Влад Тарханов

Мы, Мигель Мартинес. Гражданская война

Вступление

Москва. Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова

1 ноября 1932 года

Наш мир состоит из случайных событий. И чтобы придать им хоть какую-то видимость закономерности, человек придумал статистику, я уже не говорю о теории вероятности. И всё-таки случайность стоит в основе всех закономерностей. Наверное, именно случайность вырвала из нашего настоящего сознание Миши Пятницына и бросила его в психоматрицу Михаила Кольцова, отправив его в прошлое. Кто-то утверждает, что прошлого нет, есть только настоящее — единственное состояние материи.

Но для нашего героя прошлое стало настоящим, перечеркнув выкладки философов и маститых ученых. Как-то два Михаила смогли договориться и ужиться в одном теле. Бывает. Сейчас они вдвоем пьют чай. Почему вдвоем, если на столе стоит всего одна кружка? Так всё просто — только что между ними состоялся непростой разговор. Очень непростой. Всё никак не могут поделить двух женщин. Миша, который Пятницын, до сих пор не может забыть знойную красавицу-испанку, с которой познакомился в Париже и очень хочет поехать туда снова, в тайной надежде ее увидеть снова. А Кольцова опять-таки переклинило на Марии Остен. И наш попаданец ничего с этим поделать не мог. Хотя и знал, что любовь к Маше приведет Кольцова к расстрельной стене. Но кто ты такой, чтобы противиться высоким чувствам? Как там в песне поется «не стой на пути у высоких чувств, а если стоишь — отойди…»[1]? Наверное… Это, конечно же, напоминает шизофрению: классика — в сознании человека живут две личности, которые борются между собой. Нет-нет, считать каждого шизофреника попаданцем не стоит. Наш мозг и не такое выкидывает, если завернёт куда-то не туда. Но серьёзный разговор состоялся. Михаил вышел на балкон. Он редко это делал, еще реже делал это с кружкой чая. Его квартира не была в самом престижном подъезде и окна ее смотрели не на реку, а на теплостанцию. Такой себе пейзаж после битвы промышленности и природы, в котором победила промышленность. Руки у Миши дрожали, он пил горячий чай большими глотками, обжигаясь, стараясь привести нервы в порядок. Как и всегда: в жизни самое сложное найти компромисс. Чаще всего с самим собой.

[1] Вольное цитирование БГ

Глава первая. Буря на съезде

Москва. Большой театр.

7 ноября 1932 года

Когда я подъехал к Большому театру — площадь перед ним напоминала оживленный вокзал. Множество народа, большинство было в военной форме, многие носили френчи и гимнастёрки без знаков различия, такая одежда была очень широко распространена в народе. Сюда съезжались делегаты со всей страны. Насколько я знал, должны были прибыть тысяча двести двадцать шесть делегатов с решающим голосом и восемьсот одиннадцать с совещательным. Кроме этого была большая делегация из коммунистических партий, входящих в Коминтерн, представители иностранных государств, журналисты. Конечно же я, как корреспондент газеты «Правда» аккредитацию на съезде получил. Настроение у людей было праздничное — всё-таки пятнадцатая годовщина Октября, правда, это еще день вооруженного восстания или военного переворота. Хотя название Великая Октябрьская социалистическая революция уже несколько раз мелькнуло в прессе, но пока еще не стало устоявшимся, официальным. Съезд был созван для того, чтобы откорректировать планы первой пятилетки. Официально именно так: из-за голода и перегибов в проведении коллективизации сельского хозяйства пришлось притормозить ряд некоторые индустриальные проекты, возникла угроза того, что за четыре года планы первой пятилетки так и не будут выполнены, более того, вся программа индустриализации нуждалась в кардинальной переделке или доработке, с учетом тех знаний, которые получены были от попаданца Пятницына (Кольцова).

Но было и вторая, скрытая часть, намного более важная, именно на съезде оппозиция, реальная, троцкистская, намеревалась дать бой товарищу Сталину и добиться его отставки. Обстановка перед съездом накалялась. Ходили слухи о том, что было предотвращено покушение на товарища Кирова. Правда, это были только слухи, никто ничего толком не говорил, но всё-таки, дыма без огня не бывает. Пятого утром в аварию попал автомобиль Лакобы, друга и доверенного человека Сталина. Сам Нестор выжил, а вот его жена находилась в тяжелом состоянии в больнице, и врачи за ее жизнь борьбу проигрывали. Была эта авария случайностью? Навряд ли. Очень надо было, чтобы у вождя на съезде не было поддержки силовиков. Мне почему-то так показалось. Да, я знал чуть-чуть больше, чем другие, но только чуть-чуть. После проведенной мной ликвидации Троцкого, я был втянут в игру с оппозицией, готовившей переворот. Мне удалось передать тайным троцкистам компромат на Сталина, этот материал конечно же, был искусно изготовленной фальшивкой[1]. Впрочем, как и аналогичный материал на руководителей страны, верных сталиницев. Но этим я уже не занимался. Я долгое время был в командировке в Германии, где удалось добиться того, чтобы на выборах победил Объединенный фронт левых сил, включивший в себя и коммунистов. Удалось мне нарыть такой убойный компромат на Адольфа Гитлера, что его однопартийцы предпочли от фюрера немецкой нации срочно избавиться[2]. Отписав отчеты по своей поездке (а это заняло у меня не один день) я снова втянулся в привычную работу: редактировал «Крокодил», а вот от «Огонька» меня освободили. В «Правде» появился цикл моих статей о выборах в Германии. Так что финансово я обижен не был, хотя ставка главреда «Огонька» помахала мне ручкой вместе с одноимённой должностью.

Впрочем, на жизнь мне хватало. И еще, как только приехал, оформил развод. Давать его мне Лизка Ратманова не хотела. Но тут пришлось подключить связи, так что делить нам было нечего, через решение суда удалось всё это провернуть и весьма энергично, так что на съезд я приехал холостым человеком.

Как оказалось, я всё-таки появился рановато. Делегаты и приглашенные товарищи только-только начали втягиваться в здание театра, толкаться в этой шумной толпе мне не хотелось. Тем более, что для прессы должен был быть отдельный вход, насколько я помнил обычную организацию дела. Правда, стоять на улице тоже было не комильфо. А общаться со знакомыми, которые то тут, то там мелькали в толпе мне как-то совершенно не хотелось. Нервы? Наверное, да. Я понимал, что этот, Пятнадцатый, внеочередной съезд ВКП(б) станет съездом историческим. Вот только мне не хотелось, чтобы эта история прихлопнула меня как таракана тапком по черепушке.

Я остановился и закурил. Трубку не брал — обошелся папиросами. Пока курил, перестал следить за обстановкой, наслаждаясь ароматом табака.

— Миша, прикурить не найдется?

Голос этого человека я узнал бы из тысячи. Уверенный, властный, чуть-чуть покровительственный. Настоящий барин. Ну да, для меня его появление тут было неожиданностью.

— Алексей Николаевич! Рад вас видеть, прошу…

Толстой тоже был без трубки, которую довольно часто курил, но чаще всего в домашней обстановке. Он вытащил папиросу из портсигара, я дал огоньку, теперь мы пыхтели дымом в небеса уже на пару.

— А вы что, Алексей Николаевич, в числе приглашенных или даже делегатов? — поинтересовался я с маленькой подковыркой. Толстой не так давно вернулся из эмиграции, был тепло принят на родине, но стать делегатом партийного съезда ему, конечно же, не светило. Впрочем, мы с ним контактировали довольно давно — он участвовал в моём проекте «Пожары» — книге, в которой каждую главу писал новый автор, и там засветились лучшие из писателей, я тут приложил к этому все усилия. Но меня больше удивило то, что Толстой не побоялся подойти ко мне, ведь знал, что меня выкинули из «Огонька», для большинства своих «друзей» я тут же оказался в списках нежелательных контактов. А он совершенно из другого теста.

— Да нет, Миша. Если честно, то просто проходил мимо и тебя увидел. Чистая случайность. Но вот только хотел кое-что уточнить… Я твои статьи про выборы в Германии читал, получается, мы с тобой были в Веймарской республике в одно и тоже время, и не пересеклись, вот что удивительно! Я вернулся оттуда неделю назад, смотрю, в правде твои репортажи! Ну, думаю, сукин сын Кольцов, как ты от меня в Берлине смог скрыться?

— Ну да, Алексей Николаевич, что там того Берлина, большая деревня, право слово!

Толстой удовлетворенно пыхнул папироской и засмеялся:

— Да, Мишаня, тебе по-прежнему палец в рот не клади. Слышал я, что у тебя проблемы со здоровьем были? Мне сказали, что из-за этого тебя и от «Огонька» освободили? Это правда?

— Что освободили? Правда. И что со здоровьем было не слишком — тоже правда. Придумали мне синдром хронической усталости. Переработался. Сказали на время нагрузки снизить.

— Да, а у меня Миша, сейчас какой-то временный застой, вот, приехал, превращаюсь из писателя в общественного деятеля и журналиста. Хотел закончить «Хождение по мукам», но пока никак не могу приступить к третьей части. Мне кажется, первую надо переработать. А еще в голове вертится одна интересная историческая личность, вот, думаю, как бы к ней подобраться. Угадай с трёх раз, кого хочу изваять?

— Ну, вы у нас, Алексей Николаевич, фигура крупная, так что и замахнуться попробуете на личность масштабную, Петра Первого, например?

— Скучно с тобой, Кольцов, всё ты угадываешь с первого разу! Пойду я от тебя, кажется мне, что ты что-то не то куришь! Умный больно!

— Что, угадал?

Я сделал квадратные глаза. Моя удивленная физиономия Толстого порадовала. Он расплылся в добродушной улыбке отчего стал похож на милейшего сенбернара.

— Угадал, Мишаня. Он ведь тоже устроил революцию, только сверху! Но как это правильно подать? Вот в чём вопрос!

— Тут я вам не советчик, Алексей Николаевич! Вас учить — только портить! Но вот если уж задумали, так не кладите под сукно: неправильно это, чтобы такие замыслы долго томились!

— Тут ты Миша, не прав. Это вы, журналисты свежие мысли сразу на-гора выдаете. У нас, писателей текст вызреть должен. В голове сложиться. Уложиться. И только тогда получить отражение в виде коряво нашкрябаных строчек! Ладно, заговорил ты меня! Пойду я.

Пока мы разговаривали, народ постепенно втягивался в здание Большого. Ну что же, вполне возможно и мне попасть на журналистский балкон не отдавив себе ливер. Так что пора!

* * *

В зале Большого театра

Съезд открыл Лазарь Моисеевич Каганович. Он говорил недолго, поздравил с пятнадцатилетием Советской власти, после чего предоставил слово для праздничного доклада товарищу Сталину. Я находился на галерке вместе с другими журналистами и не мог не отметить, что все делегаты были в сильном возбуждении и ждали выступление Иосифа Виссарионовича с большим нетерпением. Он вышел на трибуну и привычным жестом успокоил зал. Наступила абсолютна тишина, казалось, что даже кашлянуть боялись. Даже время застыло и стало каким-то вязким, тяжелым. Вождь из-за трибуны внимательно посмотрел на притихший зал. И начала говорить: как всегда, спокойно, уверенно, немного даже монотонно, но в его голосе была та сила, которая заставляла людей внимательно вслушиваться в каждое произнесенное слово.

— Здравствуйте товарищи! Делегаты съезда и приглашенные гости! Мы собрались с вами в день маленького юбилея: ровно пятнадцать лет назад большевики совершили государственный переворот и взяли власть в стране в свои руки! (бурные аплодисменты)

— За это время мы совершили невиданный исторический эксперимент, построили первое в мире государство рабочих и крестьян! (овации)

Иосиф Виссарионович сделал еще один легкий жест рукой и все аплодисменты мгновенно стихли, как будто их и не было вовсе.

— Мы прошли через тяжелейшие испытания Гражданской войны, отразили интервенцию капиталистических государств, взяли курс на коллективизацию сельского хозяйства и индустриализацию. В основе наших достижений лежит планирование всего нашего хозяйства, составленный пятилетний план партия считает необходимым выполнить за четыре года!

Зал опять взорвался аплодисментами.

— Но в ходе выполнения поставленных задач возникли серьезные проблемы. И наш пятилетний план нуждается в серьезной корректировке, товарищи! Поэтому мы собрались с вами на внеочередной съезд, ибо положение в партии становится снова критическим. Я бы сказал, мы накануне нового оппозиционного раскола и чуть ли не нового витка Гражданской войны! Партия, правительство, наши органы охраны государства не спят. Была проведена серьезная операция по выявлению и предотвращению партийного раскола. Вы знаете, что вам буквально накануне заседания раздали брошюрки с материалами к съезду, уверен, многие не успели их еще прочитать, потому что были заняты — хлопали в ладоши товарищу Сталину.

В зале смех, перешептывание, заметное оживление.

— Вы сейчас откроете эти материалы и будете очень удивлены. Но перед тем, как вы их прочитаете, мы хотели, чтобы вы просмотрели документальный фильм. Это будет для всех нас и познавательно, и интересно. После фильма будет сделан небольшой перерыв, в ходе которого вы сможете ознакомиться с розданной вам брошюрой, думаю, мы сможем ее обсудить, товарищи!

Иосиф Виссарионович покинул трибуну, кулисы разъехались, открылся большой белый экран. Свет в зале погас. Хорошо поставленный голос диктора стал говорить:

— В начале прошлого года группе наших сотрудников ОГПУ стало известно о заговоре против Сталина и советской власти, который готовится ее врагами. Это были искусно замаскировавшиеся троцкисты, которые сумели избежать партийных чисток и готовились взять реванш в ближайшее время, отстранив от власти руководство страны и товарища Сталина. Чтобы выявить преступников и врагов народа было решено провести специальную операцию, названную «Трест-3». В ходе этой операции были отобраны группа товарищей, которые изображали из себя подпольную антисталинскую группировку, обладающую компрометирующими материалами на товарища Сталина.

В начале фильма шли смонтированные кадры успешного строительства советской власти, проведение электричества в сельскую глубинку, строительство заводов, коллективные сельские хозяйства, тракторами обрабатывающие землю. Ну а дальше пошел намного более интересный видеоряд.

— Было решено предоставить врагам народа нужный им материал. Сейчас вы видите, как сотрудники ОГПУ вместе с работниками государственного архива работают с личным делом товарища Сталина, собранного царской охранкой. Была использована обложка и настоящие материалы из личного дела товарища Сталина, в которые были вложены искусно изготовленные фальшивые материалы о сотрудничестве товарища Сталина и царской охранки. А теперь кадры того, как эти документы были переданы врагам народа хорошо законспирированным агентом ОГПУ.

И вот тут у меня сердце екнуло вниз. Неужели они еще и умудрились что-то заснять? Но нет — это были постановочные кадры, на которых высокий молодой человек отдавал толстому мужчине в белом костюме портфель с документами, за что получал свою пачку серебряников. По залу прокатился гул голосов, впрочем, появившиеся сотрудники НКВД быстро заставили людей замолчать только одним своим присутствием.

— Благодаря внедрению в стан заговорщиков наших агентов, планы врагов народа стали известны органам охраны правопорядка. Они уже провели несколько громких операций, направленных на дискредитацию советской власти и партийного руководства страны. Это и так называемое дело «Весна», направленное против армии, и дело промпартии, направленное на развал индустриализации нашего государства, это и организация искусственного голода в различных регионах нашей страны. Но мы сумели раскрыть их подлые замыслы! Сейчас проходят аресты руководителей заговора и главных действующих лиц планируемого переворота. Ничто и никто не может нарушить единство партии и народа, идущих по пути строительства социализма в нашей стране!

Вспыхнул свет. На сцене увидели товарища Кирова. В рядах зрительного зала выстроились сотрудники НКВД.

— Товарищи делегаты и гости съезда. Сейчас сотрудники народного комиссариата внутренних дел помогут покинуть зал тем, кто был связан с заговором и попыткой государственного переворота. После небольшого перерыва съезд продолжит свою работу!

[1] См. Книги «Мы, Мигель Мартинес» и «Мы, Мигель Мартинес. Объективная реальность»

[2] См. «Мы, Мигель Мартинес. Объективная реальность»

Глава вторая. Война в кулуарах

Москва. Большой театр

7–9 ноября 1932 года

— И в конце своего доклада я хочу сказать об очень важном вопросе, товарищи! А именно о кадровом вопросе! Кадры решают всё! Вы сами знаете это. Только опираясь на наши партийные кадры и сочувствующих товарищей, мы сумели победить в Гражданской войне и начать серьезные преобразования в нашем социалистическом государстве. Но сейчас, когда прошло пятнадцать лет после начала величайшего эксперимента в истории, мы столкнулись с очень серьезной проблемой, товарищи! Многие наши руководящие товарищи все ещё живут в условиях Гражданской войны! Это недопустимо, товарищи! Гражданская война окончена! Революция в нашей стране окончательно победила! (бурные аплодисменты) Гражданская война окончена! Сейчас нельзя рассматривать граждан нашей страны через прицел винтовки! Мы все вместе строим социалистическое государство, первое в мире государство рабочих и крестьян, в котором нет эксплуатации человека человеком.

Иосиф Виссарионович налил в стакан воды из графина, сделал несколько глотков, после чего продолжил:

— Поэтому мы решительно против классового подхода как при принятии на работу, так и при решении вопроса с получением образования. С этого года мы отменяем ограничения для поступления в учебные заведения для детей, чьи родители относились к буржуазии или чиновникам царского режима. Те, кто не примирился с Советской властью — уехал за границу, и мы не препятствовали их отъезду. Пусть живут где хотят! Если человек принимает нашу власть, живёт по советским законам, строит с нами социализм, никакие ограничения его прав и свобод не становятся законным действием. Если ты враг советской власти и вредишь ей — то с этим должны разбираться исключительно органы внутренних дел. Определением вины того или иного гражданина СССР и мерой его наказания может только суд, потому что только такое торжество права отличает наше общество от общества загнивающего капитала. (овации)

Сталин переждал вал оваций, повинуясь его взгляду, зал притих.

— Мы находимся на этапе индустриализации и коллективизации нашей страны. Есть на этом пути и перегибы. И ошибки. Многие из них стали результатом того, что у нас крайне велик дефицит грамотных кадров. Всюду! В сельском хозяйстве, из-за чего во многих колхозах у руля становятся бывшие кулаки, крепкие хозяева. Если такой бывший кулак работает честно, на благо коллектива и государства, мы не вправе вспоминать ему его прошлое, но, если он начинает вредить государству — такие кадры будут нещадно вычищаться из трудовых коллективов. В промышленности — большой приток рабочих рук произошёл за счёт вчерашних крестьян. Это закономерный процесс, товарищи! Потому что в промышленность просто неоткуда больше брать рабочих, большая часть населения нашей страны — в селе! И грамотность этих рабочих кадров крайне низкая! Отсюда большой процент брака, который стал бичом всех наших предприятий! Современная армия — это армия, насыщенная техникой, требующая грамотного красноармейца. В первую очередь, технически грамотного. И тут опять проблемой становятся недостаточная грамотность призывников. Но есть у нас проблемы и в научных кадрах, и кадрах управленцев. В нашей науке появились кадры, которые свои посредственные знания скрывают за цитированием к месту и не к месту классиков марксизма-ленинизма. Идеологическая составляющая в науке крайне важна, товарищи! Но, если у тебя в расчетах дважды два равняются пяти, то никакая цитата из Маркса не сделает твою научную работу ценной для страны! Есть много вопросов и к кадрам управленцев, к сожалению, их взять было просто неоткуда. И у нас очень много не слишком грамотных товарищей, занимающих ответственные посты. Многие из них делают правильные выводы, продолжают учиться, получать знания, необходимые для качественного решения государственных задач, но есть и такие кадры, которые считают, что их былые заслуги в годы революции и Гражданской войны делают их кастой неприкосновенных. Так вот, у нас неприкосновенных нет! Мы их всех отправили на свалку истории пятнадцать лет назад! Будь честен с собою — учись, становись лучше, решай государственные проблемы лучшим способом — честь тебе и хвала! Если же ты предпочитаешь почивать на лаврах — извини, но просим такого товарища на выход! Не смотря ни на какие его заслуги в прошлом! Это наш подход товарищи! Это торжество коммунистической справедливости! (бурные аплодисменты, переходящие в овации).

— Что предлагает партия для того, чтобы исправить ситуацию с кадрами?

Иосиф Виссарионович сделал паузу и стал внимательно осматривать несколько поредевший зал. Ну да — сотрудники НКВД вывели из него сто сорок шесть делегатов с решающим голосом и восемьдесят семь с совещательным. Это были те, кто был замешан в заговоре Енукидзе-Тухачевского, вот только в этом треугольнике заговорщиков отсутствовала такая третья вершина, как Ягода. И чистка ОГПУ после преобразования этого органа безопасности в НКВД обеспечила силовую поддержку вождю. Правда, чтобы провести такую чистку, пришлось постараться. Меры по обеспечению безопасности были приняты самые решительные: все, кто проходил в зал заседаний должен был оставить оружие, при этом делегаты проходили еще и через рамки-металлоопределители. А количество сотрудников наркомата внутренних дел, привлечённых к обеспечению безопасности было более двух тысяч человек (не только в Большом театре, но и всей столице). Зал внимательно вслушивался в его речь.

— Первое: мы настаиваем на внимательном отношении к имеющимся кадрам. В том числе специалистам старого режима, которые честно работают на благо трудового народа, советской власти. Это касается кадров всех уровней, товарищи! Мы обязаны использовать опыт и знания всех людей, готовых строить справедливое общество! Второе: мы считаем крайне важным улучшить качество обучения, решить вопрос дефицита учителей, в первую очередь, в сельской местности. Сейчас всё село охвачено только начальным трехлетним образованием, восьмилетняя школа всё ещё недоступна для большого числа советских граждан, и эту тенденцию надо решительно преодолевать! Поэтому мы решительно увеличили количество педагогических учебных заведений. А в педагогических вузах открыли военные кафедры. Теперь молодые учителя получат и начальную военную подготовку, а после полугодовых сборов в войсках станут младшими красными командирами! Девушки пройдут подготовку военных медицинских работников. И полученные знания они должны будут передавать своим ученикам! Сдача норм ГТО и получения значка «Ворошиловский стрелок» должно стать нормой для нашей советской молодежи. Развитие модельных кружков, системы ДОСААФ, активное увлечение молодежи планерным спортом — вот цели, которые должен поставить перед собой верный помощник партии — Ленинский комсомол!

В зале заметное оживление. Все понимали, что такие изменения происходят только потому, что страна готовится к большой войне.

— Начальная военная подготовка в школах — мы считаем, что в качестве учителей этого предмета надо привлекать военных, прошедших школу Гражданской войны, боевых действий! Это те кадры, которые смогут привить нашей молодежи понятия военной дисциплины, умение выживать в сложных обстоятельствах, настоящий советский патриотизм! Третье: мы работаем над повышением профессионального уровня рабочих на заводах, работников сельского хозяйства, привлекаем для обучения мастеров и специалистов из разных стран. Повышение квалификации — важнейшее дело каждого работника! Четвёртое: будет проведена переаттестация научных работников и управленцев — это коснется руководящих кадров как отдельных предприятий, так и наркоматов в целом. Для тех, чья квалификация окажется низкой, будут организованы курсы переобучения и повышения квалификации. Если и после них управленец не пройдет аттестацию — он будет переведен на менее ответственную работу или вообще уволен, в зависимости от способностей! Но не надо думать, что партия будет наблюдать свысока за этими тенденциями, оставаясь в стороне! Нет, товарищи! Грамотные кадры в партии — это тоже насущная необходимость! И в ближайшее время мы проведем и партийную аттестацию, причём она будет проводиться раньше аттестаций научных и управленческих кадров. Своим примером партия покажет настоящий, большевистский подход к делу! И к аттестации будут привлечены все партийные кадры. В том числе и секретари Политбюро ВКП(б), все без исключения! (овации, крики «Да здравствует партия!» «Да здравствует товарищ Сталин!»).

* * *

— Что скажешь, Мироныч?

— Скажу, Коба, что идея переаттестации партийных кадров большого удовольствия среди делегатов не вызвала. Понимают, что для многих это будет вылет из партии.

— Как думаешь, попробуют выступить против?

— Сейчас, однозначно, нет… После того, как мы почти децимацию провели, не рискнут. Но чуть погодя начнут пытаться что-то делать. С тёплыми местами расставаться неохота.

— Понимаешь, Мироныч, если периодически не пропалывать кадры партийной бюрократии, то она нас сожрёт, не подавится!

— Понимаю, Коба! Как дела у Глухого?

— Плохи у него дела. Врачи говорят, что смогли вытащить Сарию с того света, вот только она ходить не сможет, да и говорить придется учиться. Ей пластину в череп вставили, в общем, до сих пор там всё на честном слове. Никто не скажет, что лучше — вот так жить или умереть.

— Нестор сильный товарищ. Он справится.

— Надеюсь на это. Выяснил, кто за этим стоит?

— Исполнителей мы взяли, Коба. Только это не люди Енукидзе. И не коминтерновцы. Очень похоже, что это нам привет передают за смерть Литвинова. Скоро буду знать точно.

— Ну, на тебя-то покушались эти…

— Верно, Коба, это уже точно известно.

— И надо было тебе эту Мильду Драуле сюда тащить? Драл бы ты ее в Ленинграде. Хорошо, что Строитель предупредил, что по Николаеву[1] могут работать. И взяли мы его вовремя. А ведь его провели в Кремль! Паукер нихрена мышей не ловит!

— Так ты решил всё-таки Власика ставить на охрану?

— Решил, да… А ты остепенись, Мироныч! Женись! Наделай юных Костриковых[2]. Будем дружить семьями. А то — то с одной, то с другой… Вах! Как нехорошо.

— Так молодой я еще, не нагулялся совсем…

Киров состроил покаянную физиономию, мол нашкодивший сынок получает разнос от строгого папаши. Сталин рассмеялся. Ну не мог он сердится на своего друга.

* * *

— Карл Викторович, он здесь!

Паукер стремительно вошёл в комнату, которая была раньше пристанищем костюмеров, но сейчас ее для своих целей оккупировала охрана Сталина. В комнате находился человек в наручниках. Среднего роста, он имел совершенно неприметную внешность: правильные черты лица, короткая стрижка, особых примет нет. Вот только глаза у него были какими-то бесцветными, рыбьими. На столе находились его документы и револьвер.

— Так-так, кто это у нас такой? Семён Григорьевич Горчак, рабочий, так… работаешь на предприятии «Электротрест» города Ленинград. Тааак… И что тут у нас? Револьвер системы Наган. И как он у тебя, Сёма, оказался? Расскажешь? Или будешь в молчанку играть? Так вот — не получится. О том, что тут тайник есть с револьвером мы знали и следили за ним. Ты ведь удивился, когда тебе брали, а выстрела не было? Так там пороха в патронах не было, кто тебе, дураку, патроны боевые оставит, даже не холостые, не вываренные, там песок в гильзах.

— Сразу расстреливайте и дело с концом! — буркнул Горчак. — Признаюсь, что хотел убить товарища Сталина.

— О! Сёма, Сёма, ты хочешь так легко уйти? Лёгкую смертушку еще заслужить надо! Нет, ты нам всё расскажешь, кто тебя надоумил покушение на товарища Сталина совершить, кто оружие дал, кто обучил стрелять. Ты же в Гражданскую не воевал? Мал был. Сколько тебе? Двадцать шесть лет?

— Я убеждённый троцкист! Я считаю товарища Сталина главной опасностью и предателем дела революции!

— Ну вот видишь, Сёма. Как ты заговорил. А почему на съезде не взял слово, не выступил с обличающей товарища Сталина речью? Сказал бы это товарищам по партии, если ты прав. Тебя бы поддержали.

— Издеваетесь? Сюда отбирали только преданных сталинистов.

— Но ты-то попал, да не только ты… Вона сколько людей вывели из зала. Да не всех, как я вижу.

— Я запасной вариант. Это… если бы не поверили, что Сталин был агентом охранки…

— Так он не был агентом охранки! И что?

— Если бы съезд поверил Сталину, тогда я должен был и воспользоваться револьвером.

— И ты решил им воспользоваться?

— Решил! Я должен был это сделать! Вы ничего не понимаете! Он страшный человек! Да и человек ли он — я не знаю! Они всех вас сожрёт! Каждого! Это вы сейчас голосуете за него, тянете руки, а потом вас всех — под трибунал и в крематорий! Всех! Никого не пожалеет!

— Уууу, батенька, да ты решил под сумасшедшего закосить, извини, не выйдет. Всё равно расколоться придётся.

— Я знаю! Я точно знаю! Мне сон был! Вещий!

— Ну вот что, вещий Олег ты наш, кончай под дурку косить. Разговор у нас будет длинный. Очень длинный. И имена ты назовёшь. Потому как они нас очень-очень интересуют. И что тебе мешало жить? На работе на хорошем счету? Происхождение — самое что ни на есть пролетарское. Живи и работай! Так что, будешь пургу нести про голоса в голове? Так никто тебе не поверит. Ладно, считай, что знакомство у нас с тобой состоялось. Ну а сейчас тобой займутся другие товарищи.

— Бить будете…

— И бить в том числе. А ты что думал, тебе конфетку выдадут за попытку убийства товарища Сталина. Правда, ты и без пыток нам всё расскажешь. Поверь мне, мы умеем правду узнавать, так что будь другом, облегчи мне задачу. Расскажи всё ребятам сам, добровольно.

— Я пыток не боюсь!

— И зря, Сёма, поверь мне, зря!

* * *

— Товарищ Сталин, сотрудником НКВД Михалёвым в ходе обследования Большого театра в мужском туалете была обнаружена закладка — револьвер системы Наган с патронами. Револьвер был оставлен на месте, патроны заменены на фальшивые, без пороха. За закладкой установлено наблюдение. Девятого ноября в десять часов тридцать три минуты в кабинку зашел делегат съезда с совещательным голосом Семён Григорьевич Горчак, двадцати шести лет. Год назад стал членом ВКП(б). Год кандидатского стажа. Рекомендации получил от старых партийцев, рабочих своего предприятия. Характеризуется как хороший работник, активно участвовал в партийной жизни предприятия. Семьи нет. Женат не был. Родители погибли от тифа в Гражданскую. Воспитывался в детском доме, потом пошел работать, получил специальность электрика. Но вот как он попал в делегаты съезда — странная история. Есть списки делегатов, первоначально его в этих списках не было. Но вот буквально накануне произошла корректировка списков, так Горчак попал в число делегатов с совещательным голосом.

— Надо обязательно выяснить, кто его провёл в делегаты, кто стоит за этим… гражданином. Не могло быть так, чтобы следов не осталось.

— И ведут следы в Ленинград, товарищ Сталин. Горчак считает себя убежденным троцкистом. Кто-то ему мозги промыл. И очень серьезно. Связь с группой Енукидзе-Тухачевского налицо, и он ее не скрывает, только есть шанс, что за ним стоят и другие люди.

— Хорошо, товарищ Паукер, только ваши подозрения к делу не пришьёшь, нам нужны имена, только смотри, чтобы не было оговора. Нам надо точно знать, с кем он общается, кто его сюда на съезд отправил, кто оружие передал. Всё знать. День за днём, час за часом. И смотри, охранять его лучше, чем меня! А то есть такая плохая тенденция — у нас виновники покушений как-то слишком быстро исчезают из жизни, ничего рассказать не успевают. Тут такого произойти не должно! Головой за него отвечаешь, товарищ Паукер! Тебе это понятно?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Вот и хорошо. Не подведи меня, товарищ Паукер. Иди, работай!

[1] В РИ одной из версий убийства Кирова была ревность: Николаев приревновал Кирова к своей жене, Мильде Драуле. Правда, есть и другие версии этого теракта.

[2] Настоящая фамилия Кирова — Костриков.

Глава третья. Польский квадрат

Варшава

11 ноября 1932 года

В резиденции диктатора Польши, маршала Йозефа Пилсудского было не по-осеннему тепло. Накануне своего шестидесятипятилетия руководитель и создатель государства поляков умудрился опять простыть. В камине жарко горели березовые дрова, на столике у камина были выставлены напитки, приглашенные на сегодняшнее совещание, не курили — врачи опасались, что банальная простуда может осложнится воспалением лёгких. Тем не менее, сегодня собрались наиболее верные и важные сторонники Йозефа, люди, на которых он мог положиться. Вот, в кресле напротив диктатора вальяжно развалился нынешний премьер-министр Польши, Александер Блажей Прыстор — массивный вальяжный кругломордый, с бритым черепом, он носил пенсне, бородку-эспаньолку и напоминал обрюзгшего сельского учителя. Только внешность этакого добродушного дядюшки была весьма обманчива: Это был боевик с четверть вековым стажем: первые акции, в которых он участвовал проходили в начале этого века, он руководил боевым отделением подпольного Стрелецкого союза, возглавлял десяток террористов, в 1908 году вместе с Пилусдским участвовал в налете на почтовый поезд на станции Безданы. Раздобыл пенёндзов на дело революции и борьбу с царским режимом. Его партийные клички: Богдан, Рафал, Катаяма, последняя, скорее всего, отражала его внешность, имеющая какие-то восточные мотивы. После окончания Мировой войны стал полковником новой польской армии, сторонником Пилсудского, участник всех войн Польши. Один из самых преданных сторонников маршала. Отличался ненавистью к России и всему русскому, это чувство перенес и на СССР.

Единственным невоенным в ближнем кругу маршала был президент Польши, Игнаций Мосцицкий, известный химик и промышленник. Сие кресло он занял «по случаю», после переворота и майских трехдневных боев в Варшаве президентом был выбран Пилсудский, который от этой должности отказался, оставив себе пост военного министра и совмещал его с постом премьер-министра, до тех пор, пока в стране не завершился период «санации». После этого премьером стал Прыстор, а Пилсудский остался только военным министром. Большого влияния Мосцицкий не имел, но в ближний круг вошел как представитель промышленников, интересы которых он постоянно отстаивал. Впрочем, как известно в РИ после смерти Пилсудского он сумеет перебрать на себя рычаги власти, заключив союз с еще одним сторонником диктатора, генералом Эдвардом Рыдз-Смиглы. Этот будущий военный министр Польши сейчас в тени маршала, но имеет свой вес, и быстро набирает влияние в военном и политическом сообществе страны. Его можно было назвать профессиональным военным, хотя и с некоторой натяжкой. Он был художником, когда его мобилизовали в Австро-Венгерскую армию, там получил первый офицерский чин, во время Первой мировой дорос до полковника, но когда возник шанс восстановить Польское государство, уклонился от службы распадающейся империи. В новом государстве активного и смелого военного с яркой авантюрной жилкой оценили (в это время он получил прозвище Рыдз — быстрый, шустрый), свое прозвище он прибавил к фамилии и очень этим гордился. Взял Вильно, захватил Киев, оборонял Львов, участвовал в разгроме Тухачевского под Варшавой. Во время переворота отправил на помощь Пилсудскому пехотную дивизию.

Еще одним важным человеком был командир второй кавалерийской дивизии Болеслав Игнаций Флориан Венява-Длугошовский. Еще один художник, ставший в итоге военным. Тоже Начинал путь военного в австрийской армии, где был лейтенантом. В 1918 стал адъютантом Пилсудского, и быстро стал его доверенным лицом, отметился и во взятии Вильно, и в битве под Варшавой, имел задатки дипломата, способствовал заключению соглашения с Румынией, позже вошел в число главных организаторов майского переворота и прихода к власти старого маршала. Рядом с ним сидел человек, которого многие к ближнему кругу диктатора не причисляли, это генерал Казимеж Соснковский, который воевал за двуединую империю, был одно время военным министром молодого государства, сейчас же занимал должность инспектора армии «Полесье», его главной задачей было строительство укрепрайонов на границе с Советским Союзом. И именно эта роль стала причиной его приглашения на это совещание. Пилсудский не слишком ценил его как военного, но отдавал должное его организаторским способностям. Экспозитуру (разведку) представляли ее теперешний начальник Второго отдела Генерального штаба полковник Теодор Фургальский и один из первых ее руководителей, бывший министр финансов, а теперь обозреватель «Газеты Польской», полковник Игнаций Гуго Станислав Матушевский.

Когда собравшиеся, воспользовавшись щедрым предложением хозяина кабинета откушать напитки с дороги, расселись по местам, маршал произнёс:

— Панове! Вы знаете, что мы собрались здесь для того, чтобы обсудить ситуацию, которая сложилась в Веймарской республике после победы левых сил. Уже сейчас стало ясно, что в Германии к власти придёт левое правительство, в состав которого войдут и коммунисты. Нам надо решить, что это несёт для нашей страны и что мы должны, в связи с этим предпринять.

Первым взял слово Игнаций Мосцицкий.

— Панове, не буду скрывать, что меня беспокоит «красное» окружение нашего государства. Большевистская Россия — это привычная проблема, но появление на нашей границе еще одного государства с левой идеологией для нас просто катастрофа! Во многом мы рассматривали Германию как союзника, пусть и слабого, но всё-таки союзника, а что теперь? Думаю, что в ближайшее время установятся тесные контакты между Германией и СССР. А им есть что дать друг другу. В этой обстановке независимость Польши может стать той разменной монетой, которой безусловно пожертвуют, чтобы сорвать большой куш.

— Пан президент, скажите, вы не слишком сгущаете краски? Германия выведена из того состояния, чтобы представлять угрозу для Польши. Ее армия ничтожна, тяжелого вооружения у них нет, и когда они его получат в достаточном количестве? Ее границы уязвимы, флота у них фактически нет, как и авиации. На мой взгляд, по-прежнему самая большая опасность для нас — это восточный сосед. — подал реплику генерал Соснковский.

— Пан генерал, я, конечно же, понимаю, что наша доблестная армия сможет дать отпор большевистской, особенно если они не смогут сконцентрировать против нас большие силы, но вопрос в том, что СССР имеет людской ресурс, который намного превышает наши возможности. Это надо помнить. Ситуация, когда у нас только один сильный враг на Востоке для нас не столь критична, как ситуация, когда у нас будет два сильных врага — на Востоке и на Западе. Войну на два фронта мы не выдержим. Нам необходим серьезный союзник, который поможет нам выстоять, если ситуация обернется тесным союзом Веймарской республики и Советского Союза.

— Панове, хочу вам напомнить, что мы давно вынашивали планы распада России и превращения его в множество небольших государств, часть из которых, несомненно, попадёт под влияние нашей страны. Проект «Междуморье» нам не дали осуществить в двадцатом году. Но это не означает, что мы должны от него отказываться. Если бы он был осуществлён, то на сильную и большую Речь Посполиту никто бы в здравом уме не решился бы напасть!

На покатом лбу говорившего Прыстора выступил пот, который он периодически смахивал большим белым носовым платком. Он чуть перевёл дух — тучному мужчине было в натопленном помещении душно, но просить открыть окно он не решился: здоровье маршала было в приоритете.

— Александер, панове, давайте не будем касаться упущенных возможностей, тем более, в той обстановке далеко не всё от нас зависело. — примирительным тоном заметил Пилсудский. — Главная задача — это определиться с немецким вопросом и нашей позицией по нему.

