая потребность в боеприпасах, партизанская война, что он ведёт, доставляет врагу много неприятностей, но его основные силы были разбиты. В настоящее время, самый большой отряд генерала около тысячи неплохо экипированных бойцов, всего под его началом пятнадцать тысяч человек — это ядро его армии, кроме того, он периодически привлекает крестьянское ополчение, тут тоже около двадцати тысяч человек. Мы договорились о переброске в Маньчжурию пяти партизанских бригад, общей численностью до трех тысяч человек, которые будут тесно взаимодействовать с отрядами генерала.

— И последнее, у вас всё готово к провозглашению Народной Республики Маньчжурия?

— Так точно, товарищ Сталин. Представитель Маньчжурского отделения КПК собрались в Хайларе, где готовы провозгласить создание Маньчжурской народной республики. Основные силы наших отрядов блокируют перевалы через Хинган, чтобы не дать японским милитаристам начать наступление на наш центр. Пока что нам противостоят части Маньчжоу-го, но если в дело вступят отряды Квантунской армии мы можем перевалы и не удержать. Поэтому я прошу перебросить туда подкрепления, контроль над этими перевалами стратегически важен. Есть проблемы с Минсенданом, там более половины членов — это корейцы, их позиция не во всём соответствует позиции КПК, особенно выделяется в этом их лидер Ли Сан Мук, они опираются на корейские отряды, выдавленные в Маньчжурию японскими завоевателями. Главой республики мы планируем поставить товарища Чу Чина, для усиления и контроля мы командировали туда товарища Чжоу Баочжуна, он имеет серьезное влияние и на маньчжурских, и на корейских товарищей.

— Понятно, тогда так, товарищ Ван Мин, есть мнение, что вам самому надо отправиться в Хайлар и проконтролировать те процессы, что будут там происходить. А после наладить работу в Особом районе и ускорить создание дивизий коммунистической армии Китая. Оружие, снаряжение, боеприпасы — мы этим вас обеспечим, дадим всё, кроме продовольствия. 18 сентября — день провозглашения Народной Республики Маньчжурия. Уложитесь? Месяца хватит, чтобы там все дела решить? Прекрасно, тогда через месяц прибываете в Тайюань. Не могу вас больше задерживать, у вас итак времени на подготовку остается немного. И предупредите товарищей, что добровольческие отряды начнут прибывать в Хайлар и занимать оборону по перевалам, пусть обеспечат их проводниками и всем необходимым.

Когда китайский товарищ покинул кабинет, Иосиф Виссарионович предложил сделать небольшой перерыв, за это время сменили карту, которая показывала Север и Центральный Китай вместе с расположением частей Квантунской армии, а также частями РККА, соединениями различных антияпонских группировок.

— Как вы понимаете, товарищи, проблема Китая упирается в такой важный момент, как позиция Коминтерна. КПК имеет очень сильные позиции в этой организации из-за своего большого численного состава. В принципе, в руководстве Коминтерна наиболее сильные влияние у нас, у Китая и Германии. И нам стоило очень больших усилий изменить позицию Коминтерна по отношению к японскому вторжению. В этих условиях мы сумели продавить сотрудничество всех антияпонских сил, в том числе китайских националистов из партии Гоминьдан. Это проблема не частного порядка. Настроенность Коминтерна на мировую революцию — это правильная настроенность. Но, к сожалению, работников Коминтерна подводит неверная оценка международной обстановки. Она далека от ситуации восемнадцатого-девятнадцатого годов. Необходимо понимать, что у одного только коммунистического движения сил на мировую революцию не хватает, в тоже время социал-демократы заняли соглашательскую позицию по отношению к буржуазии, предали идеи рабочего движения, внесли в него раскол. Это серьезно уменьшает шансы на немедленную победу мировой революции. Перед нами стоит задача выработать новые подходы, новую тактику и стратегию продвижения наших идеалов. Почему мы так считаем? Национализм — вот та идеология, которую мировая буржуазия взяла на вооружения для нейтрализации идей интернационализма и коммунистической идеологии. К сожалению, в среде китайских товарищей национализм тоже очень сильно распространён, я не говорю о Гоминьдане, который пропитан этой враждебной нам идеологией.

Сталин говорил, расхаживая по кабинету. Так ему проще было формулировать мысли, присутствующие внимательно следили за ним, стараясь и слова не упустить из того, что будет сказано вождём.

— Поэтому нас всё больше интересует вопрос: нужен ли нам сильный Китай, который будет стоять на почве идеологии китайского национализма? Вот один из вопросов, который надо постоянно держать на контроле. Товарищ Киров, что вы думаете о товарище Ван Мине?

Сергей Миронович отвечал вполне спокойно, он к этому вопросу был готов:

— Мы считаем, что товарищ Ван Мин будет преданным сторонником союза китайских коммунистов с партией большевиков и Советским Союзом. По донесениям агента Купера[25], Ван Мин является лидером промосковской группы, или как ее еще называют «группы двадцати шести большевиков». Это фактически китайцы-интернационалисты, которые противостояли влиянию Мао Цзэдуна. Надо сказать, что смерть товарища Мао сейчас усилила позиции этой группы.

— Как вы считаете, наши планы относительно северных провинций Китая не вызовут в КПК отрицательную реакцию? Всё-таки там позиции националистов очевидно крепкие. — продолжать гнуть свою линию вождь.

— Уверен, что наша позиция по созданию буферных государств с коммунистами во главе будет вызывать отрицательную позицию у местных националистов, но со временем… думаю, они вынужденно успокоятся. Они и по поводу Монголии серьезные претензии имели, так что… претензией больше, претензией меньше, пока в Китае коммунисты не станут единственной правящей партией, они будут вынуждены учитывать наше мнение.

— Это хорошо…

Иосиф Виссарионович раскурил трубку, которую уже минут пятнадцать держал набитой в руке. Небольшая пауза, после чего он произнёс:

— Ну что, товарищ Ворошилов, мы готовы оказать маньчжурским товарищам всю необходимую помощь?

— Армия готова выполнить приказ партии и правительства. — Климент Ефремович старался быть кратким. — Товарищ Шапошников подготовил доклад о ситуации в Китае, наших планах и соотношение сил на этом театре действий. Хочу только сказать, что в свете решений об увеличении состава РККА, мы сосредоточили в этом регионе порядка ста пятидесяти тысяч личного состава, восемьсот шестьдесят танков, четыреста двадцать самолетов, кроме того подготовлены аэродромы для переброски практически всех боеготовых новейших бомбардировщиков ТБ-3, пока что там располагается только одна эскадрилья — изучают район возможных боевых действий.

— Послушаем товарища Шапошникова. Прошу вас, Борис Михайлович.

Шапошников поднялся, подошёл к карте и начал докладывать:

— Переброска новых сил и средств происходит под прикрытием ротации частей Красной Армии на Дальнем Востоке. По-прежнему у нас там восемь стрелковых дивизий, но они почти что двойного состава. Две кавалерийские бригады преобразованы в дивизии, кроме того, в тылу располагаются еще две кавалерийские дивизии, которые мы начнем перебрасывать по мере необходимости. Японская армия старается выдавить отряды сопротивления из провинций Жэхе и Хэйлунцзян. Армия генерала Ма Чжаньшаня формирует двадцатитысячный корпус в Хэйхе на границе с СССР. Этот корпус мы снабжаем вооружением и инструкторами. Товарищ Егоров уже прибыл в Хэйхе и приступил к должности военного советника генерала Ма. Основные отряды его армии концентрируются у города Мэргень, к сожалению, туда не дотянута железная дорога, что осложняет снабжение восьмитысячной группировки, сам генерал с тремя тысячами лучших своих войск удерживает позиции у Лунчжэня. Мы туда готовы срочно перебросить добровольческую бригаду, позиции там важно удержать, чтобы дать возможность сформировать и обучить три дивизии в Хэйхе. Вторая добровольческая бригада выдвигается в Хайлар. Мы предлагаем усилить армию генерала Ма пятьдесят шестью полевыми трехдюймовыми орудиями. Кроме того, ему будет передано тридцать танков и двадцать шесть самолетов — двенадцать из них бомбардировщики. С экипажами из добровольцев.

— А добровольческие бригады имеют артиллерию и танки? — поинтересовался Сталин.

— Дело в том, что каждая добровольческая бригада равна дивизии, правда, смешанного состава — кроме восьми стрелковых батальонов она включает три кавалерийских эскадрона, танковый батальон, артиллерийские орудия 76 и 107 мм, насыщена станковыми и ручными пулеметами. В интересах каждой бригады действуют по эскадрильи бомбардировочной и истребительной авиации, к авиагруппе приданы разведывательные самолеты. Непосредственно в приграничных районах мы разместили три стрелковых и одну кавалерийскую дивизии, в составе этой группы триста двадцать танков, двести шестьдесят самолетов. В случае обострения ситуации на фронте с японскими агрессорами мы можем и обязаны будем их использовать. Командующий группы товарищ Штерн приложил много усилий для приведения этой группы в максимально боеспособное состояние. По данным нашей разведки. японцы опасаются удара нашей армии через приморье, из района Владивостока. Именно там они содержат основные резервы Квантунской армии. Мы же, в случае военного конфликта, планируем наступать через районы, которые контролируются нашими союзниками. В этом плане контроль за перевалами через Хинган имеют действительно стратегическое значение. Мы планируем двумя ударами выйти к Цицикару. Откуда будем развивать наступление на Харбин. В Хайларе формируются четыре дивизии на основе партизанских коммунистических отрядов. Таким образом, даже без наших сил против Квантунской армии вместе с отрядами императора Пуи мы будем иметь примерно сто двадцать тысяч человек при поддержке почти двухсот танков и почти ста самолетов. Думаю, после взятия Харбина японское правительство начнет перебрасывать в Маньчжурию дополнительные войска, в таком случае мы сможем усилить общую группировку антияпонских сил в Маньчжурии.

— Вы уверены, что этот план сработает?

— Товарищ Сталин, основные силы Квантунской армии сосредоточены в провинции Жэхе, там сопротивление намного сильнее, японское командование считает сопротивление в провинции Хэйлунцзян практически подавленным, а отряды генерала Ма разбитыми. Поэтому там сейчас воюют коллаборационисты, а эти части намного менее устойчивы. Поэтому на первом этапе мы уверены в успехе. Посмотрим, что будет, когда японцы попробуют отбить Харбин. От битвы за этот город будет зависеть наша последующая стратегия в Маньчжурии.

— Товарищ Молотов, как вы считаете, Япония может объявить нам войну, если мы ввяжемся в события в Маньчжурии?

— Это очень вероятно, товарищ Сталин. В правительстве Японии очень сильны позиции милитаристов, они и сейчас постоянно упрекают нас поддержкой антияпонским силам. Правда, фактов помощи у них пока что нет. Но при явном вмешательстве в Маньчжоу-го наших армейских частей мы можем ожидать переброску японской армии на континент и объявление войны Советскому Союзу.

— Товарищ Шапошников, как вы считаете, мы способны противостоять Японии, если начнётся война. Особенно меня беспокоит наш флот на Тихом океане, точнее, его фактическое отсутствие. Что вы можете сказать по этому вопросу?

Глава двадцатая

Узелок завяжется

Внутренняя Монголия. Степь Гун Шандак. Минган (Мэнцзян), 19 сентября 1932 года

Великая степь умирала. Точнее, умирал ее осколок, именуемый Гун Шандак (Хуншандак). Климат изменился и на месте покрытой густой и сочной травой степи стала пробиваться пустыня, пока еще встречались заросли дикого чеснока и лука, но иной растительности тут уже не было. С севера располагался гигантский солончак, южнее — настоящая песчаная пустыня, через которую ходили караваны верблюдов. Вообще-то это место считается родиной народа Хунну или гунов. Хун или Гун в названии — это отголосок тех давних времен, когда этот народ тут креп и формировался. Шандак (тандак) — это возвышение, на котором обычно собирались знатные женщины племени, позже этот термин стал обозначать старейшин, или знать, то есть степь Гун Шандак — это место проживания знатных гунов. Отсюда они и вышли в гигантский поход на Запад, который историки назовут великим переселением народов, так они добрались до Европы, оставив в истории свой след. Сейчас эта степь уже не могла прокормить тучные отары овец, которые были главным пищей гунов. Но монголы в этих местах продолжали жить, пусть и немногочисленные племена, пусть и находящиеся в постоянной зависимости от Китая, пусть вместо десятков юрт в самых больших поселениях их можно было пересчитать на пальцах двух рук, но они предпочитали держаться за эти унылые места, куда закинула их матушка История.

Главным богатством в степи была вода. В Мингане[26] (Минцзяне на китайский манер) был колодец. Этим было сказано всё. Издавна тут проходил путь, по которому в город Калган (расположенный сразу за великой Китайской стеной) из подконтрольных империи монгольских племен свозилась дань. Ну и торговые пути, куда же без них.

(Минган на гравюре английского путешественника конца девятнадцатого века)

На этот раз в Мингане было людно. Передовые части Свободной Монгольской армии расположились на отдых, выслав вперед разведку. У палатки курили два краскома, оба в форме Монгольской армии, которая почти не отличалась от той, которая принята в РККА. Командующим группы был назначен бывший полковник Генерального штаба Российской императорской армии, Сергей Дмитриевич Харламов. В восемнадцатом он вступил в Красную армию, воевал, командовал 7-й армией, потом находился на командных должностях, в тридцать первом был осужден по делу «Весна», но вскоре реабилитирован, а сейчас состоял военным советником Чойбалсана, руководителя Монгольской народной республики. Теперь он командовал недавно созданной Свободной Монгольской армией, которая включала в себя две кавалерийские монгольские дивизии (а это была половина всей армии молодого социалистического государства), а также ударного кулака из пехотной и кавалерийской дивизий РККА, которые получили статус добровольцев. Рядом стоял его начальник штаба — подтянутый, худощавый, даже элегантный Виктор Иванович Моторный, тоже полковник Генерального штаба императорской армии. Он также добровольно вступил в РККА в конце семнадцатого, занимал различные штабные должности, тоже проходил по делу «Весна», так и не признав себя виновным. Был освобожден, реабилитирован. Они оба понимали, что руководство СССР дает им шанс снять с себя все подозрения. Поэтому к своей задаче отнеслись более чем ответственно. Разработанная операция должна была проведена быстро, и имела важное стратегическое значение.