— А что тут определяться, панове, приход к власти в Германии левого правительства — очевидная угроза Польше. Поэтому считаю, нам надо постараться решить вопрос с тем, чтобы у нашего западного соседа в ближайшее время появилось бы более адекватное правительство. К сожалению, партия Гитлера, как и он сам, потерпели сокрушительное поражение, а с ними можно было бы иметь дело. — произнёс премьер-министр.

— Не могу не согласиться с паном премьер-министром, чем раньше мы осознаем то, что левая Германия для нас первоочередная угроза, тем лучше сможем приготовиться к ее отражению. — неожиданно согласился Мосцицкий. Надо сказать, что интеллигент и ученый несколько недолюбливал боевика и слишком прямолинейного политика Александера Прыстора. Но тут очень различные по энергетике господа проявили столь редкое единодушие.

— Эдвард, что ты думаешь по этому вопросу?

— Могу сказать, что сейчас наша армия значительно сильнее всех сил, которые может выставить против нас Германия. Мы способны нанести поражение формированиям немецкой армии, тем более. что они лишены достаточного количества тяжелого вооружения, не имеют бронетехники и самолетов. Про остатки немецкого флота даже говорить не хочется. После проведения мобилизации мы можем увеличить нашу армию до восьмисот, даже девятисот тысяч человек, правда, это предельный уровень, на миллионную армию у нас просто не хватит вооружений. Но если мы проведем эту мобилизацию, то примерно половина будет вооружена устаревшим оружием, по большей части австрийского производства. Запас боеприпасов позволит вести активные боевые действия не более полутора месяцев. Армия Германии составляет не более ста пятидесяти тысяч человек, правда, есть значительные полицейские силы, которые больше армейских соединений, но их-то во внимание принимать не стоит. А вот большое число ветеранов прошлой войны, плюс мобилизационный потенциал противника нас беспокоит. Правда, есть данные, что запасов вооружения у армии Веймарской республики фактически нет. Нанести поражение армии Германии мы сможем, но сложность остается в том. что часть армии придется держать на восточных границах. И тут важна готовность наших оборонительных укреплений.

Закончив речь Рыдз-Смиглы выразительно посмотрел на генерала Соснковского.

— Панове, завершение строительства оборонительных позиций на границе с СССР мы закончим к лету тридцать четвертого года. Нами запланировано создание еще ряда оборонительных линий, но они будут возводиться с тридцать четвертого по тридцать седьмой годы. С их завершением можно будет считать, что наша восточная граница более-менее прикрыта. Всё упирается в финансы и возможности нашей промышленности. Нам нужно еще вооружить более половины укреплений. Если сами объекты почти что готовы, то с орудиями и пулеметами для них есть проблемы.

— Казимеж, проблема в том, что финансирование этого года вы выбрали полностью. В марте я обещаю закрыть все вопросы по вооружению этих линий. — Рыдз-Смиглы отреагировал мгновенно, не дав Соснковскому дальше выражать свое неудовольствие положением вещей в армии «Полесье».

— Господа, хочу заметить еще один момент, очень важный, по моему мнению. Если начнется активное сотрудничество между Германией и СССР, оно будет иметь такой эффект, как увеличение железнодорожных и иных транзитных перевозок через нашу страну в обоих направлениях. Наиболее вероятно, что Германия будет поставлять в СССР промышленное оборудование, а советы отправлять сырье для немецкой промышленности. С одной стороны, неплохо — мы заработаем на транзите, но это будут деньги, которые нам дорого обойдутся. С другой стороны, мы получим дополнительный рычаг воздействия на обоих соседей — ведь мы можем этот транзит заблокировать.

Болеслав Длугошовский воинственно посмотрел на собравшихся, мол, какой я молодец, как хорошо придумал. Но на лицах собравшихся отразилось не восхищение, а сомнение.

— Болеслав, они могут в ответ на это грузы транспортировать морем. Мы ничего не выиграем, а потери, причём финансовые, будут. — заметил Прыстора.

— Панове, а наш флот? Мы сможем перекрыть морскую торговлю! А если не хватит собственных сил, то, думаю, нам поможет британский флот! Усиление торговых отношений между Германией и Россией им тоже не придётся по вкусу. А совместными усилиями мы сможем экономическое сотрудничество наших вероятных противников прекратить. Что им останется? Путь через Румынию и Австрию? Далеко, дорого, невыгодно!

— Болеслав, ты подсказал очень правильную идею, нам обязательно надо, чтобы в этой ситуации мы могли опираться на более-менее надёжного и сильного союзника. На сегодня их двое: Франция и Британия. — маршал поддержал своего бывшего адъютанта. — Поэтому наши дипломатические службы должны будут приложить максимум усилий для того, чтобы они стали нам помогать, реально, а не так, как они умеют. А что скажет наша Экспозитура, каковы сейчас настроения в Германии?

— По нашему мнению, ситуация не настолько безнадёжна, как кажется нам отсюда, панове. — начал речь начальник Второго отдела Генерального штаба Теодор Фургальски. — Во-первых, национал-социалисты получили значительное количество голосов в Рейхстаге, они имеют сильные позиции как минимум, в двух землях: Шлезвиг-Гольштейне и Баварии. Конечно, этот скандал и гибель Адольфа Гитлера сильно пошатнула позиции партии, но они выдвинули из своих рядов не менее сильную личность: теперь их возглавляет герой Мировой войны Геринг, боевой офицер, легендарный летчик. Да, они потеряли часть своих сторонников, но сбрасывать их со счетов рановато. Даже после запрета их боевых организаций они имеют на руках достаточно оружия, чтобы решиться на очередной военный переворот. Я лично встречался с Германом Герингом ранее, это весьма серьезный господин, уверен, что он сможет потянуть роль диктатора, при этом он настроен к Польше весьма благожелательно.

— А вы уверены в доброжелательности Геринга, Теодор?

— Мы для него образец того, как надо быстро решать вопрос с большевистской угрозой. Панове, я уверен, что он может стать той политической фигурой, которая позволит осуществить наш план по развалу СССР.

— Теодор, ваша уверенность — это хорошо, но нам необходимо иметь полное представление о планах правительства Германии, у вас есть там свой человек?

Начальник польской разведки несколько минут подумал, потом сказал:

— Панове, в предыдущем правительстве у нас был агент, который докладывал нам ситуацию и вводил в курс дела. Нет уверенности, что и при новом составе кабинета министров он будет на работе в государственном аппарате. К сожалению, у нас недостаточное финансирование: такие агенты стоят дорого, панове! Мы же вынуждены ужиматься, экономя каждый злотый.

— Понимаю, пан Теодор, это наша общая проблема. Денег всем катастрофически не хватает, будем думать, как вам помочь. А пока что, считаю, мы обратимся за помощью к пану Игнацию. Надеюсь, он помнит, что бывших разведчиков не бывает?

Матушевский сразу же встрепенулся.

— Конечно, панове. Думаю, съездить в Германию и сделать несколько репортажей, заодно навещу старых знакомых… К сожалению, это с Россией было проще работать — мы знали об большевиках всё, даже больше, чем они сами. У нас была идейная агентура, которая работала не за деньги. А за идею восстановления польского государства. К сожалению, в Германии у нас идейных агентов практически нет. Да, я знаю, насколько остро стоит финансовый вопрос, но без денег в Германии делать нечего. Мне придется потратиться, чтобы восстановить там сеть наших агентов.

Тут Пилсудский решил подвести некий итог совещания:

— Панове, думаю, мы выработали общее мнение по данному вопросу: приход в Германии левого правительства к власти для нас неблагоприятный момент. Думаю, что мы должны сейчас увеличить расходы на армию и оборонную промышленность, увеличить бюджет Экспозитуры. По дипломатической линии установить возможность создания нового антигерманского, скорее даже антикоминтерновского пакта. Особое внимание уделить укреплению связей с Британией и Францией. Генеральному штабу готовить план вторжения в Германию. Если есть возможность — подержать финансово и вооружением попытку переворота в Веймарской республики, с установлением режима, положительно настроенного к Польше.

После такого резюме маршала собравшиеся еще какое-то время обсуждали частные моменты, а потом разъехались по своим делам. А Пислудский остался в камином зале, старательно кутаясь в теплый плед. О чём он думал знал, наверное, только стакан с горячим грогом, который заботливый адъютант принёс, как только все посетители покинули диктатора демократической Польши.

Глава четвертая. Враги и дураки

Москва. Страстной бульвар 11, строение 1. Редакция журнала «Огонёк»

1 декабря 1932 года

Я всегда был уверен, что нет хуже врага чем искренне любящий тебя дурак. Сегодня меня вернули на пост главреда «Огонька». Ожидал ли я этого? Ну, тут не знаю.

У меня было чем заняться, как корреспонденту «Правды»: пришлось не только делать подробные репортажи о закончившемся Внеочередном Семнадцатом съезде ВКП(б), который уже сейчас называют Съездом арестованных, но навалилось еще куча иной работы. Иная — это вторая часть моей жизни, которая проходит по ведомству Артузова. Пришлось писать — много, обстоятельно. Оказывается, писанина в работе разведчика — это просто завал! Ее намного больше, чем какой-то оперативной работы: сначала планирование мероприятий с обоснованием необходимости их проведения, разработка легенды, пошагового варианта исполнения операции, альтернативных вариантов. А уже после всего случившегося — описание как она проходила, как и почему были отклонения от первоначального плана. Анализ, выводы, предложения. А если операция еще и рассчитана на несколько месяцев, где еще и приходилось импровизировать, говорить тогда не о чем — каждое свое действие надо обосновать, описать, прикинуть, были ли другие варианты и какое решение было бы оптимальным. В общем, главное для разведчика железная жопа, чтобы не устать бумагу корябать.

(в этом здании на Страстном бульваре располагалась редколлегия «Огонька»)

— Михаил Ефимович! С возвращением!

Эту фразу я сегодня слышал раз сто, не меньше. Нет, меньше, у нас, конечно, в объединении столько человек с утра в редакции не собирается. Но пару десятков человек мне это сказали. И, как мне кажется, у большинства это получилось вполне себе искренне. Конечно, когда у меня были «проблемы» они стали одновременно глухими и слепыми, и бывшего главреда Кольцова в упор не видели. Но это особенность обычного человека. Никто не будет общаться со сбитым летчиком. Занимаю свой кабинет. Надо сказать, что и. о. главреда в это время не было, его обязанности исполнял коллективный редактор. И у меня было что ему сказать. К десяти утра к меня собрались огоньковцы, все, кто был в наличии на этот момент.

Как только я зашёл в свой кабинет, как сразу накрыло эмоциями Миши Кольцова. Он любил это здание — небольшое, уютное, в котором когда-то, давным-давно проживал потомственный почетный гражданин Москвы Сергей Иванович Елагин, историк и морской офицер. Этот особнячок в неогреческом стиле был построен в самом конце прошлого века, фасад его украшали львиные маски. Весь творческий коллектив сюда не вмещался: ведь кроме редакторов с журналом сотрудничали многие известные писатели, поэты, журналисты. Без их труда «Огонек» не стал бы настолько популярным журналом, тиражи которого постоянно росли. Кстати, это здание вошло в мировую литературу — оно стало прообразом того самого «Грибоедова» в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».

Вот все разместились по своим местам. По правую руку от меня сидел Ефим Давидович Зозуля, прекрасный человек, ответственный редактор журнала, мой заместитель, талантливый писатель и журналист, хороший организатор — это ему пришла в голову начать издание книжной серии «Библиотеки 'Огонька»«, в котором начали печатать многих молодых и маститых отечественных авторов. Зозуля был мастером небольших рассказов в чеховском стиле, в центре которых находился обычный человек. Иногда его истории были комичными, иногда трогательно-лирическими, но неизменным был хороший литературный слог и вкус. И вера в человека. Обычного человека, как сейчас сказали бы, обывателя. Но если Зощенко этого самого обывателя изображал максимально карикатурно, саркастично, то у Зозули получалось как-то человечнее, мягче, получался юмор, а не сатира. Рядом с ним сидел ответственный секретарь Лёня Рябинин, своей пышной курчавой шевелюрой и коротенькой щеткой усиков под носом напоминал немного Мехлиса, талантливый и действительно очень ответственный человек. За ним расположилась наш секретарь Анна Марковна Бамдас, жена писателя Александра Ивича и сестра известного ученого-физика Александра Марковича Бамдаса. По левую руку расположились постоянные авторы 'Огонька», ближе всего ко мне сидел легендарный Дядя Гиляй. Ну да, Владимир Алексеевич Гиляровский собственной персоной, об этом человеке можно было сочинять серии приключенческих книг, настолько богатой и насыщенной приключениями была его биография. Рядом с ним пристроились Илья Арнольдович Ильф и Евгений Петрович Петров, уже опубликовавшие своего «Золотого теленка», тоже постоянные авторы «Огонька», дальше всех от меня расположился поэт и писатель Демьян Бедный, который переживал сейчас не лучшие времена. Его критиковал сам Сталин и Демьян, привыкший жить на широкую ногу (гонорары его антицерковных произведений позволяли хорошо себя чувствовать) теперь был в весьма стесненных материальных обстоятельствах.

— Ну что, товарищи! Скажу откровенно, за время моего отсутствия вы журнал запороть не успели, но были к этому весьма и весьма близко. Впервые за всё время, как мы его начали издавать, тираж его не вырос ни на один экземпляр! Ребята, вы что, в самом-то деле?

Я внимательно слушал, как Кольцов делает разнос и выволочку своим коллегам и авторам. Мне пришлось его выпустить на свободу и дать поработать, потому как я со своими талантами строителя и соответствующим кругозором мог наделать таких ляпов, что просто уму не постижимо. Так что мне оставалась роль слушателя и смотрителя.

— Миша! — неожиданно пробасил Дядя Гиляй. — Не всё так погано, как тебе кажется. Просто ребята подрастерялись без твоего кнута. Пряников им тоже никто не выписывал. Главреда не было. А когда делят ответственность на всех, то и безответственность получается. Так что тут всё закономерно. Но ведь качество стало всего лишь чуть-чуть хуже, чем при тебе.

— Вот именно, что чуть-чуть хуже, а я надеялся. Что хоть чему-то их научил и будет лучше!

Кольцов схватил папироску и нервно закурил. Его поддержали все присутствующие и вскоре кабинет редактора «Огонька» погрузился в густые клубы табачного дыма. И уже сквозь него раздался тихий голос секретаря:

— Миша, посмотришь материалы нового номера, они уже готовы.

— Аннушка! Конечно же, посмотрю. Для этого я и вернулся, вытаскивать ваши задницы из болота застоя.

О! А Миша про застой это у меня почерпнул, когда ковырялся в памяти, а тут ввернул, молодец, его учить только портить.

— Значит так, товарищи, в этот номер мне надо…

И что я понял? А то. что редактором Миша был въедливым и талантливым. Он держал концепцию номера в голове всю целиком и уже заранее знал и что ему нужно на обложку. И какие материалы пустить в ход немедленно, а какие придержать. А еще он безжалостно рубил и выжимал из текстов воду. Ну не любил он того, чтобы красивыми поворотами ради большего гонорара прикрывали отсутствие информации. Трёп ради трёпа — это не для него. И ещё — Кольцов работал очень быстро! Казалось, что он читает текст по диагонали, а вот уж и ошибки подчеркнул, и написал свои резолюции «сократить», «переделать», «сократить и переделать». При этом успевал еще и объяснить, что надо исправить, что убрать, что добавить. И ничего не по делу.

— Дядя Гиляй, есть у тебя материал в новый номер? Как раз что-то про старую Москву не хватает. Материал о новых стройках есть, нужен контраст.

Надо сказать, что Гиляровский на такое обращение не обижался. Могучий мужик! Я как-то на его фоне вообще смотрюсь карликом. Вот только высокий стул делает нас чуток на равных. Ага! Это секретное оружие Кольцова. Его редакторский стул имел ножки чуть-чуть длинее остальных. Ну а что. каждый имеет право на свои маленькие секреты. Этот большой добродушный мужик любил жить, постоянно вляпывался в какие-то авантюры, ну не мог он жить без приключений. И вот его материал нужен был Кольцову.

— Миша. Ты же знаешь, тебе надо, так есть его у нас. Про Вшивую горку я тут нарыл. Хочешь?

— Это про дом Тутомлина?

— Про него самого. И про местные банды. Район там был тот еще.

— А что, интересно будет! Сейчас, кажется, в том особняке больница?

— Точно, больница. В общем, дам тебе материал. Только там, как минимум, на два номера будет. Или ты порежешь и всё в один впихнёшь? — в голосе Гиляровского слышалась обида. Было такое — один его материал Кольцов безбожно обкорнал. Правда, потом умудрился напечатать полностью в другом журнале, пристроил, но эпизод этот Гиляй не забыл.

— Не-не, обещать не буду, но и обрезание ради обрезания делать не буду.

— Смотри, Миша, обманешь…

И Гиляровский сжал кулак с мою голову у него кулак! В общем, с намёком он кулаком тут помахивал. Ребята в редакции заулыбались, знали же, что Дядя Гиляй маленького не обидит.

— Братья кролики, Ильфы с петровыми, а вы чем порадуете? Хватит на лаврах почивать. Выгнали О. Бендера из страны, так теперь сами рукава закатайте, мы же от вас не многого ждём, новый роман нам не подавайте, нам парочку рассказов, али вы фельетоны писать разучились? Так выпишу вам командировку в Одессу, там на Привозе такого наслушаетесь, что будет о чём писать, ась?

— Миша не перегибай, мы того и припёрлись, чтобы новый материал показать, а не твои умничанья слушать. — обиделся Ильф.

— Что-ты сегодня Михаил Бонапартович, грозен, аки царь-батюшка, страдающий запором. — добавил бочку дёгтю Петров.

«А ведь они правы, Кольцов, скинь звезд с погонов» — заметил я ему.

«Каких звёзд? Каких погонов? Пятницын, белопогонники уже в Парижах и Стамбулах» — огрызнулся в ответ Кольцов, но обороты начальственные сбавил.

А после совещания в дело включился уже я, Пятницын. Всё дело в том. что в редакцию пришёл по моему приглашению ещё один Миша — Булгаков. Выглядел он не очень. Два года назад он в третий раз женился, но денег ему хронически не хватало. И дело было не только в том, что он зарабатывал в это время мало, его пьесы снимали с постановок, в ходе обыска изъяли некоторые произведения, которые органы оценили, как антисоветские (и в этом была сермяжная правда — «Роковые яйца» и «Собачье сердце» никак просоветскими не назовешь). Дело было еще и в том, что Михаил Афанасьевич тот еще транжира, не придававшим деньгам особенное значение, точнее не так, он сразу же умудрялся потратить их, как только у него был какой-либо приход. За те же «Дни Турбиных» получил достаточно приличный гонорар, которого хватило бы надолго, умудрился растратить его за короткое время и вскоре снова сидел на мели. При этом у Булгакова были сложные отношения с вождём. Тот критиковал его, считал «не нашим», не выпускал из страны, но при этом ценил как писателя и драматурга. Известно, что он неоднократно был на спектакле «Дни Турбиных», а однажды даже вместе с детьми. По своей привычке после спектакля он разбирал его в домашнем кругу. Василий тогда и высказался, что спектакль то белогвардейский, в нём нет красных героев. На что Иосиф Виссарионович заметил, что нельзя людей красить одним цветом: тот белый, тот красный, всё в жизни намного сложнее, в каждом человеке разных красок намешано. Было и письмо Булгакова Сталину, и звонок вождя на квартиру опального писателя, в котором он посоветовал ему устроиться работать во МХАТе.

Знаю, что и Горький хлопотал за Булгакова, он написал вождю: «Мне прислали фельетон Ходасевича о пьесе Булгакова. Ходасевича я хорошо знаю: это — типичный декадент,…преисполненный мизантропией и злобой на всех людей… Но всюду, где можно сказать неприятное людям, он умеет делать это умно. И — на мой взгляд — он прав, когда говорит, что именно советская критика сочинила из „Братьев Турбиных“ антисоветскую пьесу. Булгаков мне „не брат и не сват“, защищать его я не имею ни малейшей охоты. Но — он талантливый литератор, а таких у нас — не очень много. Нет смысла делать из них „мучеников за идею“. Врага надобно или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтоб перевоспитать. Это — легко. Жалобы Булгакова сводятся к простому мотиву: жить нечем. Он зарабатывает, кажется, 200 ₽ в м-ц. Он очень просил меня устроить ему свидание с Вами. Мне кажется, это было бы полезно не только для него лично, а вообще для литераторов-„союзников“. Их необходимо вовлечь в общественную работу более глубоко». Не смотря назаступничество Горького, дела Булгакова поправились не очень, сейчас он занимался постановкой спектаклей в качестве помощника режиссера. И как всегда, нуждался в деньгах.

— Привет, Миша! — он вошёл вальяжной походкой, бросил пальто на спинку стула, повесил на вешалку шляпу. Вот что в нём было всегда — он одевался пусть и без пижонства, но весьма элегантно. Мне тут до него было далеко. Белая кость, голубая кровь, кажется так…

— Привет, Миша! — отзеркалил ему, но без той легкой иронии, которая сквозила даже в приветствии Михаила Афанасьевича.

— Ты звал меня, и вот я у твоих ног, непотопляемый Кольцов! Мне говорили, что ты уже всё, мол, на тебе крест поставлен. Я не поверил. Скажем так, не совсем поверил. А ты всплыл. Молодец!

— Вот Миша, ты меня вроде и хвалишь, а вроде как с говном сравниваешь, которое не тонет, и как тебя понимать, морда белогвардейская?

— Да. Кольцов, вот за что тебя люблю, так за то, что за словом в карман не лезешь. Ладно, зачем звал?

— Миша, а ты не хочешь сделать несколько статей для «Огонька»?

— Неожиданное предложение. И на тему?

— На тему театральной жизни. Ты сейчас видишь ее изнутри, тебе виднее. Только мне не надо тупых разборов спектаклей, критиков у нас хватает. Ты мне что-то такое дай, чтобы душа театральной жизни была, правда жизни!

— Хм…

— Гонораром не обижу.

— Да нет, скажи, Миша… Ты рискнёшь меня печатать? Я вроде как сейчас не самый популярный писатель. Не боишься неприятностей?

— Миша, ты мне материал дай, такой, чтобы народ читал и рвал журнал друг у друга из рук! А остальное пусть тебя не волнует.

— Рисковый ты, Кольцов. — сказал Булгаков.

«Рисковая сволота ты, Пятницын» — согласился с ним Кольцов.

* * *

Дом на Набережной. Квартира Кольцова.

1 декабря 1932 года

Ну, хоть с редакционными делами разобрался, и дураков там не обнаружил — пока меня не было, так и не завелись. За этот длинный редакционный день мы с Кольцовым вымотались, лично у меня было одно желание: завалиться спать. Но когда ты такое хочешь, обязательно припрётся Артузов и всё испортит. Так и получилось. Артур сидел у меня на кухне и пил мой кофе.

— Там еще осталось? — спросил я раздраженно, указывая на джезву. Просил же Артузова без меня не приходить, мог же нарисоваться брат Боря, хотя, если он появился, значит, или что-то произошло, или абсолютно уверен, что брату сейчас не до визита.

— И тебе здравствуй, Миша. — как-то слишком жизнерадостно произнёс почти ночной посетитель. Но кофей мне в чашечку налил. Напиток был остывший, но бодрил, крепкий, точно не пожалел порошка закинуть… вот, вроде русский я человек, но с этим Артузовым во мне начинают прорываться черты провинциального еврея.

— Ну, будь здоров, сержант Петров! — как-то быть слишком любезным у меня сегодня не получалось.

— Ну, Миша, хватит тебе кукситься. Ты срочно нужен.

— Кому? Ему?

Артузов посмотрел на меня как на ребенка, типа отчего это чуть что так к Нему?

— Нет, Киров тебя хочет видеть.

— Так, когда? — я пытался привести мысли в порядок. Насколько я знал, Сергей Миронович был в курсе того, кто я и откуда.

— Сейчас.

— Вот прямо сейчас или у меня есть пара минут привести себя в порядок и что-то в рот кинуть?

— Двенадцать минут у тебя есть, а кофей я тебе свежий сварю, давай, чашку тебе так и быть, помою.

— Хорошо, Артур, сейчас.

В двенадцать минут я не уложился, но на пятнадцатой, дожевывая на ходу бутерброд, выскочил из квартиры. И ехать на Лубянку вроде как недалеко, но Артур нёсся, как на пожар. Неужели это из-за тех трёх минут, что я перетратил?

Глава пятая. Реактивный институт

Москва. Лубянка. Кабинет С. М. Кирова

1 декабря 1932 года

Этот кабинет был знаком мне по многим фильмам. В нём сидел Лаврентий Павлович Берия. Стол, портрет Сталина на стене, шкаф с документами, сейф. Убранство самое минималистическое, Киров не переваривал роскоши и считался только с функционалом мебели: тут должно быть только то, что необходимо для работы. На столе — идеальный порядок. Все папки закрыты, ни одной странички не видно — все документы убраны. Сам Сергей Миронович в военном кителе без каких-либо знаков на ней, даже орденов не носит, а у него их два — орден Ленина и Красного знамени. В кабинет вхожу не без трепета, всё-таки Личность, да, и как про него говорили: любимчик партии? Но природного обаяния и харизмы у него не отнять: как только заходишь, чувствуешь, как этот человек к себе располагает, интуитивно поддаёшься его очарованию.

— Ну, проходи, товарищ Кольцов, присаживайся! — встал со своего стула, говорит и протягивает руку, здороваемся.

— Ты с работы, перекусить успел? Или чаю, а? Тут у нас в буфете роскошные пирожки с капустой, будешь?

— Перекусить немножко успел, но от пирожка не откажусь!

— Молодец, Миша, не стесняешься. Это хорошо.

Буквально через две-три минуты в кабинет приносят пирожки и чай. Я заметил, что из руководства страны почти никто кофей не пьет, а вот чай — особенно чёрный, это да, традиционное тут питьё. А по вятских и говорить нечего, есть такое выражение «вятские водохлёбы» — очень в этих местах чаевничать любят, и делают это со знанием дела! До китайской чайной церемонии им далековато, но свой ритуал чаепития есть. У нас тут всё по-простому: стаканы в латунных подстаканниках, колотый сахар, пирожки и печенье в вазочках.

— Да и я с тобой перекушу, сегодня, Миша, времени на еду не было.

И я ему верю. С такой работой о еде вспоминаешь тогда, когда уже без сил валишься. Почаевничали. И у меня в желудке как-то устаканилось. Теперь и говорить можно.

— Значит так, Миша, смотри, в Германии Гитлеру капут, насколько я понял, такой ситуации, как приход к власти левой коалиции никто не ожидал. Мы хотим как можно быстрее наладить активное взаимодействие с новым правительством. Во всех областях, но — экономическое и военное — это в первую очередь. У нас задачи индустриализации страны никто не отменял. Конечно, золото и алмазы мы нашли, спасибо тебе за информацию. У нас теперь развязаны руки, мы имеем больше возможностей. Но сейчас надо попытаться спрогнозировать, что может произойти в ближайшее время, как изменения в Германии отразятся на общеевропейских делах. Прогноз нужен. Поэтому берись за работу — два твоих знакомых будут тебе материалы давать, все, что нужно через них запрашивай. Понимаю, время позднее. Поэтому тебе кабинет выделю, напиши, что тебе надо для начала, какие данные. Работать будешь у себя дома. На это время мы твоему брату оформим командировку в ту же Германию, пусть там пообщается с нашими немецкими товарищами, заодно подзаработает немного. Ну, а ты будешь в свободное от работы время…

— Задачу понял. Разрешите идти?

— Иди, работай, Миша, работай.

И когда я встал, он произнёс.

— Только погоди минутку. За твою работу в Германии тебя награждаем Орденом Красного Знамени. Вручаю! Сам понимаешь, носить его до особого распоряжения нельзя. Орден секретный. Придется подождать, пока не появится повод его легализовать: книгу там напишешь или от банды басмачей пулеметным огнем отобьёшься, мало ли что придумать можно. — пошутил Киров. Мне шутка про басмачей как-то не зашла.

— Кстати, мы тебе сегодня в квартире сейф поставили, небольшой, секретный, замаскирован как следует. Товарищ Артузов тебе его покажет и ключ даст.

— Служу трудовому народу! — выдавил из себя, несколько ошарашенный всем происходящим.

— Да, завтра Иосиф Виссарионович будет присутствовать на открытии Реактивного института, думаю, как корреспонденту «Правды», тебе, Михаил, посетить это мероприятие будет на пользу[1].

* * *

Москва. Лихачевское шоссе. Реактивный институт

2 декабря 1932 года

Иосиф Виссарионович Сталин на открытие РНИИ решил приехать лично. Идея собрать воедино ученых, занимающихся исследованием реактивного движения, висела в воздухе, за это ратовал арестованный товарищ Тухачевский. Конечно, то, что он арестованный — это плохо, но, если он вносил здравые идеи, так почему эти идеи должны быть отвергнуты? Но вот история этого института была известна, как известны те споры и скандалы, которые это научное учреждение компрометировали в глазах руководства. Научные работники люди увлекающиеся, а у государства нет денег, чтобы все их хотелки обязательным образом исполнять. В зале собрались многие специалисты, которые составят гордость советской науки. Вот только как бы им мозги на место вставить, особенно молодежи? И всё-таки, какие имена! Я просто обалдел от такого количества талантливейших людей на квадратный метр небольшого актового зала, в котором проводилось торжественное собрание. В президиуме кроме Сергея Павловича Королева (он руководил ГИРДом) и Ивана Терентьевича Клеймёнова (руководителя ГДЛ) были Сталин, Ворошилов, Молотов, Орджоникидзе и Киров. В зале сидели Борис Михайлович Слонимер, Андрей Григорьевич Костиков, Валентин Петрович Глушко, Георгий Эрихович Лангемак, Арвид Владимирович Палло, Евгений Степанович Петров, Юрий Александрович Победоносцев, Роман Иванович Попов, Михаил Клавдиевич Тихонравов, Фридрих Артурович Цандер, Евгений Сергеевич Щетинков, Леонид Эмильевич Шварц, Леонид Степанович Душкин, Ари Абрамович Штернфельд.

Надо сказать, что среди них присутствовали несколько человек, которых в моей истории при создании НИИР не было. Слонимер, Палло, Лангемак появились в моей подсказки, а по поводу Ари Абрамовича Штерфельда была проведена целая операция, небольшая, но тем не менее. Ари Штернфельд родился в небольшом старинном польском городе Серадзе, недалеко от Лодзи. В 1924 году он уезжает во Францию, получает образование в институте Электротехники и Прикладной Механики в Нанси, потом в 1928 году поступает в докторантуру Сорбонны, где работает над диссертацией на тему космических полётов. В 1929 году ступает в переписку с Циолковским. Но в 1931 году ему очень твердо намекают, что тема его диссертации слишком далека от реалий современной науки и предлагают сменить ее тему. В августе 1932 года он возвращается в Лодзь, где пытается продолжить работу над диссертацией, которая вырастает в монографию. И тут он получает в сентябре приглашение в Советский Союз для продолжения своих исследований. Семья? Его жена, Густава Эрлих из Лодзи член коммунистической партии Франции, самого Ари идеи социализма и равных возможностей всех людей сильно привлекают. Он дает согласие и в ноябре приезжает в СССР. Первым делом с женой посещают Калугу, точнее, Константина Эдуардовича Циолковского, затем оформляет патенты на робота-андроида, который должен помочь в исследованиях космоса, еще два изобретения в механике, а тут и создании Реактивного института подоспело. Опять- таки мне было приятно, что он приехал в СССР и принял решение остаться тут раньше, чем в ТОЙ истории, почти два года в Лодзи он заканчивал вычисления, имея под рукой только логарифмическую линейку. И это при том, что в Сорбонне он имел возможность пользоваться электрической счетной машиной. Кстати, Циолковский тоже здесь. Он сотрудником НИИ не будет, но получил приглашение, подписанное лично Сталиным и на открытие института не приехать не мог, хотя и здоровье его было откровенно говоря не очень. Но встречали его очень тепло, особенно Королёв и Штернфельд.

И вот слово предоставляют товарищу Сталину. Он подходит к трибуне. Зал мгновенно затихает.

— Товарищи! Сегодня мы празднуем создание нового научного центра. Да, я подчёркиваю, мы именно празднуем это важное событие для нашего государства. Сегодня мы делаем первый шаг к гигантскому научному и техническому прорыву, который обязательно откроет нашему социалистическому государству путь в космос. Это та суперцель, которая стоит перед вашим институтом. Есть такая старая китайская поговорка: путь в тысячу ли начинается с первого шага. Вот мы и делаем этот первый шаг. И это праздник, который мы обязательно будем отмечать, когда первым человеком в космосе окажется наш, советский человек! Конечно, дорога к этому будет длинной. Может быть, очень длинной. На этом пути нам может помешать война. Не секрет, что капиталистические страны готовятся к новой интервенции против Советского Союза. И самая главная задача на сегодня — создать оружие, которое поможет нам остановить агрессора. Ракетное оружие используется в военном деле уже не одну сотню лет. Первые опыты использования ракет в боевых действиях принадлежат древнему Китаю. Получили распространение ракеты как оружие и в русской армии. Но у этих первых образцов ракетного вооружения было множество недостатков: высокий разброс боеприпасов, невысокая точность, недостаточное фугасное воздействие, большая пожароопасность их применения. Появление новых высокоэнергетических порохов открывает ракетному оружию второе дыхание. Поэтому первой и важнейшей задачей для вас будет создание боеприпасов на реактивной тяге — как авиационных, так и в виде миномета, для сухопутных войск. При этом мы считаем, что эффективным будет многоствольный миномет, который будет еще и на мобильной тяге — танковой или автомобильной платформе.

Сталин сделал небольшую паузу, посмотрел в зал, небольшой коллектив института (а там кроме ученых было еще несколько десятков мастеров и рабочих, инженерно-проектировочные кадры, даже один технолог присутствовал. Его слушали, затаив дыхание.

— На сегодня есть два основных мнения в развитии ракетной техники: это применение пороховых ракет и ракет на жидкостной основе. Я знаю, что между группами исследователей идут постоянные споры — какой путь правильный. Я хочу сказать, что оба эти пути имеют свои достоинства и недостатки. Пока что они не столь очевидны, но теоретически, жидкостные реактивные двигатели могут дать больший импульс, развить большую силу тяги, нести более мощную боевую часть и иметь большую дальность поражения. Но при этом их нельзя будет постоянно держать в боевой готовности, предположительно, надо будет их заправлять топливом непосредственно перед стартом. Пороховые ракеты можно долго хранить уже в собранном виде, что повышает оперативность их применения. Но у них будет меньше дальность и не такая мощная боевая часть. Для того типа вооружения, которое мы хотим получить уже сейчас пороховые ракеты на высокоэнергетических порохах явно будут иметь преимущество. Такие установки будут применяться недалеко от фронта и мобильность, а также время приведения их в боевое состояние для нас становятся важнейшими факторами по их применению. Кроме того, простота хранения и транспортировки тоже имеет немаловажное значение. Задание и технические условия для такой боевой машины вы получите уже сегодня.

Сталин сделал небольшую паузу, чтобы выпить несколько глотков воды.

— Следующее задание для вашего института исходит из развития авиационной техники. Если в начале Мировой войны все воюющие страны имели 746 аэропланов, то к ее концу только эти пять стран имели в рядах вооруженных сил 156 тысяч самолетов, не считая дирижаблей. Рост почти в двести раз! Это говорит о всё возрастающей роли авиации в ходе боевых действий. Создаются всё более совершенные самолеты, скорость авиации растет, особенно истребительной, и при этом у наземных войск очень серьезная проблема в противовоздушной обороне. Совершенно неприемлем расход снарядов зенитной артиллерии. Поэтому вторым важнейшим заданием для вашего коллектива будет создание зенитной ракеты, способной противодействовать массовым налетам бомбардировочной авиации. Особенно это важно с возрастающим количеством бомбардировщиков, которые могут действовать на больших высотах. Тут возможны варианты использования различных видов ракет — на пороховых двигателях для самолетов, действующих на низких и средних высотах, и жидкостных для ракет, созданных для уничтожения высоко летящих целей. Кстати, приоритетной целью таких ракет станут самолеты-разведчики и корректировщики, защиту от которых истребительная авиация не всегда может предоставить. Этот вопрос сложный, комплексный, с вами будут сотрудничать те наши научные учреждения, которые позволят заранее обеспечить обнаружение и наведение ракет на воздушную цель.

В это время помощник развернул большой плакат, на котором была нарисована схема работы зенитной ракетной установки: установка обнаружения, наведения, ракетная установка, контрольная станция.

— Следующая ваша задача выросла из большой проблемы, которая стоит перед нашим молодым государством. Как вы знаете, после крайне неудачной Русско-Японской войны царская Россия потеряла практически весь свой флот. Огромных средств и усилий всего народа стоило восстановление российского флота. С победой революции, в которой большую роль сыграли революционные матросы, мы умудрились опять остаться без флота. Часть кораблей ушли с белогвардейскими экипажами из страны, часть кораблей были затоплены по преступному приказу начвоенмора Льва Троцкого. Сейчас мы обнаружили документы, которые доказывают его связь с американской и британской разведками. И уничтожения кораблей было сделано по приказу его кураторов из Вашингтона. Англосаксам сильный флот СССР не нужен. Мы сильно уступаем нашим вероятным противникам по количеству кораблей, в том числе с мощным артиллерийским вооружением. Сейчас наш флот не то что не может думать о проведении дальних операций на океанских театрах военных действий, даже защита своих берегов для него вопрос весьма сложный. Мы считаем, что временно можно компенсировать отставание нашего флота по кораблям линии за счёт авиации, но при этом наша авиация должна иметь средства уверенного поражения кораблей противника. И ракетное вооружение подходит для этого как никакое другое. Важно понимать, что такие крылатые ракеты должны быть управляемы, иметь высокую скорость и большую боевую часть, потому что придется бороться с мощной бронёй. Создать такое вооружение будет сложно, но я уверен, что эта задача будет вам по плечу!

— Следующая задача — это скорее, работа на перспективу. Но важная, реактивное движение для авиации. Это разработка перспективного ракетного двигателя для боевой авиации. Уверен, что это путь не близкий, технологии совершенно не отработаны и придется решать множество интересных и важных научных проблем. Те не менее, исследования в этом направлении необходимы. И последний важный вопрос, это создание мощной ракеты, несущей большой заряд, с высокой дальностью и очень мощной боевой частью. Такие ракеты планируется применять из глубокого тыла по крупным объектам противника: большим военным заводам, железнодорожным узлам, где мощность заряда будет компенсировать относительную неточность попадания в цель. Но разработка именно такой ракеты станет первым шагом на пути человечества в космос, я в этом уверен, товарищи.