По планам командования отряды СМА тремя колоннами вышли в так называемый Великий Южный поход. Первая монгольская кавалерийская дивизия выдвигалась из центральных районов Монголии и через Баотао и Туйсуй должна была выйти к Датуну, преодолев Великую Китайскую стену, эта группа имела в своем составе конную артиллерию, пулеметные тачанки и всю бронегруппу монгольской армии — шесть броневиков БА-27 и по одному «остину» и «фиату». Четыре неисправных машины было решено оставить в столице. С этой группировкой отправлялись и механики-ремонтники с достаточным количеством запчастей — марш предстоял долгий, и броневики должны были оказаться серьезным козырем при «переговорах» с милитаристами самых разных мастей, которых в этих местах расплодилось в результате гражданской войны немеряно. Вторая монгольская кавалерийская дивизия шла на восточном фланге, у нее техники и артиллерии не было. Ее маршрут лежал через Табул до Калгана, где она должна была соединиться с основной группой, идущей по центру — частями РККА, которые имели в своем составе и артиллерию, и бронегруппу, причем не только броневики, но и десять легких танков.

Надо сказать, что маршруты движения опирались на так называемые «станции» — небольшие поселения монголов, следы империи Чингис-хана. Тут была вода, тут путники могли отдохнуть, поесть, поменять лошадей. Располагались они на расстоянии одного перехода всадника — от тридцати до пятидесяти километров. Так что назвать эти места необжитыми было неправильно. Более того, на станциях каждая из групп пополнилась примерно эскадроном всадников степей (от ста двадцати до ста пятидесяти человек). Они усилили разведку, поскольку прекрасно знали местность. Поход начался в сложный условиях, только удалось погасить восстание, возникшее весной этого года, когда три тысячи монголов под началом князя Пин Вана выступили против коллективизации. По указанию Москвы коллективизация советского образца была свернута, кочевников уже насильственно не заставляли менять привычный образ жизни на оседлый, поэтому восстание удалось притушить почти без, без пролития крови но сам Пин Ван ушел с небольшим отрядом во Внутреннюю Монголию, вот только где он сейчас находится, было неизвестно.

— Ну что, Виктор Иванович, укладываемся в график? Можем дать войскам еще три часа на отдых, как думаешь? — поинтересовался Харламов.

— Думаю, Сергей Дмитриевич, можем, тем более техники сейчас заканчивают профилактику танков. Хорошо, что в сентябре начали поход, тут летом пекло, боюсь, техника не выдержала бы.

Погода тут была суровой. Жара днём, холод ночью. Испытание не для слабых волей. Но к таким условиям готовились. Солдаты и командиры были обеспечены всем необходимым. Да что говорить, если ради этого похода в Монголию вновь послали Дмитрия Иосифовича Косича, руководившего в свое время разгромом барона Унгерна. Он был в очень хороших отношениях с Чойбалсаном, сейчас занимал должность начальника по вещевому снабжению Московского военного округа, так что снабжение освободительной армии было на достойном уровне. Тут они обратили внимание на быстро приближающегося всадника.

— Кто там несется во весь опор? — прищурившись, спросил Харламов.

— Думаю. это Городовиков скачет, больше некому — отозвался начштаба. Действительно, вскоре можно было узнать этого молодого энергичного калмыка, племянника легендарного Оки Городовикова.

— Товарищ командующий, разрешите доложить! — обратился он к Харламову.

— Ну что у тебя, разведка? — этот краском командующему нравился, парень толковый, дело свое знает, остроглазый. На такого можно положиться.

— В переходе отсюда замечен противник, разведка, полуэскадрон. Обменялись приветствиями.

— Обменялись, это хорошо. Языка взяли?

— Как можно? Обижаете, товарищ командующий, конечно, взяли, даже двух. Это не Пин Ван, это передовые дозоры князя Дэ.

— О! Вот и встретились… А мы думали, его наши монгольские товарищи причешут, он же должен был быть западнее. — заметил Моторный.

Дэн Ван Дэмчигдонров был потомком великого Чингисхана. Как истинный монгольский князь выступал за независимость Внутренней Монголии, более того, ратовал за создание панмонгольского независимого государства, при этом имел хорошие отношения как с китайской знатью (был отмечен тем же Юань Шикаем), так с маньчжурскими, японскими представителями, да и с Гоминьданом неплохо ладил. Этакий политический маятник. Правда, пока что создать правительство Внутренней Монголии не мог, но очень надеялся на помощь Японии и Маньчжоу-го. Для него появление отрядов коммунистов было шоком. Больших сил он собрать не мог, но стать заслоном на пути к Калгану — вполне.

— Сколько у них бойцов? — поинтересовался командующий.

— Около полутора тысяч сабель по данным пленных. — ответил Городовиков.

— Хорошо, Басан Бадьминович, отдыхай. Даю тебе и твоим хлопцам час. А нам отдохнуть не придется, Виктор Иванович. Командуй тревогу. Семенов! На тебе воздушная разведка. Пилот легкого самолета У-2, способного взлететь с самой маленькой неприспособленной площадки помчался выполнять приказ. Все готовились к первому сражению.

Китай. Провинция Синьцзян. Кульджа, 20 сентября 1932 года

Ока Иванович Городовиков — человек-легенда. Да, он еще этой легендой не стал, но боевой путь прошёл — могут позавидовать многие. Донской казак из калмыков (их еще называли бузавами) начал свой путь еще в самом начале двадцатого века, служил в Донском казачьем полку, после службы обучал молодых казачков, был у них инструктором, в Мировую войну был призван в 43-й Донской казачий полк, воевал, в Гражданскую сразу же перешел на сторону красных, так и воевал — до конца Гражданской, сколько было пережито, даже и не сказать — первая стычка с войском казачьего атамана Попова прошла для Городовикова неудачно: его полуэскадрон был разбит, сам он попал в плен, был приговорён к расстрелу, бежал. Из остатков своего полуэскадрона, в котором были казаки-калмыки сформировал разведывательный взвод, с апреля восемнадцатого года вошел в состав кавалерийских частей под командованием Думенко и Буденного. Командовал кавалерийской бригадой, отличился во время обороны Царицына, там попал на глаза Сталину. Через год, в апреле двадцатого он уже командует 4-й кавалерийской дивизией, отличился в боях против Деникина, первым ворвавшись в Ростов-на-Дону. А вот командование 2-й кавалерийской армией для него было не столь удачным: за большие потери во время разгрома армии Врангеля в Таврии был снят и снова стал командовать дивизией. Бил врангелевцев в Крыму, бил Махно на Украине, Гражданскую войну закончил на Северном Кавказе, где громил повстанческую армию генерала Пржевальского[27]. Он только-только закончил Военную академию РККА им. М. В. Фрунзе, и вот получил назначение. И куда? В змеиный клубок, иначе это место и не назовешь.

Ситуация в Синьцзяне складывалась очень сложная и интересная. Сюда откочевали часть тюркских племен из Средней Азии, не согласных с коллективизацией, уменьшением отар скота и политикой насильственной оседлости кочевых племён. Особо откочёвывать им было некуда, разве что сюда, на земли, где горела гражданская война в могущественном некогда Китае. Впрочем, победитель в этой войне почти что был назван: Гоминьдан всё больше укреплял свои позиции не только на юге страны, но и в центре и уже поглядывал на северные районы, намереваясь и их поставить в зависимость, а при возможности прихватить под свой контроль Тибет и Непал. Но тут вмешались японцы. И Гоминьдану пришлось заняться борьбой с агрессией соседа, при том, что сама эта партия во многом зависела от милости японских милитаристов, вот такой парадокс. Впрочем, ушлые хозяева социалистической партии Китая (точнее национал-социалистической) очень быстро сменили хозяина, сделав ставку на англичан, которые обещали платить больше. В Китае всё можно купить, в том числе правящую партию. И никого не волновало, что именно опиумная инвазия британцев привела к падению могучей империи. Это всё было в прошлом. Основное население этого района составляли уйгуры, были там и циньцы, были и монголы, но мусульманские тюркские племена составляли большинство обитателей этого беспокойного края.

И чем ему пришлось заниматься? Вести бесконечные переговоры. И нельзя сказать, чтобы они не были неудачными. Всё началось не так давно: в двадцать восьмом новый губернатор провинции Цзинь Шужэнь начал проводить политику жесткой китаизации населения и утеснения мусульманских племен. Это сопровождалось ростом коррупции, налогов, государственных монополий и обнищанием местного населения. В марте тридцатого года было ликвидировано зависимое от Китая Кумульское ханство, теперь у уйгуров не осталось и следа независимости. Полыхнуло ровно через год, когда китайский сборщик налогов попытался изнасиловать местную уйгурскую девушку. Оного налоговика убили, восставшие сожгли местную управу и пошли походом на Хами, но были разбиты и отступили, вскоре к ним присоединились отряды казахов, тех же тюркских всадников, недовольные политикой местных властей. Совместный казахско-уйгурский отряд вырос до двух тысяч сабель, вскоре он захватил Хами, а это был уже серьезный щелчок по носу китайским властям. Положение осложнилось для последних тем, что на сторону восставших стали прибывать подкрепления: большой отряд дунгарской конницы привел генерал Ма Чжуньин, один из семейства Ма. Его кавалерийская дивизия внесла большой вклад в то, что вскоре была организована так называемая Восточно-Туркестанская Исламская республика. Впрочем, до ее провозглашения было еще время, а пока шли напряженные переговоры между лидерами отдельных племен, среди которых наиболее влиятельными были уйгуры Ходжа Нияз-ходжи, Сабит Домулла, Махмут Мухити. С ними крепко были связаны английская и японская разведки, считавшие ослабление Китая на Севере своим важным заданием, британцам же важно было иметь очаг беспокойства у границ СССР. К сожалению, не смотря на попытки договориться, англичанка продолжала гадить.

Городовиков пил чай, когда к нему в палатку вошёл человек, которого он давно ждал. Ну что же, придётся снова вести дипломатические беседы. Ну вот ни на грош он не дипломат, но партия приказала, значит надо. Человек, которого он принимал, можно было назвать врагом. Правда, друг против друга в конной схватке они не сходились.

Полковник Павел Петрович Папенгут воевал под началом атамана Дутова, сражался и в войсках Колчака, а Ока Иванович все больше с Деникиным да Врангелем рубился. И что могло привести непримиримого врага советской власти в стан его заклятых врагов? А тут постаралась советская разведка, которая активнее стала работать с белоэмигрантами в самых разных уголках нашей маленькой планеты.

— Доброго дня, Ока Иванович! — весьма просто и бесхитростно приветствовал он хозяина палатки.

— И вам не хворать, ваше благородие. Присаживайтесь, разговор будет долгим.

— Ваш человек гарантировал мне безопасность. — голос полковника на этот раз выдавал некоторую тревогу, он не собирался доверять своему противнику, но. как говориться, эта встреча была не от хорошей жизни.

— Не только. Я могу также гарантировать, что все предложения, которые вы услышали, остаются в силе.

Командир 1-го русского кавалерийского полка на службе у губернатора провинции задумался. Его полк был серьезной силой. Настолько, что мог потрепать, если не разбить даже дивизию дунгар генерала Ма. Хотя бы за счет опыта и выучки. Сколько раз белые именно этим побеждали красных. Вот только без поддержки собственного народа так ничего сделать и не смогли. Впрочем, это были дела давно минувших дней.

— Значит, если мы поддержим вашего человека, то можем надеяться на прощение?

— Да, причем у вас, у всех белоэмигрантов, которые тут проживают будет выбор: вам выделят район где вы сможете организовать своё государство тут, на границе с Тибетом или же присоединитесь к проекту Белый Китай. Ваши коллеги в Харбине получили это же предложение. Если они согласятся, то мы отбиваем у японцев Маньчжурию, а на Ляодунском полуострове и будет ваше государство. Переселяйтесь в Дальний и Порт-Артур. Это не коснётся казаков атамана Семенова, которые почти всем составом пошли служить японцам. С этими разговор будет короткий.

— И вы готовы дать письменные гарантии?

— У меня есть на это полномочия.

— Значит вас не устраивает то, что мы фактически находимся под началом гоминьдановского генерала Шэн Шицая?[28]

— Абсолютно. Это не тот человек, который сможет сохранить власть в провинции.

— И какова моя задача?

— Сейчас — удержать Урумчи. Потом, в середине октября туда подойдут наши отряды, мы думаем, что генералы Ма всё-таки присоединятся к нам, а не к туркестанским исламистам. С ними работают наши люди. Эти недовольны политикой Гоминьдана и не возражают, если Уйгурский край будет свободным.

— И кто возглавит Туркестанскую Советскую республику?

— Абдулла Ахмет огли Розибакиев, уйгур, работал в Семиреченской области, военным министром новой страны буду я. Из китайских товарищей сюда командировали Мао Цзэмина, брата недавно погибшего Мао Цзедуна, а так же Чэнь Танцю[29].

— Сил хватит?

— У меня кавалерийская дивизия, пусть и неполного состава, десять самолетов, двадцать танков и бронеавтомобилей, артиллерия, тачанки, думаю, для этого региона более чем.

— Тогда я согласен.

Произошедшим разговором Ока Городовиков был доволен, до установления власти в Советском Туркестане оставалось немного времени. Тем более. что завтра он будет на джирге тюркских старейшин, откочевавших сюда. Он должен подтвердить им то, что в ТСР войдут южные районы Казахстана и Киргизии, в которых сохранится кочевой уклад разных племен Великой Степи. Северный Казахстан станет сельскохозяйственной зоной, где сейчас расселяют крестьян из европейской части страны, в центральной части Казахской автономной республики будут жить оседлые казахи, занимающиеся скотоводством (пока что). И что-то подсказывало Оке Ивановичу, что большинство собравшихся окажут ему поддержку. Проредить извечных врагов — уйгурских мятежных мусульман, почему бы и нет?