В зале совершенно стихийно начали аплодировать. Сталин переждал овации, после чего спокойно продолжил:

— Хочу сказать об одном товарищи ученые, инженеры и рабочие. Мы государство, которое пережило за короткий период три тяжелые войны и две революции, мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться деньгами направо и налево. Мы проводим индустриализацию и коллективизация для того, чтобы быть готовыми к весьма вероятному нападению капиталистических государств. При этом мы выделяем максимум из возможных средств для вашего института. Кто-то сказал, что наука — это прекрасный способ утолить своё любопытство за счёт государства. Так вот, мы будем настаивать на контроле и жестко контролировать использование народных средств. Поэтому будет создан особый комитет, мы решили назвать его «Ракетный комитет», пороховой у нас уже есть, теперь ваш черед. И учтите, что если есть три-четыре способа решить какую-то задачу, вам придется не все четыре пытаться одновременно испытывать, а один, самый перспективный. Неудачи возможны, ошибки возможны и за них наказывать никого не будут, но вот трата народных средств ради того, чтобы посмотреть, что получится, я лично считаю неприемлемой.

[1] В РИ Реактивный институт был создан слиянием московской Группы по изучению реактивного движения (ГИРД) и ленинградской Газодинамической лаборатории (ГДЛ) 21 сентября 1933 года, указ о создании подписал М. Тухачевский.

Глава шестая. На Восточных рубежах

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

11 декабря 1932 года

Накануне Нового, тридцать третьего года в этом, самом страшном из веков, в кабинете вождя собрались самые преданные и верные товарищи. Разговор шёл серьёзный, каждый мог высказать своё мнение, и спорить было не запрещено, ибо только в споре рождается истина. Нарком военно-морских дел товарищ Ворошилов выступал первым. Он отчитывался по реформе армии и наборе новых контингентов призывников, отметив, что в этом году в два раза увеличили количество военных училищ, но рассказал и о проблемах — в первую очередь это коснулось материально-технического обеспечения новых учебных заведений, хронической нехватки бензина и снарядов. Впрочем, доклад Климента Ефремовича выслушали благожелательно, наметили пути решения сложных вопросов, тем более что исправить их было вполне посильным делом, если им заниматься серьезно. После короткого обсуждения перешли ко второму вопросу, который докладывал уже товарищ Шапошников, новый начальник Генерального штаба.

— Как вы знаете, 22 октября этого года к Владивостоку подошёл японская флотилия в составе двух линкоров «Нагато», на котором находился адмирал Ямамото, флагманский корабль эскадры, однотипный с ним линкор «Муцу». Кроме них в составе эскадры были: два тяжелых крейсера «Аоба» и «Кинугаса», два легких крейсера «Ои» и «Китаками», четыре новых систершипов эсминцев «Фубуки», «Сираюки», «Хацуюки» и «Миюки», кроме того, эскадру сопровождал легкий авианосец «Хосё», в состав авиагруппы которого были исключительно истребители для защиты эскадры с воздуха. По данным разведки к Владивостоку должны были подойти и четыре подводные лодки, по всей видимости, целью противника был удар по Владивостоку, но десантной операции, скорее всего, не планировалось. Во всяком случае, те корабли обеспечения, что были включены в состав отряда, такой вариант исключают. А вот к Сахалину одновременно отправилась группа кораблей под прикрытием вспомогательных крейсеров, вот они везли пехоту, надо сказать, что сразу после сражения под Владивостоком это соединение повернула обратно. Надо сказать, что руководство Дальневосточного военного округа провело большую работу: мы перевели на Дальний Восток почти все бомбардировщики и мощную группу истребителей. Наличие этой группировки, для которой были подготовлены хорошо замаскированные аэродромы оказалось для противника совершеннейшей неожиданностью.

За короткое время было переброшено тридцать самолетов Р-6, из которых двадцать были поплавковыми, именно экипажи этих самолетов выявили эскадру противника, смогли передать данные о ее нахождении, и составе. Однако были обнаружены и атакованы, к сожалению, мы потеряли два экипажа. Кроме них переброшено 112 самолетов ТБ-1, из них 45 ТБ-1П, то есть поплавковые. Также 60 новейших самолетов ТБ-3, то есть всего 202 тяжелых бомбардировщика, из которых 60 имели опыт применения торпед и могли использоваться как торпедоносцы.

Шапошников прервался, показывая размещение аэродромов с тяжелой авиацией на большой карте.

— Кроме этого, вблизи Владивостока были размещены 224 самолета Р-5, которых мы использовали как легкие бомбардировщики. 158 легких истребителей И-5, 96 лёгких истребителей И-3. В море были выведены шесть из имеющихся в наличии восьми подводных лодок. Во Владивостоке у нас всего три миноносца и одна канонерская лодка, в целом силы флота были незначительны, хотя накануне атаки японцев тихоокеанская эскадра получила дивизион торпедных катеров, но применение их выглядело слишком авантюрно. При вхождении флота противника в территориальные воды СССР в 11–23 по местному времени, эскадру атаковали истребители И-3, в две волны по двадцать два самолета с целью выбить истребители сопровождения с вражеского авианосца, после чего была еще одна волна, которая окончательно нейтрализовала прикрытии эскадры с воздуха. Нанести какой-либо вред кораблям эти самолеты не могли, потери составили восемнадцать самолетов в первых двух волнах и четыре самолета в результате действия ПВО кораблей противника в третьей волне. По нашим данным, всего японцы потеряли шестнадцать истребителей. Далее удар наносили бомбардировщики: в первой волне пятьдесят четыре легких бомбардировщика и сорок торпедоносцев ТБ-1, во второй волне шестьдесят шесть бомбардировщиков ТБ-1 и в третьей — шестьдесят бомбардировщиков ТБ-3. Цели были распределены следующим образом: легкие бомбардировщики атаковали эсминцы и корабли обеспечения, тральщики, тяжелые работали по линкорам и крейсерам. Надо сказать, что кроме бомб тяжелые бомбардировщики использовали и контейнеры с зажигательной смесью «СЗ-4», она же «Напалм». В результате атак нашей авиации был затоплен линкор «Нагато» и нанесены тяжелые повреждения линкору «Муцу». Тяжелые повреждения получил тяжелый крейсер «Аоба», который в ночное время был добит торпедными катерами. Были потоплены оба легких крейсера «Ои» и «Китаками», из эсминцев сумел уйти только «Сираоки», остальные оказались затоплены, сгорел авианосец «Хосё», против него напалм оказался самым эффективным средством — сильный пожар так и не смогли потушить. Были потоплены три из четырех кораблей сопровождения и два минных тральщика. Надо отметить малую эффективность действий подводных лодок: экипажи выходили для атаки, выпустили восемь торпед, ни одна из которых не достигла цели. Наши потери: 24 истребителя, 19 торпедоносцев ТБ-1, 18 легких бомбардировщиков Р-5, 15 бомбардировщиков ТБ-1, и 8 ТБ-3. Всего — 84 самолета.

— Ну что же. товарищи, размен 84 самолета на 1 линкор, 1 авианосец и три крейсера, один из которых тяжелый, при этом все они из последних серий, можно считать удовлетворительным. Почему такие большие потери и такая низкая эффективность торпедоносцев, товарищ Шапошников?

— К сожалению, самолет ТБ-1 в качестве торпедоносца показал себя не слишком удачным решением, товарищ Сталин. Мы считаем, что необходимо начать проектирование специализированного самолета- торпедоносца, кроме того, часть торпед просто не срабатывало, наблюдалось почти тридцать процентов их неудачного метания.

— То есть, каждая третья торпеда не срабатывала? Я правильно понимаю?

— Так точно, товарищ Сталин. Мы дали указание разобраться нашим ученым и инженерам, нам необходимо создать надежную систему сброса торпед с авиационных носителей. По данным разведки, аналогичные проблемы стали перед армиями Британии и САСШ и там уже сейчас активно начинают искать способ решения этой проблемы.

— Товарищ Шапошников, было бы важно из этого сражения сделать выводы, важные выводы — авиация становится фактором воздействия на флот противника на море. Поэтому в составе флота обязательно должны быть авиационные соединения. И мы обязаны подумать о создании полноценного Тихоокеанского флота, усилить его, подумайте над этим, впрочем, это не сосем ваша работа, но так получилось, что в первом морском сражении после Гражданской войны главную скрипку играла авиация. Мне кажется, время больших линкоров проходит. На место артиллерийских кораблей придут эскадры авианосцев с самолетами, способными уничтожить флот противника. И нам обязательно надо подумать о том, чтобы в составе Советского флота такие корабли тоже появились. Кроме того, это сражение показало недостатки зенитного вооружения кораблей, оно обязательно должно быть усилено!

— Как вы знаете, Япония предпочла сделать вид, что она тут не при чём. Наш посол в Токио получил ноту, в которой обвинил СССР в нападении на корабли японского флота, которые в тумане сбились с курса. Мы указали на атаку японскими летчиками наших самолетов-разведчиков, которое произошло еще в нейтральных водах, отвергли все обвинения МИДа Японии. Дипломаты предпочти сделать вид, что это инициатива адмирала Ямамото, который погиб на линкоре «Нагато». — Добавил Молотов. — Кроме того, нам вкатили протест по поводу того, что мы помогаем повстанцам в Маньчжурии. На что было заявлено, что части РККА вошли в Маньчжурию по просьбе правительства Маньчжурской народной республики и оказывают интернациональный долг помощи братскому народу. Но объявления войны с СССР мы так и не дождались.

— Как видите, мы сумели дать японскому флоту по зубам, организовали им свою Цусиму. Это получилось благодаря тому, что мы заранее запланировали воздушную ловушку для вражеского флота, и, конечно, за счет того, что японцы сунулись к Владивостоку всего с одним авианосцем, уверенные в том, что его авиагруппы будет достаточно для прикрытия кораблей с воздуха. Такая недооценка авиации СССР сыграла с японским командованием плохую шутку. Но и наши потери в авиации более чем значительны. Думаю, надо будет по поводу этой операции провести отдельное собрание ответственных за флот лиц. Этот вопрос надо обсудить и сделать соответствующие выводы. Продолжайте, товарищ Шапошников.

Начальник Генерального штаба перешел к карте Маньчжурии, которая висела рядом с картой Дальнего Востока.

— 1 октября освободительная армия подошла к Харбину и начались бои за этот город. Надо сказать, что до этого сражения сформированные нами части сопротивления японским агрессором объединились под флагом Маньчжурской народной республики и вели более-менее успешную войну с войсками Маньчжоу-го. Армия императора ПуИ слабая и недисциплинированная, сказалось и преимущество повстанцев в вооружении, которое мы им поставляли. Но у Харбина мы столкнулись с четырьмя дивизиями японской Квантунской армии, и тут разгорелись тяжелые бои, если бы не наши интернациональные бригады, формирования повстанцев были бы разбиты. Двадцатого октября в район Харбина начали прибывать части регулярной Красной армии, с тяжелым вооружением, танками и самолетами. Думаю, именно это послужило тем спусковым крючком, который запустил операцию японского флота против Владивостока.

— Хочу заметить, — неожиданно включился в разговор Артузов, — что по данным разведки, хотя очень трудно было наладить сеть осведомителей в Японии, тем не менее, на кораблях эскадры был десант, по тысяче человек на линкорах, по пятьсот на тяжелых крейсерах, и пехотная бригада с артиллерией на кораблях сопровождения. Так что высадка планировалась, но что собирались японцы делать потом, какие были у них планы, сказать сложно: скорее всего эта операция с десантом была отвлекающей, а вот захват всего Сахалина мог стать главной целью.

— Ну что же, товарищ Артузов, учтем ваше замечание. Прошу, товарищ Шапошников. Продолжайте!

— После месяца тяжелых боев, 2 ноября мы взяли Харбин. И восстание бывших белогвардейцев сильно помогло при штурме города.

— То есть, белые выполнили свои обещания?

— Полностью.

— Хорошо. И мы выполним свои. Какая сейчас обстановка в Маньчжурии?

— Япония перебрасывает свежие дивизии, после битвы за Харбин район, контролируемый японскими оккупантами, ограничен Юки, Дуньхуа, Гирин, Чаньчун, Ляоюань, Синьмин, Инкоу. Основные силы противника концентрируются в районе Гирина и Чаньчуна. В Чаньчун отошли разбитые под Харбином дивизии, которые срочно пополняются резервами, в Гирине находятся две свежие полнокровные дивизии из метрополии, а в Дагушане кавалерийская дивизия Квантунской армии. Таким образом, Япония перекинула на континент восемь пехотных и две кавалерийские дивизии, Кроме того, они имеют еще примерно шестьдесят тысяч более-менее боеспособных маньчжурских войск. Мы уже сейчас кроме четырех интербригад ввели в Маньчжурию шесть пехотных и две кавалерийские дивизии, две кавалерийские дивизии армии Монгольской народной республики. Мы имеем серьезное преимущество в артиллерии и танках, а также подавляющее в воздухе. Тем не менее, последующие бои будут непростыми. В тоже время захват Харбина и освобождение части КВЖД Харбин-Владивосток обеспечивает хорошее снабжение наступающих в Маньчжурии войск противника.

— А что Японское правительство, товарищ Молотов? Не делает нам никаких предложений? Не хотят поговорить? Что слышно с вашей стороны?

— По неофициальным каналам (а мы не находимся в состоянии войны с Японией) прощупывают нашу позицию. Те не менее, сейчас в правительстве страны больший вес имеют ястребы. Правда, столь мощный удар по японскому флоту подействовал на их головы холодным душем.

— Как вы считаете, Мукден взять по силам? Выдавить японцев из Маньчжурии? Что скажите, товарищ Шапошников?

— Если с нового года мы подключим к операциям силы освободительной армии, которую формируем в Особом районе — а это будет еще шесть-восемь более-менее обученных дивизий, если они еще и смогут занять Пекин, — опорный пункт для их операций против Квантунской армии, то до осени тридцать третьего года вполне реально выдавить японцев к границам Кореи.

— Есть такое мнение, товарищи, что дальше границ Кореи нам оперировать не стоит. За эту страну японцы будут сражаться решительно и упорно. И снабжение в Корею завозить проще. И силы сопротивления в самой Корее выдавлены в Маньчжурию. И воюют они с японцами без огонька, плохо воюют. Так что. если японцы захотят с нами договариваться, то Корею мы им оставим, как и возможность захвата всех земель южнее Хуанхе. А по остальным предложим вести переговоры позже, когда они созреют.

На самом дала все силы сопротивления в Корее были разгромлены и выдавлены в Китай, небольшие отряды корейцев продолжали партизанскую борьбу в Маньчжурии, сред них было много полевых командиров, которые не были объединены между собой, настоящая анархия и партизанщина. И это серьезно раздражало вождя.

— Наши цели: подконтрольная нам и только нам Маньчжурия, которая должна стать житницей СССР, плюс уголь и металл для нашего Дальнего Востока! Объединение Монголии и Внутренней Монголии, создание Большой социалистической Монголии, Свободной Уйгурии. Эти вопросы будут решены в ближайшее время. Как и наше проникновение в Тибет.

— Эти наши планы сильно беспокоят британцев. — заметил Молотов. — А если мы продолжим переговоры, и японцы позже вторгнутся в Южный Китай при полном нашем одобрении, то и САСШ могут серьезно так возбудиться, воспринимая это как покушение на их интересы в Китае, что совсем-совсем нехорошо.

— Настолько сильно врага беспокоят наши планы, что на товарища Лакобу уже дважды покушались, дважды на товарища Кирова, один раз на товарища Сталина! И все следы ведут в британское посольство. Думаю, нам надо найти какой-то адекватный ответ на эти поползновения британского льва. Надо бы ему усы подпалить! Займитесь этим вопросом. Товарищ Артузов. А когда проведете акцию, намекните по своим каналам, что на следующее покушение ответ будет еще более мощным и страшным. Там все-таки не дураки в разведке работают.

— Проработаем операцию, товарищ Сталин! — взял под козырек Артур Христианович.

— Даю две недели, после жду вас с предложениями по британскому вопросу.

— Слушаюсь! Товарищи из Китая сообщают, что британцы настаивают, чтобы к руководству Гоминьданом вернулся Чан Кайши, обещают в таком случае усилить военную помощь. — сообщил Артузов.

— Идиоты, Чан служит и Японии, и Британии, и нам — кто деньги даёт, тому и служит. Американцы денег дадут — и им служить будет! На такого человека делать ставку нельзя! Впрочем, это не моё дело. Мы будем ставить на коммунистов. Их армия более дисциплинированная. Как там у них с национализмом? Удается его выкорчевать?

— С трудом, товарищ Сталин! С большим трудом! Компартия Китая заражена идеями Мао, сейчас происходит аккуратная чистка: маоистов удаляют с высших постов и от власти, но процесс непростой и требует значительного времени.

— А мы не будем спешить, товарища, совершенно не будем спешить. Китай — большая страна и кушать ее надо по кусочкам!

Глава седьмая. Где деньги, Зин?!?

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

11 декабря 1932 года

— Есть мнение, сделать небольшой перерыв, а после него наше заседание будет продолжено.

После этих слов вождя, казалось, можно было услышать массовый вздох облегчения. Два часа и сорок шесть минут очень жёстко обговаривали Восточные дела, не только Китай, но и ситуацию в республиках Киргизии, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, Советской Туркестанской республики. Впрочем, были и положительные подвижки: регионы с русским населением заявили о своей автономии и присоединении к РСФСР. Но торжествовать было рано — в республиках все ещё процветали старые порядки, байство, кумовство, для дехкан ничего не изменилось: вместо одних баев пришли другие. И иначе никто из местных ситуацию не интерпретировал. Вот и думали, как с этим бороться. Тем более, что мусульманское сообщество очень консервативное и менять вековые устои архисложное дело.

После чая с булочками и пирожками, которыми славился кремлевский буфет, продолжили заседание, повернувшись к проблемам на Западе. Правда, остались только те, кого Сталин причислял к ближнему кругу и кому мог безусловно доверять. Киров, Лакоба, Молотов и никого более.

— Товарищи, теперь мы собрались, чтобы обсудить очень наглое предложение товарища Строителя. Многие знакомы с ним лично, знаете его, как проверенного, по-настоящему нашего человека. Тем не менее, его предложения для нас крайне революционны. Даже опасны. Но, вполне возможно, они будут в чём-то удачными, это если его очередная авантюра удастся. Сейчас вы ознакомитесь с меморандумом, который он мне предоставил три дня назад. И все эти три дня я не знал, что с этой бумагой делать — подтереться ею или дать ей ход. Присоединяйтесь, если решим подтереться, там на всех хватит!

Размноженный меморандум читали в тишине. Пока верные соратники вождя «переваривали» почти неперевариваемый текст, Иосиф Виссарионович набивал трубку и вспоминал, каким сложным и эмоционально насыщенным получился у него разговор с Кольцовым, который этот меморандум предоставил. Времени у него не было, и он пригласил Кольцова с бумагами на дачу. Наверное, это Пятницына и спасло, даже не представляю, что сделал бы с ним за такой документ. Но, когда вспышка гнева прошла, они начали разговаривать. И этот пацан приводил мне такие аргументы… Откуда он это знает? Почему так решил подать вопрос? Впервые за многие месяцы Сталин не знал, что с этим делать, запятая в фразе «казнить нельзя помиловать» никак не находила своё место. Он отпустил Кольцова-Пятницына, но от этого разговора остался очень неприятный осадок. И теперь надо было отработать эту информацию на самых верных и проверенных товарищах.

— Расстрэлять надо этого белопогонника! — сорвался Лакоба, дочитав текст до конца. Грохнул кулаком по столу и вскочил с места. — Разреши, отправлю за ним рэбят, он нам всё расскажет, кто его надоумил это всо подсунуть! Надо же, кем он сэбя возомнил! А⁉

От неразговорчивого Лакобы, такая тирада была для присутствующих откровением. Впрочем, стоило Сталину положить руку на плечо друга, как тот немного успокоился, сел на место, но настоящего спокойствия в его горячей кавказской душе не было. Он то и дело злобно зыркал то на одного, то на другого говорящего, как бы прицеливаясь, насколько близко выступление к его собственному мнению. И понимал, что вспылил совсем зря. Революцию нельзя сделать без денег. Чистоплюям вход в политику противопоказан. Партия большевиков брала средства всюду, где давали. Больше всего давали старообрядцы, имевшие с царским режимом свои старые счеты, не гнушались большевики помощью от японцев и германцев, англичан и французов, да и американские денежки в их карманах тоже не были случайно залетевшими. Как говориться, кто барышню платит, тот ее и танцует.

Тут слово взял Сергей Миронович Киров:

— Товарищи, расстрелять Строителя мы всегда успеем, невелика проблема — один человек с револьвером и проблема исчерпана. Лучше давайте посмотрим, что нам предлагает товарищ Строитель.

Из-за того, что в кабинете присутствовал Молотов, который не знал, кто скрывается в теле и голове Кольцова, Киров говорил очень аккуратно, не разбрасываясь словами и каждую фразу обдумывал.

— Речь идёт о двух тезисах — первый это наладить отношения с папой Римским. Для этого нужно прекратить снос храмов и передачу их под хозяйственные объекты. Конечно, речь идёт о католических храмах, но, если мы при этом будем продолжать такую политику против православной церкви, получится нехорошо. В общем, придётся договариваться с Ватиканом и скручивать антирелигиозную пропаганду.

— Скажи, Сергей Миронович, сколько у Ватикана дивизий? — весьма иронично спросил вождь.

— Папская охрана — это сто гвардейцев-швейцарцев, вооруженных не только алебардами. Но не в этом дело… к словам папы прислушивается почти миллиард людей в самых разных странах. То есть у Ватикана нет армии, но есть лучшая разведка в мире и огромное влияние на внушительные массы населения.

Киров остановился, ему показалось, что Сталин как-то нервно отреагировал на его ответ, но нет, вождь знаком попросил друга и начальника НКВД продолжить.

— Но это еще не всё. Товарищ Киров очень, верно, указывает на противоречия между группами капиталистов, которые контролируют мировую экономику, и предлагает более тесное сотрудничество с той группой, которая не была сильно заинтересована в советском проекте, как нагло Строитель называет создание советского государства.

— Здесь товарищ Строитель не совсем точно владеет информацией. Деньги швейцарских банкиров тоже участвовали в деле революции, хотя и не в решающем количестве. Тем не менее, с некоторыми господами из Лозанны и Берна связи у партии остались. — заметил Сталин.

— На мой взгляд, устранение такой сильной фигуры, как государственный секретарь Ватикана, кардинал Пачелли — весьма авантюрный шаг. — заметил Молотов. Кардинал известен как активный игрок международной политики, к его голосу прислушиваются во многих странах, очень сильно его влияние в Германии, в первую очередь в Баварии. Надо сказать, что пропагандистская кампания перед выборами в Германии нанесла серьезный удар по позициям не только католических, а вообще всех клерикальных партий. Эугенио Пачелли был крайне опечален столь сложным положением в Баварии и призвал очистить ряды священников, чем успешно сейчас занимается. Не совсем понятна мотивация этого устранения, тем более что Гитлер погиб, и нацистская партия не имеет никаких перспектив.

— Товарищ Молотов верно думает, товарищи. Да, такой шаг весьма авантюрный шаг. Тем более, что как фигура государственного секретаря он действительно не представляет угрозы для СССР и наших интересов в Европе. Но его антикоммунистическая позиция может нам дорого обойтись, когда он станет папой, а аналитики дают весьма высокий шанс его избрания. Некоторые паровозы стоит давить, пока они чайники. Тем более, кардиналу Пачелли не нравился Гитлер, но против политики национал-социалистической партии он не сильно возражал. Когда же к рулю партии пришёл Герман Геринг, думаю, такая фигура, не столь одиозная, как австрийский ефрейтор, вполне может оказаться в центре его интересов.

— Товарищ Сталин, но это не серьезно, аргументы типа может стать, вероятно, возможно, несерьезный подход у автора доклада. Как его псевдоним? Строитель? Не помню такого. Он из каких?

— Из молодых да ранних. — буркнул Сталин.

— Вопрос вообще о наших контактах с Ватиканом и полном повороте политики в отношении церкви. Я ведь так понимаю этот меморандум? — Молотов решил и дальше отстаивать свою позицию. — Правильно понимаешь, Вяче.

— Так вот, товарищ…

— Ай! Надоели, что за «товарищ Сталин» мы тут в самом узком кругу, так что не выделывайся, Вяче, проще будь.

— Хорошо, Коба, я очень боюсь даже не того, что смерть кардинала смогут связать с нашими агентами, такая версия у них всё равно будет, вопрос в том, насколько мы аккуратно сработаем. Я очень опасаюсь, что такой поворот будет неоднозначно принят товарищами на местах.

— А я скажу, что в чем-то Строитель прав, массовая антиклерикальная пропаганда подорвала влияние церкви на население.

— Не сильно и подорвала, особенно в селах — опять буркнул вождь в ответ на реплику Кирова.

— Коба, тут ты не прав. — не удержался Киров. — самое главное, церковники поняли, что в борьбе с ними светская власть пойдёт до конца. И значительная часть священников согласна продолжать свою деятельность, при этом не мешая советской власти. Есть и те, кто согласен сотрудничать с нами. Так что у молодежи авторитет церкви снизился.

— И тут мы делаем финт ушами — продолжайте работать, товарищи попы? — не удержался от шпильки Молотов.

— Э-э-э, Вяче, скажи, развэ не перэгнул палку Иудушка Троцкий с его памятником Иуде Искариоту? Зачэм надо было народ дразныть? Нэхорошо вышло, да.

Лакоба подал реплику и снова уткнулся в листки бумаги, что-то там вычитывая.

— А почему бы нам действительно не разрешить существовать церковным приходам? Вопрос только каким? — неожиданно подал голос вождь.

— Раз мы хотим наладить контакт с Ватиканом, то католическим, учитывая роль в деле революции, то официально разрешить общины старообрядцев, ну и русскую православную церковь. — подвел черту Молотов.

— Вот, мусульман мы забыли, совсем забыли. А это нэ правильно, товарыщи. — опять подал реплику Лакоба.

— Если мусульман, то каких? Суннитов? Шиитов? — задал вопрос Сталин.

— Нэ знаю я, думать надо. — ответил Лакоба.

— А ведь нам предстоит работать с мусульманскими странами, которые находятся под колониальным игом, так получается, что и их церкви надо легализовать, и про буддистов не забыть. — в голосе Сталина слышались сомнения, надо было полностью перестраивать работу с религиозными организациями. Это сложно. Особенно учитывая косность мышления товарищей на местах.

— Вот только протестантов нам не надо, про это Строитель особенно напоминает. Я изучил этот вопрос: структуры протестантских церквей — это готовые партии, причём очень чётко управляемые. — это вклинился в разговор Киров.

— Ну вот, Мироныч, мы определились: католики, православные, мусульмане и буддисты. Надо бы какой-то орган создать: что-то типа совета по делам религий, не наркомата, жирно будет, а общественной организации с координирующей функцией. — подвёл итог дискуссии Сталин. — Отберем адекватных, дадим православным выбрать патриарха, пусть радуются. Будем работать, аккуратно работать. Надо подумать, кому из товарищей это направление поручить. Чтобы исключить контроль со стороны враждебных сил. Теперь по второму пункту — устранение кардинала Пачелли, вижу, что особых возражений нет. Как там говорил Строитель? Надо некоторые паровозы давить, пока они чайники! Вот так и поступим. Мироныч, разбирайся!

— Начнём планировать операцию, Коба, сделаем в лучшем виде.

— Слова не мальчика, но мужа! — своеобразным комплиментом отделался Сталин.

Тут вождь решил взять небольшую паузу и перекурить. Во время этого священнодействия товарищи в его кабинете тоже позволили себе небольшой перекур, вытянув свои папиросы. Киров, который курил очень много, растеряно посмотрел на пустую пачку, стрельнул папироску у Лакобы, в общем, скоро кабинет частично утонул в дыму. Но уже через пять минут все были готовы продолжать работы.

— Намного более важный вопрос номер два, товарищи — это налаживание связи с банкирами, на которых имеет влияние Ватикан. Сейчас в мире разыгрывается мировой экономический кризис. Очень серьезный кризис. Как пишет Строитель, мир беременный войной. Правильно пишет. Мы тоже аналогично оцениваем ситуацию в мире. Что это нам даёт? А даёт это нам возможность модернизировать страну, закупить нужные заводы, повысить обороноспособность страны. Главный вопрос: кого вытаскивать из этого кризиса? Англосаксонский капитал Ротшильдов и прочих или же капиталы тех, кто на другом полюсе силы в капиталистическом мире. И тут Строитель предлагает нам пойти на поклон к ватиканскому капиталу, тут надо понимать, что это очень богатые семьи Италии, Германии и Швейцарии. Папа Римский скорее всего главный координатор этого неформального объединения. Что мы можем им предложить? Не так уж и мало! Заказы на промышленное оборудование в обмен на сырье. Нам нужны заводы и необходимы рабочие, которые научат наших рабочих на этих заводах работать. В политическом плане — это продление существования Веймарской республики, которую постепенно можно будет пытаться трансформировать в Германскую Демократическую республику, а потом и в Германскую Социалистическую республику. Если получится.

— Британский капитал очень серьезно вложился в нашу страну. Лордам очень не понравится, что прибыль будет уходить у них из-под носа. — заметил Молотов.

— Скажи, Вяче, а разве мы не доказали, что авиация может противостоять любому флоту, особенно если самолеты находятся на земле? Так что в ближайшее время не вижу, как англичане смогут нам навредить. И флот у них недостаточный, и соглашений в Вашингтоне мы не подписывали, так что сможем иметь такой флот, какой сможем себе позволить!

— Думаю, они постараются эту ситуацию как-то исправить. Вот, возвращение флота из Бизерты пытаются запретить. Правда, французы тут скрутили лимонникам шиш, но при неустойчивом левом правительстве, всё возможно.

— Флот должен прийти в Севастополь! Тут двух мнений быть не может! На когда переход запланировано?

— Апрель тридцать третьего.

— Хорошо! А если англичане что-то начнут, нам будет чем им ответить. И не только в Индии, но и в Персии, причём второе направление считаю даже приоритетным. Так что против англичан у нас есть аргументы.

— А что там по Швейцарии? Мы можэм что-то у них взать? Прямо счас? Оружие? — поинтересовался Лакоба.

— Тут аналитическая записка приложена. Швейцарское стрелковое оружие нас интересует мало — очень дорогое и сложное в производстве. Да! При эксплуатации удобное и очень высокого качества, для маленькой страны как раз, для нас — ну никак! А вот швейцарские скорострелки: 20-мм орудия, зенитные и авиационные очень даже! Тут и думать не надо! Покупать вместе с технологией производства боеприпасов. — ответил Киров. — а вот их станки и промышленное оборудование — очень для нас будет интересно, в том числе наукоемкое. При этом правительство кантона может болт положить на международные ограничения торговли с СССР. Они себе сами хозяева!

— Что очень важно, так то, что швейцарские деньги сейчас рулят в экономике Германии. Они тесно связаны с немецкой промышленностью. А это уже хорошо! Мы начнем стимулировать промышленность Германии и Швейцарии, можно договориться о кредитовании строительства заводов в СССР. Строительства электростанций. То есть у нас есть что им предложить. И не только ресурсы, которые надо будет транспортировать через половину Европы, так что, думаю, договоримся и в этом. Кроме того, мы можем предложить им модель государственного капитализма, которая выведет Германию и Швейцарию из мирового кризиса и серьезно ослабит влияние англосаксонского капитала в мире. Главный вопрос: не приблизит ли это новую Мировую войну?

— Много будет зависеть от позиции Польши.

— Верно мыслишь, Вяче. Значит, надо подумать, чтобы основной грузопоток шёл через порты. Если надо будет корабли закупить или заказать строительство — не стесняйся!

— И ты думаешь, Коба, что поляки так просто будут смотреть на деньги, что не попали в их карманы?

— Этот вопрос мы зададим товарищам Шапошникову и Ворошилову. Что они думают по поводу Польши.

Глава восьмая. Гиены Европы

Будапешт

20 декабря 1932 года

Бывший адъютант императора Франца-Иосифа, бывший командующий австро-венгерским флотом, его светлость регент Венгерского королевства Миклош Хорти пребывал в растерянности. Вообще-то, чего-чего, а решительности ему было не занимать. Сколько в жизни его было поворотов, когда только за счет пусть авантюрных, но весьма энергичных действий, он хватал удачу за подол и она вновь и вновь вытаскивала его на самую вершину власти? Власть — это была та самая женщина, которую Миклош самозабвенно любил, при этом страшно ревновал и не собирался прощать этой дамочке флирт на стороне. Но сейчас он л попросту растерялся. Последние несколько лет Миклош старался выстроить отношения в треугольнике Рим-Берлин-Будапешт, даже расширил его до ромба, посчитав, что с правительством Пилсудского можно попробовать как-то сварить кашу. При этом претензии у венгерского некоронованного монарха были почти ко всем соседям, которые при дележе земель покойной Австро-Венгерской империи откусили себе куски не по справедливости. И три миллиона венгров жили как бесправные негры чёрт знает где! И вот вчера ему передали секретный меморандум от правительства Польши, ну как от правительства, совершенно ясно, что за этим документом стоял пан Пилсудский лично.

Смотрите сами, вот эта фраза: «Расчленение России лежит в основе польских государственных интересов на Востоке» — это точно фраза маршала, он такое не раз говорил. Но что он хочет от нас? Каким боком ему Венгрия? Ладно, почитаем еще раз… «Хотя сейчас и, вероятно, в ближайшие годы война начнётся с нападения России и Литвы на Польшу, однако очевидно, что в этом случае к ним присоединится Германия, следовательно, война на два фронта для нас неизбежна, особенно на фоне того, что в Германии к власти пришло правительство левых». Тут я могу согласиться с Пилсудским — вероятность того, что ось Берлин-Москва приведет к локальной войне весьма реальна. Та же Литва захочет забрать себе Вильно, у русских и у немцев тоже есть к полякам претензии. Это было единственное государство, которое от распада Германской, Австро-Венгерской и Российской империй выиграло больше всего. И отхватило себе кусков больше, чем могли проглотить. Жадные сволочи! Кто-то из английских лордов назвал их гиенами Европы. Так правильно назвал! Ухватили себе земли с этническими русскими, немцами, словаками, крутят носом, мол. Мы лучше всех и Польша от можа до можа… Хрен вам! А вот… оценка общей численности РККА — около миллиона человек, при этом четверть личного состава сосредоточено на Дальнем Востоке, а еще одна четверть — на границе с Польшей. При этом вся польская армия не превышает трехсот тысяч человек и без взаимодействия с Францией и Румынией 3 армии группы «Полесье» самостоятельно не смогут сдержать РККА. При втягивании в боевые действия еще и Германию военное поражение Польши неизбежно. Ну а мы тут при чём? Ага… после разгрома союзной румынской армии возникает угроза вторжения Советов и на территорию Венгрии, где большевики будут мстить за жесткое подавление революции 1919 года. А я что, церемониться с большевиками был должен? В белых перчатках цветочки венгерским коммунистам раздавать? Нет, мы раздавали им пули. И они нам платили тем же. Квиты!

Пилсудский говорит о том, что сможет в ближайшее время развернуть 30 пехотных дивизий. Для него подписание 25 июля советско-польского договора о ненападении — это возможность укрепить границы и создать передовую армию. По его мнению, РККА понадобиться для подготовки нападения на Польшу 10–15 лет, а Германии 6–8. При этом основные проблемы РККА: Дальний Восток, который отвлекает много сил в противостоянии с Японией, так, согласен, что еще? Ага, транспортная сеть и удаленность основных регионов от театра боевых действий — что создаёт проблемы при комплектовании новых частей и обеспечении их вооружением и продовольствием, боеприпасами. Тут я могу согласиться.

Что еще интересного они тут пишут? «главной тенденцией строительства РККА в конце 1920-х — первой половине 1930-х годов стали её механизация и моторизация. В декабре 1930 года польская разведка доложила о формировании четырёх механизированных бригад в Москве, Ленинграде, Смоленске и Киеве, сейчас происходит организация в дополнение к мехбригадам отдельных танковых полков, дивизионов бронеавтомобилей, механизированных полков в кавалерийских дивизиях и танковых батальонов в стрелковых. 2-й отдел оценил увеличение танкового парка Красной армии за 2 года в 5 раз — с 300 в декабре 1930 года до 1544 в октябре 1932. Ещё одной характерной чертой строительства РККА эксперты 2-го отдела считали ставку советского руководства на создание мощной авиации благодаря „возможности авиационной промышленности СССР полностью удовлетворять потребности в авиатехнике военного и гражданского назначения“. Свидетельством тому, по данным польской разведки, стал почти трёхкратный рост численности авиапарка советских ВВС с апреля 1931 по октябрь 1932 года. 2-й отдел сообщил о начатом двумя годами ранее развитии авиации дальнего действия, в которой он насчитал к концу 1932-го примерно 400 тяжёлых бомбардировщиков».

Значит, СССР взял курс на механизацию вооруженных сил. Интересно, насколько далеко они продвинулись в этом направлении? «СССР неуклонно увеличивает численность своих вооружённых сил. Имеет хорошо развитые технические рода войск. Боеспособность армии достаточно высока, прежде всего, с точки зрения её оснащённости, а затем уже обученности и высокой идейно-политической подготовки [личного состава]. Благодаря богатым природным ресурсам, а также развитию военной промышленности, СССР уже практически стал экономически самодостаточным на случай войны. Дислокация вооружённых сил опирается на гипотезу о возможности возникновения боевых действий на двух самостоятельных направлениях: дальневосточном [22 стрелковые и 3 кавалерийские дивизии] и западном [49 стрелковых, 9 кавалерийских дивизий, 2–3 отдельные кавбригады]. Улучшение мобилизации и возможность проведения предмобилизационных приготовлений, как и развитость железнодорожной сети позволяют относительно быстро сосредоточить на Западном фронте предназначенные для него соединения и части. Международная обстановка в настоящее время вынуждает [СССР] целиком обращать особое внимание на Дальневосточный фронт».

Вот, со вторым тезисом я бы поспорил. Не так уж и много они оттянули сил на Дальний Восток. Но опять-таки не вижу прямой угрозы для Венгрии. И что они хотят от нас? Создание антикоминтерновского блока? Хм… идея как идея. Вопрос только в том, что будет с этого иметь Венгрия? Нам Пилсудский ничего кроме красивой морковки — значка участника борьбы с большевизмом не даст. Поход румынско-польской армии против советов? А поучаствуют ли в этом деле французы? И британцы? Если еще и итальянцы присоединятся, то тогда… Повторение Крымской войны, когда все были против России? А нам что с этого обломится? Что?