Глава двадцать первая

Гений черного пиара

Нижняя Австрия. Вальдфиртель. Шпиталь, 1 октября 1932 года

Моя командировка затянулась. Слишком уж интересные события происходили в Германии, но обо всём по порядку. 31 августа собрался Рейхстаг, при этом его председателем был выбран Отто Вельс, глава социал-демократов, от самой большой фракции Объединенного фронта. Первое, что сделал Вельс, это поставил на голосование вотум недоверия правительству Брюнинга, который был с успехом принят, ОФ (объединенный фронт) неожиданно поддержали и нацисты, которые делали ставку на перевыборы. Гитлер хотел единоличной власти, не вступая в переговоры и коалиции с другими партиями. Кроме того, став снова канцлером, Брюнинг возобновил запрет на деятельность штурмовых отрядов НСДАП — как СА, так и СС, это ему никто прощать не собирался, особенно нацисты. Гитлеру было плевать на то, что канцлерзапретил Рот Фронт, а Тельману — на санкции против СА и СС, которые далеко не во всех землях Германии соблюдали. Гинденбург дал месяц на то, чтобы создать коалиционное правительство, но переговоры уткнулись в тупик. Рейхспрезидент с огромным скрипом пошел на то, чтобы назначить перевыборы. Новый Большой Бардак был назначен на 6 ноября этого года. Чем же был я занят всё это время? Я искал скелеты в шкафах. Точнее, организовывал их доставку на свет Божий.

Если исследовать электоральное поле Веймарской республики, то есть две партии, у которых Объединенный фронт мог отобрать голоса, это нацисты и центристы. Надо сказать, что обе эти политических группировки шли к своему союзу, правда, сейчас этому мешали амбиции фюрера, но рано или поздно Альфред Гутенберг, лидер немецкой национальной народной партии и медиамагнат пойдет на сомнительный союз с Адольфиком, проложив ему дорогу к власти. Но была фракция, получившая 75 голосов, имеющая солидную поддержку у бюргеров — так называемая Партия Центра. Ею руководил католический священник Людвиг Каас. И вот по ним и пришелся первый залп из говнометов восьмидесятого калибра[30].

Чтобы нанести этот первый удар даже целиться из этих самых орудий долго не надо было. Следовало лишь правильно распорядиться скандальными материалами. Целибат. Одно из самых уязвимых мест католической церкви, постулат, обрекающий слабых слуг Господа на всякие непотребства. И нет… не то, о чём вы думаете — тут мы вытащили на свет Божий педофилию. Надо сказать, что при правильной постановке вопроса и наличия более продвинутых современных мне психологических методик работы с людьми вывести на разговор нужных людей не составляло труда, а потом начались признания одного, потом второго, затем пошло и поехало, это напоминало массовый гипноз, помешательство, какую-то нездоровую истерию. В домогательствах со стороны священников признавались женщины и мужчины разного возраста. Я допускаю, что многие из них оговаривали себя, но сейчас это было выгодно нам. И волна разоблачений священников-педофилов лишь набирала серьезный размах. Доставалось не только католическим падре, но и лютеранским служителям культа, ибо не так уж сильно они отставали в греховных делах от католиков. Почему я был уверен, что это получится и будет раскрутка этого черного пиара? Так было такое в истории, было. Если вспомнить истории про гонения на ведьм, так можно многое рассказать, в том числе и о том, что протестанты сжигали ведьм чуть ли не более рьяно, чем католическая инквизиция, одним миром мазаны эти слуги Господа, которые на самом деле служили только себе и своему чреву. И примеры такого массового самооговора, как и самобичевания — хорошо известны. Перед тем как отправиться на костер люди с видимым удовольствиям рассказывали об участиях в шабашах, которых просто не было, от слова совсем! Психика человека — дама нестойкая и с нею можно поступать очень и очень жестоко.

На этот раз пропагандистская система черного пиара сработала на всю мощь. Главное было сделать так, чтобы эти публикации не выходили из одного центра, создать сетевую информационную структуру, когда запускаются статьи, слухи, передачи с высказываниями экспертов, анекдоты и листовки, и всё это бьёт по одной цели — опустить рейтинг партий с сильным религиозным уклоном, перетянуть их избирателей в то самое электоральное «болото», которое будет определяться с выбором в последние минуты голосования, а тут еще и немецкие писатели и деятели искусства, которые активно стали перетягивать одеяло на Объединенный фронт.

Но главной целью моих усилий было всё-таки уничтожить высокие рейтинги нацистов, лишить их значительной части голосов в рейхстаге. И это было вполне вменяемой задачей. Почему я так говорю? Потому что мы создали в Германии первое агентство по изучению общественного мнения, построенного на методах конца двадцатого, начала двадцать первого века. Статистика наше всё! И не такие это были большие расходы. Мы точно знали, что при правильной постановке вопроса, так называемый «ядерный» электорат нацистов не столь уж велик. За эту партию будет постоянно голосовать не более девяти-десяти процентов избирателей и это не более семидесяти мест в рейхстаге. Остальные голоса — это протестное голосование, результат экономических неурядиц в Веймарской республике.

И тут мне пришла на помощь информация из будущего. Помните фильм «Выборы»? Вот только не скажу, это были выборы-1 или −2… так там один герой спрашивает другого: кого больше всего у нас не любят? Ответ был в двояким: евреев и педерастов. С евреями в Германии всё в порядке: их тоже не любят. И крик Гитлера о том, что во всех бедах и проблемах виноваты они, эти самые сыны Израилевы — один из мощных пиар-ходов его избирательной кампании. Со второй темой тоже всё хорошо, вот только ее никак не связывают с НСДАП, а зря! И это надо было обязательно исправить. Тут я вспомнил, что читал одну книженцию, в общем дело было так, в молодые годы на меня сильное впечатление произвёл фильм Иштвана Сабо «Полковник Редль» с великолепным Брандаэром в главной роли. Я этим делом как-то заинтересовался, даже, когда был в Вене — экскурсионной поездке протроллил экскурсовода, спрашивал про полковника, на что мне ответили, что история эта мутная и в Вене о ней предпочитают не вспоминать. И когда мне попалась книга одного старого диссидента, который свалил в Германию и там писал на историческую тематику, вроде его Владимир Брюханов, точно, Брюханов и точно, что Владимир. Так вот он написал монографию о полковнике Редле и Гитлере. Какая тут связь? Автор связи выискал, правда, в книге кроме столпотворения фамилий были сплошные авторские домыслы и ссылался он не на документы, а на воспоминания и такие же вольные допущения, только других авторов, а некоторые его идеи вообще поддавать критике было сложно, например, что секретные документы австрийского генштаба русским сливал эрцгерцог Фердинант. Такая себе идейка, которая к тому же не подтверждена ничем, кроме весьма сомнительного по логике анализа.

Но были там и кое-какие интересные моменты. Вот их я и решил уточнить, ибо они открывали серьезные возможности уже сейчас поставить на карьере Гитлера большой жирный крест. Я так надеялся, и у меня были для этого основания. Огромный кусок работы проделала Мария Остен. Она не так давно побывала в Вене. В самом начале прошлого века там существовало элитное общежитие для людей… несколько нетрадиционной ориентации. Говорить о том, что это было всего лишь прикрытие борделя, наверное, смысла нет. Это заведение было хорошо известно за пределами города, сюда приезжали «отдохнуть телом и душой» из самых разных уголков Европы. И не стоит отдельного упоминания то, что сей полулегальный бордель контролировался австрийской контрразведкой. Потому что давал просто уникальные возможности для шантажа, чем, конечно же, ни один разведчик пренебрегать не мог. Улицу Мандельманнштрассе 27, 20-й район найти было несложно. Намного сложнее было разыскать свидетелей, которые это заведение посещали. Во всяком случае, пришлось покопаться среди извращенцев всех мастей и марок. И да, это целиком заслуга Марии, она умела находить общий язык с разными людьми. И показания появились. Одно ведь дело намекать о каких-то наклонностях фюрера, другое — говорить, опираясь на факты и свидетельские показания, подтвержденные юридически. Кроме того, вброс про нетрадиционную ориентацию Адольфа не настолько уж и смертелен, даже если будут предоставлены неопровержимые доказательства: вывернется, уверен, начнет рассказывать про ошибки молодости и про то, что сейчас всё не так…

Я же отправился по совершенно другим документам в Париж, где мне удалось взять интервью у самого Михаила Ипполитовича Занкевича. Как мне удалось с ним встретиться? Да это не было очень уж сложно: Жизнь в эмиграции не была для него слишком уж удачной, богатств он не нажил, да и особой успешностью не отличался. Пик его карьеры — начальник штаба ставки Верховного правителя России Колчака, да и то в момент заката, когда белое движение терпело поражение за поражением. Мой интерес к этому человеку был вызван тем, что именно он был военным атташе России в Вене, и именно ему сопутствовала удача завербовать полковника Редля, хотя, вполне возможно, что это австрийский русин Редль использовал Занкевича, чтобы подсунуть через него дезинформацию русскому Генштабу? Мутная история, в которой до сих пор ничего не ясно. Но в том времени, что я оказался, еще были живы участники этих событий.

Он принимал меня в своей квартирке в не самом престижном районе Парижа, да и сама квартира, пусть не мансарда, но последний этаж не слишком хорошо выглядевшего доходного дома, почти что самый дешевый вариант. Тем не менее меня встретил денщик, узнал имя, поинтересовался целью визита, поскольку его ответы удовлетворили, предложил пройти в кабинет. Узкий тёмный коридорчик, небольшая комната, которая не может похвалиться убранством, тем не менее, в ней чисто, всё аккуратно разложено по местам. На письменном столе стопка книг, рабочая тетрадь, которую хозяин кабинета аккуратно закрыл, как только я вошел в комнату.

(на этой фотографии Михаил Ипполитович Занкевич еще в форме полковника)

Меня встречал человек в генеральской форме, довольно подтянутый, что не совсем типично, в его почти шестьдесят. В этом возрасте обычно люди как-то теряют форму, заплывают жирком, этот же нет, старается соответствовать принципу «в здоровом теле здоровый дух». Мундир далеко не новый, но при этом опрятный, тоже видно, что о нем заботятся. Не франт, но выглядит весьма прилично, высокий лоб с залысинами, густые седые волосы, аккуратные усы, за которыми следят ничуть не менее чем за причёской. Военная выправка, пронзительный взгляд серых глаз, да уж, интересный господин… уф, чуть было не назвал его товарищем генералом… Штирлиц был очень близок к провалу. Кстати, мы разговаривали на французском.

— Добрый день, господин генерал. Благодарю вас за согласие дать интервью. Мое издание интересует одна старая история, к которой вы имели непосредственное отношение. Вот, прошу, тут весь ваш гонорар.

Кладу на стол конверт, он очень аккуратно пересчитывает франки, сумма достаточно приличная, но не запредельная, пока что это только обозначение намерений, не более того.

— Давайте к делу, господин… Глясс, Мишель Глясс, я правильно прочитал в вашей визитке?

— Хорошо, вы прочитали правильно.

— Что-то я не знаю такого журналиста, и ваша газета… нет, простите, журнал «Ле Концепт Историсьон». Историческая концепция, исторические идеи?

Последние две фразы он произнёс на русском, подозревает меня? Делаю вид, что не понял русских слов, повторяю название и оговариваю, что мы серьезное академическое издание, рассчитанное на профессионалов-историков, и не ищем дешевой популярности. Вижу, что клиент немного успокоился.

— Наших читателей интересует одна весьма странная история. Которая произошла во время вашего пребывания в столице Австро-Венгерской империи, точнее, событие произошло уже после вашего отъезда, но его связывают с вашим именем. Я имею ввиду историю с полковником Редлем.

— Я отказываюсь говорить на эту тему. Можете забрать ваш гонорар.

О! Какая бурна реакция! Губки поджал, собрался весь, того и гляди. Вызовет денщика и выставит меня из комнаты.

— А если я утрою гонорар?

На стол ложится конверт потолще. Люблю деловых людей! Генерал аккуратно пересчитывает деньги.

— Мсье Глясс, вы же должны понимать, что многие фигуранты этих событий еще живы и поэтому могут весьма негативно воспринимать появление материалов на эту тему.

— Понимаю.

На стол ложится еще один конверт. Такой же по толщине.

— Мсье генерал — это последний мой аргумент. Больше не будет, на эти деньги вы можете безбедно год жить в Париже, можете куда-то уехать, подумайте хорошо. Год жизни за одно интервью!

Педант хренов! Опять пересчитывает деньги. Потом внимательно смотрит на меня.

— Давайте перейдем все-таки на русский, мне кажется, что вы такой же Глясс, как я княжна Тараканова. Для чего вам нужно это интервью? Кто ваша цель?

— Хорошо, Михаил Ипполитович, карты на стол. Меня интересует один человек, связанный с этой историей. Насколько я знаю, в это время он усов не носил.

На стол ложится фотография. Она из этого времени. Вижу, что узнал. Усмехается как-то зло, нехорошо так.

— Зачем это вам?

— Мой наниматель очень обеспокоен явной неадекватностью этого господина и боится за свои инвестиции. А вложено им в Веймарскую республику очень много.

— Господин…

— Называйте меня Михаилом. Этого достаточно.

— Хорошо, Миша, так вот, я вынужден вам отказать. И по двум причинам. Во-первых, у этого… господинчика… сейчас весьма серьезная организация и мне не хочется сдохнуть раньше времени. Это раз. Второе, я не желаю рассказывать правду про этот эпизод из моей жизни еще и потому, что потом для меня будут закрыты все двери, отвернутся друзья, вы понимаете, это будет крах. И деньги это не компенсируют!

— Почему же?

Добавляю еще один конверт.

— Кроме того, Михаил Ипполитович, мне ведь не нужна ВСЯ правда, мне достаточно будет и полуправды. Это раз. Второе, вы же знаете, что сейчас в Латинской Америке между Боливией и Парагваем развернулась война, а в армии Парагвая воюет много наших с вами соотечественников. Насколько я знаю, более сорока офицеров. Вы ведь знакомы с генералом Беляевым?

— Иваном Тимофеевичем? Знаком.

— Думаю, он вам составит протекцию. Надерете немцам задницу, они там за боливийцев вписались в конфликт. Потом сможете перебраться в любую страну на ваш выбор, в том числе моего нанимателя.

— Предложите мне место у кремлевской стены?

Мгновенная реакция.

— Фи, Михаил Ипполитович, вы меня обижаете! Вы сможете переехать в САСШ, вам там помогут устроиться. Дай вам Бог здоровья, еще не один год будете радоваться жизни. А можете переехать на Таити, там, знаете ли, с цивилизацией не очень, но зато очень красивые молодые мужчины… и не дорогие, скажу я вам.

— Увы, Миша, вы не понимаете и зря пытаетесь меня оскорбить, я вам…

— Понимаю, Михаил Ипполитович, понимаю. Посмотрите вот сюда.