Хотя, послушаем, что скажет Дьюла, вот уж кого в симпатиях к большевикам и евреям никак не упрекнуть. Примерно через час в кабинете диктатора Венгрии появился представительный мужчина в строгой серой тройке с пронзительным взглядом из-под густых бровей, резкими чертами лица, острым носом. Это был премьер-министр страны, Дьюла Гёмбёш, граф Якфа, крайне правый политик, сыгравший большую роль в разгроме Венгерской советской республики. Парадокс, будучи этническим немцем (швабом) стал ярым венгерским националистом, выступал за отделение от империи Габсбургов, отстаивал идеи национализма, был прирожденным антисемитом, ненавидевшим еще и коммунизм заодно. В 1919 году организовал и стал во главе ультраправой военизированной организации: Венгерской ассоциации национальной обороны, когда же была провозглашена Венгерская социалистическая республика, вполне закономерно Дьюла оказался в Сегеда, где Миклош Хорти организовал центр сопротивления социалистической революции. После вторжения армии интервентов и разгрома республики, отряды Гёмбёша активно участвовали в преследовании коммунистов и евреев. Однако, будущий граф Якфа сыграл решающую роль и в срыве двух попыток монархистов вернуть на трон Венгрии Карла Габсбурга. В результате короля в королевстве Венгрия не было, а вот регент был. Парадоксальная ситуация! Впрочем, у кого большие батальоны, тот в политике и прав. Но популярность Гёмбёша росла такими быстрыми темпами, что Хорти порекомендовал ему оставить политику. Дьюла послушался, решил заняться полиграфией, вот только печатал он не классиков венгерской или немецкой литературы, а вполне себе красивые и полноразмерные фунты стерлингов. Но это был так себе, краткий период в его бурной биографии. Вскоре было принято решение, что такого человека и не использовать в политике неразумно. И регент королевства Венгрия вытащил старину Гёмбёша на свет. В двадцать восьмом будущий премьер окончательно примирился с Хорти, получил звание генерал-майора и пост военного министра. А когда в стране наступил экономический кризис (результат всемирного экономического кризиса), то Дьюлу сделали новым премьер-министром. Впрочем, его назначение произошло только лишь 1 октября и что-то говорить о результатах работы нового правительства было рановато.

— Ваша светлость!

— Дьюла! Сколько тебе говорить, что наедине ты можешь обращаться ко мне просто «господин регент». Зачем эти титулования? Мы ведь не британского монарха принимаем, чёрт бы их всех побрал! У меня такое впечатление, Дьюла, что основная задача всех этих семейств — посадить сюда жопой своего засранца, пусть даже если он полностью идиот, так ведь высокородный идиот! Ладно, что по нашим делам?

— Проект о проведении общественных работ уже готов. Мы считаем это единственной возможностью снизить безработицу в стране. Смета сформирована. Послезавтра можно будет его проголосовать, а с Нового года выделить финансирование на проведение самых затратных проектов.

— Хм, смотри, Дьюла, основным бенефициаром твоих проектов должны стать местные фирмы, а не турки какие-то.

— Мы всё так и делаем, господин регент.

— Вот и хорошо. Только я тебя пригласил не за этим. Прочти вот этот меморандум.

На долгие сорок минут Гёмбёш погрузился в изучение текста.

— Как к вам попал этот документ?

— Через разведку, точнее, через нашего атташе в Варшаве. Как ты понимаешь. Это своеобразное приглашение.

— А что нам даёт присоединение к оси Варшава-Бухарест?

— Разве ты не читал? Там в конце, мелким шрифтом. Пилсудский приглашает нас принять участие в разделе Чехословакии. Мы получим свои исконные земли, поляки и румыны себе по кусочку прирежут. Словаки отделятся от чехов… и всё? И ради этого рисковать войной с Советами? Даже не подумаю! Мне дорога Венгрия!!! Уложить в землю наших гонведов ради Польши от можа до можа я не собираюсь!

— Так и я не собираюсь! Каким-то фантиком поманили. Вот если бы за этим стояли британцы или французы, тогда да, можно было бы подумать, получить кредиты, например!

— Да, как личная инициатива маршала совсем не вкусно. — вынес вердикт Гёмбёш.

— Но, согласись, левое правительство в Германии, это крайне неприятно! Левые в Испании — хер с ними! Это ни на что не влияет. А вот в Германии! Это плохо для всех.

— Само собой.

— Мне пришло личное послание от Геринга. Они очень обеспокоены столь несправедливым исходом выборов — по прикидкам, их партия должна была получить право самостоятельно формировать правительство, только вот такой массовой и хорошо организованной контрпропагандистской кампании они не ожидали.

— Недооценка коммунистов… это плохая черта. Врага нельзя считать глупее себя. — регент подумал, закурил. На его породистом лице сменялись эмоции: одна за другой. Он просто не знал, что ему делать.

— Этот сбитый летчик, он что-то конкретное предлагает, или это попытка наладить контакты?

— Нет, контакты у нас давно есть, это очень завуалированное предложение.

— Переворот? Они думают, что на этот раз получится?

— Это сложно прогнозировать.

— Верно, я согласен с тобой. Многое зависит от позиции промышленников и финансистов. Чёрт подери! Дьюла! А можете показать мне текст послания Геринга?

— Да, я взял его с собой.

— Хм… вы правы, весьма обтекаемые фразы. Весьма. Есть одна идея! Думаю, вы найдете кого послать на переговоры с Герингом. Можете пообещать оказать поддержку его планам. Вы же знаете, обещать жениться это еще очень далеко до свадьбы. Но если есть возможность развернуть Германию в сторону более консервативного курса… это было бы весьма кстати. А я пока попробую по своим каналам переговорить с большими людьми в Лондоне. Без их денег любые трепыхания бессмысленны. А тут еще и чешский вопрос. Нет, нам надо найти надёжных союзников.

— Господин регент вы абсолютно правы. Я тут прикинул: в случае конфликта с Советами нам, вполне вероятно, дадут весьма небольшой участок фронта, и в случае победы мы от этого пирога получим крохи!

— Посмотрите на карту, Дьюла! Граница Польши — граница Румынии. Лично я думаю, что наши дивизии бросят на укрепление румынских частей — чтобы придать их армии большую устойчивость в бою. Наступление будет вести Польша — у неё и опыт есть, и большое количество мобильной кавалерии. И пока мы с Румынами будем топтаться у берегов Днестра паны будут рваться к Киеву, очень может быть, даже возьмут его. И что?

— Большевики соберутся с силами и погонят поляков обратно? — удивился своему выводу премьер-министр. Всё-таки он был военным министром, обладал некими знаниями, да и обучали его в австро-венгерской армии до распада империи.

— Скорее всего именно так! И я не уверен, что на этот раз чудо на Висле состоится! Говорят, что Тухачевский сейчас в РККА не слишком популярен. И там есть кому возглавить контрудар. И что тогда?

— Обрушив польский фронт большевики перебросят резервы против румынского…

— И он тоже посыплется. Потому что я не верю, что французские дивизии придут спасать Варшаву или Бухарест. Раньше не приходили и сейчас не появятся. Что они потеряли? И они помнят, как их большевики распропагандировали во время интервенции! Так что нет, румынский фронт рухнет, и мы останемся с большевиками один-на-один!

— Мы сможем их задержать на какое-то время… но

— Вот именно! Британия, может быть, пошлет нам на помощь несколько линкоров, только они сюда не доберутся! Так что толку от их помощи. Лягушатники слишком тяжело перенесли свою победу и воевать с кем-то за что-то непонятное им не будут.

— Получается, что предложение Пилсудского для нас — ловушка?

— Вот именно! Но посылать его к чёртовой бабушке мы не будем. Будем обещать, будем руки жать. Но никуда при этом не спешить. Пока не станет ясен германский вопрос — мы не сдвинемся с места!

— Ваше сиятельство! Столь серьезный анализ ситуации, да еще сделанный на ходу, как бы между дела! Я счастлив работать с вами, ваше сиятельство…

— Ну вот, хватит этой глупой лести, Дьюла. Что мы с тобой сделали? Немного пораскинули мозгами? Так в этом и состоит работа государственного деятеля. Тем более, если мы призваны работать на благо королевства!

Впрочем, чувствовалось, что похвала премьера регенту льстит. Грубая неприкрытая лесть, а на неё даже вполне умные и адекватные правители ведутся. Потому как приятно, когда твой бывший оппонент признает твое превосходство над ним! Очень приятно! Лучше, чем консервированные ананасы[2]!

[1] Если Польшу сравнивали с главной гиеной Европы, то Венгрия была гиеной-подростком, которой так ничего и не обломилось.

[2] Намек-цитата на творчество Бориса Виана, один из героев которого, первый раз испытав секс с женщиной категорически заявил. Что это лучше консервированных ананасов.

Глава девятая. Рождественские хлопоты

Берлин. Доротеенштад. Бульвар Унтер лен Линден. Отель «Адлон»

20 декабря 1932 года

— Франц, я так и не пойму, зачем для нашей встречи вы выбрали именно этот отель, набитый янки? — с выражением некоторой брезгливости на лице спросил генерал Шлейхер[1], его усы вытянулись в тонкую линеечку, подчеркивая недовольство профессионального военного. Грузный, коренастый, упрямый, этот бравый вояка имел серьезный вес в армии, и с ним приходилось считаться. Даже сейчас, не имея официального поста, он оставался важной и весомой политической фигурой. Его оппонентом оказался бывший рейхсканцлер Немецкого государства Франц Йозеф Герман Михаэль Мария фон Па́пен, эрбзельцер цу Верль унд Нойверк, по-прежнему весьма влиятельный политик, несмотря на то что после его вынужденной отставки влияние центристов стало значительно меньшим.

(отель «Адлон» в конце двадцатых годов)

— Мой генерал! Выбор этого отеля не случаен. Луи и Хедда Адлон мои прекрасные друзья и сочувствуют нашим идеям. Поэтому они сделали всё, чтобы наша встреча прошла как можно более незаметно для окружающих нас шпиков. И вообще — этот отель — дань старым имперским традициям, не будем забывать, кто его открывал, господа!

Действительно, открытие отеля 23 октября 1907 отметилось посещением оного императорской семьей, тогда же Вильгельм II выразил хозяину отеля, известному берлинскому ресторатору, Лоренцу Адлону своё удовлетворение. Начало двадцатого века ознаменовалось строительством фешенебельных отелей принципиально нового уровня: кроме максимальных удобств, включающих электричество, канализацию, водопровод, отопление, в них были многочисленные игровые салоны, курительные, бары и кафе, библиотеки и небольшие магазинчики. Достаточно вспомнить открытие того же «Рица» в Париже и Лондоне или «Астории» в Санкт-Петербурге. Имперский Берлин хотел иметь свою блестящую игрушку. Так, при поддержке императора, Лоренц Адлон и выкупил роскошное место на Унтер дер Линден, на котором располагался ранее дворец Редерна. Через два года состоялось торжественное открытие роскошного отеля, расположенного в самом сердце Берлина. Новый отель поражал богатством интерьеров. Построенный в стиле позднего классицизма, внутреннее убранство его было выполнено в стиле необарокко, и поражало роскошью и техническими новинками. Вишенкой на тортике оказался прекрасный зимний сад, в котором круглосуточно подавался горячий чай. Плюс великолепная кухня и набор изумительных фирменных блюд. Закономерно, что высший свет полюбил это место и просаживал тут свои денежки. А потом начался наплыв иностранцев, больше всего сюда стали приезжать богатые и избалованные нувориши из САСШ. И именно от этого «общества» воротило нос генерала Шлейхера.

— Неужели Луи и Хедда заделались монархистами, Франц, я в это не поверю. — с иронией произнёс генерал.

— Чета Адлонов думающие люди, они, как и мы прекрасно понимают, что Веймарская республика изжила себя. Поэтому и согласились организовать нашу неформальную встречу, так сказать, в кулуарах. — на вытянутом лошадином лице фон Папена читалось почти что отчаяние. В последнее время его отношения с Шлейхером сильно испортились. Шлейхер слишком уж презрительно в последнее время высказывался о семейке Гогенцоллеров, не только о бывшем императоре Вильгельме, но и о его сыновьях, из которых даже кронпринц Вильгельм не представлял из себя ничего стоящего, по мнению генерала — политическое ничтожество. В тоже время в далеко идущих планах фон Папена восстановление монархии было чуть ли не идеальной политической линией страны, вот только это мнение было весьма мало популярно в народе и у власть имущих.

— Ты знаешь моё мнение, Франц! Считаю, что династия Гинденбургов вместо династии Гогенцоллеров вполне неплохо смотрелась бы на троне Великой Германии. Но эти чертовы парламентские выборы всё поставили с ног на голову! Хуже всего, что не удалось отстоять центристское правительство, власть перебрали к себе левые. Коммунисты в правительстве! К сожалению, наши действия целиком зависят от здоровья президента Германии. Что скажете, майор?

Человек, сидевший за столом и меланхолично перебиравший сигары, как будто не мог остановить свой выбор на каком-то сорте, задумался. Сын президента Гинденбурга, Оскар Вильгельм Роберт Пауль Людвиг Хельмут фон Бенекендорф унд фон Гинденбург был правой рукой и рупором мнений отца, здоровье которого сильно пошатнулось. Последние месяцы президент практически не покидал своего родового имения Нойдек. К сожалению, вершить судьбы страны не имея достаточной мобильности было сложно. И очень много зависело от того, кто имеет доступ к президенту, и кто и как подает ему актуальную политическую, военную и экономическую информацию. Официально Оскар имел должность адъютанта Пауля фон Гинденбурга, поэтому имел серьезную закулисную власть. Он был тем единственным звеном, что соединяло весьма неустойчивую ось фон Папен — Шлейхер. При этом Гинденбург младший симпатизировал Гитлеру, намного больше, нежели тому же Герингу, для него гибель несостоявшегося фюрера немецкой нации было неприятным фактором, спутавшим многие карты. Он наконец остановил свой выбор на массивной кубинской сигаре и произнёс:

— Господа! Скажу откровенно, здоровье отца желает быть лучшим, врачи не могут гарантировать и года жизни. Но вы знаете Старика, он настоящий боец, не чета трусливому Вилли.

Да, трусоватый выпал последний император Германской империи. Великому деду не чета. Нет, когда надо было действовать или принимать решение, то он действовал обычно по самому жесткому варианту, но если речь заходила об опасности собственной императорской тушке, то Вилли впадал в ступор или бросался в бегство. И эта черта характера императора и подвела черту (простите за каламбур) под династией Гогенцоллеров. Впрочем, на выпад молодого майора фон Гинденбурга никто особо не отреагировал. Шлейхер откровенно презирал как Вилли, так и его сыновей, особенно старшего — с лицом дегенерата и самомнением, раздутым до небес. Фон Папен же уже привык к подобным оценкам и вообще делал ставку на принца Эйтеля Фридриха Прусского. Вильгельм Э́йтель Фридрих Кристиан Карл Гогенцоллер был вторым сыном императора Вильгельма II. Он дослужился до генерал-майора в конце Мировой войны, при этом он имел серьезный авторитет в армии, в том числе в военизированной организации «Стальной шлем» — союзе бывших фронтовиков, в котором преобладали реваншистские настроения. Но при этом принц был ярым противником нацистов и откровенно презирал Гитлера, хотя к Герингу относился с уважением. В своё время он лично со своим штабом участвовал в спасении знаменитого летчика Манфреда фон Рихтгофена. Единственным недостатком генерал-майора было отсутствие детей, из-за чего его брак с Софией Шарлоттой Ольденбургской был аннулирован в 1926 году. Тем не менее именно его кандидатуру на трон фон Папен имел ввиду.

— К сожалению, воля отца к жизни угасает с каждым днём. Ему трудно говорить. Одышка, врачи говорят о больном сердце. Если бы здоровья было больше, то вполне возможно, что должность Первого Консула или Пожизненного Диктатора могла бы стать тем выходом, который нас всех бы устроил. Но нет никакой гарантии, что отец не окончит свой жизненный путь в самый острый момент перестройки государственной системы. И он осознаёт это. И хочет уйти в иной мир Президентом Германии.

— Мы вынуждены учитывать эти обстоятельства, и конечно ж, уважаем мнение и пожелание господина Президента. — это в разговор вступил референт по политическим вопросам фон Папена Карл Федор Эдуард Герберт фон Бо́зе. Этот щуплый, похожий на головастика из-за чрезмерно крупного черепа на тонкой шейке консерватор и выраженными реакционными взглядами не так давно пытался сбить коалицию правых, объединившись с теми же нацистами, но из этой затеи ничего не вышло. Удивительно, но практически все присутствовавшие в ТОЙ истории способствовали приходу Гитлера к власти, но того Шлейхера и Герберта фон Бозе нацисты убрали во время Ночи Длинных Ножей, а другие уцелели. А фон Папен даже сумел выкрутиться и на Нюрнбергском процессе был только в качестве свидетеля.

— Но хочу заметить, что нас особенно беспокоит намечающийся приезд в начале января в Германию представительной делегации Советского Союза. Большевики хотят установить тесные связи с новым правительством. Это не может не вызывать у патриотов озабоченности. Как вы верно заметили, Веймарская республика как институция власти себя скомпрометировала. Последние выборы — яркое тому свидетельство. Нам необходима сильная централизованная власть. И поэтому необходимо подумать, что мы можем сделать СЕЙЧАС для того, чтобы изменить структуру власти. Ибо это вопрос выживания германской нации, ни больше, ни меньше!

— Герберт, вам бы чуток пафоса меньше, вы же не на митинге выступаете. — заметил последний участник встречи. Молчавший до сих пор. Бывший начальник Генерального штаба Германии, сменивший на этом посту самого Гинденбурга, Карл Эдуард Вильгельм Грёнер долгое время был на первых ролях в германской политике. В своё время он сыграл большую роль в падении монархии, обеспечив лояльность армии к социал-демократическому правительству Германии, после чего был постоянно на министерских должностях. И только в правительстве фон Папена ему места не нашлось. Был противником нацистов, инициатором запрета СА правительством Брённера. И только приход к власти левых лишил его очередной должности в каком-то из ключевых министреств.

— Господа, реставрации монархии, особенно с Гогенцоллерами во главе, при этом не имеет значения вернется ли сам Виллли, или на трон взойдет кто-то из его детей или даже внуков, это из области политической фантастики. Кстати, об этом свидетельствуют и прошедшие выборы, не так ли? Мы с вами представители правоцентристской позиции в политике, я бы назвал нас всех консерваторами, в лучшем значении этого слова. Ибо мы выступаем за сохранение традиций, которые были самым глупым образом отброшены в ходе формирования Веймарской республики, формат которой навязали нам победители. Но именно форма этой странной республики и мешает Германии развиваться и снова занять достойное место в Европейской политике. Давайте говорить откровенно: я не вижу кто из нас сможет взять ответственность за изменения на себя. Разве что вы, Курт?

И Грёнер обратился к генералу Шлейхеру.

— Господа, я не рискну, без поддержки президента на столь решительный шаг. Вся проблема в том, что у нас критически мало оружия. Вы же знаете, каково состояние армейских частей. Если говорить о военной поддержке наших чаяний, то мы можем рассчитывать на привлечение около шестидесяти тысяч человек, остальные не столь надежны. И дислокация верных нам подразделений не столь выгодна. Они относительно далеко от Берлина, и я не смогу организовать их перемещение под каким-либо предлогом, это невозможно сдлать незаметно, только не у нас в Германии.

— Но у нас есть еще не менее тридцати-сорока тысяч активных членов ветеранских организаций непосредственно в Берлине, а по Германии это не менее ста тысяч человек. — резко возразил Герберт фон Бозе.

— И сколько оружия у ваших организаций? Вы же знаете, что нам будет противостоять Прусская полиция, которая более-менее хорошо вооружена плюс помощники шерифов, бывшие ротфронтовцы. Считайте, что у наших противников только в Берлине около восьмидесяти тысяч хорошо вооруженных и решительно настроенных боевиков. К сожалению, ваши ветеранские организации имеют лишь небольшое количество револьверов, но это ерунда. Про наличие винтовок вообще не говорю. А пулемёты?

— Господа! Вам не кажется, что сначала всё-таки надо решить под каким девизом мы будем выступать? — подал реплику фон Папен.

— Что тут думать? Под лозунгом «Германии нужна сильная власть». При этом я предлагаю наделить Курта фон Шлейхера диктаторскими полномочиями. И объяснить, что будет проведен референдум по поводу изменения политического формата Веймарской республики. При этом можно так сформулировать вопросы, что выбор будет однозначно или за реставрацию монархии, или за промежуточный вариант — президентской республики с элементами старой кайзеровской системы. При концентрации власти у президента. Думаю, это технические вопросы, которые можно решить после того, как возьмём власть в свои руки. — довольно резко высказался Грёнер.

— Вы так считаете, Вильгельм? — иронично поинтересовался фон Папен. Но бывший начальник Генерального штаба не был настроен заболтать ситуацию. Привычка фон Папена придираться буквально к каждой запятой не слишком способствовала консолидации, иногда в политике такая скрупулёзность вылезала боком.

— Именно так. Советую вам взять пример с тех же большевиков. Они не потеряли время в глупых спорах о власти и формах ее реализации, они грубо взяли власть, а потом выкручивались, как могли. И смогли, черт бы их побрал! Поэтому мы сначала берем власть под весьма расплывчатыми лозунгами, а позже решаем, какой формат власти нам придётся предложить нации.

— А мне нравится позиция генерала Грёнера, я согласен, что нам необходимо собрать все силы для выступления и нанести удар по правительству левых. Уверен, что отец поддержит наши общие устремления, таким образом, планируемый переворот получит легитимность. Более того, я считаю, нам надо будет обвинить оппонентов в подтасовке результатов выборов. — включился в разговор Гинденбург младший, так и не раскуривший свою сигару.

— Хорошо, господа. Раз эти вопросы принципиально ясны, хочу уточнить последний момент: союз с нацистами? Хочу заметить, что это около трехсот тысяч боевиком. Из которых не менее тридцати-сорока непосредственно в Берлине?

— Я категорически против! — резко высказался Грёнер.

— Я поддержу своего коллегу. После последних событий нацистов сильно измазали. Нам с ними сейчас не по пути. — поддержал коллегу генерал Шлейхер.

— Господа. Соглашусь с вами, но хотя бы нейтралитет НСДАП необходимо как-то обеспечить! — как-то сильно возбудился фон Бозе.

— Герберт! Чем меньше людей в курсе наших планов, тем больше шансов, что они получатся. Конспирация прежде всего! — возразил Грёнер при молчаливой поддержке своего коллеги.

— В таком случае, господа… «У меня есть что вам сказать и чем вас порадовать», — заметил фон Папен.

— Что вы имеете в виду, Франц? — буркнул Шлейхер.

— Раз мы преодолели некоторые непринципиальные разногласия, то хочу сказать. Что этот отель был выбран для нашей встречи не случайно. Как вы понимаете, есть люди, заинтересованные в том, чтобы Германия возродилась. И это те, кто имеет серьезные деньги и готов вложить их не только в наше дело, но и в возрождении военной мощи немецкой нации. На наше счастье, британское золото не самое влиятельное в мире.

— Вы хотите сказать, что нашли кого-то, кто заинтересован в реванше? И кто это? — очень осторожно поинтересовался Грёнер.

— Янки. На меня вышли люди, которые до этого вкладывались в НСДАП. Им очень не понравился результат последних выборов в рейхстаг. К сожалению, в партии наци кто-то принял слишком поспешное решение и Гитлера устранили. Как всегда, грубо и излишне кроваво. Издержки дефицита приличных исполнителей. Фанатиков у них достаточно, а вот людей, которые умеют работать тонко, не хватает.

— И что, Франц мы имеем в результате твоих переговоров?

— Во-первых, мы получим поддержку на официальном уровне и САСШ признает наше правительство и, фактически, денонсирует Версальские ограничения. Во-вторых, нам обеспечат поддержку со стороны наших промышленников, которых сейчас левые соблазняют программой выхода из кризиса и государственной помощи крупному капиталу. В-третьих, нам доставят контрабандой нужное оружие. Вплоть до артиллерии и большого количества пулемётов, что должно решить исход переворота в нашу пользу.

— Кто нам даст всё это? Французы? Поляки? Да не верю! — возмутился Шлейхер.

— И правильно не верите, Курт. Бельгия! Там такие запасы на складах остались, в том числе нашего, так называемого «трофейного» вооружения! И за него заплатят звонкой монетой! Плюс программа широкого кредитования и поставка нам критически важных производств — в том числе крупных заводов, которые будут производить автомобили, трактора или танки (на наш выбор), более того, поспособствуют возвращению под наш контроль Рура.

— И что за сыр в этой мышеловке, Франц?

— Война с большевистской Россией! Нам даже намекнули, что будут не против, если мы съедим по дороге Польшу, Чехословакию и Австрию.

— Кто-то за океаном начитался «Майн кампф» и вдохновился? Почему бы и нет? Что скажите, господа заговорщики? — и генерал Шлейхер наполнил свой бокал отличным белым рейнским. — С наступающим Рождеством, господа!

[1] Курт Фердинанд Фридрих Герман фон Шлейхер — генерал от инфантерии, в РИ стал последним рейхсканцлером, которого сменил Адольф Гитлер. Был убит во время Ночи Длинных Ножей вместе с женой по приказу Гитлера.

Глава десятая. Карлсон, который живет на крыше

Германия. Шлезвиг-Гольштейн. Вольный город Любек

4 января 1933 года

Кому Рождество и Новый год праздник, а кому только лишние хлопоты. Человек, который очутился вчера в вольном городе Любеке, в последнее время находился в круговерти проблем, которые ему приходилось решать. Сюда он приехал не просто так. В правительстве провинции Шлезвиг-Гольштейн представители его партии имели серьезные позиции. Даже более серьезные, нежели в родном его городе. А Любек, старинный ганзейский город, был весьма удобен для его планов. Вчера он был на складе в порту, увиденное его порадовало. Ящики с товаром были при нём открыты и опечатаны вновь. Утром их должны были разместить по схронам, поле недели-двух карантина большая часть товара разъедется по всей Германии. Утренний туалет он закончил достаточно быстро, кофе и сдоба, а после цирульник, выбривший его лицо аккуратно и до блеска.

Герман был человеком решительным, несколько авантюрным, как и положено хорошему истребителю. Двадцать две победы! Он оделся в мундир, который носил с удовольствием, в том числе из-за того, что на нём прекрасно смотрелись боевые награды, особенно «Голубой Макс» — высший орден канувшей в небытие империи. Его жизнь была полна резких поворотов, при этом всегда он оставался на плаву, как будто судьба готовила его к чему-то большему, нежели карьера отставного военного. Самой большой авантюрой в его жизни стало решение связать свою будущую карьеру с нацистской партией и Адольфом Гитлером. Этот ефрейтор оказался талантливым оратором, отличным организатором и умел привлекать к себе людей. К сожалению, когда на него пошёл вал компромата, который мог уничтожить общее дело, именно Герману пришлось принимать сложное решение. Да, к сожалению, дефицит времени, да и отсутствие надёжных исполнителей под рукой, в общем, катастрофу удалось превратить в обидное поражение. Вот если бы их партия опять получила двенадцать мест в рейхстаге, как это было в самом начале… В начале двадцатых они были кучкой маргиналов с очень большими амбициями. И их взгляды на необходимость реванша — это было всего лишь отражение тех общественных процессов, которые изнутри подтачивали слабенький скелет Веймарской республики. Но потом у партии появились деньги. Он сам приложил много усилий для того, чтобы промышленники и богатые землевладельцы увидели в НСДАП ту силу, которая защитит страну от угрозы большевизма. И деньги пришли. С ростом возможностей, стали появляться и механизмы влияния на массы — пресса, боевики, политические связи.

И вот всё это сейчас стало под серьезной угрозой большевизации Германии: левое правительство с участием коммунистов! Это было просто невыносимо! Хуже всего то, что социал-демократы пытались найти компромисс именно с промышленниками и помещиками, предлагая им модель государственного капитализма, при которой власть поддерживает и регулирует капитал. Это была их основная идея! Как и масштабные проекты дорожного строительства с привлечением большого числа безработных — так называемые общественные работы, которые позволят большинству населения просто выжить в эти тяжёлые времена. Но в Любек его привели совсем другие заботы. Утренний кофе не взбодрил. В последнее время он никак не мог унять аппетит, хотелось есть, особенно по утрам. Глупость! Страдать от раны, полученной от полиции. Впрочем, официально, это всё ранения боевого лётчика. А на самом деле… гадство! Тянет… Герман выругался. Он знал, чем всё это закончится — к концу дня боль станет невыносимой, и он примет морфий. И тогда сможет заснуть. Но сейчас… сейчас ему нужен быт незамутненный ум. Так что придётся терпеть. Посмотрел на себя в зеркало. Да, на подтянутого худощавого военного летчика ты уже совершенно не похож. Капитан в отставке. Больше похож на…не будем о грустном! Большие напольные часы показывали без четверти одиннадцать, когда в двери квартиры постучали. По времени это должен был прийти Эрнст. Фридрих, адъютант Германа, открыл дверь, это действительно был Путци, который прибыл на четверть часа раньше оговоренного времени. С чем-чем, а вот с точностью у Эрнста Франца Седжвика Ганфштенгля было не все в ажуре. Он мог как опоздать на полчаса, а то и час, а мог припереться ни свет, ни заря. Что с него возьмёшь — поэтическая натура, шпак, без малейшего намека на военную жилку. Но это был человек со связями! И очень важными связями!

Путци происходил из богатой семьи мюнхенского антиквара, женившегося на состоятельной американке. В школе его учителем был отец Генриха Гиммлера, потом семья переехала в САСШ, молодой человек учился в Гарварде вместе с будущим президентом Франклином Рузвельтом! Там же он завел полезные связи и знакомства не только среди богемной молодежи, но и среди политического бомонда страны. А потом руководил филиалом фирмы отца в Нью-Йорке на 5-й авеню, где они открыли большой художественный салон. Связи помогли молодому человеку удержаться на плаву, когда Америка вступила в Антанту. Его не интернировали, оставили салон в его собственности, правда, к концу войны кто-то всё-таки наложил на этот магазин лапу, объявив магазин «собственностью врага». Кто-то очень умный и такой же ушлый купил магазин, оцениваемый в пятьсот тысяч долларов с аукциона за смешную цену в восемь тысяч баксов. Впрочем, после окончания Мировой войны ему разрешили открыть небольшой магазин по торговле предметами искусства, но уже в двадцать первом Эрнст вернулся в Мюнхен. И вскоре познакомился с Гитлером. Рафинированному буржуа претило окружение фюрера, но он решился и пригласил Адольфа на обед. Так завязалась их дружба. Именно Путци ввел Гитлера в высшее общество Баварии, познакомил с серьезными бизнесменами, помогал партии финансово в самые трудные времена. А еще через него шли связи с теми американскими бизнесменами, которые сделали ставку на НСДАП и Гитлера. Надо сказать, что многие однопартийцы Ганфштенгля не любили. Он был для них слишком буржуазным снобом, слишком богатым, слишком независимым, смел перечить даже фюреру. Но был чертовски полезен. Он поддерживал связь с Ауви (принцем Августом Вильгельмом Прусским, четвертым сыном бывшего императора), который интересовался деятельностью НСДАП, которому Гитлер даже высказывал идею возрождения монархии Гогенцоллеров. Во многом благодаря поддержке Путци Геринг сумел восстановить свое влияние в партии, пошатнувшееся после его бегства в Швецию. Боль от потери — рано покинувшей этот мир жены опять больно резанула по сердцу. Надо успокоиться!

— Эрнст, ты что будешь?

— В это время суток я буду виски со льдом. — отозвался гость.

— Гарвардский сноб! — беззлобно пробурчал Геринг.

— Герман, ты меня пугаешь! Ты хочешь сказать, что у тебя виски закончилось? Ты вылакал всё без меня?

— Просто я думал, что ты, как все приличные баварцы с утра обойдешься бокалом белого сухого…

— Ты же знаешь, что мой аристократизм имеет ярко выраженный американский оттенок, так что виски со льдом и никаких компромиссов!

Эрнст взял из рук хозяина стакан с напитком, внимательно посмотрел на его цвет, поиграл кубиками льда, пригубил, проба оказалась удачной, одобрительно покивав головой, он сообщил:

— Герман, я написал новый марш! Ты обязан это услышать!

Ганфштенгль был еще и композитором-самоучкой. Увлекся этим делом в том же Гарварде, впрочем, его марши оценил покойный Адольф.

— Нууу что же, Эрнст… Я знаю, ты же от меня не отстанешь. Но за этот рояль я не отвечаю. попробуй наиграть.

В комнате стоял старый и немного обшарпанный рояль, прочем, как только гость сел за него, оказалось, что звук у инструмента более чем достойный. С первыми тактами мелодии Геринг подошел к роялю почти вплотную. Достаточно близко, чтобы услышать шепот Путци:

— Подтвердилось. Они взяли курс на свержение правительства.

— Когда?

Продолжая играть, Эрнст так же тихо ответил:

— Пока не известно. Подробности после обеда.

Геринг недовольно хмыкнул. Он рассчитывал уже завтра покинуть Любек, но надо будет задержаться. Слухи о том, что группа бывших военных с ободрения Гинденбурга готова пойти на военный переворот были всего лишь слухами. Но сейчас это уже стало информацией. И надо было решать, что делать им в этой ситуации. Вариантов было всего два: поддержать путч, или оставаться в стороне. Выступление на стороне правительства, естественно, не рассматривалось. Но для принятия решения надо было обладать точными данными. А раздобыть их было очень сложно. Разведка партии и боевики СА ничего так и не смогли выяснить. Но вот тут на помощь пришли большие связи их пресс-секретаря. Ну что же, послушав еще пару минут марш Герман высказался о прослушанном в самых восторженных тонах. На этой приятной ноте Ганфштенгль предпочел закончить общение и удалился. А Герман остался глубокой задумчивости. Одно дело «пивной путч», когда до большой крови дело и не дошло. А совсем другое дело — это военный переворот, за который берутся профессионалы, которые еще и имеют серьезное влияние в армии. И, самое главное, кто им окажет материальную помощь и поддержку. Потому что без денег любой переворот окончится бесславно. Пример их собственной партии тому подтверждение. Зря Адольф не согласился на блок с центристами и правыми — в таком случае был бы шанс взять власть в руки… Впрочем, зачем себя обманывать? После такого вброса компромата на покойника, то, что партия удержалась на плаву — это еще большущая удача. Правда, зацепили не только фюрера, вообще по партии прошлись. Особенно пострадало детище Геринга, СА, и всё из-за этого идиота Эрнста Рема. Не мог быть более осторожным! Нет! форменный идиот! Чтоб ему в той Боливии пропасть к чертовой матери!

Проклиная бывшего товарища-штурмовика, Геринг не знал, насколько близок он был к истине, пройдет всего несколько недель, и Эрнст Рём пропадет в чащобах Чакской войны. А награду за это получит один старый русский разведчик.

Любек знаменит своими марципанами. Есть такая легенда, что в городе во время голода 1407 года закончилась мука и городской голова приказал испечь хлеб из миндаля и сахара, которые завалялись на складах. В день святого Марка этот хлеб раздали голодающим, отсюда и пошло «Марков хлеб» — Marci panis марципан. Думается, всего лишь красивая легенда. Но прижилась. Вообще выпечка из миндальной муки весьма популярна во многих странах, немецкое влияние? Кто его знает? Но кафе Niederreger — своеобразный марципановый рай Германа не привлёк. Отобедать он решил в небольшом охотничьем ресторанчике на берегу реки Траве. Здесь изумительно готовили фазана. Большой любитель охоты Геринг заказал суп с олениной, фазана и не удержался — порцию печеной кабанятины. Да, тут умели готовить дичь. Жесткое мясо дикого кабана просто таяло во рту. Суп был выше всяких похвал, а фазан! Когда Герман безо всякого аппетита расправлялся с остатками не самой маленькой птицы, в ресторане появился его утренний посетитель. На сей раз Путци был сосредоточен, заказал себе кофе с марципаном, уселся напротив Геринга и стал рассказывать:

— Перед Рождеством состоялась встреча заговорщиков с представителями промышленных кругов САСШ. Фон Папен, Шлейхер, Грёнер, фон Бозе и Гинденбург младший. Они объявили, что берут курс на вооруженное свержение левого правительства. Ситуация осложняется тем, что наши немецкие промышленники воодушевлены теми заказами, которые обещает им Советская Россия. И заговорщики вынуждены были искать поддержку извне. Им пообещали оказать помощь. Более того, поддержать милитаризацию Германии при условии направлении вектора нашей агрессии на Восток, против большевиков. Им помогут и финансово, и оружием. Обещают поставки через Бельгию. В весьма приличном количестве! Моему другу стоило больших усилий выяснить подробности, но, самое главное, это фактически те же лица, которые делали ставку на Адольфа.

— Ты хочешь сказать, что мы поспешили с его удалением? Не думаю, слишком он скомпрометировал партию. Хуже всего, что это всё всплыло в самый ненужный момент. Ладно, мне надо встретиться с представителем этой группы наших заокеанских камрадов. Думаю, я найду аргументы, чтобы их уговорить восстановить с нами отношения.

— Это крайне сложно, Герман, вообще, надо понимать, что им обещать. Так просто поговорить, сам знаешь. для них время — деньги. Потерянное время — потерянные деньги.

— У меня есть что им предложить.

* * *

Мюнхен

7 января 1933 года

Вечером седьмого января в большом особняке за городской чертой Мюнхена было довольно людно. Это помещение накануне важной встречи снял один из функционеров НСДАП, причем за денежку маленькую, поскольку принадлежал он одному из симпатиков партии. В большом каминном зале, украшенном головами трофейных оленей и кабанов, были расставлены кресла, горел огонь. На столе разложили тарелки с закусками, из напитков — пиво, вино, шнапс, коньяк. Играл патефон. Было впечатление, что собравшиеся кого-то ждут. Ровно в восемь дверь зала открылась и туда энергичным шагом вошёл Герман Геринг. Его сопровождал Рудольф Дильс, сотрудник министерства внутренних дел Пруссии, женатый на племяннице Геринга. Герман окинул взглядом всех, собравшихся в здании. На сегодня это был тот самый внутренний круг, на который он мог всегда рассчитывать. Пусть и не до конца, но всё-таки лучше, чем ничего. Совсем рядом с камином сидел полный круглолицый человек в отменном костюме. Это был главный исполнительный директор «Люфтганзы» Эрхард Мильх, человек, который сочувствовал нацистскому движению несмотря на то, что его отец был евреем (из-за этого Эрхарда не взяли на службу в императорский военно-морской флот). Он сделал стремительную карьеру во время войны, стал военным летчиком и окончил войну исполняющим обязанности командира 6-го авиаполка. После того как Эрхард занял серьезное положение в компании «Люфтганза» он начал оказывать всемерную поддержку нацистам, и не только деньгами, а еще и транспортными услугами. В ТОЙ истории Мильх стал руководить созданием Люфтваффе, Дильс прикрыл его происхождение, по этому поводу Геринг высказался, что он решает, кто у него из подчиненных еврей. Рядом с Мильхом находился высокий нескладный блондин с лошадиным лицом и глупой улыбкой, похожей, но оскал — Рейнхард Гейдрих. После смерти Гиммлера именно он возглавил СС. Еще один человек — Герман Эссер, человек, возглавивший парламент Баварии, сторонник нацистов. Выборы в Баварии прошли под тотальным перевесом НСДАП и Мюнхен фактически стал центром нацистов в Германии. Эссер отвечал за лояльность местных властей к партии и сделал для этого немало. Рядом с Эссером пристроился Эрнст Ганфштенгль. Последним участником совещания был Ганс Михаэль Франк — убежденный нацист, юрист, друг и помощник Гитлера. Кроме них в здании и вокруг него находилось примерно полтора десятка вооруженных до зубов охранников.