Я положил на его стол последний конверт, вот только в нём денег нет. Там две фотографии. Как мне их достали? Отдельная история, и я вам ее обязательно расскажу. Пока что важно, что они лежат на столе у генерала Занкевича, и у него быстро-быстро бледнеет лицо и крупные капли пота выступают на лбу. Он берет эти снимки осторожно, как будто смотрит на ядовитую змею и боится к оной прикоснуться. Да-с, привет из прошлого получился неприятным, с душком. Оба снимка парные. На обоих изображены голые мужчины, так что не остается сомнения — это любовники, ну или просто сошлись для интимных игр. Отличие? На одном изображен голый Занкевич, на втором голый Редль. Общее — голый юный Адольф Гитлер. Насколько я понимаю, снимки сделаны в двенадцатом году, фюреру тут около двадцати. Кажется, именно этими снимками полковник Редль шантажировал военного атташе России в Вене.

— Зачем вам я, если вы и так всё знаете? — он спрашивает, руки его дрожат еще больше.

— Понимаете, Михаил Ипполитович, нам не нужна вся правда, нам нужна полуправда. Вот так, примерно вот так…

Я переворачиваю фото с Занкевичем, остается открытым второе.

— Поскольку я уверен, что остальные оригиналы уничтожены, то ваше слово будет весомым аргументом. И выхода у вас нет.

— Понимаю… Что конкретно вы хотите получить?

— О! Мы хотим получить правдивую историю, как вы завербовали мелкого австрийского авантюриста, который ради заработка торговал своим телом в борделе для гомосексуалистов, но при этом постоянно нуждался в деньгах. И как вы уже с его помощью сделали своим агентом одного полковника Генерального штаба Австро-Венгрии, и получили от него пачку фотокопий секретных документов. Настолько важных, что покинули Вену и отправились в Санкт-Петербург. Ведь в результате игр разведок вы получили настоящий план развертывания Австро-Венгерской армии от тринадцатого года, буквально накануне войны. Я ведь прав?

— Несомненно! И если бы не Николай Николаевич младший, идиот на месте главнокомандующего русской армией. Мы могли бы разгромить Австро-Венгрию в первые же месяцы войны и войти в Вену. И ВСЁ! Понимаете, ВСЁ было бы кончено! Никаких революций! Германия вынуждена была бы сложить оружие! Знаете, как трудно носить всё это в себе?

— Понимаю! А можно только для меня, клянусь. Это останется между нами… ведь это Редль шантажировал и вербовал вас, Михаил Ипполитович? Но как так получилось, что вам в руки попали подлинные документы, а не дезинформация? Не думали над этим?

— Почему же, думал… У меня было достаточно времени, чтобы оценить ту ситуацию, Миша, более чем достаточно. Теперь я уверен, что эти подлинники слили для того, чтобы изменить саму концепцию ведения боевых действий. Фельдмаршал Гётцендорф хотел укрепиться на линии Карпат и затяжной обороной истощить силы русской армии. Но он не успел изменить планы, эрцгерцога убили раньше. В результате игр разведок ко мне в руки и попал этот серьезный документ…

— А вы стали благодаря этому генералом, не так ли?

Он посмотрел на меня грустными, почти что полными слёз глазами и тихо прошептал:

— Да…

Глава двадцать вторая

Не всё решают деньги

Нижняя Австрия. Вальдфиртель. Шпиталь, 1 октября 1932 года

В Шпиталь я приехал на новеньком Maybach DSH (Doppel Sechs Halbe), нет эта машинка сильно уступала майбаховскому двенадцатицилиндровому Цепеллину (Maybach DS7 Zeppelin) и считалась умеренным бюджетным вариантом. Мне сложно сказать, из каких фондов вытащили сей невостребованный шедевр[31], но выглядела она довольно-таки внушительно, особенно на улицах этого австрийского захолустья. Шпиталь — это родина Гитлера, откуда происходит его семья, где хорошо знали и его, и его предков. Основная профессия или даже призвание жителей этого заштатного селения — контрабанда. Особенно этот промысел широко был распространен во времена Австро-Венгерской империи, и с этого тут жили большинство семей. Алоиз Гитлер (отец нашего Адольфика) тоже по молодости лет занимался этим увлекательным делом, но, когда остепенился, понял, что зарабатывать можно так же легко и чуть более легальным способом: он стал таможенником и стал успешно отлавливать контрабандистов, хотя бы потому, что знал, где и кого надо хватать. Самые умные платили ему небольшой, но систематический налог за возможность продолжать вести бизнес и всё было хорошо вплоть до его внезапной кончины.

Пока Мария отлучилась припудрить носик (наша машина остановилась у небольшого придорожного трактира есть несколько минут рассказать, как мне удалось найти компрометирующие фюрера фотографии. Ключевое имя в этом деле некий Максимилиан Ронге, человек. который возглавлял Эвиденцбюро (то есть был начальником военной разведки Австро-Венгерской империи). После падения империи он остался на плаву, занимая не столь приметную должность в генеральной дирекции охраны общественного порядка. Но при этом имел доступ к секретным досье, фактически, отвечал за возвращение в Австрию военнопленных и гражданских интернированных лиц. Презирал и ненавидел национал-социалистов, но и к нынешнему правительству относился с пренебрежением. Одновременно состоял в правой тайной организации, которая готовила военный переворот в стране с целью свержения социал-демократической республики и возможной восстановлении монархии либо введения военной диктатуры.

Он вместе со своим начальником Августом Урбанским фон Остремиц и осуществил фактическое убийство полковника Редля. Главной целью было вывести из-под подозрения Конрада фон Хётцендорфа, который и решился через Редля слить русской разведке реальный план развертывания Австро-венгерской армии. Вся беда была в том, что полковник Редль не захотел быть пешкой, а потому перестраховался и сумел сделать фотокопии документов. Эти бумаги через Гитлера передал (за очень приличное вознаграждение) полковнику Занкевичу, русскому военному агенту в Вене. Надо заметить, что бывший шеф Ронге (а Редль одно время возглавлял Эвиденцбюро и Ронге служил под его началом) поначалу был уверен, что передает дезинформацию. Для него шоком оказалось то, что в руках русских должны были оказаться подлинники! В этом его убедили подлинные подписи очень серьёзных лиц, поэтому для страховки и сделал дубликаты, которые держал у себя на квартире в Праге, где он служил. Имея высоких покровителей Редль не собирался кончать жизнь самоубийством, он был уверен, что его вытащат, но именно Ронге оказался тем самым решительным человеком, который и пристрелил слишком хитрого соперника. Ничего личного — просто борьба двух партий внутри Генерального штаба, и сторонники фельдмаршала Хётцендорфа оказались более радикальными и расторопными.

Да, когда Гитлер пришёл к власти в Германии, он старательно заметал следы, вплоть до того, что на месте его родных селений, того же Шпиталя был развернут самый большой танковый полигон. Великолепный способ обрубить концы сомнительных дел, если они были, конечно же. Интересно, что тоже самое происходило и в самой Австрии — следы истории с полковником Редлем были запутаны и максимально быстро и качественно уничтожены. А Ронге отказался сотрудничать с нацистами и загремел в концлагерь. Вот только не был расстрелян. Почему? Более того, он написал адмиралу Канарису письмо и его выпустили из Дахау. Почти уникальный случай. Он прекрасно пережил войну, сотрудничал с американской оккупационной администрацией, создавал спецслужбы новой Австрии. Вывод напрашивается сам собой — он сумел сохранить компрометирующий материал, причем настолько убойный, что его предпочли освободить, хотя и держали под жёстким контролем.

И вот его было очень сложно убедить отдать документы, которые нас интересовали. Очень волевой, упрямый, мужественный противник. Ронге вызывал у меня искреннее уважение. Но документы были мне нужны. Но даже у такого матерого разведчика, как Макс Ронге есть уязвимые точки. Во-первых, мы взялись за него, когда у Максимилиана начались неприятности из-за его правых убеждений. Противники добились его ухода в отставку. Я знал, что это было бы ненадолго — через год его вновь призовут на службу, такими профессионалами государство не разбрасывается, а если этот специалист сумел припрятать (как он утверждал позже — уничтожить, три раза ха-ха) кучу компромата на высших руководителей страны, то работать надо было быстро и наверняка. Нашего визита Макс не ожидал. Как не ожидал и того, что в наших руках окажутся его родственники, особенно сестры, в которых он души не чаял. Вишенкой на тортике оказалась любовница генерала Ронге, некая Эмма Шорф. Да, он успел сделать генеральскую карьеру. Кстати, у Эммы Шоф была дочка, по всей видимости, от этого самого Ронге. А поскольку оный на Безумного Макса из одноименной франшизы не походил, то он раскололся, точнее, выдал нам те самые фотокопии, которые позволили мне колоть уже дальше того же Занкевича.

Наш визит Максимиллиан воспринял правильным образом — он из Вены исчез. Куда? Вот этого я точно сказать не мог. Но, надо отдать ему должное, когда он понял, что его семье уже ничто не угрожает и мы не собираемся немедленно валить его карьеру, то дал нам один документ, который должен был на политическом пути одного выскочки-ефрейтора поставить жирный крест.

Ах, вот и Мария… Пора. Здесь мы сделали всё, что могли. Мария устало падает на заднее сиденье.

— Я устала, майн либер, ты за руль, прошу.

Я не возражаю. Дело в том, что мой немецкий неплох, но не настолько, чтобы играть роль коренного шваба, а тут надо было втереться в доверие к местным, вот у товарища Остен это получалось так незаметно, естественно, что ценную информацию она добывала как бы походя, раз… и получилось. Поразительная женщина. И еще регулярно подкалывает меня. Обиделась… наверняка обиделась. Но дело делает. Вот не пойму я женщин, ни как класс, ни как единичное существо. Как в одном человеке может уживаться и готовность на самопожертвование, и на подлость, преданность и способность ударить из-за угла, искренность и измена. Не пойму, наверное, и не надо женщин понимать. Их любить надо. Но всех не получается. Максимум двух или трёх, не считая мамы.

Австрия. Линц. Управление полиции, 1 октября 1932 года

Начальник полиции Линца отдал этой работе всю свою жизнь. О начал свою карьеру простым патрульным в Эффердингене еще в конце прошлого века, 1897-м году. В этом году как раз на тридцатипятилетний юбилей своей карьеры он получил назначение начальником полиции в Линц. Для него это был потолок. Еще пару лет — и он выйдет на пенсию, будет выращивать сливы в собственном саду, этот небольшой домик в городе его молодости, Эффердингене, достался ему в наследство от отца, тоже полицейского чиновника. Семья Клауса Эрхаммера всегда была представителями закона — среди них были и судьи, даже один государственный обвинитель был в их роду. В Линце он бывал часто и этот город ему нравился, но всё-таки он мечтал вернуться на свою маленькую родину. Этот октябрьский день не обещал ему никаких неприятностей, совершенно никаких. Обычный день — обычные заботы полицейского, поставленного на столь ответственный пост, бумажная волокита — извечный бич что старой империи, что новой республики. Клаус с неприязнью посмотрел на изображение президента, тьфу ты, он прекрасно помнил то время, когда на этой стене висел портрет императора, сколько лет висел! Потом пришли эти… социал-демократы, и в стране начался форменный бардак.

От воспоминаний полицейского чиновника отвлек шум автомобильного мотора, он выглянул в окно — напротив отделения остановился новенький автомобиль, покрытый слоем дорожной пыли. Сердце Клауса предательски не ёкнуло — и зря! Очень зря. Из машины вышли двое — женщина и мужчина, оба невысокие, щупловатые какие-то, вот только держались они весьма уверенно, ну да, если могут позволить себе такое авто, то… И направились они как раз к полицейскому управлению. Вздохнув, да, он себе такое авто позволить не может, начальник полицейского управления уселся за рабочий стол и уставился в очередную бумагу. Вот только перед его мысленным взором всё торчала это чёртова легковая машина, мешала работать, черт ее подери!

(вот так вот выглядела мечта полицейского чиновника из Линца)

Когда мы зашли в кабинет начальника полиции Линца, то могу сказать, что герр Эрхаммер впечатлял: приблизительно сто пятьдесят килограмм живого веса при росте не более ста шестидесяти сантиметров не могли не впечатлить. Он сидел на особом «двойном» стуле, по всей видимости, кресло хозяину кабинета не полагалось, или он боялся в нём заснуть. Потому выбрал довольно жёсткий стул, но приличного такого размера, явно спецзаказ. Несмотря на то, что жарким этот октябрь не назовешь, он потел, капельки влаги выступали у него по лбу и он постоянно обмакивал себя большим носовым платком, походим на кусок простыни. В этом человеке всего было много: мясистые губы, массивные щеки, гигантская лысина, разве что глазки-щёлочки, но вот в них светился серьезный ум, да и энергии этому дядьке, возраст которого приближался к шестидесяти было не занимать. На нас с Марией он уставился весьма неприветливо. Ну да, разгребать ту кучу бумаг, что скопилась на его столе предстояло еще долго. А тут мы — такие красивые и нате вам! Но приветствовал нас он спокойно и без раздражения.

— Чем могу быть полезен?

— Герр Эрхаммер, мы к вам по такому делу — вот тут коллективное заявление от жителей Шпиталя.

Мария положила перед полицейским чиновником правильно составленное и заверенное у нотариуса заявление. После чего продолжила:

— К сожалению, у нас отказались его принимать, поэтому мы пришли к вам.

— Простите, а кто вы?

— Мы журналисты Эмма и Виктор Крамер. Мы делали репортаж о жителях Шпиталя и нам рассказали весьма странную историю. О неожиданной смерти почти всей семьи уважаемых жителей этого поселка, да еще и о том. что одна молодая цветущая женщина умерла подозрительно внезапно, настолько, что они уже обращались по этому поводу в полицию. И полиция ничего не предпринимала! Вы же понимаете, что такая ситуация подрывает авторитет власти. Мы, как истинные патриоты страны не могли пройти мимо этого.

Герр Клаус сосредоточенно кивал головой, выслушивая монолог Марии, напоминая мне китайского болванчика. Он подвинул к себе заявление и начал читать, и лицо его стало багроветь. Как бы господина начальника полиции не хватил удар, впрочем, он довольно быстро пришёл в себя, интересный тип, явно что-то решил.

— Госпожа и господин Крамер, конечно, заявление оформлено должным образом, и мы его примем и зарегистрируем. К сожалению, какие-то следственные действия по сему заявлению прямо сейчас предпринять будет сложно: мне необходимо будет получить решение судьи на следственные действия, ведь срок преступления весьма давний… Сумеем ли мы получить какой-нибудь результат? Сложно сказать. Мы не настолько богатая страна, чтобы позволить себе отвлекать силы и средства полиции на старые и никому не нужные загадки.

Произнеся эту речь и совершенно от этого упрев, господин Эрхаммер черкнул на заявлении резолюцию и протянул его Мари.

— Прошу вас.

— Мария, если не трудно, занеси заявление для регистрации, я хотел бы задать господину полицейскому еще два небольших вопроса.

Как только Мария вышла на стол чиновника попал конверт. А Клаус показал себя опытным товарищем: он очень аккуратно платком открыл конверт, оценил толщину и цвет купюр, нервно хмыкнул, после чего сделал вид, что этого конверта не замечает.

— Герр Эрхаммер, не буду скрывать, что моего нанимателя весьма интересует то, что дело будет возобновлено. И мы готовы помочь нашей доблестной полиции. В разумных пределах.

— Зачем это вам, господин Крамер? Дела давно минувших дней? Или всё дело в фигуранте? Но это дело не касается Австрии, совершенно не касается.

— Вы не правы, герр Эрхаммер, совершенно не правы. Если этот человек придёт к власти, Австрия перестанет существовать как независимое государство. И это не устраивает тех людей, кого я представляю. Мы патриоты нашей страны и наши деньги работают на ее благо. Угрозы ее существованию надо устранять вовремя. Вы знаете, как говорят: паровозы надо давить пока они чайники.

— Вот как… но… понимаете… я помню это дело… Смерть Клары Гитлер, урожденной Пётцль. Она умерла в возрасте сорока шести или семи лет, не помню точно. И, кажется, там было заключение врача о том, что у неё был рак. Насколько я помню, в одиннадцатом или десятом году? Надо поднять архив, так вот было это заявление от жителей Шпиталя, они обвиняли сына Адольфа в скоропостижной смерти матери. Насколько я помню, даже дело завели, да, точно, было такое дело, вы абсолютно правы. Вот только скажу я вам, что это дело прикрыли по приказу свыше? Кто давал тот приказ? Мне кажется, было письмо из Эвиденцбюро.

— Разведка?

— Да, да, Эвиденцбюро. Они посоветовали это дело спустить на тормозах. Оно так и лежит где-то в архиве, понимаете, приказать нам закрыть дело он не могли — это не их компетенция, но полиция и разведка, особенно контрразведка в нашей стране всегда работали рука об руку. Поэтому это дело заглохло. Никто ничего не предпринимал. Никаких следственных действий.

— Герр Эрхаммер, и всё-таки, можно ли ожидать, что ваше управление…

— Господин Крамер, увы. Вряд ли я захочу иметь с этим очень тухлым делом дело. Простите за несуразность речи. Но нет, от него слишком дурно пахнет. И у этого… фигуранта есть достаточное число весьма агрессивных поклонников… Риск слишком велик. Всё, что я хочу — это спокойно выйти на пенсию, у меня должна будет быть весьма неплохая пенсия, и дожить свои дни в спокойствии и уюте.

— Герр Эрхаммер, я могу удвоить ваш небольшой гонорар (блин, как деньги быстро улетают), более того, подскажу. Как еще заработать на этом деле без особого для вас риска. Для нас будет достаточно, если вы в интервью журналисту, то есть мне, сообщите о том, что дело о смерти Клары Пётцль (Гитлер) возобновлено и вы собираетесь провести эксгумацию трупа на предмет обнаружения воздействия мышьяка.

— Хм… и это всё? Делать мне ничего не надо будет? — на лице Клауса отразилось быстрое шевеление мыслей.

— Конечно, всё. Более того, думаю, что с вами постараются договориться. И вы согласитесь, за копейку малую про это дело забыть точно так же, как забыл ваш предшественник. Всё-таки возраст. Усталость, много дел…

Я вышел из кабинета полицейского начальника, похудев на еще один конверт с деньгами. Да… приходилось заниматься шантажом, давать взятки, похищать людей. Я сам себе становился похожим на чудовище, но все заслоняли трубы Освенцима. И ради того, чтобы ЭТО не произошло я готов был и убивать. Впрочем, пока что в этом надобности не было. Мне сейчас не имело значения, убивал ли Адольфик свою маму или нет. Важно было поднять волну! Когда я сел за руль, Мария была уже рядом.

— За нами хвост. Это уже точно.

Н-да, этот автомобиль прицепился к нам почти сразу как мы покинули Шпиталь. Сейчас он стоял в стороне от полицейского участка. Мне даже показалось, что оттуда нас фотографировали, но точно сказать было сложно. Кто это? Тайная полиция Германии? Но тогда назад через Мюнхен, даже через Пассау возвращаться опасно.

— Думаешь, это австрийцы? Привет от герра Ронге?

— Я больше опасаюсь, что это люди Гиммлера. Мне кажется, мы слишком много времени провели в Шпитале. Кто-то должен был стеречь скелеты в шкафу нашего фюрера. И давай, за руль сяду я. — предложила Мария. Я открыл карту автомобильных дорог.

— В таком случае, будем придется уходить уходим уходить по запасному варианту, госпожа Магда Кубичек. Надо ехать через Катцбах, Хаттманнсдорф, Фрейштадт, там недалеко и переход через границу, а по Чехословакии уже, думаю, через Чешско-Будейовицу и в Прагу.

— Хорошо, господин Ференц Кубичек. Вот только отрываться от хвоста надо будет еще в Линце. — сказала подруга, немного уморительно наморщив лобик.

— Я не думаю, что они знают Линц хуже тебя, Мария, поэтому нет, мы оторвёмся по трассе. Думаю, они к переходу через границу не будут готовы. А в Праге мы уже сможем быть в безопасности. Жаль только нашего Майбаха придется там оставить.

— Да, так мы прорвёмся! Вот только от старых документов придется избавиться где-то по дороге. — и в словах Марии было такая уверенность, что я просто диву давался: откуда в такой маленькой женщине такая сила духа!

Глава двадцать третья

Пражская осень

Прага. Жишков. Отель «Град», 2–3 октября 1932 года

утро. Кажется, просыпаться с головой Марии на плече у меня входит в привычку… Вообще-то всё так получилось, просто так получилось. Вот, блин… как же мне всё из своей головы сформулировать…

Сначала мы пытались оторваться от погони в Линце, но это не такой уж большой город, но мы выехали из него по направлению на Мюнхен, потом Мария совершила какой-то чудовищный манёвр, с разворотом, с диким визгом шин, мне показалось, что мы не удержимся на дороге, но нас даже не вынесло на обочину. Но девушка твёрдо держала руль, и мы пронеслись мимо остолбеневших преследователей обратно в Линц, проскочив его на максимально возможной скорости. Нет, нет, нет, лихачить в городе и иметь дело с полицией не хотелось.

Может быть, я был не прав, но в километрах пяти-шести от города нас нагнали. Дорога на Прагу была далеко не автобан, но мы старались лететь по ней с максимально возможной скоростью. Противник то чуть нагонял, то мы уходили в отрыв, кажется, они не имели цели задержать нас, но на всякий случай, я вытащил свой Вальтер РР, а Мария положила в бардачок Браунинг 1910. Не самое лучшее оружие, но то, что смогли нам достать австрийские товарищи. Первый раз мы серьезно оторвались у Энгервицсдорфа, но уже у Арнберга нас достали очень плотно, стараясь прижать машину к обочине, жаль, что наш Майбах был не полноценной двенадцатицилиндровой версией, мы бы ушли от погони, как от стоячих столбиков, но нет, их мерседес был более старого выпуска, но мотор имел чуть помощнее. Настоящим испытанием стал Фрейштадт. Тут нам удалось вырваться вперед, до границы оставались считанные километры, кажется, они всё-таки решились нас задержать и остановить, и вот тут каким-то чудом-рывком Мария смогла уйти вперед, а их Мерс как-то неудачно вильнул, зацепив обочину, скорее всего, повредил колесо, смотрел, но мне было не до того — как только впала первая возможность, через окно вылетели разорванные в клочья документы супружеской черты Крамер и наше оружие, которое я успел протереть платком.

Когда мы подъехали к пограничному посту, оказалось, что Мария была права — наши преследователи не имели намерения пересекать границу Чехословакии. Они остановились за несколько сот метров от зоны контроля и смотрели, как мы спокойно проходим пограничный и таможенный барьеры. С нашими документами это не представляло из себя проблемы. А по легенде — мы чешские немцы из Судетской области, которые навещали своих австрийских родственников. Прокатило! Судетские немцы предпочитали говорить на немецком, который неофициально был вторым языком в Чехословакии, и его прекрасно все понимали. От Линца до Праги примерно двести восемьдесят километров, так что под вечер мы уже были в предместьях чешской столицы. Остановиться мы решили в Жишкове. Я так и не понял, это был пригород Праги или уже полноценный городской район, но тут было достаточно небольших гостиниц, я бы их даже назвал мотелями, вот только располагались они в весьма добротных каменных зданиях, а не в фанерных времянках, типа мотель-американо. Так что пусть будут мини-отелями. Мы были вымотаны дорогой, погоней, а еще пытались постоянно определиться, не сели ли нам на хвост. Но нет, никого подозрительного мы так и не заметили.

Не смотря на позднее время, в отеле нас накормили вкуснейшим супом с олениной, вот, не думал, что буду есть суп на ужин, но это было выше всяких похвал: согласно обычаям, его наливали в булку хлеба, съедалось всё под чистую, настолько это было вкусно! Мы взяли местного светлого пива, по кружечке, дабы не напиться, а чтобы залить стресс и завалились в номер. И тут Мария набросилась на меня… Понял, что в этот момент Кольцов дал мне по мозгам и вырвался наружу, впрочем, я ничего против не имел. Я хотел только одного — отдохнуть, а этот Кольцов хотел комиссарского тела! И оно (тело) и Мария Остен были не только не против, они были горячо «за»! В общем, пока они кувыркались (долго и горячо — по моим ощущениям) я был в нирване и отдыхал. А Мише что? Правильно, думаю, от адреналина у Маши крышу снесло, читал я про такое, что смертельная опасность резко усиливает либидо, вот и прорвало их… а я тут не причём, я в сторонке пробегал!

Ну вот, просыпаюсь, а Мария рядом со мной. Я-то выспался, а вот тело Кольцова еще хочет спать! Фигушки тебе! Пусть девочка поспит, а нам делом надо заняться — выйти на связь. аккуратно поправил одеяло, так, чтобы ее худенькие плечики оказались полностью укрытыми, блин, это что, Мишкина «любовъ» так и на меня влияет? Или просто не могу по-другому относиться к женщине, с которой сплю… не сплю? Это Миша с ней спит, блин, запутал ты меня, Кольцов. Знал я что ты сволочь, но не знал насколько!

В номере телефона не было, я позвонил от консьержа. Обменялся условными фразами, к услышанному числу прибавил тройку, получил время встречи, место тоже было оговорено такой же условной фразой. Ладно! Программа действий есть, значит, дальше будем действовать согласно оной.

Когда я вернулся в номер, Маша уже не спала. И ее откровенный вид говорил о том, что мне надо опять в нирвану и выпускать Кольцова, ибо это будет нечестно с моей стороны, эта Мария — его женщина… вот блин, дилемма! Тут вам не теорема Ферма, тут женская душа! Это куда посложнее будет! Вот, пусть Кольцов эту теорему и разгадывает! В себя (или в него) я вернулся, когда уже Миша приводил себя в порядок. Брился этой страшной бритвой, я дал ему добриться: в такие моменты лучше прятаться, еще чего порежу — у меня такой сноровки, как у Кольцова нет. Мария была собрана, и вид у нее был голодный, да и у меня желудок выл, а кишки играли марш! Где ты, вчерашний супчик? Вот именно, он в прошлом!

Позавтракали мы тут же, хозяйка отеля, дородная женщина пятидесяти с лишком лет приготовила нам роскошный омлет с беконом, кофе и восхитительные булочки, нет, не круассаны, а именно булочки — нежнейшее тесто, хрустящая корочка, к горячему кофе по-венски просто восхитительно! Получив утреннее наслаждение от хорошего завтрака, мы оседлали нашу рабочую лошадку, поехали, красотка, кататься. Мы остановились в районе Праги «На Пршикопе», если же переводить на русский, то «на рву». Тут раньше проходил ров — оборонительное сооружение, которое прикрывало подходы к стенам Старого города. Когда построили Новый город, эту канаву должны были закопать… но нет, что-то там городские власти не поделили между собой, скорее всего, пенёндзы[32]. В этом мете появились мастерские многочисленных пражских ремесленников. Через триста с лишком лет бесполезный ров засыпали. И то, коллективная жалоба горожан подвигла местные власти на сей героический поступок. Теперь это одна из главных торговых улиц города, знаменитая своими банками, магазинами и ресторанами. Мы оставили машину на Панской улице, а сами через пять минут вышли к этому самому засыпанному рву. И да, меня не интересовали тут гостиницы, в которых останавливались Достоевский, Шопен, Паганини, нет, я решил повести даму на шопинг. Мог себе позволить. Как редактор я зарабатывал очень неплохо. Были у меня средства, были! Для шоппинга я выбрал первый пражский универмаг «Хаас», оформленный в претенциозно-имперском стиле: колонны с капителями, большущие скульптуры, внутри сей храм торговли оказался тоже весьма помпезным заведением, в котором толкалось куча народу, место было популярное, за шесть десятилетий «Хаас» остался одним из лучших магазинов города, причем ориентированный на покупателя чуть богаче среднего обывателя. Скупились, точнее, это я подобрал Мари платье чуть получше того, что у неё было, потому как собрался потащить ее в ресторан, один из лучших в этом городе. И это заведение располагалось на этой же улице в здании, известном как «Немецкий дом»[33]. Вообще-то этот дом был дворцом, который построил в XVII веке французский архитектор Жан Батист Матэ для графа Жана Вернье де Ружмон, как вы понимаете, тоже хфранцухза, в XVIII веке его чуть перестроили и получилось красотуля в барочном стиле. Тут кроме ресторана было еще и казино, а также залы для деловых встреч и переговоров. И ещё — в этот дом пускали только немцев, а поскольку мы по документам были силезскими немцами, то никаких проблем я не видел.