— Партайгеноссе! У меня для вас тревожные новости! — сразу взял быка за рога вошедший Геринг.

— Стало известно, что вчера президент Гинденбург дал согласие на военный переворот и установление в стране диктатуры. Пожизненным диктатором должен стать сам маршал, при этом он собирается передать свои полномочия сыну, фактически, создав условия доя провозглашения новой династии на троне Германии.

— Мальчик додавил отца? — лениво поинтересовался Мильх. — похвально. Конечно, маршал может еще примерить корону, хотя и жить ему осталось всего ничего, но вот мальчик на троне… нонсенс!

— Эрхард, ты, конечно же, прав. В ситуации с реставрацией или диктатурой Гинденбургов его сын не имеет никаких шансов, впрочем, планируется, что у власти будет триумвират фон Папен — Шлейхер — Грёнер.

— Господи, еще более фантастическая история! Они друг другу глотки перегрызут еще до коронации! — Мильх не выдержал этого издевательства и налил себе почти полную рюмку шнапса, которую и опрокинул в себя по-солдатски, одним махом.

— Несмотря на то, что уважаемый директор «Люфтганзы» не может служить образцом изысканных манер, но он высказал правильную мысль, эти пауки в одной банке не выживут — рано или поздно сожрут друг друга. — высказался Ганфштенгль.

— И что нам делать в этой ситуации? — задал очевидный вопрос Герман Эссер.

— Партайгеноссе! Я вижу в этом наш шанс! Нам надо готовиться! Я предлагаю быть готовым к выступлению. Более того, я согласен с камрадом Гейдрихом, не смотря на все свои возможности, военный переворот не получится стремительным, быстро взять власть у поклонников Гинденбурга не выйдет. Следовательно, нас ждёт Гражданская война. И в этой ситуации мы должны стать той силой, которая перевесит чашу весов на свою сторону. И взять от этого мы должны всё! Не какие-то подачки сильных мира всего, а взять власть в свои руки и не отдавать её! Наличие штурмовых отрядов СС и СА станут нам опорой в этой ситуации.

— А где мы возьмём оружие? У нас с ним серьезные проблемы. — поинтересовался Франк.

— А про это вам сейчас расскажет камрад Дильс. Прошу, Рудольф.

— Партайгеноссе, у нас сейчас в наличии…

[1] Есть такая версия, что Герман Геринг был знаком с Астрид Линдгрен и Карлсон, который живёт на крыше, «списан» именно с него.

Глава одиннадцатая. Тревожные новости

Дюссельдорф

19 февраля 1933 года

— Дорогая, сегодня мы пойдем в варьете!

Рабочий день подошел к концу. В небольшой фирме, которая занималась экспортом кофе уже никого не было. Приятный молодой человек с круглым смуглым лицом, тоненькими усиками в простых очках, одетый в недорогой, но новый серый костюм, весело посмотрел на свою супругу, с которой занимался семейным бизнесом.

— Мария, я достал билеты в «Аполло», там новая программа.

— Соблазнительно! Рамон, ты же знаешь, я не смогу тебе отказать. С мальчиком побудет Луиза, а мы сможем провести этот вечер вдвоём.

(Рамон Касанеллас, 1932 год)

(Мария Фортус)

«Аполло» был самым престижным мюзик-холлом Дюссельдорфа. А для семьи нелегалов это было еще и местом конспиративной встречи.

— Тогда мне надо немного времени, чтобы привести себя в порядок.

Они поднялись в квартиру, которая располагалась этажом выше — это было удобно, их рабочее помещение было в двух шагах от жилья, точнее прямо под ним. Рамон вышел на балкончик и закурил. В это время Мария быстро зашифровала сообщение и записала его симпатическими чернилами на тонкой папиросной бумаге. Пока муж контролировал обстановку, Мария вспоминала свой не самый веселый путь в Германию. Надо сказать, что романтики в жизни Марии было не так уж и много. Приключений, да, если это можно назвать приключениями. Она родилась в богатой еврейской семье недалеко от Херсона. Получила хорошее образование, имела склонность к языкам, росла немного избалованным ребенком с выраженной творческой натурой, мечтала о карьере актрисы. Отец ее, банкир и владелец нескольких пароходов, был человеком любвеобильным. В один прекрасный день папаша исчез из жизни их семьи, растворившись в пространстве вместе с деньгами, оставив жену и детей без каких-либо средств к существованию. А вот долги оставить им умудрился. И вот юная девушка пошла зарабатывать на пропитание, устроившись портнихой. Жить было сложно, деньги давались тяжело.

Не удивительно, что Мария очень скоро связалась с партией эсеров, революционная романтика и надежда на лучшее будущее… Ей было восемнадцать, когда в Херсон вступили оккупанты— немцы, французы, испанцы. Молодая девушка, которая хорошо знала французский разносила агитационную литературу, которую изготавливали в самых примитивных условиях на обычной пишущей машинке. Тем не менее, уставшие от войны интервенты на агитацию социалистов отзывались сочувственно. Ушли из города иноземцы, Мария стала сотрудницей ЧК, в то время в местной организации работали и эсеры, и большевики, партии еще были союзниками. Чем они занимались? Революции нужны были средства. А добыть их проще всего было по проверенному революционному рецепту: грабить награбленное. Кровавые экспроприации стали нормой. А потом к Херсону приближалась белая армия. И ценности надо было эвакуировать. Марии поручили вывезти самое ценное: камни, драгоценные камни, которые местный ювелир аккуратно лишил тяжелых золотых оправ, а потом зашили зашиты в пояс, который девушка надела на тело, еще немного набивки — и можно при случае изображать из себя беременную. Так она и дошла до столицы Украины — в Харьков. Больше месяца по стране, охваченной Гражданской войной. Кстати, потом биографы будут писать, что она отнесла драгоценности в Киевскую губчека, ерунда! Тогда столицей Украины был Харьков, тут просто перепутали, а она никогда никому ничего не доказывала и не рассказывала. Обычная ошибка не слишком грамотных журналистов. В Харьковской губчека она окончательно порвала с эсерами и перешла на сторону большевиков.

А потом была охота за батькой Махно. Мария была в группе боевиков, которым была поручена ликвидация лидера украинских анархистов. Нестор вроде как бы считался союзником большевиков, но, вернее не союзником был, а попутчиком. Попытки устранить его предпринимались, и не раз. Вот только контрразведка у батьки была поставлена не самым худшим образом. Вот, в двадцатом, Мария и попалась — была внедрена в банду медсестрой, но ее опознали как чекистку, вместе с ее товарищами расстреляли. Это был первый раз, когда ее расстреливали. Первый из двух в ее недолгой жизни[1]. Бандиты посчитали ее убитой, но она пришла в себя, как-то отползла от места расстрела. Ее подобрали и выходили местные жители. Далеко не всем крестьянам анархистская вольница батьки была по душе. Второй раз смерть приходила за ней в двадцать первом — Мария пряталась в доме, где проходила конспиративная встреча членов белогвардейской организации полковника Евстафьева. Офицер Мурин сумел заметить чекистку, они стреляли друг в друга. Мурин был убит, Фортус тяжело ранена, из двух пуль, предназначенных ей одна ушла в молоко, а вторая пробила грудь навылет. На ее счастье, оклемалась.

Ну а потом она в Москве встретила Рамона. Её Рамона. Намного позже сочинят красивую легенду, которую Мария опровергла, но при этом не рассказывала, как было на самом деле. Не имела на то права. Рамон Касанеллас был известным испанским анархистом, вместе со своими товарищами, Педро Матеу и Луис Николау он участвовал в убийстве премьер-министра Испании, Эдуардо Дато-и-Ирадиер, известного реакционера. В Мадриде, перед Ворота Алькала машину премьер-министра нагнал мотоцикл с коляской. Сидевшие в нем анархисты открыли огонь по автомобилю, произведя двадцать два выстрела. После успешного теракта Рамон сбежал в Россию, где получил убежище и по личному указанию Троцкого оказался на учебе в Качинской авиационной школе. Потом по просьбе товарищей, он стал учиться и в Коммунистическом университете трудящихся Востока, который с 1923 года стал университетом имени товарища Сталина. Там он и познакомился с Марией. Мария знала, что у Рамона на родине есть сын, Флориан. В двадцать пятом мальчик остался один, умерла его мама и бабушка. Касанелласу разрешили забрать сына в СССР. К этому времени они с Марией были уже женаты, она усыновила сына Рамона. Сама детей иметь не могла — последствия Гражданской войны. Потом эту историю «додумают» писатели. Появится красивая романтическая история: Мария встретила свою любовь — моряка с миноносца интервентов, когда проводила там агитацию. Забеременела и родила от оного сына. А потом они встретились в Москве — здравствуй папа моего ребенка! Красивая, но глупая история. Такого в жизни, конечно же, не было.

Она полюбила этого знойного красавца, который умел ухаживать за женщинами, был заботлив, времена были тяжелые, но он умудрялся принести что-то съестное, она себя впервые почувствовала не товарищем Фортус, а нужной и желанной, просто Марией. А потом их долго готовили к нелегальной работе. Была поездка в Мексику, где они должны были наладить работу с местными коммунистами. Кроме того, это было частью их легенды — теперь они должны были стать четой латиноамериканских бизнесменов. В тридцать первом они возвращаются в Испанию, где включаются в политическую борьбу. Рамона арестовывают, но в тридцать втором выпускают, экстрадируют из страны. Он собирался вернуться нелегально, но тут получили новое задание — стали готовиться к поездке в Германию[2]. На этот раз им обеспечили легенду и необходимую сумму денег. Так что удалось открыть небольшое представительство фирмы по торговле кофе в Дюссельдорфе. Но главной задачей стало создание собственной разведывательной сети и контроль за событиями в Германии. При этом они должны были действовать автономно от Коминтерна, опираясь только на свои силы и отчитываясь исключительно перед Иностранным отделом ОГПУ (НКВД). Фактически, эту группу курировал лично Артузов.

Ну вот они и собрались. Рамон погасил окурок папиросы, как бы невзначай окинул взглядом улицу, не заметил ничего подозрительного, кивнул жене, мол, уже пора. Им действительно следовало торопиться. «Аполло» располагался под мостом Рейкни (точнее его название переводится как мост на излучине Рейна), а в этот район Дюссельдорфа им надо было добираться через добрую половину города. Они жили в районе Аргермунд, это почти на границе с Дуйсбургом. Рамон заранее заказал такси, и машина уже ждала неподалеку от их дома. Мария, одевшая красивое вечернее платье насыщенного тёмно-синего цвета, накинула на плечи пальто, муж галантно подал ей руку, скромные украшения — сережки и обручальное кольцо смотрелись на молодой яркой женщине весьма органично.

— Дорогая, сегодня ты произведешь фурор, — произнёс он, помогая супруге сесть в авто. Мария согласно кивнула головой. Именно этого она и ожидала от своего мужа: восхищения и комплиментов. Таксист усмехнулся, решив, что перед ним типичная пара: подкаблучник и его эффектная стерва-жена. На людях она старалась держать маску стервозной и взбалмошной особы. А на деловых переговорах — цепкой стервы, которая своей прибыли не упустит.

(Современный вид театра-варьете «Аполло», как видно, он ействительно расположен на набережной под мостом через Рейн)

Они прибыли в театр к началу второго акта, как и весь бомонд. По традиции, в первом акте представления выступала талантливая молодежь, дебютанты, или почти что вышедшие в тираж звезды, потухшие на небосводе местного варьете. Всё более-менее интересное начиналось после первого антракта. Прибывающая публика имела возможность выпить по аперитиву. Потешить свое самолюбие, показать себя и посмотреть на других. Дамы мерялись нарядами и бриллиантами, мужчины мерялись своими дамами и толщиной кошелька, всё как везде. Связной ждал их у столика в кафе при мюзик-холле. Он допивал кофе, когда Мария с мужем подошли, прихватив по бокалу шампанского. Рамон положил программку с листком-шифровкой на столик, ее тут же завладел связной, который медленно удалился в сторону зрительного зала. Рамон взял себе оставленную агентом программку, в которой тоже бы листик с шифрограммой. Ну что же, основная задача была сделана. Теперь можно было насладиться представлением.

Они вернулись домой поздно вечером. Рамон был от представления в восторге. Мария — нет. Не то чтобы она была противницей каких-то легких жанров и прочих развлечений, отнюдь, но вот этот тяжелый немецкий юмор ее совершенно не цеплял. А немецкие певцы и певуньи… брррр… может быть, на оперной сцене они на что-то годились, но не с их тяжелыми рожами и в легкий жанр. Ситуацию спасла какая-то восходящая звездочка из Франции, ее шансон был весьма удачным, но всё остальное — просто кошмар! Впрочем, местная публика была столь непритязательна, что воспринимала всё на ура. И тупые шутки в том числе. Да, с такими шутками их бы в Одессе вываляли в перьях, предварительно измазав смолой, ибо не…! Как только они оказались дома. Рамон пошел на кухню варить кофе. Он мог пить его и даже ночью, казалось. Этот бодрящий напиток спать ему не мешает, а вот в некотором плане даже сил придает.

— Мне чай! — бросила Мария и вытащила Библию. Обычное издание, достаточно распространенное. Но именно она была ключом, причем ключ был двойным, усложненным. Подержала бумажку на пару — проступили ряды цифр. Можно было начинать расшифровку. Рамон подошел и поставил перед супругой чашку черного чая. Вот тут их вкусы расходились. Он не понимал любовь к этому «пустому» напитку, а Мария не воспринимала кофе, особенно в вечернее время, говорила, что не может от него заснуть.

— Нам дали добро на акцию. — Мария обрадовалась. Она была натурой деятельной. А тут такое дело. В Дюссельдорфе проживал Генрих Штиге, лейтенант кайзерихмарине, сын контр-адмирала Оскара Штиге. В 1919 году он примкнул к белому фрайкору и участвовал в разгроме спартаковского движения. Участвовал в расстреле без суда Карла Либкхнехта. Его товарищ по морской службе, Герман Сушон, убил Розу Люксембург. К сожалению, Сушон прятался от правосудия в Финляндии. А вот к Штиге можно было дотянуться. Суд признал последнего невиновным. Весьма избирательное правосудие, кто бы что ни говорил.

— Прекрасно! — Рамон и предложил «исполнить» этого морячка, слишком уж зажившегося на этом свете.

— Вот только есть уточнение, оно немного усложняет дело.

— Что за уточнение?

— Наш объект работает в фирме Degesch (Deutschen Gesellschaft für Schädlingsbekämpfung mbH), они производят средства для борьбы с вредителями. Нам надо раздобыть информацию про газ «Циклон Б». По данным центра, это разработка Берлина, но его патент принадлежит Дегеше[3].

— Поставили задачу, значит сделаем. — Рамон задумался. — Надо будет привлечь Макса и Генриха. Вдвоем мы не справимся. Если бы просто убрать, то я и один бы смог. А так придётся всю нашу группу задействовать.

Мария согласно кивнула — у них была небольшая группа, всего четверо, правда, информацию «в клювике» приносило еще с десяток человек. Причём большая часть информации носила исключительно коммерческий интерес. Но были и те крупицы, ради которых и сидит разведчик-нелегал в чужой стране.

— Значит, завтра надо обсудить детали операции. «Я передам ребятам», — сообщила она.

— Что-то еще? — поинтересовался Рамон.

— Гуго Фрейзенштейн. В последнее время что-то непонятное с его «Бютастом». Деньги они получили, причём в полном объеме. Но Гуго что-то тормозит процесс отправки специалистов и оборудования. Надо ему намекнуть, что так вести себя очень нехорошо. Репутационные потери и всё такое прочее.

Рамон задумался. Гуго трогать было очень проблемно. «Бютаст» — это подставная фирма, которую концерн «Рейнметалл» создал с СССР для обхода ограничений на разработку вооружений, наложенные Версальским договором. Фактически, он работает под прикрытием немецких военных. Они обязались помочь с разработкой артиллерийских систем. И начало сотрудничества было многообещающим. Но сейчас почему-то конторка Фрейзенштейна стала барахлить. И надо было выяснить. Откуда у этой истории растут ножки.

— Мария, нам надо очень аккуратно пообщаться с этим самым Гуго, понимаешь, чувствую я, что от этого дела как-то слишком дурно пахнет.

О том. насколько дурно пахнет они узнали примерно через две недели, когда удалось разговорить немецкого бизнесмена, близкого к военным кругам. И появившаяся информация очень сильно не понравилась советским разведчикам-нелегалам. Она требовала срочной и тщательной проверки, но в центр ушла шифровка с тревожными новостями. К сожалению, опять пришлось посещать этот чертов мюзик-холл. Марии казалось, что она скоро будет знать все номера этого театра наизусть. Правда, следующим местом встречи должна была стать Немецкая Рейнская опера. Тут уже пусть Рамон морщится, а Мария будет получать эстетическое удовольствие[4].

[1] В РИ будет и третий раз, уже во время Великой отечественной войны. И все три раза выживет!

[2] В РИ Рамон Касанеллас в 1932 году вернется нелегально в Испанию, будет арестован, но в тридцать третьем его выпустят под давлением рабочего движения и товарищей-анархистов. Погибнет в ноябре 1934 года в автомобильной аварии: его мотоцикл собьет грузовой автомобиль. По одной из версий — это было политическое убийство.

[3] Циклон Б был разработан немецким ученым-евреем по национальности, Фрицем Габером, многие называют его создателем химического оружия. Он создал отравляющее вещество, которым потом в концлагерях убивали евреев. Ирония судьбы? Если да, то очень злая.

[4] Мария Фортус участвовала и в Гражданской войне в Испании, заступничество Долорес Ибаррури спасло ее во время террора тридцать седьмого года. Во время Великой Отечественной войны начинает начальником штаба полка «ночных ведьм», потом партизанила в соединении Медведева, работала со знаменитым разведчиком Кузнецовым, принимала участие в нескольких серьезных разведывательных и диверсионных мероприятиях. Была награждена двумя орденами Ленина, двумя — Красного знамени, орденом Красной Звезды, многочисленными медалями.

Глава двенадцатая. Миша! Собирайся!

Москва. Дом на Набережной. Квартира Кольцова

12 июня 1933 года

Давно мы с Артузовым чаёв не гоняли у меня на кухне. Понедельник — день тяжёлый. Но в этот день моему телу стукнуло тридцать пять. Кольцов с утра задолбал меня. Хочет бабу. Какую-нибудь. Я его спрашивал по поводу большой и чистой любви к Марии Остен. Послал меня на три буквы. Миша, ты кого нах… послал? Он задумался, понял, что был неправ, но так и не извинился, сказал, что я сам виноват. Чего это? У Кольцова недотрах, а страдать должен Пятницын? Ничего себе раскладочки! Пришлось на Мишу прикрикнуть. Грозил сделать ему обрезание в чуть большем объеме, чем сделали ему в детстве. Миша понял, что это я его разыгрываю. Но всё равно обиделся. Он в последнее время постоянно ищет повод чтобы поссориться. Сам виноват. В последнее время Кольцов занят серьезно в редакциях, хотя и решено было оставить ему только три: корреспондент «Правды», главред «Огонька» и «Крокодила». Всё остальное побоку. Думаете, этих трёх мало? Ничего подобного! А ведь, кроме этого, работа с ребятами из НКВД и Артузовым. Что я сделал за это время кроме кучи отчетов и аналитики? Не удержался и повторил журналистский «подвиг» Кольцова: три дня отработал таксистом в Москве и сделал об этом большой репортаж. Не знаю, был ли он копией того материала, что Миша выдал в МОЁ время, но, тем не менее! Да, наконец продвинулась идея агитационного самолета. Был создан проект на базе АНТ-16 (ТБ-4), окончательно утверждена конфигурация, выбраны двигатели, причём сразу было заложено восемь микулинских М-34ФРН по девятьсот лошадок каждый. Я, как автор идеи, принимал участие в разработках концепции, постоянно контактировал с авторской группой. 14 мая проект был запущен в работу[1]. Для постройки самолета был выбран Воронежский авиационный завод. Кроме этого, было решено создать международный антифашистский комитет деятелей науки и искусства. Над подготовкой организационным съездом этого форума я и работал. Загруженность — выше крыши. Сегодня — понедельник. Я, честно говоря, хотел отдохнуть. Просто отдохнуть, чтобы хотя бы один день в году побыть с Кольцовым наедине, в спокойствии. Для этого планировал выбраться в Горки Ленинские. Конечно, не на дачу Ильича. Есть там в Горках домик одного приятеля, я упросил его на один день дать мне скрыться от мирской суеты.

Хрен вам! С самого утра приперся Артузов! И нет, чтобы с днём рождения поздравить, грамоту вручить, медальку какую поцепить на мою впалую грудь, и запретить ее потом надевать, так нет, сделал вид, сволочь, что он не в курсе, когда я на свет появился! Семь утра, а он командует: чай ставь, мол, конфеты мне притащил, шоколадные. Эка невидаль! Сил умываться не было, но всё-таки с кряхтением и скрипом привёл себя в божеский вид. К этому времени и чайник закипел. С сомнением уставился на заварочник, кажется, неделю им не пользовался. Ага! Сил хватало только добраться к дверям, открыть их и сразу в кровать. Не помню, успевал обувь стащить, сегодня да, а вот позавчера, кажется, вот так в обуви и заснул. Вытряхнул заплесневелые чайные листья. Потом обмыл заварочную емкость холодной водой и кипятком. Теперь можно и приступить к заварке. Блин! Хочу чай в бумажных пакетиках! Опэрэцэтэц… Хочешь — сделай! А какую бумагу использовать? Фильтровальную? Она вроде должна хорошо пропускать влагу и не пропускать чаинки, точнее, чайный мусор наружу. Надо вспомнить, может что и получится. Только как обосновать? Для удобства и экономии! Вот! В самолетах, поездах — удобнее, и не надо пользоваться спитым чаем, который тебе подсунут, стоит только зазеваться. Ага! Тут и прекращение махинаций. Подпольные миллионеры они по копеечке капитал набирают! Но тут вспомнил, что в Германии пил чай в пакетике, кажется, англичане так его пакуют. Только пакетик круглый и… Точно! Надо уточнить, есть ли квадратные пакетики из фильтровальной бумаги. То, что такая бумага есть — точно знаю. Если нет, то такая упаковка была в моё время самой популярной, независимо от того, квадратный или круглый пакетик использовать!

Вот до чего лень доводит человека! Я бы еще дистанционный пульт для телевизора придумал. Только пока что телевизора в свободной продаже нет! А дистанционный пульт пусть на всякий случай будет! Телевизор появится, а тут и я — и вместо плоскогубцев вот вам пульт дистанционный! Здорово! Лежите себе и крутите… Правда, в первое время и каналов-то будет один-два, не более того. Так что пока что моя вторая гениальная задумка в пролёте. В общем, я додумывал свой гениальный бизнес-план по пакетированию чая в фильтровальную бумагу, постепенно просыпаясь. Артур притащил конфеты! Настоящий бельгийский шоколад! Сволота! Только после того, как вытащил коробку, поздравил меня с днём рождения. И сказал, что наркомат внутренних дел награждает меня путевкой в дом отдыха.

— А вот с этого места, Артур, подробнее. Что-то я тебе не поверил, чтобы тут не было никакого подвоха.

Артузов тяжело вздохнул. Значит, я угадал. Подвох есть! Вот сволочь!

— Артур, а ты не мог мне эту радостную новость сообщить тринадцатого числа, например?

— Да как-то число не очень, мы, разведчики, народ суеверный. — и так притворно вздыхает. Нет, гадёныш! Будь проклят тот день, когда я сел за баранку его автомобиля! Стоп! Не садился я за баранку, это меня в цитаты занесло! Когда этот гад меня подвез с работы домой! Вот! Пусть будет проклят тот день, когда этот гаденыш отвез меня с работы домой!

— Ладно, гад ты этакий, говори, в чём подвох?

— Значит вот тебе путевка в санаторий. Недельку отдохнешь, сил наберешься. Отъезд завтра утром. А потом командировка в Германию. Официально — ты едешь по приглашению Томаса Манна. Будете обсуждать антифашистский комитет или конгресс… Что там у тебя намечается.

— А на самом деле? — спрашиваю, а сам не поверил, что Артузов совсем не в курсе того, что я готовлю, специально оговорился, негодяй! Знаю эти его штучки, если я начну уточнять — значит, уже начал сотрудничать, так раз-два и всё, готово согласие… Эх, Артур, Артур, что же ты так простенько меня пытаешься развести?

— А на самом деле… в Германии намечается заварушка. Есть данные, что военные мутят воду. Им правительство с коммунистами поперек горла. Есть высокая вероятность мятежа. Очень высокая. Но при этом совершенно непонятно, как будут вести себя наци. По нашим данным в Германию идёт оружие. Но пока ничего точно не известно. Сам понимаешь, наши возможности не безграничны. Мы сейчас перенаправили агентов на поиски ответов на вопросы. Но… тебе пошуршать в местном бомонде надо. Поедешь как Михаил Кольцов. Нечего тебе нелегальничать. Посольство будет тебя прикрывать. И не только. Понимаешь, нам надо понимать, что делать, и кто в игре. И тут я тебе ничем помочь не смогу.

К сожалению, я Артуру тоже прямо сейчас помочь не смогу. Моё вмешательство уже привело к тектоническому историческому сдвигу — правительство левых в Германии, да еще с коммунистами в правительстве. Причём Тельман руководит полицией! Вот тебе супер-бонус! А это легализация ротфронтовцев как «добровольных помощников полиции с правом ношения и применения оружия»! А к этому прилагаются заказы, за которые немецкая промышленность, конечно же, уцепилась обеими руками. Плюс поставки продовольствия и материалов, необходимых немецким промышленникам. Причём по весьма соблазнительным ценам.

— С начала года начали поступать сообщения от наших агентов, что немецкие фирмы стали сворачивать сотрудничество в военной области, там несколько десятков фиктивных контор было организовано. Получалась парадоксальная ситуация: сотрудничество расширяется, а в военной области — тормозится. Стали разбираться. Получилось, что инициатива исходит именно от военных. А потом пришла информация, что из Бельгии отгружают старое и трофейное оружие для Польши. Вот только в Польшу никакое оружие не поступало, тем более из Бельгии. Оно оседает в портах Веймарской республики. Это нам стало известно, но… в общем, надо знать точнее, Миша, надо.

— Артур, ты хочешь уговорить меня не ехать в Германию?

— Нет… — ошарашено произнёс Артузов.

— Тогда почему не рассказываешь о том, насколько моя миссия опасна? Рисках и прочем?

— Ну, не хотел тебе портить день рождения. — скромно так отвечает.

— А ты его взял и не испортил? Удивительное дело! Я теперь из-за тебя даже напиться нормально не смогу.

— Почему? — удивился мой гость.

— Да потому что когда я злой, то никакая водка меня не берёт! Ни рыковка, ни менделеевка![2]

— Ну. Извини, Миша, только тебе завтра утром уже надо быть в санатории. Тебя готовить будут. Так получилось!

— Хреноватенько получилось, Артур! Мне теперь вместо дня отдыха надо будет быстро в редакциях дела закрывать. Хотел побыть в одиночестве, отдохнуть, блядь, отдохнёшь тут с вами!

— Миша, а если в Германии всё с дня на день закрутиться? А мы не готовы?

— Артур, а когда мы готовы были к войнам и прочим неприятностям? К японской готовы не были — царь просрал! К Мировой готовы не были от слова совсем! Буржуи просрали! К Гражданской были готовы? Чудом вытянули! К Финской были готовы?

Опс! Занесло! Чуть не спалился, или спалился?

— К какой такой Финской? — насторожился Артузов.

— Удар белофинов проспали? Выборгскую резню напомнить? — начал выкручиваться.

— А, ты это имеешь в виду… так у нас и сил не было, и немцы стояли за финнами. А так-то ты прав. К венгерским событиям мы тоже готовы не были, хотя и готовились. Вот поэтому нам и важно Германию не упустить.

— Да понял я, понял.

— С днём рождения, Миша!

— Да шёл бы ты, Артур… чашки помыть.

— Это я мигом!

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

14 июня 1933 года

— Ну что ты скажешь, Вяче по поводу этих переговоров?

— Я был уверен, что делегация приедет намного раньше, как только отгремела битва за Мукден. Но для приезда министра иностранных дел Японии понадобился военный переворот и приход к власти моряков. Конечно, начали они за здравие, а закончили за упокой.

— С ними всё понятно, что мы будем делать в этой ситуации?

— Думаю, как и планировали, нам надо осваивать Маньчжурию, делать ее житницей Дальнего Востока. В тоже время нам надо сделать Японию если не нашим союзником, то просто нейтральным государством, поэтому, как мы и планировали, Сахалин пока требовать не будем обратно. Пусть пока что они сохранят свою половину острова.

— Курилы тоже пока будут их?

— Раз мы выходим к океану через Дагушань, Инкоу, для нас вопрос о Курилах пока что не стоит так остро. В тоже время война против Японии нас ослабляет, требует много средств. Думаю, Курилы тоже оставим без изменений. Есть договоренность с китайскими товарищами, что взятый при помощи наших войск Тяньцзинь мы сможем взять в аренду порт и построить там свою военно-морскую базу. Она выглядит намного привлекательнее Порт-Артура и там еще наши торговые интересы: это крупный город с развитой портовой инфраструктурой.

— Значит, линия разграничения интересов пройдет по тридцать седьмой параллели до Хуанхэ?

— На это они вынуждены будут согласиться. Предлагаю бросить им кость.

— Какую?

— У нас в Маньчжурии сто шестнадцать тысяч пленных маньчжуров, которые служили в коллаборационистской армии императора ПуИ. Я предлагаю интернировать их в Корею. Японцам понадобиться мясо для завоевания Южного Китая, пусть возьмут его, нам не жалко. И кормить лишние рты не будем.

— Думаю, этот вопрос мы сможем поднять на следующей встрече с бароном Макото.

— Смотри, Вяче, насколько вы в чем-то похожи: оба совмещаете посты премьера и министра иностранных дел.

— Нет, Коба, мне до Макото далеко, он еще и министр образования!

— Какая интересная идея, Вяче! — и Сталин с характерным прищуром посмотрел на Молотова. — Потянешь?

— Если партия прикажет — куда я денусь, буду тянуть, только, мне пока и двух постов хватает. — тяжело вздохнул Молотов.

— Ладно, не бойся, пошутил я, это шутка была, тем более нет у нас наркомата образования. Нет, может быть, создать? Подумай над этим, тебя такой работой нагружать не буду.

— Подумаю. Прикинем все за и против, через неделю сделаю заключение по этому вопросу.

— Хорошо! Так и запишем, Молотов, 21 июня вопрос о наркомате образования.

— Как-то мне всё-таки тревожно, Коба. Южный Китай, это сфера интересов британцев. Правда их кузены из САСШ тоже туда влезть хотят, но пока британцы туда никого не пускают. Вот и немцев из Циндао попросили.

— У британки аппетит недурен. Мы же с ними пытались договориться. Добром пытались. Они сделали вид, что их эти договоренности не касаются, продолжает гадить эта англичанка. Так что нам ее проучить надо как следует. Вот и ударить по самому больному — кошельку. И вот еще что. Надо подготовить материалы по опиумным войнам в Китае, показать вред этогонаркотика для здоровья, потом что делает он с людьми, какой вред наносит торговля опиумом Китаю. И развернуть агитационную кампанию. Кто у нас специалист по такому «чёрному пиару»? Что так удивлённо смотришь на меня? Не слышал, появился такой термин, это когда объект поливают помоями изо всех газет и журналов. Так, знаю я одного товарища. Вот, вечерком за чайком и решим этот вопрос. Надо раздуть вокруг угнетения Китая шумиху. Ничего, что на нас пока что внимания обращать не будут. Это только пока что!

В половине десятого вечера последним на сегодня посетителем Сталина был Артузов.

— Слушай, товарищ Артузов, есть такое мнение — нужна агитационная пропагандистская кампания против британцев и их очень нехорошего поведения в Китае, особенно по поводу опия, выращивания его в Индии и выкачивания из Китая денег и здоровья. То, что один твой сотрудник назвал «чёрным пиаром». Вот этот сотрудник нам и нужен. Нужно очень серьезно макнуть британку в ее собственное говно.

— Товарищ Сталин, этот сотрудник сейчас проходит подготовку к поездке в Германию. Мы разработали операцию «конгресс», и в ней он принимает участие.

— Почему меня не поставили в известность? Я говорил, что по поводу этого агента всё докладывать мне лично!

— Операция только прорабатывается, собирался доложить, когда станут ясны детали.

— Что за операция такая, сейчас говори!

В словах вождя сквозило раздражение. Артузов понял, что находится в очень опасном положении, поэтому стал энергично рапортовать, не глядя ни в какие бумажки.

— Товарищ Сталин! Согласно донесениям наших агентов и косвенным сведениям, полученным из различных источников, стало известно о возможном военном перевороте в Германии, направленном на свержение левого правительства и установление военной диктатуры. Однако, нет точных данных, сложно сказать, кто стоит за заговором, имеет ли он поддержку среди близких к президенту кругов, какова позиция по этому вопросу НСДАП, которая имеет свои довольно многочисленные организации боевиков. Именно эти вопросы должен выяснить наш агент. Он едет под своим именем для организации антифашистского форума ученых и деятелей искусств. Для нас важно получить сведения о возможных сроках, вовлеченных контингентах, главных фигурантах. Если же это только слухи, то кто их распространяет. Готовим легенду, программу пребывания, группу прикрытия и группу экстренной эвакуации.

— Когда вы собираетесь отправлять агента?

— Пока еще не определились, товарищ Сталин. С одной стороны — надо быстро, с другой надо всё очень тщательно подготовить.

— Я согласен, этот вопрос важный, очень важный. Но другого специалиста в чёрном пиаре у нас нет. Три дня ему на разработку концепции программы. А тебе, товарищ Артузов, найти исполнителей, чтобы не подвели. Этот вопрос мы не имеем право спустить на тормозах!

— Будет сделано, товарищ Сталин!

— Ну вот и хорошо. Правильный ответ, товарищ Артузов! Жду восемнадцатого с готовым планом.

[1] В РИ проект был утвержден в апреле 1933 года, а строительство самолета началось 4 июля этого же года, закончено было 3 апреля 1934 года, 24 апреля принят государственной комиссией, 17 апреля летчик-испытатель М. М. Громов совершил первый полет продолжительностью 35 минут

[2] Рыковка — водка, которую стали выпускать сразу после отмены сухого закона и была она в тридцать градусов. Название получила от Рыкова, который и пописал указ о скончании сухого закона, будучи предсовнаркома. Менделеевка — водка в сорок градусов, результат исследований великого ученого, который установил, что именно при такой крепости водку выгоднее всего производить (больший объем занимает).

Глава тринадцатая. Встречные планы

Подмосковье. Санаторий НКВД «Лесной».

15–25 июня 1933 года

Насыщенная программа подготовки к поездке в Германию прервалась, не успев начавшись. Приехал Артузов с такой виноватой рожей, что хотелось ему посыпать голову солью. Явно меня ждала какая-то очередная бяка. Всё оказалось намного сложнее: Сам просил разработать программу кампании «чёрного пиара» антинаркотической направленности, которая покажет звериную сущность британского империализма, готового ради прибыли уничтожать миллионы жизней. Цель: бросить ложку дёгтя в мировую бочку мёда лимонникам, пусть наслаждаются. И дать мощный агитационный материал как основание для борьбы с лаймами в Китае и с прицелом на Индию. Вообще-то такую программу на коленке не склепать. Тут надо серьезно всё проработать, но от меня требовался именно план, который будет наполнен уже другими специалистами, главное, чтобы они его не испоганили. И при этом необходимо было учитывать многое, например, что в начале века и практически до сих пор многие наркотики свободно продавались в аптеках как болеутоляющие и прочие лекарственные препараты, дающие при некоторых болезнях быстрый, но временный эффект улучшения состояния. Да и вообще не воспринимались людьми как нечто сверхопасное для здоровья!

Значит, первым пунктом надо провести исследование по тому, какой вред для здоровья несут самые распространенные наркотики: в первую очередь опиаты. Эффекты, побочные действия, механизм привыкания. Кое-что помню из ТОЙ реальности, но без солидных исследований, которые будут проводиться учеными с мировыми именами и начинать эту всю тягомотину не следует. Психологические и физиологические основы действия наркотиков. И при этом указать на постоянный вред здоровью. Наркотические средства: показания и противопоказания для применения. Особые списки и контроль за использованием. Это тот фоновый шум, на котором будет строиться остальная пропагандистская схема. Второй аспект: экономический. Сверхприбыли, которые на торговле наркотиками получают англичане. Нет того преступления, а на торговле наркотиками прибыль превышает пресловутые триста процентов! И ради этих прибылей можно позволить себе даже разрушить государство. Материалы о коррупции наркобаронов Китая, как генералы- губернаторы провинций за долю в наркобизнесе крышевали уничтожение собственного народа. Схемы поставок наркотиков. Прогнозы: распространение этой заразы не остановить рамками Китая. Опиум в странах Европы. И тут важен личностный аспект. Всем в мире насрать на китайцев, но душещипательные истории жизненных катастроф обычных людей в матушке-Европе, плюс несколько романов с главными героями из высшего света. Которые губят свою жизнь в наркотическом угаре. Это будет иметь эффект! Плюс радио! В общем, три этапа: общий вред. Китайская катастрофа. И третий — запугивание эпидемией наркоты в Старом свете. Это должно сработать. И даже написал, кому бы подсунуть сделать те или иные материалы. Впрочем, тут возможны варианты.

За эти три дня я возненавидел свой «Ундервуд». Нет, сама по себе пишущая машинка неплохая, но была бы она на электрическом приводе, цены бы ей не было. А если бы еще с блоком памяти, эх… мечтать не вредно. Дело в том, что Миша Кольцов очень редко печатал свои материалы или писал их от руки: он предпочитал надиктовывать! Вот такая у него творческая манера. Ну а тут такие материалы, которые вслух произносить ну никак нельзя! Вот я и маялся. Почему маялся? Да потому что, человеку, привыкшему к клавиатуре компьютерной перестроиться на печатанье на машинке очень непросто: чтобы каждую букву напечатать по клавише надо стучать с хорошей силой, это не клава, где легкое нажатие — и всё готово, а еще надо учитывать время на возврат буквы на место, тут строчить из пулемета ну никак не получается. Конечно, за время своего попадания, поскольку приходилось делать материалы, которые сразу под гриф «совершенно секретно» подпадали, кое-как научился, но все ещё стучал по круглышам со скоростью очень быстрой черепахи.