Говорят, что по одёжке встречают. Н наша одежда, н наш немецкий у портье (скорее, охранника) никаких нареканий не вызывала, у нас даже документов не потребовали. Всё-таки Мария Остен из немецких аристократов, пусть и малоземельных, породу-то никуда не денешь, перед ней вся эта обслуживающая братия встает на цырлы, стоит ей только глянуть на них, этак презрительно и всё…

— Михель, откуда у тебя столько денег? Ты…

— Мария, это мои личные средства. Я всё-таки очень неплохо зарабатываю в своей стране, не переживай, из подотчётных денег сегодня мы не потратили ни гроша.

(вот так выглядела улица «На Пршикопе» в начале двадцатого века)

Да, мы поутру обменяли австрийские банкноты на местную валюту, хотя могли рассчитаться и австрийскими деньзнаками, тут их охотно брали (по старой памяти). Но мы же законопослушные граждане! Во всяком случае такое впечатление мы должны производить на местных обывателей. Классическая немецкая кухня оказалась выше всяких похвал: было и достаточно изысканно, и вкусно, и вообще, еды было достаточно! Нет, немецкий ресторан оставался рестораном, в плане цен и прочего, но порции не были крошечными. Такими, как в моё время, то есть в этом заведении можно утолить не только тягу к прекрасному, но и голод. И пиво тут немецкое, что для Праги не совсем характерно, но статус обязывает, из-за оного но мы пили рейнское вино, которое мне никогда не нравилось, но было бы странно тут наливаться бордо, непатриотично как-то.

Выйдя из Немецкого дома мы по Целетной улице вышли на Староместскую площадь. Мы осмотрели Ратушу с знаменитыми Пражскими курантами, полюбовались видом на величественный Тынский храм, поглазели на памятник Яну Гусу, потом, немного поблукав, вышли к Карлову мосту. Прогулялись по нему, перешли на другой берег, и не потому, что с него сбросили в реку святого Яна Непомуцкого, а потому что тут было легко определить, есть за нами хвост или нет. Но никого не было. Сначала слежку пытался выявить я, потом Мария. И никого! На Градчанах нашли неплохое кафе, попили кофе с таким расчётом, чтобы в нужное время выйти в нужную точку. Что за точка? Мы шли к так называемому Бельведеру. Правильно это место было назвать дворцом королевы Анны, но к нему прицепилось это название. За пределами Пражского града (крепости) Фердинанд I приказал разбить Королевский (императорский) сад, в котором приказал построить летний дворец для своей супруги Анны Ягелонки. Увы, родив пятнадцатого ребенка королева скоропостижно скончалась, а это здание превратилось в долгострой. Окончательно было доведено до ума почти через двадцать пять лет. Один из императоров тут устроил обсерваторию. Наблюдал за звёздами, правда, корону просмотрел. Сейчас в нём располагается картинная галерея.

(современный вид старинного Бельведера)

Погуляв по парку, мы вышли к Поющему фонтану, около которого нас уже ждал связной. Он держал в руках вчерашнюю газету, свернутую трубочкой так, чтобы дата была хорошо видна.

(место встречи у Поющего фонтана изменить было нельзя)

Надо сказать, что пения фонтана я так и не услышал. Потом я прочитал, чтобы услышать его надо было подойти к самой чаше. Фонтан сделан был из бронзы и мелодичные звуки вызывали струйки воды, но оно тихое, а я-то думал! Печалька! Главное же был связной. Мы обменялись небольшими портфелями коричневой кожи, вот только в том, что передал я, были папочка с компроматом, в переданном мне — новые документы для нас с Марией. Точнее, для Марии был один комплект бумаг — она должна была вернуться в Германию. Моя же командировка по мнению руководства, подошла к концу. Я сделал то, что требовалось. Теперь наши друзья должны сами хорошо распорядиться предоставленными им материалами. Я отдал связному и ключи от машины. В документах Остен был и железнодорожный билет, купленный на ее имя. По ним, она уже три дня находилась в Чехословакии. Уезжала завтра утром. А вот мне маршрут изменили — возвращаться пришлось не через Польшу, это посчитали слишком опасным, а через Румынию.

На такси мы вернулись в номер. Ну что же, эта ночь принадлежит Михаилу Кольцову, не буду ему мешать. Мы договорились, что он проводит Машу на поезд, а потом уже я возьму всё в свои руки. Почему бы и нет? Только бы не наговорил чего лишнего, например, предложение сделал. У него (меня) еще жена есть в СССР, пусть они и не живут вместе.

Очнулся я, когда поезд уже уходил. Сразу же пошел и купил в киоске свежие газеты, удивительно, но были и из Германии, пусть и с опозданием на сутки. Хотя нет, вот, вчерашняя «Форвертс» (Вперёд!) — это газета социал-демократов. Так, позавчера должен был начаться вброс по поводу особых наклонностей нацистов из СА, героями должны были стать два Эрнста: Эрнст Рем и Карл Эрнст. И что тут у нас? Точно, есть статья, со ссылкой на бульварную газетку о гомосексуальных наклонностях руководителей СА, тут и карикатура, тучный Рем призывает немецкую молодежь вступать в СА «мы удовлетворим наши потребности» — плакат на заднем плане. Да, слабовато, мой «брат» Ефимов нарисовал бы покруче. Хорошо, что фотографий не опубликовали. Потому как в бульварных газетках и фото были опубликованы. Тут еще про священников-педофилов, в Мюнхене и Бонне уже проходят судебные слушания. Интересно! О! Как тут оказалась? «Кенигсбергер Хартунгше Цайтунг» («Кенигсбергская Гартунгская газета» — точно, их же еще нацисты не прикрыли, вот они дали развёрнутый материал… очень хорошо! Порадовала критическим материалом и «Лейпцигер Фольксцайтунг» (Лейпцигская народная газета) — это левое крыло социал-демократов, эти тоже развернули статью про «порядочки» в гомосексуальной СА. А вот «Берлинер Тагеблатт» (Берлинский ежедневник) газета консерваторов обошлась маленькой заметкой на предпоследней полосе о «нехороших слухах, которые порочат организацию Национал-социалистической партии СА». А вот «Дойче Альгемейн Цайтунг» (Немецкая всеобщая газета), редакция которой поддерживает нацистов и часто печатает статьи и речи Гитлера — эта вообще промолчала. Зер гут! Интересно, куда на этот раз навострит лыжи Эрнст Рем?[34]

Пятого числа должен пойти главный выброс информации… Вот тогда и посмотрим!

5 октября 1932 года

«Berliner Morgenpost» (Берлинская утренняя почта).

«Сенсация! Адольф Гитлер был агентом русской разведки! Опубликованы сенсационные документы, которые свидетельствуют о том, что в 1912–1913 году один из лидеров национал-социалистической партии Германии работал на русского военного представителя в Вене полковника Занкевича, именно он помог завербовать оберста Генерального штаба австро-Венгерской армии Редля. Сенсация! Оказывается, в молодые годы фюрер трудился гомосексуалистом-проституткой в Вене, проживая в элитном общежитии-борделе, где оказывал сексуальные услуги мужчинам! Доказано! Ни одна из его поклонниц, выделявших деньги на нацистскую партию, не имела с Адольфом сексуальных связей. Любовницы у Гитлера тоже нет. Сенсация! Врач из Вены утверждает, что лечил Гитлера от сифилиса, и он же дал свидетельские показания, заверенные нотариусом, в целях безопасности имя свидетеля скрывается. Будучи гомосексуалистом, Гитлер скомпрометировал полковника Редля! Доказано! В бульварной прессе были опубликованы фотоматериалы, мы не советуем нашим читателям их читать, смотреть и показывать детям! Редль искренне любил Адольфа Гитлера! Сенсация! Доказано! Признанный судом русским шпионом полковник Редль оставил завещание на имя Адольфа Гитлера, который и вступил во владение наследством! Доказано! Опубликована фотокопия нотариальной книги с соответствующей записью! Сенсация! Полковник Занкевич подтвердил то, что Адольф Гитлер был его агентом и гомосексуалистом! Солдат 45-го пехотного полка утверждает, что его сослуживец, Макс Бродски тайно встречался с ефрейтором Адольфом Гитлером! Доказательств не предоставил, ожидаем интервью с самим господином Бродски! Сенсация! Доказано! Настоящая фамилия Адольфа Гитлера Шикльгрубер. Почему он сменил эту фамилию? Связано ли это с тем, что в предках Шикльгруберов значатся каторжане? Странные смерти в семействах Гитлеров — Шикльгруберов! Сенсация! Полиция Линца сообщила, что возобновила дело о скоропостижной смерти Клары Гитлер (урожденной Пётцль), нам стало известно, что полиция собирается произвести эксгумацию тела матери Адольфа Гитлера, как нам удалось выяснить, хотят провести исследование на возможное отравление мышьяком. Кто и зачем отравил Клару Гитлер? Сенсация! Врач Эдуард Блох сообщил о своей ошибке — у Клары Гитлер не было рака груди! Доктор Блох скрывается от правосудия! Ждём сенсационных разоблачений! Оставайтесь с нами! Все свежие новости в Берлинской утренней почте!»

Глава двадцать четвертая

Москва, как много в этом звуке

Москва. Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова, 11 октября 1932 года

Как хорошо выспаться в своей кровати! Помотало меня по Европе (в основном, по Германии!). Конечно, выспаться так просто мне не дадут, вот-вот кто-то завалится. Вообще-то я грешил на Артузова, но это оказался брат Боря. Артур Христианович, все-таки или более совестливый товарищ, или просто занят так, что вырваться не может, а вот Борис возник и завис!

— Мишка! Сукин сын! Пропал, ни слова никому! У тебя совесть есть? Мы за тебя переживали, особенно я!

Ага, это на него переживалка так действует, стал шариться у меня на кухне, но там еды шаром покати, нет даже чайной заварки. Пусто! Даже дубль пусто!

— Боря, а ничего, что я только-только с поезда и спал всего… (посмотрел на часы) шесть с половиной часов? Дай мне поспать еще часика четыре, а потом уже и тормоши, хорошо?

— Ладно, спи, сонь бесчувственный!

Из сна я вывалился через три часа с той же половиной. И только потому, что с кухни умопомрачительно несло чем-то вкусным. Ёксель-моксель, ну как на Борика будешь бочку гнать? Он за это время проявил недюжинные организаторские и кулинарные способности: благо магазин был в нашем же доме — только в другой подъезд войти, а можно и по переходу, вообще из дома не выходя. Вот он, скорее всего, и не заморачивался. Но накупил всего. На сковороде шкварчала поджариваемая картошка, скорее всего он туда накрошил колбасы — самое то, чтобы под картошечку, а если догадался лучок, то вообще пальчики оближешь. Жареную картошечку брат Боря готов кушать три, а то и четыре раза в день, это у него аппендикс холостой жизни. Сейчас фиг получишь! Супруга на страже его здоровья! Но у меня брат отрывался. Точно, вот и чесночок нарезанный, он его забросит в сковороду только когда картоха будет совсем уже готовой. А на столе уже нарезанный салат, а еще маринованные огурчики и бутылочка «Столичной».

— Мишка! Садись и рассказывай, я пока чайник поставлю. Ты понимаешь, как мы перепугались, когда от тебя так долго ни слуху, ни духу, хорошо, что ты из Ташкента открытку прислал, немного успокоились, а то думали, что тебя того…

Бориска трещит без умолку, но при этом продолжает осуществлять вполне целенаправленные действия: вот и чайник с водой на плите, греется, и из кулька достает свежий чай, а вот этот рафинад мой, точно, должен был остаться. В общем, картина на столе начинает приобретать более-менее картину сплошной натюрморды.

— Ты же понимаешь, Мишка, мы же волновались… после всех этих… неприятностей, и тут ты пропадаешь, надолго. Что нам думать прикажешь? Потом хоть узнали, что все в порядке. Ну как в порядке, Миша, понимаешь, что тут от тебя многие отвернулись, но я-то не могу так, мы братья. И ты мне должен всё рассказать!

Всё! Готово! Мы рассаживаемся за столом. У брата рот не закрывается, интересно, как это он хочет что-то от меня узнать. Если у него просто рот не закрывается и мне слова вставить некуда? Лана, лана. Я не в напряге, это даже хорошо, мне меньше надо будет языком молоть. Получилось у меня весьма нервное возвращение домой — в Бухаресте пришлось отсиживаться на конспиративной квартире три дня, вроде как Сигуранца стала к моей личине присматриваться. Отсиделся, сменил документы, выбрался в Болгарию. Оттуда кораблем в Одессу, а уже из Одессы-мамы поездом в Москву. На вокзале меня ждал чемодан с совсем другими вещами, чтобы все воспоминания о европейском вояже остались в том же багажном отделении: режим секретности у меня был высочайшим. А в чемодане были вещи, которые говорили о моей поездке по Средней Азии и Дальнему Востоку. Когда мы поели, выпили по маленькой за моё удачное возвращение, за встречу и за товарища Сталина, хорошо закусили это дело, тогда и пошел рассказ про мою командировку. Ташкент, Казахстан, Киргизия — я привёз брату тюбетейку на голову, чтобы он не зазнавался, может носить, тем более, что головной убор был с замысловатым узором, этакой вязью, нет, однозначно красивая вещь, чтобы замаскировать отсутствие дыни (а быть в Ташкенте осенью и дыню не купить — глупость) рассказал о поездке по Дальнему Востоку, только предупредил, что часть поездки была по военным частям и обо всем говорить не могу, а вот о театре во Владивостоке — могу, и рассказывал, у меня даже были две программки, так что с битый час заливался, как соловей.

Тут Борис очнулся и быстро помчался — он опаздывал в редакцию «Крокодила», показал мне пару новых карикатур на политические темы, сказал, что еще вечером забежит, если успеет. Примерно, через минут двадцать, как Боря растворился в московском тумане, из оного вынырнул не ежик, ребята, ни-ни, нарисовался из него Артур Христианович собственной персоной, довольный, как дикая собака Динго.

— Отсыпаешься? — несколько вежливо поинтересовался, сграбастав меня в объятия.

— И отъедаюсь! У меня жареная картошка осталась, брат Боря готовил, будешь?

— Ну, это давай! Я тебе кофея прихватил, так что давай, заваривай, о! И водочка есть. Тогда разливай…. Повод есть!

— Какой?

Я насыпал в тарелку всю картошку, наготовил Бориска с размахом! Разлил по рюмкам водочку, вопросительно посмотрел на Артузова.

— Вот, свежайшие новости, Миша, свежайшие! Небезызвестный тебе Адольф Гитлер выехал сегодня рано утром из Мюнхена в Эрфурт. Почему-то выбрал дорогу не через Нюрнберг, а через Регенсбург. Недалеко от Швандорфа на его машину произошло нападение. Алоизыч не перенес переизбытка свинца в организме, кроме него погиб водитель, Гиммлер, Гесс, Геббельс, восемь охранников из СС, которые сопровождали фюрера на избирательный митинг своих сторонников в Эрфруте.

— Так что Миша, поминать эту мразь мы не будем, а вот за успех твоей миссии выпить надо обязательно!

Мы выпили.

— Артур, думаю, за этим стоит Геринг, но постараются свалить это на коммунистов.

— Не получится у них, Миша, там исполнителей арестовали. Они из СА. Летающий боров может быть и отмажется, представив все как внутренние разборки между СА и СС, но по имиджу и рейтингам партии нанесен такой удар, что до выборов они из себя решающей силы представлять не будут!

— Может быть, потребуют перенести выборы… будут мутить воду…

— Миша, мы такой вариант предвидели и отслеживали. От Гинденбурга наши будут требовать запретить НСДАП как партию, исповедующую террористические методы борьбы и угрозу для обывателей.

— Старик на это не пойдёт. Он очень паршиво относился к Гитлеру лично, но реваншисты из нацистов, бывшие военные, тот же Геринг, у него вызывают симпатию. Так что какое-то количество мест в рейхстаге у них всё-таки будет. Нам надо усилить пропаганду программы Объединенного фронта по выходу из кризиса, в котором сделать акцент на союз рабочих и капиталистов ради скорейшего возрождения Германии: капиталисты получают государственную поддержку, рабочие — соблюдение прав и увеличение зарплат за счет гарантированной прибыли предприятий. Плюс говорить об приведении финансов страны в нормальное состояние.

Артур посмотрел на меня как на ребенка, удивленными такими глазами.

— Миша, ты что, не выспался? Зачем мне повторяешь то, что уже вошло в программу Объединенного фронта? Там не только это. Они толковых экономистов собрали. Единственное, что Веймарская республика слишком рыхлое образование, с неясными полномочиями и какой-то совсем никакой структурой, так что всё это воплотить будет сложно.

— Артур, ты прав, только ты должен понять, очень быстрое возрождение Германии рано или поздно приведёт к росту реваншистских настроений. Не Гитлер, так Геринг, найдут кого-то из военных, выдвинут в политику. У них там какой сейчас тренд? Прости, какая там у них основная тенденция? Военные мужественно сражались и почти победили. Внутренний враг предал страну и заставил капитулировать! А внутренний враг — это еврей, коммунист, в общем, напишут список. Поэтому я предложил нашим выдвинуть лозунг экономического реванша, при котором германская промышленность должна снова занять достойное место в мировом экономическом сообществе.

— Ну, у них это самая мутная позиция в программе, хотя идеи государственного капитализма многим пришлись по душе. Особенно горячую поддержку эти идеи нашли у социал-демократов. Пришлось много работать с тельмановцами, объясняя, что в условиях выхода из кризиса переход к социалистическому укладу должен быть постепенным, через стадию государственного капитализма, который подготовит рабочих к управлению заводами и так далее. Бухарин на эту тему целую брошюру написал. «Особенности переходного периода на социалистический уклад в странах развитого капитализма». Говорят, в Коминтерне на него бочку гонят! Более того, собираются целый съезд созвать из-за ревизионистов Бухарина и Рыкова. К седьмому ноября! Ладно. Спешу я. Ты это, давай еще на посошок, сегодня отдыхай, а с утра давай, садись за отчеты. Сам знаешь, всё надо описать и подробно, очень подробно! А чтобы тебя не беспокоили — на недельку в санатории будешь здоровье поправлять. Санаторий НКВД. И никто тебя беспокоить не будет. Обещаю…

Ну да, хоть мытьем, хоть катаньем, а из лап НКВД не вырваться, точно… Вечером мы с Борей приговорили остатки водки, а поскольку их осталось совсем-совсем немного, то пришлось повозиться и найти еще один флакон, конечно же, он нашелся. В общем, утром я понял, что надо мне ехать в санаторий. А то тут такие отчеты накатаю. Надо сказать, что Артур все организовал как следует — в девять часов за мной приехала машина. В одиннадцать я уже был на месте. В половину двенадцатого заперся в комнате и начал строчить отчет. Это после двух таблеток аспирина, которые мне навязал доктор, а я и не возражал: голова раскалывалась, а тут, у хроноаборигенов, аспирин пока единственно действующий эффективно препарат, если не считать свинцовой примочки калибра 7,62.

И я засел за отчет.

Москва. Кремль. Кабинет Сталина,15 октября 1932 года

— И что вы можете сказать о действиях товарища Строителя, товарищ Артузов?

В кабинете кроме хозяина трое: Киров, Лакоба и Артузов. Как-то так получилось, что Артур Христианович попал в то небольшое число приближённых к вождю товарищей, нет, конечно, он не друг, такой же как Киров или Лакоба, но уже появляется в этом кабинете достаточно часто. Но пока что он один из этой компании не в курсе об иновременной двойной сущности Кольцова/Пятницына. Не его это забота… пока что.

— Считаю, что товарищ Кольцов проявил себя отлично. Конечно же, он не профессионал, но вот эти его дилетантские подходы тем и хороши, что если им противостоят профи, то их не сможет предугадать. А операция по дискредитации нацистской партии, как и католической партии — это просто блестяще, смешать воедино ложь и правду, поэтому Геринг и остальные партийные бонзы решились на устранение Гитлера. Он стал для их партии мёртвым грузом, который тянул их вниз. Опять-таки, хорошо подготовленная акция и хорошо собранные материалы, причем некоторые из них совершенно убойные! Действовал энергично и хладнокровно. Я предлагаю предоставить его к правительственной награде.

— Не спешите, товарищ Артузов, давайте посмотрим, чем эта история с выборами в Германии закончится. Если всё пройдёт более-менее успешно, тогда и будем награждать, верно я говорю, товарищи?

Последнюю фразу он произнёс, повернувшись к Кирову и Лакобе. Те согласно закивали, мол, конечно, спешить не будем, подождём, наградить всегда успеем, как и расстрелять.

— И что, товарищ Артузов, показывают опросы? Как это… электората? Что можно ждать от выборов в Германии?

— Пока что есть серьезный сдвиг электората в сторону объединенного фронта. Центристские партии тоже потеряли пункты, резко падает рейтинг НСДАП, конечно, в маргинальную небольшую партию они не превратятся, но ожидается серьезный откат голосов, которые они наберут. Так что главенствующих ролей в правительстве им не добиться. Уже точно ясно, что ОФ выйдет на первое опередит всех, весь вопрос, удастся ли им набрать большинство мест, достаточных, чтобы сформировать самостоятельно правительство, поскольку иных левых сил на политическом поле пока что нет, а захотят ли центристы участвовать в коалиции с коммунистами, это вопрос крайне сложный. И еще, мы прикинули, если бы коммунисты шли отдельным списком, то голосов набрали не меньше, а может быть и больше социал-демократов.

— Вот как…

— Но до выборов осталось совсем ничего и сейчас этот блок рвать будет тактически неправильно.

— Я тут соглашусь с вами, товарищ Артузов. Мелкобуржуазная продажная сущность немецких социал-демократов нам хорошо известна. Но сейчас нам не нужна сильная Германия, нам надо с помощью Германии максимально усилить нашу страну.

— Чем сейчас занимается Строитель?

— Пишет отчеты о проделанной работе. Тут ему есть о чём писать.

— Что скажете о взаимодействии между собой групп поддержки и прикрытия? Как наши немецкие товарищи себя вели?

— Особенностью этой операции, товарищ Сталин, стало то, что нам пришлось задействовать группы поддержки и не только немецких коммунистов, но и товарищей из Коминтерна. География: Германия, Франция, Австрия, Польша, Чехословакия, Румыния, Болгария! Могу сказать, что отобранные группы сработали хорошо. Мы смогли задействовать действительно надёжных исполнителей!

Иосиф Виссарионович внимательно посмотрел на Артузова и произнёс:

— Вот и хорошо, группы силового прикрытия отзовите, они могут понадобиться тут, в Москве. И еще, нам надо усилить наше присутствие в Германии. Кольцова мы правильно забрали, оставлять его там дольше было бы слишком опасно…. Вот что, товарищ Фортус[35] сейчас в Испании? Значит, надо, чтобы она вместе с мужем перебралась в Германию. Проработайте этот вопрос. С Коминтерном командировку ее мужа Рамона тоже решите. Пусть отправятся как семейная пара.

— Будет сделано.

— Вы свободны, товарищ Артузов, благодарим вас за проделанную работу.

Когда начальник ИНО покинул кабинет, Сталин позволил себе закурить. На этот раз он достал свои любимые папиросы «Герцоговину Флор» и задымил. После нескольких минут он потушил окурок и произнёс:

— Ну что, товарищи, вопросов о доверии к товарищу Строителю у нас нет. Есть вопрос, где и как его использовать? Согласитесь, снова возвращать его к журналистской деятельности просто неразумно. Нестор… Возьмёшь его?

— Возьму.

— Тогда он твой.

— Серго, скажи, что там у нас по съезду, как обстановка?

— Как мы и предполагали, Коба, вся эта волна поднимается со стороны Коминтерна. Их недовольство Бухариным и его брошюрой послужило толчком.

— Значит, мы рассчитали правильно?

— Да, Коба, мы правильно рассчитали.

— Как проходит операция Трест-3?

— Мессинг успешно работает с заговорщиками. Старательно и аккуратно. Пока что мы знаем далеко не всех привлеченных к перевороту лиц, но постараемся выявить как можно больше.

Киров выглядел уставшим. Работа наркома внутренних дел требовала очень больших усилий. Но Сергей Миронович был не тем человеком, что боялся поставленных задач.

— Мирончик, на тебя за этот месяц сколько покушений уже было? Два или три?

— Два, Коба. Только два.

— Я тебя как друга прошу, не пренебрегай охраной, сейчас, накануне съезда они постараются тебя убрать, думаю, Нестору тоже надо свою охрану усилить. Меньше месяца, меньше! Мы должны их в порошок стереть! Обязаны!

Глава двадцать пятая

Над Москвой облачное небо

Москва. Кремль. Кабинет Сталина, 20 октября 1932 года

— Какова, товарищ Шапошников, обстановка в Китае?

— После создания Туркестанской Советской республики отряды Городовикова подошли и взяли Урумчи, казачьи части из бывших белогвардейцев перешли на нашу сторону. Поэтому захват этого ключевого города в провинции прошёл почти без потерь. В двух более-менее серьезных столкновениях шайки басмачей были разбиты. Остатки мусульманских отрядов уйгуров перешли к партизанской борьбе. Но тут у наших товарищей большой опыт борьбы с басмачеством, так что можно считать, что практически вся эта зона будет к концу года под нашим контролем.

— А что Гоминьдан?

— Отряды Гоминьдана полностью из этого региона выдавили — их громили и наши части, и повстанцы-мусульмане.

Шапошников стоял у большой карты и показывал указкой оперативную обстановку, отмеченную разноцветными значками.

— Основной регион, в котором закрепились восставшие — это предгорья, вот тут и тут, поэтому мы предлагаем передать Городовикову горнострелковую бригаду, тут необходима пехота, подготовленная для действий в горной местности и имеющая соответствующее оснащение и вооружение. Мы перебросим ее в район боевых действий примерно через месяц.

— Товарищ Сталин, нами отмечена активизации британской разведки, которая обеспокоена приближением зоны подконтрольной СССР к границам Тибета. Среди уйгурских племен появились агенты МI6, мы ожидаем, что в ближайшее время они постараются наладить поставки повстанцам партии вооружения и боеприпасов. — вмешался в разговор Артузов.

— Ну что же, товарищи, это вполне закономерно, англичанка всегда гадит. Что вы предприняли для противодействия этому?

— Работаем с товарищами из Тибета. Нашли несколько перспективных агентов, да, они обычные бандиты и к коммунистической идеологии относятся с недоверием, но они враги местных властей, если их вооружить — а мы готовы пойти на это, то поставки оружия уйгурам станут весьма проблематичными.

— Хорошо, товарищ Артузов, продолжайте работу в этом направлении. Что по Особому району в Китае?

— Там всё идёт по плану. После того, как отряды Монгольской армии установили связь с этим районом, мы смогли наладить регулярные поставки оружия со складов Дальневосточного округа, сейчас заканчивается обучение шести пехотных дивизий, которые снабжаем артиллерией, танками и самолетами. В январе ударная группировка выдвинется к Пекину. Защиту Особого района будут осуществлять четыре пехотных дивизии, формируется вторая армия из пяти пехотных дивизий, которая после взятия Пекина будет развивать наступление на Тянь-Цзин, а оттуда на Мукден и Ляодунский полуостров. В это время первая армия будет наступать на провинцию Жэхе. Им сейчас противостоят семь дивизий Гоминьдана, одна из которых кавалерийская. Хотя китайские дивизии вооружены недостаточно, их боевые качества оцениваются невысокими, но мы готовимся к серьёзному сопротивлению. Скорее всего, британцы и американцы постараются усилить эти части. Хотя пока что по данным разведуправления, влияние японцев на эти военные формирования по прежнему велико.

Шапошников выразительно посмотрел на Артузова и добавил:

— Нам хотелось бы знать, возможно ли возникновение в тылу Гоминьдана коммунистических выступлений? Это значительно помогло бы планируемому наступлению.

— Мы готовим соответствующие акции в Пекине, но, дело в том, что японская разведка ведет переговоры с некоторыми гоминьдановскими генералами с целью просто перекупить их. В первую очередь, их интересуют районы Пекина и морского побережья рядом с ним. По всей видимости, это одно из приоритетных направлений их агрессии после того, как окончательно переварят Маньчжурию. У нас тут просто не хватает подготовленных агентов и пока что противопоставить активности спецслужб наших противников нам нечего. Очень мало профессионалов со знанием китайского и японского языков. Слишком большая страна, слишком много населения. Мы создали в Чите спецшколу, в которой увеличили набор, но языки и письменность довольно непростые в изучении. Первые новые выпускники будут у нас через год, тогда станет легче.