Приехавший Артузов забрал бумаги и даже спасибо не сказал — так увлекся чтением. Я же продолжил готовиться к поездке в Германию. Твердил явки, пароли, способы связи, изучал биографии людей, с которыми мне предстоит вступить в контакт. И это не означает, что мне надо пытаться их завербовать или привить им какие-то основы нашей коммунистической идеологии, нет, мне надо уметь разговорить, получить хотя бы крупицы информации. Оказывается, есть у нас специалисты, которые умеют это делать. Но почему тогда расследование политических дел идет по принципу выбивания показаний из подозреваемого? Наследие старого режима, когда по-другому и не работали? Тоже не верю. Правда, с приходом в НКВД Кирова многое стало меняться. Это правда. Чистка рядов в наркомате была более чем серьезная. Теперь там никаких плановых цифр по поимке преступников и террористов. Введены два показателя: отсутствие угрозы политическому строю и раскрываемость преступлений против государства. Запрещена работа по принципу провокации и создании липовых антисоветских организаций, но агентурную сеть создают очень мощную. Откуда я это знаю? Так работают со мной, заодно делятся информацией два товарища. Они и сейчас курируют мою подготовку к поездке в Германию, проявляют, как принято говорить в будущем. Креативный подход. Я точно знаю, что так агента ранее не готовили. Ну, всё должно когда-нибудь начинаться. Вот с меня тоже что-то началось.

* * *

Мюнхен. Штаб-квартира НСДАП

18 июня 1933 года

Давно Герман Геринг не пребывал в столь работоспособном состоянии. Да, приходилось решать множество вопросов, но он их успешно с этим справлялся, только иногда, в самое позднее время позволял себе расслабиться морфием. Опасность мобилизует! И этот тезис он прекрасно испытал на себе. Он чувствовал, что над партией собираются грозовые тучи, но всё больше возникало ощущение, что наступающее время перемен — это их шанс! Самым главным вопросом оставался вопрос вооружения отрядов НДСП. Его категорически не хватало. Несмотря на то, что помощь их партии предложили итальянцы, венгры, американцы, необходимо было добиться большей поддержки. Пока что речь шла только о небольших партиях стрелкового оружия, которые еще надо было контрабандой доставить в страну, а хотелось большего. Намного большего!

Ровно в полдень в кабинет партайгеноссе Геринга ворвался высокий нескладный блондин с вытянутым лошадиным лицом — Рейнхард Гейдрих. Сейчас именно он возглавил политическую разведку и контрразведку партии. К этому времени Белокурый Моисей, как называл его за глава товарищи по партии, намекая на еврейское происхождение, прошел весьма серьезную жизненную школу. Он был родом из довольно обеспеченной семьи, воспитывался в духе национализма, проигранная война оставила в душе весьма впечатлительного ребенка глубокий след. Еще больший след прочертил на его судьбе послевоенный бардак, который показался юноше чем-то катастрофическим. В девятнадцатом году (ему только исполнилось пятнадцать лет) парень вступил в фрайкор (полувоенную националистическую организацию) «Георг Людвиг Рудольф Меркер». Это добровольческое объединение ветеранов войны и патриотически настроенной молодежи создавалось по инициативе генерала Меркера, и должно было сыграть свою роль в поддержании порядка во время переходного периода от монархии к республике. Фрайкор активно участвовал в столкновениях с движением спартаковцев и разгроме революционного коммунистического выступления в Германии. В это же время он становится членом «Немецкого национального союза молодёжи», который, впрочем быстро разочаровался, он кажется ему слишком умеренным, слишком осторожным. Вскоре он вступает в более радикальное объединение «Немецкий народный союз обороны и наступления», становится связным в дивизии фрайкора «Люциус», которая формируется в Галле. А в двадцать первом создает организацию «Немецкий народный молодежный отряд». Но экономический кризис и полное разорение семьи заставили временно забыть о политике.

Рейнхард поступает учиться в военно-морское училище, успешно заканчивает его, и становится офицером связи на линкоре «Шлезвиг-Гольштейн». В это время его заметил Вильгельм Канарис, будущий адмирал и начальник Абвера. Он посодействовал получению Гейдрихом звания старшего лейтенанта и переводе на работу в адмиралтейство на базе в Киле. В декабре тридцатого года он встретил сельскую учительницу из Гросенброде, дочь разорившегося немецкого аристократа с датскими корнями, Лину Матильду фон Остен. Тогда же молодой моряк разорвал свою помолвку с девушкой, которая ждала от него ребенка, прислал ей газетную вырезку с объявлением о своей помолвке с Линой фон Остен. Оскорбленный отец девушки написал адмиралу Редеру. Состоялся суд чести, который, к удивлению, многих, постановил, что Гейдрих нарушил принципы и кодекс офицерской чести, хотя его проступок не считался чем-то ужасным. Но Ренхард своим высокомерным поведением сумел восстановить против себя товарищей, да и в целом, приятным человеком его назвать было сложно. Слухи о его еврейских корнях тоже не способствовали успешному завершению его дела. Редеру не оставалось ничего иного, как указать молодому офицеру на дверь. Карьера молодого морского офицера пошла ко дну. С того времени он связал свою судьбу с нацистской партией и вступил в СС, став доверенным лицом Генриха Гиммлера, после гибели которого в теракте вместе с Гитлером, фактически возглавил эту организацию.

— Что скажите хорошего, Рейнхард? Надеюсь, на сегодня есть какие-то приятные новости?

— Да, партайгеноссе, появилась одна ниточка, кажется, мы напали на след человека, который может нам дать ответы по поводу этой всей лжи, которую вылили на нашу партию и Адольфа Гитлера.

— Вот как? И кто это?

Геринг очень хотел добраться до того, у кого был столь мощны компромат на их партию, который стоил им выборов. Нет, не правильно, который стоил им власти. Герман не сомневался, такая неудача может поставить крест на их организации вообще, политических неудачников никто не любит. Это уже отразилось на резком падении пожертвований на их деятельность. И это только первый звоночек! А серьезное дезертирство из рядов СА? Это что, не звоночек? Это уже звон похоронного колокола!

— Пришлось обратиться к криминальной полиции. Есть у нас там связи. Так вот, в Австрии засветилась одна дамочка из Германии. Она попала туда под фальшивыми документами, но нам удалось установить, что это была некая писательница-коммунистка Мария Остен. Нет, она не однофамилица моей жены, урожденной фон Остен и к этой благородной фамилии никакого отношения не имеет. Ее настоящая фамилия Грессхёнер, была замужем за издателем Виландом Херцфельде, увлеклась коммунистическими идеалами, замужем за советским кинорежиссером Еугений Тшервякофф. Простите, эти русские фамилии — нечто…

Геринг махнул рукой, мол, понимаю, наслышан. Рейнхард продолжил:

— К сожалению, мы не установили, была она там с мужем или с кем-то ещё, но с ней был спутник-мужчина. Скорее всего, он был или организатором, или куратором всей этой операции: парочка побывала в Вене, на родине Гитлера, там ее заметили наши безопасники, но они не получали указаний их задержать, парочка ушла от них в Чехословакию. К сожалению, пока что мы не нашли её, но ищем, не только в Чехословакии, я направил ориентировки по нашей агентуре в других странах, надеемся на результат.

— Камрад Рейнхард, я понимаю, это наша единственная ниточка? — голос Геринга не выражал великого оптимизма.

— Пока что единственная, но мы постараемся найти и другие зацепки.

— Постарайтесь хотя бы эту отработать по полной программе. Разрешаю любые действия, главное — чтобы мы смогли ее допросить и выяснить всё про интересующие нас личности! Работайте так, чтобы был результат! Того мерзавца, что стал причиной смерти фюрера надо найти и примерно наказать! Он будет повешен. В ошейнике. На рояльной струне!

Гайдрих, сначала опешивший от того, что убийцу Гитлера ждет легкая смерть в петле понимающе кивнул головой, да, такую смерть никому не пожелаешь. Долгая и мучительная… Это будет правильно.

— И еще, людей из криминальной полиции надо обязательно поощрить. На этом деле экономить не следует. Такие связи еще пригодятся.

Когда Рейнхард ушел, Герман Геринг почувствовал, что настроение его начинает улучшаться. Да, сначала дело казалось совершенно бесперспективным, можно было обвинять в этом руку Москвы или происки Коминтерна, но эта самая рука должна иметь конкретное имя, и это было главным вопросом. А ещё… откуда они всё это взяли? Адольф очень тщательно скрывал факты своей биографии до момента его фронтовой эпопеи, тем более, что военным он был достаточно храбрым, о чем было много свидетельств. Но вот такие подробности, этого мало кто вообще мог знать, кто сумел это раскопать и как? Желание окоротить врагов партии просто жгло ему душу. Герман достал сигару. Ему нахваливали доминиканские, но он предпочитал кубинские — за крепость и аромат. Аккуратно обрезал кончик и закурил. Сейчас он стал курить намного меньше — партия лишилась своего главного оратора, ему приходилось взять на себя выступления на предвыборных митингах, партийных мероприятиях, врачи советовали вообще бросить курить. Но этого бывший военный летчик делать не собирался.

Конечно, Адольф был великолепным в умении вещать с трибуны. Герман считал себя тоже неплохим специалистом в этой области, но понимал, что такой харизмы, как у Адольфа, у него нет. Он даже был вынужден сейчас брать уроки ораторского искусства, потому что партии нужен был не менее мощный спикер. Чёрт возьми, опять это английское слово! Прицепилось… услышал его ан дипломатическом приеме, кто-то из англичан назвал Гитлера выдающимся спикером современности. Вот оно застряло в черепушке и иногда выскакивает. Чёрт бы их всех побрал!

Тут в кабинет партийного босса постучали и в него быстро вломился Эрнст Ганфштенгль.

— Партайгеноссе… Геринг! — приветствовал он своего руководителя.

— Что у тебя, Эрнст? Сядь. Успокойся. Выпей коньяк. Сигару? Впрочем, ты же предпочитаешь папиросы? Отдышись и тогда начни рассказывать.

— Действительно. Мчался. Одышка. Будь она… неладна… Новости. Тревожные. Чёрт их подери!

Эрнст налил себе коньяк, хороший французский. Другого старина Геринг держать не будет. Ему бы чуть-чуть барские замашки прятать, но тут они оба были два сапога пара. Ганфштенгль тоже не принимал слишком плебейских взглядов однопартийцев, на что ему не раз и не два указывали. Наплевать! Пока он нужен — на его привычки никому не будет никакого дела!

— Герман, ситуация начинает проясняться. Армейские хотят стравить наши штурмовые отряды с добровольными помощниками полиции, тогда рейхспрезидент получит возможность ввести в стране военное положение и передать власть военным для наведения порядка.

— То есть, они хотят отработать до конца прошлогоднюю схему? Альтону? Только развернуть ее до пангерманского масштаба?

— Что-то вроде того. Думаю, с дня на день надо ждать кого-то с их стороны, того, кто сделает нам соответствующее предложение.

Геринг задумался.

— А если мы откажемся?

— Грозятся поддержать закон о запрете НСДАП, который хотят провести коммунисты. Но там даже не все социал-демократы к этому закону склоняются, пока нам опасаться нечего, но если партии центра его поддержат, то…

— Хотелось бы знать, кто у них там такой умный? Пока что только знать, но метку свою на этом типе поставить надо будет точно.

— Так это известно. План разрабатывается ребятами Шлейхера. Говорят, что к ним подключились специалисты из армейской разведки.

— Ушки полковника Николаи торчат? Очень интересно. А нам нельзя ли с ним как-то встретится? Сможешь мне помочь, Эрнст? Это очень важно!

Ганфштенгль улыбнулся в ответ, пыхнув только что раскуренной папироской:

— Герман, объясни мне, как ты это делаешь? Это ведь и есть мой источник. И он тоже очень хотел бы с тобой встретиться. В самое ближайшее время.

Глава четырнадцатая. Педагогический призыв

Винница

11 июля 1933 года

Семён Михайлович Раковский был студентом Винницкого педагогического института. Он собирался преподавать физику и математику. Неожиданно в этом году их программу обучения сократили на один семестр. Зимняя сессия, сдача экзаменов, а потом всем курсом они попали на полугодичные военные сборы. Парни — начальной военной подготовки и обучения на командиров низшего звена отделение-взвод. Девушки — обучение медсестрами, причём с практической стажировкой по больницам в обязательном порядке. Как стало известно, учебные планы для следующих годов обучения перерабатывались, а вот им, как всегда, досталась самая сложная участь: попали в переходный период. Поэтому лекции по некоторым предметам им дочитывали в воинских частях, благо, направляли группами. Физиков и математиков больше в артиллерию. Пусть за половину года и не выучить как следует, но делали всё, что могли. Их именно обучали, тренировки, общая физическая подготовка, маршировка — от этого никуда не деться, но больше было практической и теоретической нагрузки, штудирование уставов, даже стрельбы проводились регулярно, И не только из стрелкового оружия (артиллеристу тоже стрелковка положена), но и из орудий, а кое кому довелось поработать из миномётов.

Нельзя сказать, что армейская жизнь пришлась Сёме по вкусу, он был человеком не слишком дисциплинированным, но отлично знал математику, поэтому сложностей в расчетах при наводке орудий у него не было. Ему даже вручили грамоту за успехи в обучении. Но вот что получилось, будучи на учениях командиром орудия, бывший студент Раковский понял, что такое ответственность. За людей, которым тебе доверили. Военная служба не терпит расхлябанности, а он, как многие толковые математики часто витал в цифровых эмпиреях. А тут еще так получилось, что его познакомили с работой зенитного орудия, это был обзорный экскурс. Точнее, им объясняли, что зенитные пушки можно использовать и по наземным целям как обычные орудия при наличии соответствующих снарядов, в частности, им показали трехдюймовые зенитные орудия Лендера-Тарновского, которые были на вооружение еще во время Империалистической войны. Краском Звягинцев, преподававший им артиллерийское дело, рассказывал об основном недостатке этих пушек при ведении огня по самолётам: низкую точность и большой расход боеприпаса для поражения цели. Поскольку цели были не просто движущимися, а летающими, маневренными. И это Семёна зацепило. Он решил подойти к этому вопросу с точки зрения математики. Основной вид ведения зенитного огня был заградительный — облака шрапнели вспыхивали по курсу летящего самолета, если везло — какой-то поражающий элемент пробивал его обшивку, если не везло, то надо было просто сбить самолёт с курса, не дать нанести удар. И в свободное время (которого было очень мало) молодой математик посвятил созданию математической модели выстрела из зенитного орудия. Но не просто модели, а с наличием переменных параметров, которые влияют на его точность.

Примерно на тридцатый день своих расчетов он понял, что уперся в потолок понимания проблемы. Тогда он попросил Егора Тимофеевича Звягинцева свести его с опытным командиром зенитного орудия. Тот подумал, и решил помочь пытливому студенту. Через три дня после того разговора курсант Раковский познакомился с командиром зенитной батареи тех самых пушек Лендера, Михаилом Григорьевичем Черкасским. Невысокий шебутной зенитчик сразу же понравился долговязому и чуть флегматичному студенту. Как-то сразу они нашли общий язык, тем более что комбат Черкасский в математике тоже чуток шарил.

(76-мм зенитные пушки Лендера на параде на Красной площади 7 ноября 1941 года)

— Ты мне дай такой механизм, чтобы я ввел четыре параметра и получил на выходе хотя бы высоту, на которую надо снаряд забросить. А то все делаем методом тыка. Если еще бомбер по небу тащится, так это да, к тихоходу можно как-то приноровиться. А вот истребитель, новые И-5, у них же скорость за двести — двести пятьдесят километров в час. Попробуй, попади! А он первым делом будет зенитчиков выбивать, чтобы потом бомбардировщики всё причесали!

Семён чесал голову, механизм ему подавай!

— Сделать такой механизм, наверное, не проблема, Миша (они быстро с комбатом перешли на «ты» и по имени). Проблема сделать для механизма шаговый механизм расчета. Ведь ты стреляешь, когда самолет находится черт знает где от той точки, в которой должен взорваться снаряд, чтобы попасть. Значит, нам надо рассчитать наиболее вероятный курс и давай так, что мы будем учитывать? Смотри, наблюдатель видит цель. Так?

— Так!

— Мы определяем высоту и дистанцию до неё, так?

— Так!

— Скорость цели надо учитывать?

— Обязательно!

— Снос от ветра?

— Ну да…

— Что еще влияет на полет снаряда. Мы берем идеальную ситуацию. То есть все снаряды одинаковой навеской пороха, рабочие, сам понимаешь…

— По больному режешь, давай, прикинем.

По результатам их совместных усилий появилась математическая работа, моделирование алгоритма поражения воздушной цели зенитным орудием. Но вот что дальше с этой работой делать? Когда закончилась полугодовая экспресс-подготовка, Семён поехал на распределение в родной ВУЗ. Винницкий педагогический институт был создан в 1912 году как институт повышения учительской квалификации, выпускники его (а их было немного, не более ста человек на курсе) имели право преподавать любой предмет. Потом, в 1921 году был организован на его базе институт народного просвещения с педагогическими курсами, который просуществовал недолго, в 1924 его объединили с Каменец-Подольским институтом народного образования, перевели туда кадры, а в Виннице организовали педагогический техникум, на базе которого уже в тридцатом создали институт социального воспитания, и уже на его базе в 1932 — педагогический институт, при этом первоначально планировалось четырёхлетнее образование, которое потом скостили до двух с половиной лет. Стране нужны были учителя в большом количестве. Тут работал известный математик и педагог Александр Матвеевич Астряб, именно к нему и направил стопы молодой человек. При всей своей занятости профессор принял выпускника своего института, посмотрел работу и ухмыльнулся, подкрутил кончики рано поседевших усов, после чего предложил пригласить своего коллегу, физика Виктора Константиновича Бернацкого. И дальше они уже трудились коллективом, разбирая статью «на троих». Астряб нашел две ошибки в преобразованиях, которые необходимо было исправить, а Бернацкий порекомендовал представить зону поражения в виде шара и описывать его не как точку, а именно как шар. Пусть и не совсем точно, но намного ближе к конечной цели исследования. И предложили после того, как Раковский внесет в работу коррективы, собрать по этому поводу консилиум.

Раковский не заморачивался распределением, направили его работать учителем физики и математики в первую городскую школу, что на Каличе, но всё лето доводил свою работу до ума. Его предупредили, что консилиум будет 12 августа. На это число работа была завершена. Её обсуждало девять человек, почти все работники Винницкого педагогического института, правда, было и трое приглашенных во главе с Михаилом Михайловичем Копельовичем, директором Харьковского электротехнического института, который как раз в это время создавался. Михаил Михайлович не мог похвастаться выдающимися достижениями в науке, но был толковым организатором. А поэтому, когда ему позвонил приятель из Винницы и рассказал про перспективную работу молодого ученого, тот решился поехать немедленно, взяв с собой двух помощников, один из которых специалист в математике, а второй в электротехнике. После довольно бурного обсуждения работы, во время которого поломали немало копий, тем более. что работу нельзя было назвать абсолютно бесспорной, Копельович посоветовался со своими помощниками и предложил Стёпе Раковскому аспирантуру в своём институте. Ему очень понравилась тема работы, тем более что под неё можно было получить и финансирование от военного ведомства, а если удастся создать прибор на основе этой разработки — так тогда его институт прогремит на всю страну! Как толковый директор, он клещами вцепился в молодого человека, пообещал решить все вопросы с трудоустройством. А статью предложил напечатать в профильном математическом журнале.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

11–19 октября 1933 года

Поскрёбышев положил на стол вождю папку с материалами — тут было краткое изложение новых научных статей в разных направлениях, по каждой интересной работе буквально несколько предложений. Название одной из них заинтересовало вождя. Он вспомнил, как в одной из докладных записок, которую он получил перед командировкой товарища Строителя в Германию, описывался путь получения системы управления артиллерийским огнем зенитного орудия и построенного на аналогичном принципе счетного устройства для получения точного бомбометания.

Иосиф Виссарионович обладал прекрасной памятью, он достал эту докладную записку, в ней говорилось о том, что огромный расход снарядов зенитной артиллерией связан именно с невозможностью точного прицеливания и прогнозирования места, где окажется цель после выстрела из пушки. Еще большей проблемой было прицельное бомбометание: оно возможно в двух случаях: на малой высоте и скорости, что позволяет точнее попасть в цель, либо при применении пикирования — приема, когда пилот целится самим самолетом, наводя его на цель, и бомба отрывается от самолета и летит по точной траектории. В первом случае самолет легко уязвим перед автоматическим оружием, а во втором летчик испытывает серьезные перегрузки, не все могут таким приемом уверенно овладеть. В тоже время к началу войны американцы разработали прибор, который использовал гироскопы для стабилизации расчетной платформы, но при этом давал гарантированное попадание с большой высоты (свыше трех-пяти тысяч метров) практически в любую цель! Незначительные погрешности вполне компенсировались весом бомбы.

Гироскопы в СССР начали делать в Ленинграде. А в Харькове стали делать математическую модель расчетов попадания зенитной пушкой! И это было весьма интересно! А если вспомнить то, что в царском флоте три процента попаданий из корабельных орудий считалось отличным результатом стрельбы, то… Стало ясно, что эту тему надо развивать. Приборы управления артиллерийским огнём! Прицелы для бомбардировщиков! Создание пикирующего бомбардировщика и автомата выхода из пикирования. Так, кто у нас за этой статьей? Коллектив харьковских молодых ученых? Очень интересно. Надо их свести с ленинградскими товарищами, что там говорил Строитель по поводу продажной девки империализма — кибернетики? Что целая наука выросла из попытки решить задачу точной стрельбы зенитного орудия? Значит, эта наука должна у нас появиться.

На девятнадцатое октября было решено собрать совещание по этому вопросу. На него пригласить серьезных математиков, работающих в этой теме или хотя бы в приближенной к ней областях. В назначенное время в кабинете Сталина собралась группа ученых. Это был один из авторитетнейшим и старейших математиков, Николай Николаевич Лузин, профессор и заведующий кафедрой математики Иваново-Вознесенского технического института, создатель нескольких школ математиков, кроме того, его учениками считали себя не одна сотня советских ученых[1]. Он был выдающимся математиком и не менее выдающимся педагогом. В этом году ему должно исполнится шестьдесят лет, но он при этом профессор полон сил и энергии. Кроме этого, приглашен один из его учеников, Андрей Николаевич Колмогоров, которому только исполнилось тридцать лет, но он уже стал профессором МГУ, получил мировую известность, разрабатывал вместе с Александром Яковлевичем Хинчиным теорию вероятности, из которой и вырастет в последующем кибернетика. Хинчин на сегодня заведующий кафедрой математического анализа Второго Московского университета, человек недюжинной работоспособности и энергии, считался признанным авторитетом в той же теории вероятности, немало работал над теорией чисел. Еще одним приглашенным на это заседание стал профессор Московского государственного университета, начальник отдела теоретической геофизики Государственного астрофизического института Вячеслав Васильевич Степанов. Кроме него присутствовал еще один ученик Лузина, заведующий кафедрой высшей геометрии МГУ Павел Сергеевич Александров, самым молодым ученым оказался ученик самого Александрова, доцент кафедры алгебры Московского госуниверситета Лев Семёнович Понтрягин. Несколько неожиданным было присутствие на совещание известного советского ученого, заведующего кафедрой физиологии Нижегородского государственного университета Петра Кузьмича Анохина, пока еще только начинающий свой путь в науке.

— Товарищи ученые! — Сталин начал совещание, привычно прохаживаясь по кабинету, сжимая в руке трубку, но даже не собирался ее раскуривать. — Мы собрали вас тут для того, чтобы выработать практическое решение одной проблемы. Пока что одной, но мы думаем, что решение этой задачи откроет перед наукой пути преодоления очень интересных и важных практических проблем. Каждый из вас занимается серьезными теоретическими исследованиями в разных областях математики. К сожалению, я подчеркиваю это, к сожалению, мы вынуждены направить наши теоретические изыскания на решения задач, связанных с военным делом. Не открою вам большого секрета, если скажу, что большая война не за горами. Наше правительство делает всё, чтобы избежать этого или быть готовым к любому повороту событий. Перед нашей встречей я просил вас ознакомится с одной статьей молодых ученых из Харькова. Итак, перед вами теоретическая задача — как создать математический аппарат, который позволит прогнозировать координаты взрыва снаряда зенитного орудия с тем, чтобы увеличить вероятность поражения летящей цели. Прошу высказываться.

Первым взял слово Николай Николаевич Лузин, как авторитетнейший из ученых.

— Товарищ Сталин, молодые ученые предложили интересный метод прогнозирования, создав идеальную модель, в которой есть свои недостатки. Она перегружена параметрами. При практической реализации эта модель окажется сложно реализуемой, потому что важна и скорость расчета. А на существующей базе мы не сможем создать вычислитель, который учитывает сразу несколько десятков параметров. То есть необходима оптимизация, которая позволит без особого снижения эффективности получить оптимальный результат. Считаю, этих молодых ребят надо пригласить в Москву и начать работу в этом направлении. Создать рабочую группу. Но тут нужна и материальная база, чтобы теоретические разработки проверять на практике.

— Хотите, чтобы мы вам дали зенитное орудие? — поинтересовался Сталин.

— Лучше всего не одно, нам нужна статистика, чтобы получить удовлетворительный результат.

— Нам надо определить, товарищ Сталин, что еще считать оптимальным результатом. — вклинился в разговор Колмогоров. Хотя бы понимать, какова сейчас точность попадания зенитной артиллерийской установки, например, если сейчас это один процент, то поднять до девяноста будет нереальной задачей.

— Согласен с вами, но сейчас это намного меньше одного процента. И да, мы решим этот вопрос, у вас будет на полигоне подразделение, которое будет испытывать ваши наработки на практике.

— Товарищ Сталин, проблемой рассеивания снарядов при стрельбе занимались еще в дореволюционное время, особенно при стрельбе из морских орудий большого калибра. Дорогой снаряд, при максимально возможной эффективности в пять процентов попаданий это было очень мало. Многое упиралось в измерительные приборы и их возможности. Конечно, сейчас наука продвинулась, но мы должны понимать и то, с какими погрешностями вычислительных систем мы встретимся, чтобы сделать принципиально оптимальной последовательность шагов: обнаружение цели, ввод данных, получение результата, наведение орудия и выстрел. То есть создать систему принятия решения на основе полученных данных. — это уже высказался Хинчин.

— Значит некая теоретическая база всё-таки имеется? — Уточнил вождь.

— Несомненно, только она нашла свое выражение в таблицах стрельб, которые должны были знать командиры орудий, но их главным недостатком было слишком малое количество вводимых данных. Нам же надо найти то оптимальное количество, которое не перегрузит военного специалиста, будет быстро обработано и даст приемлемый результат.

— Понятно, вот почему мы пригласили на это совещание товарища Анохина. Вы спросите, зачем нам нужен тут физиолог? Есть такое мнение, что принцип решения поставленной задачи должен совпадать с принципом принятия решения организмом.

— Наиболее быстрый ответ мы получаем в результате рефлекторной деятельности, описанный академиком Павловым. Мы пока только нащупываем принципы связи в организме, но наша нервная система работает как надежный механизм, в котором принятие критически важных решений происходит без участия головного мозга, проще говоря, неосознанно. Например, действие огня — рецептор воспринимает тепловой импульс, перерабатывает его в сигнал, который следует в спинной мозг, откуда обратный сигнал поступает к мышцам, которые сокращаются — рука одергивается от огня. Боль приходит намного позже по меркам физиологии, конечно же. То есть, в организме существует система обратной связи, которая реализуется шагами воздействие — сигнал — обработка сигнала — ответный сигнал — ответное действие.

— Скажите, товарищ Анохин, вы можете сказать, какой принцип этой связи? Она уменьшает или усиливает входящий сигнал?

— Простите, товарищ Сталин, я пока что не могу ответить на это вопрос, скорее всего, связь эта уменьшает сигнал в случае рефлекторного действия. Но это следует уточнить.

— Вот и прекрасно, товарищ Анохин, пока товарищи математики будут рассчитывать свою задачу, попробуйте уточнить этот вопрос, очень может быть, он поможет нам решить нашу общую сложную задачу. А товарищи из ГАУ помогут решить организационные вопросы.

[1] Некоторые биографы считают, что учениками Лузина можно считать примерно около пятисот известных математиков.

Глава пятнадцатая. Варшавянка

Польша. Варшава. Редакция еженедельника «Epoka»

1 июля 1933 года

Если ты хочешь найти человека в десять часов утра, ищи его на рабочем месте. Вроде бы аксиома, но если этот человек редактор, да еще и писатель, личность творческая, то не факт, что у тебя получится. А мне очень надо было найти одного господина, впрочем, обо всем расскажу по порядку. Подготовка к поездке затянулась, кроме того, мне пришла в голову одна мысль: по дороге на пару дней зависнуть в Польше, поскольку понимал, что за делами в Германии господа поляки будут следить очень внимательно. Тем более сейчас государство возглавлял весьма агрессивный политик, фактический диктатор, ярый русофоб Юзек Пилсудский. На границе меня придирчиво осмотрели и опросили, но ничего предосудительного предъявить не могли. В начале тридцатых правительство Польши приняло решение о некоторой нормализации отношений с СССР. Но при этом поляки держали фигу в кармане и готовились к большой войне с нами, даже не с Германией, а именно с Советским Союзом. На границе с СССР были сосредоточены главные силы их армии и строились оборонительные укрепления. Насколько я помнил, концепция войны с СССР сводилась к тому, чтобы измотать Красную армию в обороне, дождаться помощи западных стран, в первую очередь Франции, после чего ударить, захватив земли до рубежа Днепра (как минимум).

В тоже время для поляков важно было иметь прочный тыл и быть уверенными, что во время войны с русскими на них никто не нападет со стороны немецких земель. Поэтому события в Германии они обязаны контролировать. Настолько, насколько это возможно. По приезду в Варшаву остановился в гостинице Полония Палас, хотя бы потому, что она располагалась недалеко от Центрального вокзала на Иерусалимском шоссе, и предоставляла достаточно комфортные номера, к тому же все они были телефонизированы.

(Hotel Polonia Palace, современный вид, одно из немногих зданий в Варшаве, не разрушенное в годы Второй мировой войны)

Заселился я без проблем, русский язык тут знают почти все, хотя старательно делают вид, что не в курсе, ибо Русских тут не любят, советских — особенно. Но деньги не пахнут, поэтому заселился я в уютный номер, с интерьером под барочный стиль. Сам отель был построен в 1913 году и считается одним из старейших гостиниц Варшавы. Строил его граф Константин Пшездецкий, названием отеля подчеркнув патриотический настрой самого графа. По при всей этой патриотичности здание было построено во французском стиле, а интерьеры сделаны в стиле Людовика XVI. В нём наличествовал обширный гараж, парикмахерские, неплохой винный погреб, танцевальный зал, пристроенный на десять лет позже. Правда. руководил этим залом знаменитый венский танцор Рудольф Рой. В 1924 году тут состоялся знаменитый на всю Польшу бал писателей и драматургов, в 1925 — первая выставка Казимира Малевича, не знаю, был ли на ней представлен Чёрный квадрат, просто не помню, когда он его наваял, но событие варшавянам запомнилось. Здесь был организован Клуб Польского искусства, где с юбилейной речью совершенно недавно выступал Ян Кепура, известный в Польше польский писатель. Этот отель был популярен как у местной аристократии, так и у богатых приезжих, тут, например, останавливался король Афганистана Аманулла Хан, которого торжественно награждали Орденом Белого Орла.

Июль в Варшаве довольно жаркий месяц, оделся я в легкий светло-серый костюм, повязал галстук. Кольцов галстуки носил постоянно, а я вот этот предмет гардероба терпеть не мог и так и не научился его нормально завязывать. Правда, Миша меня обучал, первые пару десятков раз пытался мне помочь, но потом плюнул, какой получился узел, такой и получился, мол слона моськиным танцам не научишь. Я бы вообще предпочел бы свитер-гольф, но не положено. Типа иду в приличное общество. Надо сказать, что идти мне было недалеко и я оказался у четырехэтажного здания, в котором располагалась редакция «Эпохи», буквально через сорок минут неспешной ходьбы. Как я и предполагал, переться мне пришлось на четвертый этаж. О том, что именно тут находится редакция еженедельника я понял по открытой двери и клубам табачного дыма, которые оттуда вываливали. К моему удивлению, в редакции было полно народу. Я постучался, зашел и на меня уставились куча удивленных лиц. По всей видимости, чужие тут появляются нечасто.

— Добрый день, панове, могу я видеть редактора «Эпохи» Ежи Корнацкого? — бросил в наступившую тишину, даже стук пишущей машинки на пару минут стих.

— Можете, это я. — представился молодой человек, сидевший на подоконнике открытого окна. Курили тут все, даже барышни-машинистки. Поэтому распахнутое окно было производственной необходимостью.

— Разрешите представиться, Михаил Кольцов, редактор журналов «Огонёк» и «Крокодил».

— Вот это да! Кольцов! Михаил! Какими к нам дорогами? — тут же обратился ко мне худощавый брюнет с явно семитскими чертами лица, ба! Так это же Юлиан Тувим! Талантливейший поэт, прозаик, переводчик, журналист, кстати, мы с ним работали в схожем жанре фельетона и если я считался одним из лучших фельетонистов СССР, то Тувим — Польши.

— Юлиан Тувим! Чертовски рад познакомиться. Замечательно, что я сюда зашёл, не надо будет искать вас в Варшаве.

— Меня не надо искать, я сам по себе находка! — возразил Юлиан под общий смех.

Тут молодой человек, сидевший на окне, соскочил с него, погасил сигарету и подошел ко мне, пожав руку. Ежи — крепкий коренастый парень, одетым, не смотря на жару в строгий костюм-тройку, был обладателем бороды-эспаньолки и открытой располагающей к себе улыбки. После этого он стал знакомить с присутствовавшими тут людьми.

Первым делом мне представили весьма интересную блондинку, которой оказалась гражданская жена Корнацкого, Гелена Богушевская, писательница и журналист, это они вместе с присутствующим тут же Адольфом Рудницким создали объединение прогрессивных польских писателей «Предместье». Это была группа писателей-реалистов, критически настроенных к существующему режиму и рассказывающих о судьбах простых людей, которым жилось в панской Польше не слишком-то весело. Рудницкий, который был катастрофически молод (чуть больше двадцати лет) тоже не слишком походил на поляка, да и звали его как я потом узнал, Арон Хиршхорн, работал в банке, писать начал под псевдонимом в тридцатом году и считался восходящей звездой на польском литературном небосклоне. Еще одним посетителем редакции оказался Марьян Хемар, он же Марьян Хешелес, известный поэт, драматург, сатирик, двоюродный брат Станислава Лема, пока еще никому не известного львовского школяра. Марьян н прославился как автор множества популярных в Польше песен, писал он монологи и сценки для многих варшавских варьете, больше всего для мюзик-холла «Кви про Кво». Он в редакцию пришёл вместе с супругой, известной польской актрисой, Марией Модзелевской. Она была чертовски красива, талантлива, и прекрасно знала это, чем беззастенчиво пользовалась. После неё мне представили Антония Слонимского, известного писателя, драматурга, литературного критика, он оказался тут вместе с Яниной Конарской, с которой они вот-вот начались встречаться. Вот это была красотка, которая превосходила всех в этой комнате, таких красивых женщин даже в Варшаве можно было пересчитать на пальцах одной руки.

Высокая голубоглазая блондинка с тонкими чертами лица, миндалевидным разрезом глаз, аккуратными губками, Янина оказалась талантливым скульптором и художником, она недавно вернулась в Варшаву после международного триумфа: получила серебряную медаль в конкурсе искусств на Олимпиаде в Лос-Анжелесе 1932 года в категории печатная графика с гравюрой «Стадион». Кроме этого, мне представили двух машинисток: Ядвигу и Марысю. Если бы комната была поменьше, то люди стояли бы друг у друга на голове, а так помещение редакции было достаточно большим, все поместились.

— Товарищи и панове, давайте-ка по чуть-чуть за знакомство! — предложил я, достав из неизменного портфеля бутылочку водки. — Понимаю, это буквально по глоточку на брата. Так мы только знакомства ради, а не ради пьянства.

Моё предложение прошло на ура. Марыся организовала стаканы, в каждый из которых буквально по пару бульков водки получилось, но выпили за знакомство, закусив хлебом и селедкой, которые каким-то чудным образом очутились на очищенном от бумаг редакционном столе. В общем, всё получилось достаточно демократично.

— У себя в СССР мы стараемся следить за теми процессами, что происходят у нас на границах. Польская культура очень близка русской, и это не просто слова.

Я так начал свой рассказ о цели поездки и своего визита в редакцию «Эпохи».

— Но как вы понимаете, моей целью стало не просто посещение Варшавы. Меня интересует позиция прогрессивной интеллигенции Польши, особенно в свете активизации в Европе фашизма и антисемитизма. Да, поэтому я искал редакцию и Ежи Корнацкого, надеялся, что мне помогут переговорить с прогрессивными писателями, деятелями науки и искусств. Скажу сразу же для чего. Мы, писатели Советского Союза и Германии задумались о создании международного антифашистского комитета деятелей науки и искусств. Я после Варшавы отправляюсь в Мюнхен для встречи с Генрихом Манном, он тоже входит в инициативную группу по созданию этого комитета. Кстати, я хотел предложить пану Тувиму войти в этот комитет от Польши, а тут такая удача: на ловца и зверь бежит, пан Тувим!

— А можно подробнее узнать о целях, задачах, способах их решения? — поинтересовался Марьян Хемар. — И главное, кто будет оплачивать банкет? Ведь тот, кто паночку оплачивает, тот ее и танцует.

— Вы совершенно правы, пан Хемар, по поводу того, кто кого оплачивает. Мы создаем международный фонд антифашистского комитета, которым будут управлять весьма авторитетные и честные люди. И еще — никакого государственного финансирования. Мы рассчитываем на широкую общественную поддержку. Скажу так, что в этот фонд я отдам свою Государственную премию, на которую меня выдвинули в этом году. И скажу без ложной скромности, у меня есть все основания предполагать, что получу ее. Часть своих гонораров согласился передать известный русский писатель Алексей Толстой. Как только мы решим все организационные вопросы с фондом, будем принимать пожертвования писателей во всем мире, те же братья Манн согласились в этом участвовать. Так что финансы будут, но никаких государственных структур! И еще, наши задачи — информирование населения всех стран об опасности фашистской идеологии, антисемитизма, пропаганда дружбы между народами!

— Я могу предоставить для вашего фонда право на издание серии моих гравюр. — на несколько минут задумавшись, произнесла Янина. Тема борьбы с антисемитизмом была ей достаточно близка: она происходила из зажиточной еврейской семьи, фабрикантов Зейдеманов, Конарская стал ее творческий псевдоним, который потом превратился в фамилию. В конце двадцатых она вошла в поэтическую группу «Скамандр», где и познакомилась со своим будущем мужем. Впрочем, у такой красивой женщины было множество поклонников, а если учитывать, что и приданное за ней значилось немаленькое, то завидных женихов было хоть отбавляй. А вот ей подавай этого… того… и другого. Но что такое антисемитизм в Польше она знала на своей шкуре. Ее родители вынуждены были перейти в католичество, только для того, чтобы продолжать иметь возможность вести бизнес.

— Думаю, панове, нам надо всё-таки больше узнать о платформе антифашистского комитета. — вклинился в разговор Слонимский. — Дело в том, что вы знаете, как у нас тут с настороженностью относятся власти к созданию всего, что может иметь в подоплёке большевистскую идеологию. А мы не та сила, чтобы идти поперек мнения наших властей. Поэтому мы можем создать антифашистский комитет Польши, который будет иметь платформу, адаптированную под наши польские реалии и войти коллективно в состав международной организации.

— Весьма интересная мысль, именно поэтому я привёз с собой некоторые материалы своего комитета, как вы понимаете, это агитация и пропаганда, в этой брошюрке организационные принципы, вот тут направления нашей работы, предполагается издание журнала «Антифашист» на широкой идеологической платформе: тут будут представлены и социалисты, и коммунисты, и анархисты, все, кто разделяет наши принципы.

Я говорил и выкладывал из портфеля листы и брошюры.

— Думаю, вам предстоит их хорошо продумать, а на обратном пути из Германии я заеду, и вы выскажите свое мнение, думаю, двух-трёх недель вам хватит для того, чтобы определиться?

На этой весьма положительной ноте мы и закончили нашу беседу, я стал откланиваться, но тут Юлиан Тувим просто затащил меня к себе в гости. Мотивировав это тем, что я его искал, и он не может отказать себе в таком удовольствии, как побеседовать пару часов со столь известным человеком.

— Вы знаете, ваши интервью с генералом Миллером и Троцким произвели тут впечатление! Вы, Михаил, достаточно известны в Польше! Моя сестра Ирэн просто не простит меня, если я вас не познакомлю. Она сейчас в столице! Вы же не хотите стать причиной семейной трагедии.

— А что вам грозит, Юлиан? — вежливо интересуюсь.

— Вынос мозга! А чем я буду зарабатывать на жизнь, если мне его вынесут? Тем более, что назад его она мне точно ставить не будет. Не тот случай. Поэтическая душа! — как бы извиняясь, произнёс Тувим.

Выйдя из редакции, мы быстро заскочили в вызванное такси, Юлиан как-то странно поежился, как будто ему было холодно, отчего? На улице было довольно тепло, я бы даже сказал жарко. Вскоре такси подъехало к дому, в котором жил Юлиан, он быстро юркнул в подъезд и помахал мне рукой. Странный довольно типус. Тем более, мне уже говорили, что у него много мух в голове, но одно дело слышать, другое — наблюдать. Впрочем, в голове Юлиана были не только мухи, но и здоровущие такие тараканы. Он тщательно закрыл дверь, ведущую из подъезда на улицу, потом так же аккуратно дверь в свою квартиру. Там оказалась его сестра — невысокая остроносая дамочка с умными глазами, которая всё схватывала на лету. Она была известна как поэтесса и переводчица, недавно бросила своего мужа и ушла к юристу Юлиану Ставинскому, его и ожидала в квартире брата, тоже Юлиана. Её что, от имени Юлиан клинило? Это я выяснить так и не успел. Потом появился пан юрист, нас представили. Разговор зашёл о Германии и Польше. Пан Ставинский был, по всей видимости, чуток в курсе каких-то событий, поэтому он поинтересовался у меня или мне не страшно ехать в Германию, мол, там события не очень хорошо развиваются. Власть левых весьма неустойчива, потому что наталкивается на противодействие президента и бюрократического аппарата. И Польша не знает, как на это реагировать.

— У нас ходят слухи, пан Михаил, что польские войска из полесья перебрасывают на границу с Германией. И вообще, очень возможно, что в ближайшее время будет перекрыта граница с Германией, ну как перекрыта, для грузов, которые идут из Германии в СССР и наоборот.

— И когда это действо произойдет? — лениво поинтересовался я.

— Думаю, что к началу осени. Точнее знает только пан Пилсудский.

— Значит, Польше костью в горле улучшение отношений Германии и СССР? Почему? Вы ведь хорошо зарабатываете на транзите!

— О! Пан Кольцов, это всё политика!

— Ну да, политика. — грустно соглашаюсь.

— Намного проще было бы жить без этих политических инсинуаций, пан Кольцов. Наного! Но мы живем далеко не в идеальном мире!

— А потому нам следует выпить за объединение родственных душ! — предложил Тувим, который тоже Юлиан.

И поехало!

Кто вам сказал, что польские евреи не умеют пить, или пьют хуже русских евреев? Плюньте ему в лицо! Надрались мы до чёртиков! Как я попал в гостиницу — не помню. Но проснулся я одетым, спал на кровати, но почему-то в туфлях. А какое амбре алкоголя витало по номеру! Блин! Вот не сдержался я, говорили мне, что агентов учат пить и не пьянеть! Почему меня этому никто не обучил? Может быть, еще не умеют? Да ну его! Не верю! Это мне забыли в учебную программу включить.

Потянулся, а из кармана выпала короткая записка. Так, что тут у нас написано? «Мария Зентара-Малевская, Бронсвальд, Алленштейн». Так, что это за хрень? Аааа! Вспомнил! Это мне Юлиан подсунул адрес польской писательницы в Германии, мол, может много что рассказать. А вот какой из Юлианов? Блин! Выпало из головы! Вернусь, скажу Артузову, чтобы обучили меня пить и всё помнить, а то провалюсь! И что за гадость мы пили? Кажется, Тувим назвал ее варшавянкой…

Глава шестнадцатая. В поисках Марии

Париж

28 июня 1933 года

Мария Остен проживала в Париже под именем Мари Роше, выполняя очередное задание Коминтерна. Она прибыла во Францию три месяца назад, чтобы наладить с местными товарищами взаимодействие между социалистами и коммунистами в рамках такого же Объединенного фронта, который победил на выборах в Германии. В последний год среди деятелей Коминтерна возникла идея «красного пояса»: Германия — Франция — Испания. При этом первым этапом в создании этого объединения должен был стать приход к власти в этих странах социалистических левых правительств с обязательным участием коммунистов. При этом принималась к действию социальная программа, которая предусматривала не разрушение капиталистического уклада, а создание государственного капитализма, который станет переходным этапом к социалистическому типу хозяйствования. Теоретическим обоснованием этого стала небольшая статья товарища Сталина, в которой указывалось на государственный капитализм как форму перехода к более высокому и справедливому укладу в экономике — социалистическому.

Надо сказать, что эта публикация вызвала вал дискуссий не только в кулуарах Коминтерна, но и выплеснулась на страницы газет социалистической направленности. Причём, отклики не всегда были одобрительными, особенно среди китайских товарищей, которые восприняли её в штыки. По их утверждениям, действуя железной рукой и иными революционными методами, можно совершить гигантский прыжок из практически феодальной экономики прямо в социалистическую. Но, пока продолжались дискуссии, было принято решение воплощать идею постепенного эволюционного преобразования Европы.

С коммунистами и социалистами Франции сложно работаось. В это время правительство принадлежало коалиции, в которой главную роль играли радикалы, фактически, сформировался небольшой пул политиков, которые менялись местами в правительстве, но при этом не выпуская власть из своих рук. Всю эту чехарду поддерживал в более-менее равновесном состоянии президент Франции Альбер Франсуа Лебрен, которого можно было назвать главноуговаривающим Третьей республики. Не имея поддержки какой-то одной партии, он был неплохим буфером, сглаживающим межпартийные противоречия, умеющим находить компромиссы. Его нельзя было назвать безвольным политиком, но и президентские полномочия были весьма ограничены. В рамках этих куцых прав он делал то, что мог, наверное, не хуже любого другого на его месте, иногда и лучше. Его даже переизберут на эту должность во второй раз, что было почти уникальный случай в истории Третьей республики. правда, разгром сорокового года поставит на его политической карьере крест. После победы союзников он передаст свой пост де Голлю, хотя ему так и не простили отказа возглавить правительство в изгнании.

В январе этого года во главе правительства стал Эдуард Даладье, откровенно слабый политик, впрочем, но в виду того, что в этом варианте истории Мюнхенского сговора союзников не было, его политическая карьера развивалась по восходящей. В результате он стал премьер-министром и пытался упрочить положение Франции в Европе как доминирующей силы.

Бывший премьер-министр Жозеф Поль-Бонкур в его правительстве получил портфель министра иностранных. Но в будущем, после отставки своего кабинета, Даладье сам возглавит МИД. Произойдет очередная перетасовка министров, однако курс Франции останется неизменным. Впрочем, из членов правительства Даладье выделялся министр внутренних дел Камиль Шотан, ясно осознававший опасность нацистской идеологии и видевший опасную радикализацию французского общества. Именно с ним начала работу Мария Остен. А уже в середине июня состоялась принципиальная встреча основных деятелей будущего Объединенного антифашистского фронта Франции: кроме Шотана в ней участвовали лидер французских коммунистов Морис Торез, лидер социалистов Леон Блюм, лидер Французской секции рабочего интернационала Марсель Деа. На этой встрече они сумели достичь компромисса, договорились о создании единого объединения, который должен был побороться за власть в предстоящих парламентских выборах. На выборах тридцать второго победила коалиция «картель левых», но те же коммунисты от управления страной были отстранены, а в целом правительство Эдуарда-Мари Эррио оказалось слишком аморфным и непоследовательным. В коалицию входили социалисты, радикал-социалисты, республиканцы-социалисты, независимые социалисты и независимые радикалы, при выходе из неё тех же коллег Леона Блюма неизбежно возникал парламентский кризис с отставкой правительства и новыми внеочередными выборами. Мария подбросила информацию о том, что правые собираются в ближайшие полгода-год произвести во Франции военный переворот. Эти данные она получила от своего руководства, были названы и ключевые фигуры готовящегося мятежа. И это должно было стать прекрасной возможностью для нового правительственного кризиса. Несомненно, что Даладье уйдет в отставку, намереваясь совершить очередную рокировку, например, снова возглавить МИД, но для антифашистской коалиции это станет возможностью, которую нельзя упускать. И эти секретные данные послужили тем ядром, вокруг которого стали консолидироваться здоровые антинацистские силы Франции.

Надо сказать, что после этой встречи работа Марии во Франции оказалась выполненной, ей предложили на выбор: вернуться в Германию или продолжить работу тут, в Париже. И Мария выбрала первый вариант, поскольку ситуация в ее родной стране оставалась весьма тревожной. Она пришла домой после прощальной встречи с Леоном. Этому умному еврею не хватало последовательности и уверенности в себе и своих силах. Франция — страна антисемитская, если вы думаете, что дело Дрейфуса многое изменило, так это не так. И эта неуверенность создавала помехи Блюму всю его политическую карьеру. Тем не менее, они расстались весьма довольные друг другом. Остен прекрасно запомнила несколько уроков политической демагогии, которые получила от своего нежданного любовника, Кольцова. Циничный ум этого ранимого и интеллигентного человека был для неё загадкой. Он иногда был таким трогательно-наивным, а иногда казался последней сволочью. Как будто в нём уживалось сразу же два таких разных, но неизменно интересных человека. На съемной квартире Марию уже ждал связной из Германии. Макс, она знала его под этим именем, был из семьи гамбургских рабочих, отец его погиб во время уличных боев против фрайкора во время восстания двадцать третьего года.

— Мари, меня прислали предупредить, тебя ищут наци. Подключили криминальную полицию. Наши люди выяснили, что состряпали совершенно идиотское дело о краже. Тебе опасно возвращаться из Парижа напрямую. Руководство еще раз предлагает остаться во Франции, работы тут будет более чем остаточно. Если не согласишься, то в страну надо будет добираться окружным путем.

Девушка стиснула губы, долго раздумывать она не собиралась, ей казалось, что её место там, в Германии, там, где решается судьба ее страны. И она тихонько давила в себе мысль, что надеется на то, что Михаил появится в Веймарской республике. Не может такого быть, чтобы ему не дали снова поручения по партийной линии, не может такого быть! Почему-то она решила, что Кольцов во Францию не приедет, почему? Кто поймёт, как крутились мысли в этой прелестной головке? Женская логика вообще непонятная и непредсказуемая штука, но какая-то интуиция вела ее на родину, и риск казался ей вполне обоснованным.

— Макс, я возвращаюсь в Берлин.

— Хорошо. Тогда так, ты садишься на поезд в Милан. Выйдешь в Лионе, там пересядешь в поезд до Берна, там тебя встретят наши товарищи и машиной перевезут в Австрию. В Вене посадят в поезд на Прагу, а оттуда через Дрезден на родину. Там тебе скажут, где будут встречать товарищи. Возможно, тебя попытаются перехватить после пересечения границы.

— Хорошо.

— На вокзале в Дрездене выйди на перрон. Там к тебе подойдёт человек, пароль: «Это вы невеста Макса Фриша». Отзыв: «Вы ошиблись. Я помолвлена с Гюнтером Рау». Этот человек и передаст вам место встречи с нашими товарищами. Берегите себя, Мари. — добавил он неожиданно тепло. Конечно, он не был в неё влюблён, но эта миниатюрная женщина со стальным характером вызывала у юноши неожиданное уважение, даже более того, почтение.

— Спасибо, Макс, буду стараться.

* * *

Вена

5 июля 1933 года

Европа очень маленькая. Особенно это чувствуется, если тебя преследуют. Слежку за собой Мария заметила еще в Париже. Она не была уверена, но, скорее всего, хвост за собой притащил Макс. Поэтому она взяла билет на поезд Париж-Берлин, но Шарль, товарищ из Коминтерна, купил ей билет на следующий день на Марсель. В день отъезда поезда на Берлин Мария появилась на вокзале, отправила багаж, а потом переоделась и ушла из здания вокзала через служебный ход, помогли те же французские товарищи. Переночевала на конспиративной квартире. На этот день слежки уже не было. Спокойно загримировалась и села в поезд. Мелькнула мысль, что стоило бы поменять маршрут, но её должны были встретить в Швейцарии, нет, не хватило бы денег, чтобы добраться на родину каким-то другим путём. Да и в связном она не сомневалась. Может быть, зря. Но никакие предчувствия Марию не терзали. Она спокойно добралась до Лиона, переждала на вокзале, затем пересела на поезд, шедший до Берна, где провела сутки. Она сняла комнату в частном пансионе, довольно скромном и недорогом. Встреча со связным из Коминтерна произошла только на следующий день, они столкнулись за два квартала от оговоренного места, узнали друг друга, всё равно обменялись паролями. Генрих сразу же сообщил, что сможет довести Марию только до Вадуца, к сожалению, ему надо будет задержаться в Швейцарии. Дорога по горным дорогам Швейцарии была самым ярким впечатлением за прошедшие дни. Красивая местность, верный товарищ за рулем, мерное урчание мощного мотора — вот как мало нужно для счастья, разве что присутствие любимого человека.

Она всю дорогу размышляла о своих отношениях с Кольцовым, всё рано ни о чём особо говорить не хотелось. Товарищ Риман был человеком неразговорчивым, но именно с ним Мария работала в Австрии, когда собирала материалы на Гитлера. Теперь до Дрездена ей предстояло совершить свой путь в одиночестве. Надо сказать, что совершенно расслабленной Остен не была — она постоянно контролировала дорогу, но никакой слежки не заметила. Утром пятого она была в столице Австрии и взяла билет на вечерний поезд до Берлина. Чемодан оставила в камере хранения, а сама решила перекусить, тем более, что знала одно весьма неплохое заведение с блюдами хорошей немецкой кухни. Впрочем, тот же штрудель прекрасно готовят во всех немецких землях, Австрия не исключение из общего числа, правда, они называют его венским штрудлем, и дерут за него на треть больше, чем в других городах и весях. Но сейчас она могли себе позволить немного и протранжирить.

К сожалению, потратить деньги Марии не удалось. Она шла по Рингштрассе, удаляясь от здания Венской оперы, до нужного места оставалось всего два квартала, а потом поворот налево, но тут она услышала:

— Госпожа Остен?

Прямо перед ней стоял высокий крепкий мужчина, выражение лица которого Марии сразу же не понравилось. Она хотела сказать что-то типа вы ошиблись, пропустите, помогите, но вот эта секундная растерянность сыграла против неё. Распахнулась дверца стоящей на обочине машины, куда Марию затолкали, закрыв рукой рот. Всё было сделано настолько быстро и профессионально, что девушка даже не успела понять, что происходит, а Опель 1,8 litre уже сорвалась с места и взяла курс из города. Окна были зашторены, ее с двух сторон крепко удерживали враги. Она была в шоковом состоянии: никакой слежки не заметила, ни в Вадуце, ни в Вене. Как и кто мог ее найти и перехватить? Худшим был вариант, что это нацисты.

Шторка отделяла салон от места водителя, так что Мария не догадывалась, куда ее везут, но понимала, что куда-то за город. Где-то через полчаса городской шум сменился совсем другими звуками, но куда они едут, девушка так и не понимала. Её ни о чём не спрашивали, только крепко держали за руки, а в рот вставили кляп, что было крайне неприятно, но пока всё равно кричать она не могла. Да и дёргаться не получалось. Что это за люди? Она понимала, что узнает это тогда, когда окажется на месте. И что им надо? Ей так не хватало информации. Мозг посылал сигналы тревоги один за другим. Искал ответы, задавал вопросы, ей стоило большого труда привести свои мысли в порядок. Но ничего вразумительного не приходило на ум.

Всё стало ясно, когда ее выволокли из машины — они оказались на ферме, по всей видимости, неподалеку от Вены. Ехали сюда не более часа. Скорее всего, петляли по дороге. Ее затащили в дом, где одели наручники и приковали к стулу. Всё стало ясно, когда в комнату вошёл довольно полный мужчина с гладко выбритой физиономией, на лацкане пиджака был партийный знак НСДАП. Значит, всё-таки наци.

— Вы заставили нас попотеть, госпожа Остен. Мы так долго искали вас, чтобы задать несколько вопросов. Согласитесь, вы доставили нашей партии несколько неудобных моментов, поэтому нам очень хочется расставить точки над i.

Голос мужчины был неожиданно тонким, пронзительным, казалось, что перед ней итальянский кастрат, а не немецкий бюргер с его обязательным пивным животиком. Но обманывать себя не надо было. Этот человек был опасен — а для неё ещё и смертельно опасен. Выкрутиться? Мария не была наивной девочкой и прекрасно понимала, что за разоблачения Гитлера ей уже вынесли приговор. Раз это наци, значит, её живой отсюда не выпустят. Но что им надо? Если просто казнить, то зачем задавать вопросы — могли же просто пристрелить где-то по дороге, но нет, им что-то надо от меня. Но что?

— Я вижу, что пока что вы не настроены разговаривать. Это зря. Михель, аккуратно только. Она должна заговорить.

Ее били. Михель оказался той еще сволочью, к тому же достаточно умелой. Через пятнадцать минут аккуратного избиения, когда тело стало отзываться болью даже на малейшее прикосновение толстяк появился в поле её зрения снова. Боль была адской, но ей не дали потерять сознание — облили водой и вот тут последовали вопросы:

— Итак, Мария, кто был тот мужчина, который ездил с вами и копал компромат на Гитлера? Мы знаем, что вы спали вместе. Кто это был?

— Как вы меня нашли? — она решила чуть-чуть потянуть время и прийти в себя.

— О! Это было непросто! Сначала мы нашли герра Римана, и он отказался настолько любезен, что рассказал всё, что знал и согласился нам помогать. Знаете, никто ведь не хочет, чтобы твоих трёх девочек на твоих же глазах изнасиловали и убили? Вот мы и смогли договориться. Правда, в Париже тебя вели оболтусы, которые чуть было не провалили операцию. Но всё обошлось. К сожалению, людей у нас много, а вот хороших исполнителей дефицит. Итак, кто был этот мужчина? И «не знаю» — это не ответ!

Теперь её не били. Мария понимала, что рано или поздно она сломается. Им нужен Кольцов. Но как сделать так, чтобы ей поверили? Она понимала, что может спасти его только подсунув дезинформацию. Но чтобы ей поверили, она должна держаться, долго держаться, так, чтобы было видно, что она сломалась под пытками. Так и произошло, когда ей стали загонять иголки под ногти. Её дважды отливали водой, не давая потерять сознание. И только после того, как Михель стал выдергивать ей ногти, на четвертом она выдохнула…

— Я скажу… Дайте воды…

Ей дали напиться.

— Его звали Миклош, он венгр, Миклош Надь. Сотрудник Коминтерна. Я сразу поняла, что он не немец.

— Почему?

— Он говорил по-немецки очень хорошо, но с небольшим акцентом, почти неуловимым.

— Так он венгр?

— Скорее всего, венгерский еврей.

— Понятно, в этом ты убедилась. — толстый слащаво улыбнулся.

— И еще, мне показалось, что он из агентов Ронге. — не замечая издевательского тона, произнесла она.

— Почему? — сразу же подобрался толстяк.

— мне показалось, что они знакомы… и Ронге как-то подозрительно быстро согласился нам помочь. У меня сложилось впечатление, что Миклош много знал о деле полковника Редля. А это не так просто.

— Вот как, вот как…

Она так и не узнала, смогла ли спасти Михаила или нет. Рано утром ее после многочасового изнасилования и пыток вывезли в лес, где уже была готова могила. Опустили туда живой, закапывали быстро, под скабрезные шутки и обсуждение женских прелестей. Наверное, попытаться спасти Михаила Кольцова было каким-то роком в её судьбе[1].

[1] В РИ Мария Остен узнав об аресте Кольцова приедет в СССР и даже примет советское гражданство, будет ходить по инстанциями пытаясь доказать его невиновность. Её тоже арестуют. Расстреляют 16 сентября 1942 года.

Глава семнадцатая. В поисках Марии-2

Берлин

4–5 июля 1933 года

В начале июля я оказался в Берлине. В каждом городе есть своя красота. Этот, довоенный Берлин имел свою прелесть. Нет, он не был ярким, как Париж, шумным, как Милан, пафосно торжественным как Венеция. Он был весьма своеобразным центром силы. Чувствовалось, что эта европейская столица закладывалась как столица империи, но не было в ней и той имперской тяжеловесности, которой поражала Вена, скажем так, Берлин не успел приобрести черты монументального имперского центра — и в этом состояла его особенная прелесть. Сочетание патриархальности, регионального центра с намеками на имперское величие, я бы выразил это такими словами. Начало тридцатых было временем расцвета театрального искусства, а столица Германии еще и считалась центром европейского театра, достаточно сказать, что в нём сейчас работал Бертольд Брехт, медленно и упорно идущий к своей славе великого драматурга. Впрочем, «Трёхгрошовую оперу» Энгель уже поставил, и Брехт получил славу и скандальную известность не только как автор текстов песен для кабаре, но и как человек с ярко выраженными левыми взглядами. Коммунистом он так и не стал, точнее, в компартию Германии не вступил, но его взгляды оказались весьма близки к коммунистам весьма крайнего толка.

(Здание имперского собрания в начале двадцатого века, нет этого уродливого стеклянного купола)

Мы договорились встретиться с ним в полдень у парка Тиргартен, откуда открывался роскошный вид на Рейхстаг (здание имперского собрания). Я пришел немного раньше и теперь рассматривал этот угрюмый массивный конструкт, плод воображения сумрачного тевтонского гения. Перед зданием раскинулся аккуратный сквер с фонтаном, около которого прохаживались местные обыватели, в основном представленными семейными парами. Я уставился на массивный купол Рейхстага и прикидывал, куда же тут воткнули Знамя Победы Берест, Егоров и Кантария. Нет, я в курсе, что это было четвертое по счету знамя, которое установили на этот купол, но именно его, Штурмовой флаг 150-й ордена Кутузова II степени Идрицкой стрелковой дивизии принято считать символом Нашей Победы. Мне даже показалось, что я увидел эти фигурки, такие маленькие, как на тех снимках военкоров, несущих этот флаг. Обычные русские супергерои. Да, да, вы скажите, что супергерои — это проявление их, западной псевдокультуры комиксов в которых обсуждают, какими суперспособностями человек-паук отличается от чудо-бабы. Типа герои Вселенной Марвелл № 11, или № 13, или какого-то еще номера, да кто их там разберет. У нашего народа были свои супергерои — Матросов и Космодемьянская, Гагарин и Ковпак, и у наших супергероев была одна общая черта — они были готовы отдать собственные жизни за други своя. Как уничтожить нацию? Дайте им в качестве супергероев Власова и Мазепу, Краснова и Бандеру, Шкуро и Шухевича, вот и получится нравственная деградация, распад. Ладно, даже сейчас в этом спокойном предвоенном Берлине эти мысли рвут мне душу. Вот, сейчас у Кольцова волосы стали дыбом, никак он не может понять, как такая мразь как Шкуро мог стать национальным героем. А для кого-то получилось… Как говориться: скажи мне, кто твой супергерой и я скажу, что ты за народ…

От этих размышлений меня отвлёк Брехт — нескладный, в мешковатой одежде, чудовищно нелепых очках он, тем не менее, был полон энтузиазма и сразу потащил меня куда-то в сторону от площади республики, но куда? Шли мы недолго, Бертольд размахивал руками и говорил, что познакомит меня с замечательными людьми. Просто поразительно, как в нём после всех его мытарств оставалась такая вера в людей и почти что детская наивность. Впрочем, это я — циник с дистанцией в почти сто лет. А люди этого времени еще не были окончательно испорчены самой страшной войной в мире. А вот и первый человек, с которым меня попытался свести Брехт, и искренне, по-детски расстроился, узнав, что я уже знаком, с композитором-коммунистом Хансом Эйслером.

Впрочем, он был так непосредственно полон энтузиазма, что с Эрнстом Бушем мне пришлось знакомиться по второму разу. Однако, Эрнст, которого Брехт тоже намеревался «познакомить с замечательным типом из Москвы», быстро включился в игру, и мы сделали вид, что встретились тут исключительно благодаря старине Берти. Эрнст был уже знаменитым актером и певцом, он исполнял песни на стихи Брехта, которые стали весьма популярны. И еще — он настоящий коммунист, человек с твердыми антинацистскими убеждениями, то есть тот, кто был нам нужен.

О чём говорят трое мужчин, когда встречаются в Берлине и заваливают в одно из таких небольших уютных кафешек, с неповторимой аурой почти домашнего уюта? О бабах? Три раза ха! Мы же обменялись мнениями об искусстве, о новой пьесе Брехта, о старине Энгеле, театральном режиссере, сумевшем раскрыть потенциал пьес Брехта, к нашему сожалению, Эрих на встречу не пришёл, приболел. А потом перешли на политику: в частности, на угрозу нацизма, которая немного отступила после победы левых на выборах в Рейхстаг, но осталась более чем реальной. Договорились и о создании антифашистского комитета деятелей науки и искусств. Объединение левых сил давало им надежду на то, что нацизм не пройдёт. А когда мы уже выходили, расставаясь, я на минуту задержал Эйслера и с ним завёл разговор о бабах. Точнее, об одной женщине. Я попросил его узнать, или Мария Остен сейчас в Берлине. И передать ей весточку от меня. Ханц был близок к руководству компартии и вхож к местным коминтерновцам, поэтому мог что-то выяснить. Но тот мне сразу сказал, что Марию давно уже направили в Париж, но все же можно попытаться что-то узнать. На следующее утро он перезвонил мне в гостиницу. Оказалось, что Мария должна вскоре вернуться в Берлин. И это обрадовало даже не столько меня, сколько Кольцова, который всё реже проявляется в моем подсознании, казалось, он растворяется во мне, и только при имени Марии Остен начинает царапаться, дабы я помнил, кто и кого любит в этой жизни.

* * *

Мюнхен

6–7 июля 1933 года

Времени у меня было не очень много, поэтому я сел в поезд и умчался на Запад. Когда я приехал в Мюнхен, то сразу понял, что всё у меня пошло не по плану. Нет, с Генрихом я встретился. И с Томасом тоже — с обоими Маннами. Они оба были заняты переездом. В Мюнхене для них становилось некомфортно. Генрих жил в Берлине, где был избран председателем Прусской академии искусств, к тому же он был еще пять лет до этого он стал ее академиком отделения литературы. А вот Томас и их младший брат Виктор проживали в Мюнхене, долгое время. Когда умер их отец, были проданы его активы в Любеке, и семья жила на проценты от полученных денег. Так что Манны не слишком-то и жировали. Все братья ненавидели нацизм и оба писателя — Генрих и Томас делали заявления о необходимости борьбы с Гитлером и его партией. А в Мюнхене и Баварии национал-социалисты становились всё сильнее.

— Насколько я знаю психологию, камрад Михаил, в тяжелой жизненной ситуации у человека проявляются определенные поведенческие реакции: страх, бегство, агрессия, депрессия, солидарное сопротивление, так вот, у еврейского народа преобладает бегство. Когда мы чувствуем, что сгущаются тучи, то берем ноги в руки и начинаем очередной исход. Поэтому мы предпочитаем не смешивать свою кровь с аборигенным населением, чтобы не было сложно рубить корни во время вынужденного бегства. Мы можем вернуться, но останемся чужими на любой земле.

— Томас, всё-таки, что ты сейчас чувствуешь?

— Знаешь, умный еврей уедет до того, как начнутся еврейские погромы. А я чувствую, что они начнутся!

— Но как ты это чувствуешь? Ведь пока что в законах Германии никакой дискриминации евреев нет?

Мы разговариваем за столиком в мюнхенском кафе, а мимо нас промаршировала небольшая колонна в коричневых рубашках.

— Ну вот они — пока что тут полиция на каждом углу — нас не трогают. Но если бы тут полиции не было, думаю, нам пришлось бы спасаться бегством. Понимаешь, от нападений на евреев-одиночек до полноценного погрома всего один шаг. Маленький шаг!

— Томас, мне казалось, что после смерти Гитлера наци сбавят антисемитскую риторику. А во оно как обернулось…

— А что им еще предложить обывателю? Какой лозунг он могут кинуть нашим бюргерам? В всём виноват евреи! И что особенно нравиться толпе: надо у евреев всё забрать и поделить между собой! И как ты понимаешь, отбирать будут одни, а вот делить- совершенно другие. На прошлой неделе мне один знакомый сказал, что в стране неизбежен военный переворот. Ну хорошо, а при чём тут мы, евреи? В армии офицеров-евреев просто нет и быть не может! Но нас будут бить, потому что любая революция, любой переворот — это еще и время безвластия. И именно в это время евреев бьют без всякого зазрения совести. И кто? Наши добрые мирные соседи.

Мимо прошла группа полицейских. А я подумал о том, что вот эти мирные добрые соседи потащат евреев в газовые камеры, потом, после войны, когда всё это всплывёт наружу, то они, мирные и добрые соседи будут радоваться, что это не им выпал жребий тащить евреев в душегубки. Потому как, если бы им дали такой приказ — то они, не сомневаясь, нацепили повязки со свастикой и стали бы утрамбовывать своих бывших добрых соседей в душевые с «циклоном Б». А так они всем говорили, что не виноваты, что не знали, что просто выполняли то, что от них требовало их правительство.

— Значит, Швейцария? — спросил я Томаса. Тот в ответ пожал плечами.

— Камрад, во Франции отношение к евреям чуть-чуть терпимее, чем тут, не вариант, в Италии к власти пришли фашисты, это тоже не вариант, остается или Швейцария, или Америка.

— А Британия?

— О! Там мы тем более не нужны. Британцы любят еврейские деньги, но предпочитают их получать без евреев в качестве довеска. Пока переберусь в Швейцарию. А дальше будет видно.

— Ну, тогда у наших горцев-соседей случится еврейское перенаселение.

— Не случится. У них смогут остаться только самые состоятельные евреи, остальным придется искать свой путь в более безопасное место.

— Скажи, ты мог бы меня свести с человеком, который сказал тебе о возможном перевороте?

— Тебя эта тема интересует?

— Насколько я понимаю, к коммунистам будут относиться едва ли лучше, чем к евреям. А к коммунистам-евреям… в общем, надо понимать, не опрометчиво ли я поступил, приехав в Веймарскую республику накануне грозы?

— Ещё как опрометчиво. Ещё как!

К моему сожалению, разговор с герром Шульце не дал мне никакой конкретики. Будучи человеком, связанным подрядами с военными, Генрих Шульце что-то слышал, что-то додумал, но опять-таки никакой конкретики, никаких цифр и имён. Печально! Однако даже наличие таких слухов делало ситуацию в стране весьма острой — дыма без огня не бывает. Ну что же, пришла пора использовать еще одну зацепку, может быть, это и сработает. Кто его разберёт?

* * *

Бронсвальд, Алленштейн

10 июля 1933 года

— Что вы хотите узнать, пан Кольтцофф? И учтите, у меня совсем мало времени. Особенно для вас.

Мария Зентара-Малевская не была настроена говорить. От слова совсем. У неё сейчас был сложный период — женщина осталась без работы, и старалась найти место учительницы, пока безуспешно. Наши товарищи помогли мне собрать немного информации про эту сорокалетнюю даму с крепкой крестьянской фигурой и такой же крестьянской убежденностью в своей правоте. Мнение чужака ее интересовало мало. Алленштейн был городком, в котором большая часть населения имела польские корни, их еще называли вармийцами. Вармия и мазуров — названия этих славянских племен, которые влились в польский этнос. Мария описывала в своих произведениях быт местных крестьян, порой слишком подробно, стараясь не упускать малейшие детали. Ее произведения были более этнографическими нежели художественными, поэтому продавались не особо хорошо, но Мария упорно работала в выбранном направлении, хотя ей и жилось не слишком-то живо, посмотрим, что из этого получится.

— Пани Мария, мне посоветовал обратиться к вам пан Юлиан из Варшавы.

— Вам так не хочется произносить Тувим? Почему? Пан ведь тоже еврей, или я ошибаюсь?

Уфффф! Прокатило! Как же мне было бы ей объяснять, что просто не помнил, кто из этих двух Юлианов, с которыми мы трескали варшавянку: Тувим или Слонимский дали ее адрес!

— Ну что вы, пани Мария, дело в том. что когда мы с паном Слонимским заседали у пана Тувима по весьма серьезному поводу, то…

— Небось какую-то гадость пили? — догадалась Мария. — Юлик прекрасный человек, но вино его когда-нибудь угробит. И что вас свело вместе? Неужели угрызения совести? Юлики немало женских сердец разбили. А вы, пан Кольцов?

Провокаторша.

— Нет, пани Мария (я сказал это и подумал о совсем другой Марии, чёрт возьми, очень скоро я её увижу!), мы с достойными панами говорили о создании антифашистского комитета деятелей науки и искусств.

— Политика? Не интересно. От слова «совсем» не интересно.

На лице женщины нарисовалась гримаса презрения.

— Не торопитесь с выводами, пани Мария. Скажите, кого больше всего не любят в Германии?

— Загадка для первоклассника. Конечно же вас, юде.

— А на втором месте кто?

— Цыгане, наверное… — уже не так уверенно выдала она, — или мы, поляки…

— Вот именно, пани Мария. Один немецкий военный назвал поляков «гиенами Европы».

При этих словах женщину передёрнуло от возмущения. Но сдержала себя, молодец.

— И?

— Дело в том, что если к власти придут военные или, не дай Бог, нацисты, то крайней окажется именно Польша.

— Почему? — раздраженно бросила мне.

— Польшу проще всего проглотить. За неё никто не заступится. Англия далеко, за каналом, Франция пока еще не по зубам. А тренироваться немцы будут на кошках. Польских. Набив руку начнут и другие народы угнетать. Так что, пани Мария, вы можете политикой не интересоваться, но она все равно придёт в ваш дом[1].

— Вы так легко рассуждаете о мире и войне. — в словах женщины чувствовалось неверие.

— Ну, рассуждать всегда легко. Например, если к власти придут нацисты, конечно же, они первым делом начнут изгонять из страны евреев. И даже, очень может быть, начнут их просто вырезать. Почему бы и нет? Потом они примутся за другие неполноценные народы: цыгане и славяне, причём все славяне, попадают под эту категорию. Не-арийской расы. И ничего хорошего поляков опять-таки не ждёт. В первую очередь тех поляков, которые уже живут в Германии.

— И что вы хотите от меня?

— Помощи, пани Мария, чуть-чуть помощи. Может быть, кто-то из ваших знакомых как-то связан с армией и может прояснить некоторые вопросы. Не безвозмездно. Правильная информация всегда чего-то стоит, пани.

— Зачем вам это надо?

— Пани Мария, я мог бы долго убеждать вас, что только левое правительство может остановить надвигающуюся войну. Не буду. У вас есть глаза и уши. Я не хочу, чтобы Германия стала снова зачинщиком мировой войны. Поэтому прошу вас мне помочь.

— А просить меня вступить в ваш антифашистский комитет вы не будете?

— Нет, это дело добровольное, пани Мария.

— Хорошо. Но вам придётся вернуться в Берлин. Точнее, в Потсдам. Там живёт человек, который многое знает, но мало о том говорит. Получится с ним договориться, считайте, что вам повезло.

[1] Мария Зентара-Малевская шесть лет провела в фашистском концлагере Равенсбрюк и сумела выжить.

Глава восемнадцатая. Вечер трудного дня

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина

18 июля 1933 года

Это был почти что конец трудного рабочего дня. В кабинет вождя вошёл Поскрёбышев.

— Товарищ Сталин, срочное сообщение из Марселя.

— Что там?

— Ремонтные работы закончены, корабли переданы перегонным экипажам. Исаков просит утвердить маршрут следования.

— Вызови Молотова.

Приблизительно через час верный соратник вождя появился в кабинете. Он уже был у Сталина дважды по различным вопросам, этот вызов был внеплановым, что Вячеслава Михайловича несколько выбило из колеи.

— Вяче, вопрос с проходом эскадры по проливам так и не решился?

— Британия подтвердила свою позицию о запрете прохода этой эскадры в Чёрное море. Форин офис заявил, что не допустит такого «перекоса в военной мощи Советского Союза в бассейне Чёрного моря, что ставит свободу судоходства в этом регионе под явную угрозу ограничения со стороны СССР».

— Тебе не кажется странным, что правительство Макдональдса, довольно тепло относившееся к СССР, сейчас поступает настолько резко антисоветски?

— Возможно, сам Джеймс Рамси Макдональд по-прежнему стоит на позициях умиротворения, в первую очередь из-за серьезных экономических проблем Британии, но по нашим данным, всю внешнюю политику на себя перетянули консерваторы, возвращение к власти правительства Стэнли Болдуина — вопрос времени. Британцы хотели бы вообще блокировать нашу эскадру во Франции, но понимают, что это казус белли, фактически, у нас остается только путь на Балтику.

— Есть данные разведки, которые говорят, что британский флот на Мальте готов выйти на перехват нашей эскадры у проливов. Военные считают, что британцы опасаются, что с такими силами мы сможем произвести десант на Босфор и отобрать проливы у Турции. Мы сейчас тоже не готовы к тому, чтобы ввязаться в противостояние с Royal Navy. Надо уметь признавать свою слабость. И готовиться, Вяче, готовиться.

— Коба, так что делаем с эскадрой? Оставлять ее во Франции тоже нельзя. Мы начнем платить за ее стоянку.