— Работайте, товарищ Артузов. Вы делаете правильную ставку на наши отечественные кадры, думаю, что на товарищей из Коминтерна не стоит слишком рассчитывать. Ситуация в Маньчжурии, товарищ Шапошников?

— На этом театре военных действий наступление частей Освободительной армии Маньчжурской народной республики развивается успешно, хотя и не так быстро, как нам хотелось бы. Товарищ Егоров сумел соединить две группировки и захватил Цицикар, разбив наголову армию Маньчжоу-го. Начал продвижение вдоль дороги на Харбин. Как нам стало известно, сейчас японское командование концентрирует свои силы у этого города, тут создает фортификационные сооружения, сюда перебрасываются части Квантунской армии. Бои за Харбин будут тяжелым испытанием для вновь сформированных частей. Надо сказать, что маньчжурская армия императора Пуи практически разбежалась, около десяти тысяч, сохранивших остатки боеспособности пополнили отряды генерала Ма, который сейчас вошел в подчинение товарищу Егорову, остальные находятся в деморализованном состоянии и угрозы ля нас не представляют. Японцы остановили свое продвижение в Жэхе и перебрасывают все силы против армии МНР. Мы рассчитываем и на то, что в Харбине нам помогут наши бывшие соотечественники.

— Товарищ Сталин, мы провели переговоры с лидерами белогвардейских организаций в Харбине, кроме семеновцев. У них всё готово к выступлению. Они согласились на Ляодунский полуостров для создания там Желтороссии. — тут же дал справку Артур Христианович.

— Это правильное предложение, товарищ Артузов. Нам они повредить не смогут, а иметь в этом месте зависимый от нас анклав — вполне удовлетворительное положение дел.

— Товарищ Сталин, разведка фиксирует переброску в Корею и Маньчжурию японских резервов — как минимум трех пехотных дивизий. Мы считаем, что надо заключать договор с МНР и вводить туда войска Дальневосточного округа согласно нашему плану. — закончил доклад начальник Генерального штаба РККА Шапошников.

— Товарищ Сталин, японцы снова вышли на нас с требованием продажи КВЖД. Угрожают ее реквизировать силой. Есть большая вероятность того, что Япония может пойти на агрессивные действия против СССР. В их правительстве всё больше набирают вес ястребы — сторонники войны с Советским Союзом. — добавил нарком индел Молотов.

— У наших восточных соседей есть плохая привычка нападать без предупреждения. Надеюсь, что наши товарищи знают эту привычку и постараются не пропустить вероятный удар нашего противника. Вторую часть нашей Маньчжурской операции с привлечением сил РККА сейчас мы считаем несколько преждевременной мерой. Только при угрозе войны с Японией. Хотя вы правы, товарищи, вероятность того, что она начнется в ближайшее время весьма высока.

Иосиф Виссарионович отошёл к окну, вытащил из пачки папиросу и закурил, задумавшись. Тут в кабинет вождя зашел Поскребышев.

— Товарищ Сталин, срочное сообщение из Владивостока.

Сталин прочитал принесенную телефонограмму.

— Ну вот, товарищи, всё и определилось, Японский флот держит курс на Владивосток. Значит, пора вводить наши войска в Маньчжурию.

Заключение

Результаты Вторых парламентских выборов в Германии 6 ноября 1932 года.

Рейхстаг — 584 места.

Объединённый фронт (блок Социал-демократическая партия Германии, Коммунистическая партия Германии, Социалистическая рабочая партия Германии) — 296 мест.

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия — 93 места.

Партия Центра — 54 места.

Немецкая национальная народная партия — 48 мест.

Баварская народная партия — 19 мест.

Немецкая народная партия — 15 мест.

Немецкая государственная партия — 11 мест.

Партия немецких фермеров — 10 мест.

Имперская партия немецкого среднего класса — 10 мест.

Аграрная лига — 9 мест.

Немецкая ганноверская партия — 8 мест.

Радикальный средний класс — 6 мест.

Тюрингская аграрная лига — 5 мест.

Христианско-национальная и фермерская партия — 5 мест.

Народная партия справедливости — 4 места.

Если сравнивать с выборами в РИ, где первое место (но не абсолютное большинство) взяла Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, то в этом варианте истории победу одержал Объединенный фронт, вобравший в себя почти все левые силы, национал-социалисты потеряли 99 голосов, больше половины! И на 58 голосов больше получил ОФ, что позволило ему создать правительство на безкоалиционной основе. Сторонники Гинденбурга (Партия Центра, Немецкая национальная народная партия, Баварская народная партия, Немецкая народная партия) тоже потеряли общее количество голосов, но этим воспользовались мелкие партии. Они раньше просто не попадали в парламент или имели буквально 1–2 места, их позиции укрепились. Большинство из них были центристского или правого толка, тем не менее, правительство, согласно законам Германии, должны были формировать левые. Однако ситуация для левых сил была достаточно шаткая, во-первых, из-за позиции президента Германии Гинденбурга, который не хотел, чтобы в правительстве Германии появились коммунисты, что становилось практически неизбежным. Фон Папен, временно ушедший от большой политики тем не менее активно вёл работу с частью социал-демократов с целью раскола их партии и создания блока центристских сил. В связи с ростом влияния левых сил тот же фон Папен и его сторонники уговорили Гинденбурга не подписывать указ о запрете НСДАП. Более того, поднимался вопрос о легализации СС и СА, несмотря на скандалы, в которых были замешаны лидеры этих организаций. Полиция получила указание «спустить на тормозах» дело о нападении и убийстве Адольфа Гитлера и группы влиятельных нацистов. Поскольку обвинить коммунистов в нападении не получилось, это изобразили как акцию неизвестных лиц с целью ограбления. А в далеком Парагвае военный советник правительства, генерал-майор Занкевич, получил интересное предложение — организовать устранение занимающего аналогичную должность армии Боливии Эрнста Рема. Это предложение оказалось весьма хорошо оплаченным. И в начале тридцать третьего года Боливия потеряла еще одного ценного немецкого офицера, обладающего опытом боевых действий.

От автора: Спасибо всем за поддержку и интерес к моей книге.

Примечания

1

В. Маяковский «О мрази».

2

Два основных сорта кофе.

3

В главе использовались фрагменты из реальных статей и выступлений Тухачевского.

4

Пилсудский прекрасно знает имя и звание Тухачевского П. Тухачевский — это издевательское обращение Пан Тухачевский, выбранное Пилсудским для заочной дискуссии с красным командующим.

5

Герой намекает на фильм 2018 года Кима Дружинина «Танки», в котором действительно было полно идиотских эпизодов. Сравнивать с фильмом «Главный конструктор» советского времени даже не стоит.

6

Песня Вадима Егорова, использован ее текст.

7

Ну, Михаил тут преувеличивает, с пульсом за двести (пароксизмальной тахикардией) долго не живут.

8

Ассоциации с «Незнайкой»? Конечно же да!

9

Ассоциация с «Братством кольца» Толкиена.

10

С началом эры фотографии в правоохранительных органах начали составлять альбомы с фото преступника. Изобретателем фотографии под арестом считается французский криминалист Альфонс Бертильон.

В случае, если потерпевший или свидетель не могли опознать преступника по фото, было необходимо составить портрет, который упростит поиск.

В 1952 году французский криминалист Поль Шабо, районный комиссар, возглавлявший региональное управление полиции в Лилле, предложил использовать наборы фрагментов фотоснимков лиц в качестве основы для портретной композиции.

В 1960-х в ВНИИ МВД СССР «Идентификационный комплект рисунков». Комплект состоял из 1037 рисунков элементов лиц мужского пола и 724 рисунков элементов лиц женского пола, на которых изображения элементов головы и лица (прически, брови, глаза, носы, губы, подбородки, ушные раковины, морщины и складки кожи и такие сопутствующие элементы, как головные уборы и очки) представлены на прозрачных пленках (диапозитивах). Рисунки выбирались и вносились в портрет по указанию очевидца. В последующем комплект рисунков был доработан и дополнен.

Также использовались приборы линейного типа. В них применялись парные катушки с намотанной фотопленкой с изображениями частей лица. При использовании 10 снимков можно было получить 1000 комбинаций.

В 1990-е годы в составлении фоторобота начали применять компьютерные программы.

11

Грибоедов «Горе от ума».

12

В РИ впоследствии полковник, командир 19-й механизированной бригады РККА, репрессирован и расстрелян в 1938 году.

13

В РИ А. А. Солонина был осужден в 1930 году по делу «Весна» на 10 лет, выпущен на свободу в 1936 году. После этого получил звание генерал-майора, доктора наук, должность профессора в Химико-технологическом институте г. Рубежное.

14

См. книгу «Мы, Мигель Мартинес».

15

Василий Михайлович Михайлов — партийный деятель, участник строительства Днепрогэса, назначен ответственным за строительство Дворца Съездов. Репрессирован. Расстрелян в 1937 году. (РИ).

16

Архитектор, спланировавший Днепрогэс.

17

В РИ полностью семилетнее образование в сельской местности получилось ввести уже после войны в пятидесятые годы.

18

Система пожизненного найма практиковалась в Японии со второй половины девятнадцатого века, но юридически оформилась в 1930 году компанией «Мацусита Электрик Индустриал». Применялась кроме Японии в крупных корпорациях США. В СССР были попытки внедрения подобной системы, например, гарантий рабочего места направленному на обучение в вуз специалиста, который должен был потом на этом месте отработать определенное время.

19

Пятницыну вспомнился синхронный перевод одного итальянского фильма, где так примерно продублировали эту весьма экспрессивную итальянскую речь.

20

Великой Октябрьской социалистической революцией — это день стал называться не так давно, в начале тридцатых появились статьи с таким названием, сам Сталин и его соратники еще долго называли этот день — Октябрьским переворотом. Более честно и более точно.

21

В РИ Масахико Амакасу закончит плохо: будет до последнего в окружении императора Пуи, когда Квантунская армия капитулирует, примет яд. В фильме «Последний император» Бернардо Бертолуччи — застрелится… но тут уже вольность художника.

22

Ма — это фамилии нескольких высокопоставленных китайский чиновников и военных, в основном, на Севере Ктая, большинство из них были активными противниками вторжения Японии, генерал Ма Чжаньшань был недоволен политикой Гоминьдана и в сороковых годах перешел на сторону коммунистов.

23

В главе использованы материалы статьи А. Г. Зорихина «Японские оценки Красной армии в 1923–1939 годах».

24

В сентябре 1932 года шести пехотным дивизиям Квантунской и Корейской армий, по японским оценкам, противостояли восемь стрелковых дивизий ОКДВА за Байкалом (в действительности 11), 50 танкам — 250 (в действительности 733), 100 боевым самолётам — 200 (в действительности 267).

25

Агент Купер — Павел Александрович Миф, он же Михаил Александрович Фортус, он же Вильгельм, он же Джозеф, русский революционер и разведчик, работник Коминтерна, участник Китайской революции, историк, экономист. Репрессирован, расстрелян в 1938 году.

26

В РИ это небольшое поселение будет уничтожено во время Гражданской войны в Китае в конце тридцатых годов.

27

Михаил Алексеевич Пржевальский — двоюродный брат путешественника Николая Михайловича Пржевальского, генерал от инфантерии, командующий Кавказским фронтом во время Мировой войны. В двадцать первом пытался взять Екатеринодар, был разбит частями Буденного.

28

Воспользовавшись отрядом белогвардейцев Шэн Шицай совершил военный переворот. Стал новым губернатором Синьцзяна, на пике власти в 1942-м году, уверенный в поражении СССР, начал активные репрессии против коммунистов. Потом пытался к ним примкнуть, предлагал присоединить Синьцзян к СССР, когда понял. Что коммунисты войдут в провинцию, бежал на Тайвань, вывез 50 грузовиков с «честно заработанным имуществом», в том числе там было полторы тонны золота и в десять раз больше (по весу) серебра. Быть губернатором провинции при Гоминьдане было весьма прибыльным занятием.

29

Оба были расстреляны по приказу Шэн Шицая.

30

Герой почти точно цитирует высказывание одного известного политика Украины.

31

Всего было выпущено 100 экземпляров с 1930 по 1937 год.

32

Деньги (польск).

33

С 1945 года в РИ это здание стало носить название «Славянский дом».

34

В 1928 году, поссорившись с Гитлером, Эрнст Рем уехал в Боливию, где был военным советником.

35

Мария Фортус — полковник, легендарная советская разведчица. Сестра Павла Мифа, одного из деятелей Коминтерна, участника революции в Китае. Начинала в партии эсеров, с 1918 года в партии большевиков, отличалась отчаянной храбростью, дважды приговаривалась к расстрелу, выживала чудом. Проникала в банду Махно, провела несколько серьезных операций в Испании во время Гражданской войны, во время Великой Отечественной готовила операции для другого легендарного разведчика — Кузнецова.

Content

Влад Тарханов
Мы, Мигель Мартинес 2
Объективная реальность

Вступление

Глава первая Что делать, и кто виноват

Глава вторая По ком звонят твои колокола

Глава третья За страх или за совесть?

Глава четвертая Красный Бонапарт

Глава пятая Казнить нельзя помиловать

Глава шестая Заложник

Глава седьмая Арбатские мотивы

Глава восьмая Пороховой комитет

Глава девятая Сны Веры Павловны

Глава десятая Из дальних странствий возвратясь

Глава одиннадцатая Текущие проблемы

Глава двенадцатая Веймарский узелок

Глава тринадцатая Мюнхенская рапсодия

Глава четырнадцатая Объединённый фронт

Глава пятнадцатая Выборы, выборы, кандидаты…

Глава шестнадцатая Подготовленный визит

Глава семнадцатая Жаркое лето в Харбине

Глава восемнадцатая В фокусе интересов

Глава девятнадцатая Китайский гамбит

Глава двадцатая Узелок завяжется

Глава двадцать первая Гений черного пиара

Глава двадцать вторая Не всё решают деньги

Глава двадцать третья Пражская осень

Глава двадцать четвертая Москва, как много в этом звуке

Глава двадцать пятая Над Москвой облачное небо

Заключение

Примечания