— А тут и думать нечего. Надо поблагодарить правительство Франции и готовить Кронштадт к принятию кораблей. Сегодня отправим шифровку Исакову. У него есть опыт дальних походов, должен справиться.

Сталин прошелся вдоль стены кабинета, уставился на пару секунд в окно, наблюдая за чем-то очень важным, наверное. После чего повернулся к Молотову и произнёс:

— Очень может быть, что лимонники оказали нам добрую услугу. Дело в том, что в Польше недавно была делегация во главе с молодым политиком Мартином Иденом. Речь идёт о том, чтобы блокировать наше железнодорожное сообщение с Германией под предлогом нарушения каких-то санкций. И тогда основная нагрузка в наших торговых отношениях с Веймарской республикой ляжет на торговый флот. А вот его будет прикрывать бывшая эскадра из Бизерты. Я не знаю, согласится ли Пилсудский на предложения Идена, но готовым надо быть ко всему.

Когда Молотов ушёл, Иосиф Виссарионович решил вернуться к морским делам, тем более, что у него на столе лежал отчёт об артиллерии крейсера «Красный Кавказ». Дело в том, что на этом корабле, заложенном еще до революции (его относили к типу «Светлан») и носившем первоначальное название «Адмирал Лазарев», были установлены новые дальнобойные орудия. Инициатива модернизации этого крейсера исходила от Тухачевского. В двадцатые годы они с товарищем Триффиандиловым проталкивали идею москитного флота с дальнобойными орудиями, которые будут действовать из-за минно-артиллерийских позиций. И главное для них будет — поражение вражеских тральщиков и эсминцев с дальних дистанций, откуда их не смогут достать орудия крейсеров и линкоров противника. Вот и было разработано 180 мм морское орудие с дальностью стрельбы примерно в 200 кабельтовых. Эта пушка получила обозначение Б-1-К, ее располагали в одноорудийных башенных установках МК-1–180. Почему так? Башня получилась очень массивной, и вышел перегруз, даже когда убрали все 130-мм орудия удалось втиснуть только четыре одноорудийных башни, и всё равно перегруз ощущался. Но хуже всего было не это — с перегрузом как-то разобрались. Хуже всего оказалась крайне низкая живучесть стволов, теоретически рассчитывали на 200 выстрелов, а на практике после 55 уже требовалась замена очень дорогого изделия. Более того, менялась баллистика снаряда буквально после каждого выстрела, что делало точную стрельбу невозможной. В отчете указывалось, что постоянные прорывы газов через несовершенные клиновидные затворы создают трудности для работы артиллеристов башенных установок. А лейнеров (специальных вставок в ствол орудия) для таких орудий пока еще не производилось. Итальянская фирма «Ансальдо» поставила в СССР оборудование для производства этих вкладышей, увеличивающих живучесть орудия, но пока даже опытные образцы не были изготовлены. Вложив большие средства, мы получили крейсер, который стрелял куда-то туда. Тем более, что на нем отсутствовали дальномеры и системы управления огнём!

Сталин раскурил трубку. Он так и не мог понять — все это было проявление дурости, некомпетентности или осознанное вредительство? Собранные по крохам народные деньги расходовались этим наполеончиком с чудовищной энергией. Да, приговор ему был уже вынесен. Так, еще один штрих к общему портрету. Иосиф Виссарионович черкнул несколько слов. Конечно, возвращать на корабль 130-мм артиллерийскую установку, хорошо себя зарекомендовавшую, смысла не было. Для крейсера этот калибр действительно слабоват. Но вот не иметь никаких систем управления огнем и дальномеров — это просто чудовищная чушь! Значит, первое — установить самые современные дальномеры, иначе как определять, куда стрелять крейсеру главным калибром? Второе — ускорить разработку автоматической системы управления огнем, которая позволит ускорить темп стрельбы и улучшит точность попадания. Третье — разработать усовершенствованное орудие 180-мм и улучшенную двух- или трёх- орудийную башню. И последнее — рассмотреть использование такого орудия с очень хорошей баллистикой для оснащения батарей береговой обороны. По этому поводу обязательно собрать совещание и обговорить с соответствующими специалистами. И на сегодня еще один вопрос: «Ворошилов». Это был заложенный при царе легкий крейсер «Адмирал Бутаков», который решено было достроить в учебный корабль. Сталин углубился в докладную записку с результатами обследования его готовности. Результат их был неутешительным. Да и денег на достройку учебного крейсера было откровенно жаль. Учиться можно на старичках, которые еще не развалились, а вполне себе ходко царапают морскую гладь. Вождь подошел к сейфу, откуда вытащил папочку с запиской Строителя. Ещё раз перечитал её. В ней говорилось о соответствии флота задачам, которые ему ставятся. И это в зависимости от военно-политической ситуации в мире и вокруг СССР, в частности.

Значит, если мы ограничиваемся только оборонительными операциями, оставаясь на минно-артиллерийских позициях, мощный ударный флот нам не нужен, но, если стоят задачи сопровождения стратегических грузов, военных конвоев и десантных операция — как раз нужен мощный ударный флот с сильными артиллерийскими кораблями и авианосцами. Роль последних — разведка, прикрытие эскадры с воздуха, нанесение ударов с воздуха по эскадрам и военным базам противника. Для крейсерских операций и прерывания торговых путей противника больше всего подходят подводные лодки океанского класса.

Необходимость внесения поправок в судостроительную программу очевидна. А почему не перестроить «Ворошилов» в авианосец? Да, это будет учебный корабль. Но нам надо набить руку, прежде чем начать строить такого класса корабли. И для такого проекта надо готовить авиагруппу. То есть — отобрать военных летчиков, которые будут обучаться именно работе с палубы корабля. И отработать варианты самолетов, что будут взлетать с короткой палубы. Вроде есть такие проекты. Надо обязательно уточнить. Опять-таки, надо определиться, нужен ли нам вообще авианосец? Учитывая уроки не случившейся тут гражданской войны в Испании, когда наш флот не сумел обеспечить поставку достаточного количества вооружений республиканскому правительству, нужен. Но что скажут наши товарищи моряки? Значит, планируем совещание и революцию в судостроительной программе. На сегодня мощности военных судостроительных заводов загружены приблизительно на треть. Значит, надо их загрузить, чтобы… чёрт возьми! Какое это дорогое удовольствие, мощный флот! Значит, надо решать откуда взять деньги на эти мероприятия. И только просчитав ресурсы, решать. что мы сможем себе позволить и что нам надо иметь. И где найти те средства, которых точно не хватит.

* * *

Зубалово-4, дача Сталина

18 июля 1933 года

Сталин с удовольствием возвращался домой, на дачу в Зубалово. Домашняя обстановка стала намного спокойнее, когда Надя получила большое дело, она так и не стала домохозяйкой, наверное, ему хотелось бы, чтобы в доме была женщина, умеющая создать уют. Но он себе сам признавался, что с такой женой ему было бы скучно. Слишком просто. Слишком обыденно. В быту вождь был неприхотлив, но не мог не заметить, что сама атмосфера в доме стала намного более спокойной. И в такой атмосфере ему работалось намного лучше, да и отдохнуть получалось, хотя иногда супруга и начинала доставать его просьбами помочь в чём-то разобраться. И он старался помочь ей, не смотря на усталость и раздражение, которое нет-нет, да и накапливалось, а что тут такого? Обычная практика руководителя.

Сегодня вечером никто в гости не долен был прийти. Но, кажется, просто так отдохнуть не удастся. Надя подсела к мужу и произнесла таким тоном, который подсознательно использовала, когда надо было что-то от Иосифа добиться:

— Мне очень нужна твоя помощь. После ужина сможешь уделить мне пару минут?

— Почему после ужина? — удивился Сталин. — Разве мы не можем обсудить этот вопрос прямо сейчас? Тем более, что ужин еще не подавали.

— Хорошо. Я изучила вопрос о наших возможностях по ускоренному строительству жилья для рабочих. Ты совершенно прав — надо их из бараков вытаскивать.

— Я сказал, про вытаскивать в светлое будущее. — доброжелательно уточнил вождь.

— Да, я изучила записку человека, который скрывается под псевдонимом «Строитель», проконсультировалась с товарищами. Вот что получается: у нас есть три пути в решении этой проблемы: первый — это модульное строительство из срубов, которые делаются модулями и собираются уже в нужном месте. Второй метод — это строительство из готовых железобетонных блоков, которые позволяют собирать дом как из кубиков. Третий метод — это применение блоков из пенобетона.

— Кажется, так и есть. Насколько я помню эту записку.

— Получается так, Иосиф, что каждый из этих методов имеет свои преимущества и недостатки. И что выбрать — очень сложное решение.

— А вот тут подробнее.

— Технология срубов очень проста. Позволяет строить дома в местах с неразвитой строительной промышленностью. Минимум затрат и огромное количество ресурсов, учитывая, что мы планируем еще и строительство гидроэлектростанций на реках Сибири — это большое количество древесины, которое можно пустить в дело и не дать просто затопить. Более того, если строить дома в два слоя, заполняя промежуток каким-то пористым изолирующим материалом, это назвали технологии сэндвича, то такие дома выдержат самые лютые морозы. Недостаток — невозможность строительства многоэтажных домов, что просто необходимо в районах с большими предприятиями. Если на заводе будет работать…

— Понятно, не продолжай, что по другим технологиям?

— Железобетон — очень удобно и быстро. Тут как кубики — можно собирать дома очень быстро. Правда, придется пожертвовать эстетикой, но дать людям жильё. Главная проблема — это наличие цемента. Особенно учитывать, сколько зарезервировано военным ведомством на возведение оборонительных укреплений вдоль границ страны. Главное преимущество этого метода в том, что можно строить многоквартирные многоэтажные дома, четыре-пять этажей — это расчеты показывают точно. Выше — сложно сказать. Надо проверять расчеты практикой. Пенобетон позволяет уменьшить количество цемента, используемого на производство блоков, кроме того, может стать изолятором, если его заливать в жидком виде. Технология известна, но не получила большого распространения, хотя при ее отработке получается достаточно прочный материал. И по себестоимости приближается к древесине.

— Понятно. Скажу только, что аппетиты военных мы урежем. Нам не нужна такая большая сеть укреплений. Решение по этому поводу уже принято. Секретное решение. Так что я тебе выдал государственную тайну. А лимиты по бетону на строительство жилья для рабочих мы увеличим. Так какое ты приняла решение?

— Я ещё его не приняла. Мне кажется. что оптимальным будет использовать все три метода, только правильно их распределить по стране.

— Что ты имеешь в виду?

— За Уралом, особенно в Сибири, главным методом использовать срубы. В принципе, двухэтажные домики вполне возможны. Там, где будут строиться крупные предприятия запланировать определенную часть строительства под железобетонные модули. В европейской части — основа пенобетонные дома с кварталами на основе железобетонной технологии.

— А что делать с нашими кирпичными заводами? Закрыть?

— Ни в коем случае, мы ведь говорим о МАССОВОМ строительстве. Пусть будут дома улучшенной планировки из кирпича. Технологии массового строительства предполагают некоторое ухудшение жилищных условий, меньше потолки, нет разнообразия архитектурных решений, но пусть будет и элитное жильё.

— Скажи, зачем пролетарскому государству нужно элитное жильё?

— Во-первых, у нас тоже есть элита, которой нужны условия для работы, которые соответствуют их ответственности. Во-вторых, такое жильё мы будем предоставлять иностранным специалистам, которые нам сейчас очень нужны, чтобы наладить производство. В-третьих, элитным жильём награждать передовиков производства, чтобы у людей был стимул…

— Понял, молодец, всё продумала. Когда будешь докладывать по этому вопросу?

— Двадцать шестого у себя, а потом будем выносить на коллегию.

— Хорошо. Я постараюсь послушать, как ты справишься.

— Ой, не хотелось бы, чтобы подумали, что ты меня…

— Вах, понял, хорошо, сама справляйся. Идём поужинаем. Я проголодался. Как-то сегодня ничего кроме чая не удавалось перехватить.

Ужин в кругу семьи.

Что еще нужно человеку для счастья? Здесь и сейчас, наверное, ничего больше. А так очень много нужно, очень. Хотя бы, чтобы страна была жива. Но мысли и разговоры о стране Иосиф оставил на работе. Утром будет новый день, новые мысли, новые проблемы. А пока была возможность просто наслаждаться теплым летним вечером. В такие дни стол накрывался на улице. Ужинать на свежем воздухе всегда было приятно. Да, дети растут, очень скоро надо будет подыскать дачу просторнее. Тут маловато места, а детям нужен простор. Подумаю и над этим.

Он позволил себе немного легкого грузинского вина. Что ему только не присылали. Больше всего по вкусу были красные вина из винограда Изабелла, который прекрасно прижился на Кавказе, а напиток из него получался в меру терпким, с насыщенным вкусом и тонким ароматом. А еще цвет, близкий к рубиновому. Такой цвет говорил о том, что виноград был хорош и отдал всю свою силу в перебродивший сок. Он вспомнил большие каменные чаши, в которых люди ногами давили спелые ягоды. Время сбора урожая и давка вина — это праздник в каждом селении. Зато и результат — вот он на столе, радует глаз и вкус. Год — и ясно, каков будет результат труда винодела. А вот у государственного деятеля год — это не тот срок, когда результаты его трудов станут видны. С этими мыслями вождь уснул.

Глава девятнадцатая. Берлинская конференция

Берлин. Потсдамская площадь. Гранд-отель «Экспланада»

7 августа 1933 года

(гранд-отель «Экспланада» — разрушен бомбардировкой союзников в 1945 году)

Больше месяца у меня ушло на подготовку к этой конференции. Со всего мира съехались писатели, драматурги, ученые, поэты, люди искусства, кинозвезды. Эти полторы сотен имен объединяло одно: они считали явной угрозу нацизма и фашизма. Большинство были немцы, но присутствовали и представители других стран, в том числе делегация из СССР, которую возглавил Алексей Толстой. Большим успехом был приезд Альберта Эйнштейна, который старался держаться от политики как можно дальше. Но удалось его уговорить. Второй большой удачей стала возможность провести конференцию в роскошном отеле «Эспланада». Дело в том, что семья, владевшая этим заведением, сочувствовала монархистам, а как иначе — это были представители немецкой аристократии с многовековой родословной. Тут проводил свои мужские вечеринки Вильгельм II, а сейчас владельцы отказались вывешивать на здании триколор Веймарской республики. Сюда был закрыт путь нацистам, которых владельцы просто презирали, но и коммунисты считались персонами нон грата. Роскошные номера привлекали сюда мировых знаменитостей, а охрана отеля была на самом высоком уровне. И вот семья фон Доннерсмарков пошла нам навстречу. Наверное, сыграл свою роль звездный пул, который согласился участвовать в конференции. Мне до сих пор трудно было представить себе, что нам это удалось — провести конференцию именно здесь.

Но ещё весь этот месяц я периодически возвращался к поискам Марии Остен. Она не приехала в означенное время в Германию. И товарищи не знали, где и как ее искать. Связной в Австрии посадил ее на поезд, но границу страны девушка так и не пересекала. Один из немецких товарищей сказал мне, что Марию искали нацисты, поэтому она добиралась в страну кружным путем. Мне даже страшно было представить, что могут сделать с ней нацисты, если сумеют найти. К сожалению, время утекало, как вода сквозь пальцы, а тут еще мне нужен был тот контакт, ниточка к событиям последнего времени в Германии. Найти этого человека не представляло труда. Главное было застать его в таком месте, чтобы можно бы спокойно поговорить. К сожалению, прямых подходов к нему, как и общих знакомых я не имел. Рекомендация Марии Зентары-Малевской тут не слишком подходила для начала знакомства, этот козырь стоило бы приберечь для серьезного разговора. Впрочем, я тут вполне официально под своей собственной личиной, точнее, я сейчас Михаил Кольцов, точнее, уф… я порой сам путаюсь кто и где я. Ладно, не в этом суть. Придется импровизировать. В общем, мне нужен был еще один тип с двойной фамилией. Не пойму, откуда у поляков страсть громоздить себе двойные фамилии, а еще брать по три-четыре имени? Но двойные фамилии всё-таки превалируют. Я нашёл его в манеже. Лейтенант-кавалерист Герман фон Оппельн-Брониковский гарцевал на роскошном жеребце соловой масти — золотистая шкура и почти ослепительно-белая грива, и хвост делали этого выдающегося представителя конной породы просто писаным красавцем. Герман серьезно увлекался конным спортом, был участником сборной Германии в выездке, говорят, он реально претендует на место в олимпийской команде страны. Вот вам и повод для разговора. Мне оставалось дождаться только когда они закончат свои упражнения, и служитель уведет коня в стойло, а я тут же подхожу к лейтенанту и представляюсь:

— Михаил Кольцов. Журналист. Имею честь видеть Вы Герман фон Оппельн-Брониковский?

— Да, что вам угодно?

— Мне известно, что вы претендуете на место в олимпийской сборной Германии. Не согласитесь ли дать интервью? Мне и моим читателям интересна тема конного спорта.

— Это возможно. Но не сегодня и не в ближайшее время. Я человек военный. А вот восьмого августа вас устроит?

— Конечно!

— В пять у меня тренировка. В семь вечера на этом же манеже вас устроит?

— Более чем.

Мы обменялись визитками и разошлись. Как говориться, дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Не хотел проявлять излишнюю настойчивость, тем более что знакомство, как таковое еще и не состоялось. А на интервью у меня были очень большие надежды. Возможно, удастся что-то выяснить. Впрочем, это может быть только призрак информации, но порой и этого бывает достаточно, чтобы сделать правильные выводы.

А пока только сплетни о том, что президент Гинденбург всё больше и больше недоволен работой левого правительства. Он уже наложил вето на несколько законопроектов, не столь уж важных, но свое отношение к социальным инициативам объединенного фронта показал. В тоже время как-то притихли национал-социалисты, которые были главными возмутителями спокойствия. Но все упорно к чему-то готовились. Правительство укрепляло полицейские части. Тельман с подачи советских товарищей протащил создание отрядов быстрого реагирования — полицейских групп, оснащенных серьезным вооружением, способных справиться с любыми бандами. Они и создавались для противодействия бандам, которых было пока еще достаточно. В эти отряды вошли проверенные ветераны мировой войны и ротфронтовцы. Люди, на которых правительство могло полностью положиться. По идее, он способны и отряды вооруженных штурмовиков приструнить. Германские фирмы оживились — продажи оборудования, причем не отдельных станков — а заводских комплексов серьезно спасали страну от разразившегося во всём мире экономического кризиса. При этом началась отправка в СССР и специалистов, которые помогут эти заводы запустить. А в Веймарскую республику стало поступать сырье из нашей страны, в котором так нуждалась немецкая экономика. Сотрудничество было взаимовыгодным.

— А теперь с речью выступит Михаил Кольцов, один из организаторов нашего форума, человек, благодаря кипучей энергии которого мы все тут собрались. — прозвучал зычный голос Алексея Толстого. Ладно, все мысли в сторону — пора сказать пару слов.

— Дорогие друзья! Я позволил себе обратиться к вам именно так, потому что нас действительно связывает дружба, настоящая, в которой есть место общности идеалов, стремлению к лучшей жизни и справедливости. Говорят, что друзья познаются в беде. Но зачем нам ждать беды, чтобы стать всем вместе. Мы тут для того, чтобы этого не допустить. Здесь собрались те, кто видит, как нацизм и антисемитизм убивает душу Европы. Мир становится намного менее комфортным местом — для труда и творчества, для научного поиска и полета фантазии. В мире становится всё меньше свободы, кто бы что под этим не понимал. Мы прекрасно осознаём тот факт, что нацистская, фашистская идеология стала оружием правящих классов, при помощи которой можно держать народы в узде мелконационалистических интересов. Ты лучший, потому что ты человек определенной национальности. Остальные — низшая раса, рабы на твоих плантациях. И наплевать, что сам ты еле-еле сводишь концы с концами, мы завоюем унтерменшей и ты получишь в своё распоряжение массу рабов, которые будут работать за тебя. Услышат ли нас правительства всего мира? Я уверен, что услышат. Сделают ли из этого выводы? Уверен, что нет. Сиюминутная политическая и финансовая выгода для них намного важнее перспективы. Вся беда Европы в том, что ее правящие классы не умеют думать на перспективу. Их горизонт планирования — несколько месяцев, максимум, год или период до следующих выборов. Последний случай почти что фантастика. Мы поднимаем свой голос в защиту свободы, против разгула фашистской и националистической идеологии в любых ее проявлениях.

Я сделал паузу, кажется, наговорил более чем достаточно. Пора вбросить в головы несколько важных мыслей и можно будет закругляться.

— Я хочу сказать от имени советского правительства, эти слова меня уполномочил произнести лично товарищ Сталин: когда в Европе наступят тяжелые времена, мы готовы предоставить всем прогрессивным ученым, писателям и композиторам независимо от из убеждений убежище в СССР. Люди творчества получат возможность свободно и безопасно творить, ученые — лаборатории, которые будут оснащены лучшим оборудованием, помощников и учеников — всё это мы вам обеспечим. Мне могут сказать, что в СССР нет свободы творчества и все находятся в тесных идеологических рамках. Могу ответить — это не так! Наша страна пережила тяжелые времена — неудачная Мировая война, последовавшая за ней Гражданская — это вызвало определенный дефицит ресурсов, не только денег, не хватало всего. Присутствующий здесь Алексей Максимович Горький не даст соврать — ему приходилось распределять между писателями даже нательное белье! В этих условиях было много несогласных с советской властью. Писатель хочет есть и пить, у него есть потребность в теплой уютной квартире и даче для отдыха. Поэтому мы финансировали только тех творческих людей, которые стояли с нами на одних позициях. Другим дали возможность уехать туда, где они думали, что будут более востребованы. Многие из них сейчас хотят вернуться назад, в том числе пассажиры философского парохода, ибо их философия интересна только на Родине. Еще большая беда была с нашими выдающимися учеными. Очень сложно было с финансированием научных проектов. И многие ученые занялись тем, что умеют лучше всего — стали писать друг на друга кляузы. Мы вовремя разобрались с этим. С каждым годом мы становимся богаче и сильнее. Это позволяет нам открыть невиданное ранее финансирование науки. В первую очередь фундаментальных исследований, которые требуют огромных ресурсов и не дают быстрой отдачи. Сейчас мы начали закладывать и строить академические городки — места развития науки, в которых для ученых будут созданы самые лучшие условия жизни и работы. И мы готовы принять любого, подчеркиваю, любого человека, которому будет в новой Европе с довлеющей идеологией нацизма неуютно! Мы победим мракобесие национализма и антисемитизма как свет побеждает тьму! Энергия созидания всегда сильнее энергии разрушения! Вместе мы сила!

Мне было приятно — аплодировали живо, я чувствовал, что моя речь делегатам конференции понравилась. И это было замечательно. Еще более замечательным оказался факт, что тут присутствовали журналисты многих буржуазных крупных изданий. И мне было интересно, в каком количестве газет ее опубликуют, если вообще упомянут о ней. Но слово сказано. Научный мир очень тесен и мой посыл дойдёт до многих учёных, которым сейчас действительно сложно работается. Тут сработает схема передачи из уст в уши, которую еще называют ОБС (одна баба сказала). Не надо делать вид, что люди творческие чем-то сильно отличаются от обычных обывателей. Они тоже склонны к распространению сплетен, а учитывая узость научного и творческого мирков, так там еще и распространяются слухи там со скоростью, превышающей скорость света.

В кулуарах конференции меня отозвали немецкие камрады. Точнее, ко мне подошли поговорить двое: Ганс Ендрецки[1], руководитель берлинского отделение союза красных фронтовиков, депутат прусского лантага от коммунистов и молодой Фридрих Диккель[2], не так давно вступивший в компартию и активный участник союза красных фронтовиков. Ганс и сообщил мне очень неприятную новость: один из связных был перевербован нацистами и не довез Марию Остен до контрольной точки. Скорее всего, ее могли перехватить именно на этом участке маршрута. Товарищи уже вынесли предателю приговор и привели его в исполнение. Но мне от этого легче не стало. Они обещали докопаться до истины, но пока что всё было сложно. Мы не знали точного маршрута Марии после ее расставания со связным. Следовательно, круг поисков был достаточно широким. Мне опять пообещали держать в курсе поисков, опять-таки слабое утешение. Хотелось напиться до чертиков, до беспамятства. Да нельзя было. Вот только плохие предчувствия терзали мне сердце, и это отразилось на моем настроении. А ведь завтра у меня встреча с перспективным источником информации. Надо привести себя в порядок, прекратить душевный раздрай. Я очень быстро вернулся в номер. Надо было бы проститься с некоторыми участниками конференции, но у меня на это уже не было никаких душевных сил. Кое как добрался до стола, вытащил на свет бутылку кальвадоса, подаренную милейшим летчиком и писателем Экзюпери. И отключился от мира.

— Вы знаете, Микаэль, я тут узнал подробнее о вас, и у меня нет никакого желания давать вам интервью.

Разговор с лейтенантом-кавалеристом не задался с самого начала. Он был настроен совершенно негативно. Надо было как-то этот негатив убирать.

— Хорошо, я не буду настаивать, но только ответьте мне — почему?

— Вы умеете врать и перекручивать любой материал. Я не верю ни коммунистам, ни евреям.

— Хм… а если я покажу вам готовую статью и опубликую ее только после вашего письменного согласия?

— И вы на такое пойдете? — в глазах породистого онемеченного поляка промелькнуло удивление. Как говаривал генералиссимус Суворов: удивил, значит победил. Надо его добивать.

— Конечно же. Я не отдам материал в печать пока вы не ознакомитесь с ним, более того. если вас что-то не устроит я готов буду внести изменения.

— Тогда тут недалеко есть неплохое кафе. Там кофе по-венски на удивление хорош и подают его по старинке.

— Это с рогаликом?

— Именно. И очень вкусным рогаликом, так что идёмте. Пока дойдём, я окончательно определюсь с тем, давать вам интервью или нет.

Конечно, тот случай. Это называется отложенная капитуляция. Ясно, что если бы не решил-таки дать интервью, так не пригласил бы на кофе с рогаликом, тьфу ты, дался мне этот символ победы над османами! Когда мы расположились за столиком и официант нам принёс заказ, я начал свое интервью. В первую очередь несколько вопросов биографии, но тут Герман фон Оппельн-Брониковский ничем не удивил. Потом пошли вопросы о конном спорте. Мой собеседник оживился, тем более. что я к интервью готовился и знал, о чём спрашивать.

— Скажите, господин лейтенант, вы не чувствуете какой-то дискриминации в армии из-за ваших славянских корней?

— Ну вот и пошли ваши идеологические штучки, Микаэль. Нет, совершенно не чувствую. Если бы я был евреем, то, скорее всего, почувствовал бы.

— То есть еврей никаких перспектив сделать военную карьеру не имеет?

— Я такого не говорил. Но скажем так, его рост был бы не таким заметным.

— Вы весьма острожный собеседник, Герман.

— С вами, комми, надо держать себя осторожно. Моё начальство не слишком приветствует контакты с людьми подобных взглядов.

— Это как раз понятно. Скажите, а вы не хотите заглянуть со мной в будущее?

— В каком смысле?

— У нас говорят, что военные всегда готовятся к прошлой войне. А какой, по-вашему мнению, будет роль кавалерии в будущей войне? Не уступит ли она место технике. Танки, автомобили, броневики, самолеты. Какова в таком случае будет роль кавалерии?

— Мировая война окончилась позиционным тупиком, который свёл роль кавалерии к минимуму. Но сбрасывать ее со счетов окончательно — это не правильная мысль. В вашей Гражданской войне, как и в войне с Польшей массы кавалерии объединялись в целые армии и играли чуть ли не ключевую роль в военных действиях.

— Наша Гражданская война была войной манёвренной. Вы считаете, что будущая война тоже станет маневренной? Без этих гигантских линий окопов и укреплений?

— Весьма вероятно. Мне так кажется, хотя это лучше обсуждать с нашими военными теоретиками.

— Хорошо. Спасибо.

Я отложил в сторону блокнот.

— А теперь я хотел бы задать несколько вопросов, которые в текст интервью не войдут.

— Вы уверены, что я захочу на них ответить?

Мой собеседник выглядел довольным и расслабленным, но это было обманчивое впечатление, он был собран и старался всё держать под контролем. Я протянул ему бумажку. Это была записка от Марии Зентары-Малевской.

— Вот как, значит вы от пани Марии? А почему сразу же не сказали об этом? Понимаю, вам нужно что-то такое… а вы хитрый манипулятор, господин Кольтцофф. Не любите сразу выкладывать козыри. Хорошо. Что вам нужно?

— Вероятность военного переворота, Герман.

— И что вам, русским до этого?

Слово «русским» он произнёс с таким оттенком, что я почувствовал, что вместо него должно было стоять слово еврей. Ага, что немцы, что поляки — антисемиты те еще.

— Наш новый уровень экономического сотрудничества, который позволяет вам преодолеть мировой кризис, а нам построить свою промышленность. Этот переворот ставит наши планы под угрозу. Мы должны быть готовы перенаправить контракты в другие страны. Это вопрос денег. Больших государственных денег.

— Хм… но вы ведь постараетесь… хотя. Скажу так, я не участник этого банкета, но кое-что слышал. Я вам дам несколько подсказок, извините, чего не знаю, того не расскажу.

Юлит, Герман, польская наглая морда!

— Это обязательно произойдет. Старик очень плох. Он хочет успеть передать власть сыну. И не успевает. Поэтому очень скоро всё решится. Должны начаться массовые выстепления национал-социалистов с вооруженными инцидентами. Потом к их подавлению привлекут армию и введут военное положение по всей республике. К этому почти всё готово. Главное — осталось договориться с нацистами, которые стали слишком неуступчивыми. Когда это будет — ближе к зиме, скорее всего, всё-таки осенью. Сигналом станет перекрытие Польшей границы для советских и немецких товаров. И сразу после этого начнутся антиправительственные выступления. Это всё, что я знаю. Статью перешлете мне по почте. Больше прошу интервью у меня не брать.

[1] Видный немецкий коммунист, неоднократно подвергался арестам и заключению в конлагеря, видный деятель профсоюзного движения ГДР.

[2] Видный немецкий коммунист, участник антинацистского подполья, несколько раз арестовывался, но никаких доказательств его антиправительственной деятельности так и не обнаружили. Участник гражданской войны в Испании, министр внутренних дел ГДР.

Глава двадцатая. В Берлине хорошо, а дома все-таки лучше

Берлин, железнодорожный вокзал

9 августа 1933 года

Наверное, после рандеву с Германом Оппельн-Брониковским я мог бы однозначно считать свою миссию в Веймарской республике выполненной. Но мало получить сведения, их еще желательно и перепроверить. Я встретился еще с двумя интересными людьми, нет, не агентами нашей разведки или Коминтерна, но это были люди, которые что-то могли знать, как это пристало хорошим журналистам. Да, они представляли буржуазную прессу, ну и что? В любом случае, обмен мнениями состоялся. И он тоже наводил на мысли. Во всяком случае, переговоры между военными и Герингом действительно последнее время велись, и весьма интенсивно. Но при этом наци отказались стать пешками в чужой игре: они прекрасно понимали, что если они станут инициаторами беспорядков, то военные могут их «слить» вместе с коммунистами-оппонентами, просто объявив о запрете НСДАП. И всё население Германии их поддержит. Кровавой гражданской войны никто вроде бы не хочет. А вот переговоры с Пилсудским идут вполне себе успешно. Старый русофоб грезит о повторном походе на Киев, но понимает, что одной Польше это не потянуть, а вот если за его спиной будут вооруженные силы Рейха, то становятся возможны интересные комбинации. Немцы-то русскую армию во время Мировой чехвостили в хвост и гриву (по его твердому убеждению).

На вокзале я встретил Эрика Марию Ремарка, который, судя по всему, был немного подшофе. Подобное состояние для талантливого писателя стало печальной повседневностью. И причиной, столь прискорбного обстоятельства, как не парадоксально стал успех его новой книги «На Западном фронте без перемен».

Да, это была мировая слава, один из лучших романов этого века. Но и критика его была нешуточная, даже не критика — травля, в которой больше всего отметились нацисты, которым это произведение было как нож под ребра. Гитлер, Геббельс, брызгая слюной обрушились на выродка-юде, который порочил великую германскую армию. Эрих принимал участие в антифашистской конференции, где мы и познакомились, впрочем, там у меня не было возможности уделить ему достаточно внимания.

— Михаил, какими ты судьбами тут? Уже уезжаешь? У тебя есть время? Посидим в ресторане. Если ты не против.

Обычно Эрих не столь навязчив, но когда выпьет, то может быть очень вязким, с ним тогда сложно. И лучше всего согласиться.

— До поезда у меня вагон времени, дружище, я в твоих руках, веди меня, Вергилий.

— Михаил, не надо сравнивать ресторан с кругами ада. Там жарят мясо коров, а не людей.

— А ты не едешь? Есть какие-то дела в Берлине? — спросил я, как только мы заняли место за свободным столиком. Тут же подбежал официант и мы сделали заказ.

— Да, сначала надо было решить с издательством. Они напечатали моё «Возвращение» и теперь ведут разговор о дополнительном тираже. Кстати, я хотел тебе подарить один экземпляр, вот он, можешь убедиться, на нём есть дарственная надпись. Кольцову от Ремарка. Думал тебе вручить во время банкета, но ты куда-то запропастился. Что-то случилось?

Вот чёрт, не умею я держать покер-фейс. Эмоции на лице проступают слишком явно.

— Да, ты знаешь такую писательницу Марию Остен?

— Нет, лично не знаком, но книги да, читал. Довольно неплохо, хотя некоторые вещи излишне прямолинейны. Талант есть, ей его развивать надо.

— О! Да ты заговорил как истинный мэтр своего дела…

— Да ладно тебе, слава не успела меня испортить, можешь мне поверить.

— Мы с Марией хорошо знакомы. И тут до меня дошли слухи, что она пропала, когда ехала сюда из Франции через Швейцарию.

— Интересный маршрут. В Германию кружным путем? Она кого-то опасалась? Погоди, Михали, у тебя с ней были отношения? Она кого-то опасалась и пропала? И ты ее ищешь? И что думаешь делать?

— Она пропала на пути или в Австрии, или в Швейцарии. Приеду в Берн, найму частного детектива. Тоже сделаю в Вене.

— Могу только пожелать тебе удачи. Я отправляюсь к себе через три дня. Понимаешь, купил удачно Ван Гога, теперь надо оформить кучу бумаг на вывоз. Глупейшая бюрократия. Ты ведь знаешь, я приобрёл виллу на Лаго Маджоре, Каза Монте Табор. Это недалеко от Асконы. Так что, если будет время, заезжай. Выпьем и поговорим.

Надо сказать, что к коллекционированию Ремарк относился очень серьезно. Он собирал картины импрессионистов, среди которых были Сезанн, Ренуар, Гоген, конечно же, и Ван Гог. Чтобы не попасть впросак, он проштудировал большой объем литературы и мог сам быть экспертом, оценивая ту или иную картину.

— Спасибо за приглашение.

Мы еще посидели, поговорили об искусстве, Ремарк рассказал о том, что пишет книгу Пат, о женщине, больной чахоткой. Его жена, Ильза Ютте Цамбоне сама многие годы страдала от туберкулеза. Так что писал он, можно сказать, обмакивая перо в собственную кровь. Это, кажется, будет называться «Три товарища». И уже под самый конец я не выдержал:

— Эрик, вы же знаете, риск прихода к власти нацистов достаточно велик. А вот успеете ли вы забрать к себе в Швейцарию ваших сестёр — это вопрос. Особенно младшая. Она не умеет держать язык за зубами. Постарайтесь их обоих вывезти к себе: места в вашей вилле будет всем достаточно.

— Хм… Они могут не согласиться. Особенно младшая. Эльфрида у меня весьма своенравная особа.

— Вот ради ее жизни и благополучия и постарайтесь, прошу вас[1].

А через час после нашего разговора я уже ехал в Москву.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

14 августа 1933 года

Иосиф Виссарионович пил чай. У него было немного времени, прежде чем приедут Киров с Лакобой. Артузов уже находился в приёмной, ждал своего часа. Вот в кабинет вошёл Киров, вместе с начальником внешней разведки, а Лакоба всё ещё не появился. Сталин успел набить трубку и даже сделать пару затяжек, но тут в кабинет ворвался и молчаливый друг, на котором лица не было.

— Что случилось, Адагуа? На тебе лица нет?

— Сария… забрали в больницу. Не мог ее разбудить.

— Что думаешь? Товарищу Кирову надо подключить следователей? Это может быть отравление?

— Сам разберусь.

— Что врачи?

— Врачи ничего не сказали. Может быть всё. Извини, я задержался.

— Вах! Этого еще не хватало. Ладно, Давайте вернёмся к теме нашего небольшого совещания. Нас очень беспокоит ситуация в Германии. Что удалось выяснить, товарищ Артузов?

Артур поправил очки, которые сползли на кончик носа, сделал это как-то совершенно беспомощно, как будто растерялся, на самом деле ему нужно было пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Новости от Лакобы чуть сбили его с толку.

— Товарищ Сталин, агент Строитель вернулся из командировки. Ситуация в Германии действительно крайне взрывоопасная. Левое правительство под воздействием коммунистов пытается провести ряд законов, которые должны улучшить положение рабочего класса в стране. Очень многих беспокоит более тесный экономический контакт наших стран. И это вполне обосновано, ибо поставки в СССР оборудования позволили создать множество новых рабочих мест. А если добавить к этому и приглашение в нашу страну большой группы специалистов, то уровень безработицы ощутимо снизился. А отношение к Советскому Союзу среди граждан Веймарской республики, улучшилось, и у нас лежит большое количество заявок людей, согласных выехать к нам на работу.

И именно это больше всего беспокоит реакционные силы во всей Европе. В Германии сейчас есть два центра силы, которые готовы активно противодействовать левому правительству вплоть до военного переворота. Наиболее влиятельная из них это группа военных во главе с президентом Гинденбургом. В ней сильны монархические настроения, правда, реставрация империи с династией Гогенцоллеров во главе очень маловероятна. А вот выбор императором старика-маршала и его сына как преемника — более чем возможно. Хотя именно в этом вопросе различные группировки имеют определенные разногласия. Однако в стремлении снести правительство левых и убрать от власти коммунистов — в этом вопросе они демонстрируют поразительное единство. Они опираются не только на армию и офицерский корпус, их влияние распространяется и на монархически настроенных ветеранов Мировой войны, которые могут усилить военные силы переворота. Мы оцениваем возможность восставших выставить около двухсот-двухсот тридцати тысяч солдат и офицеров существующей армии и около трехсот тысяч ветеранов — ближайшего резерва. На большее число у них просто не будет оружия. Значительную часть оружейных складов, которые остались в Веймарской республике, контролируют полицейские силы.

— Значит, восставшие могут выставить в короткий момент полумиллионную армию? — уточнил Киров.

— И это будет именно армия, а не отряды красной гвардии, ополчения, как это было у нас. То есть полицейским силам, которые составляют чуть более шестисот тысяч человек, будет вполне сопоставимая по численности вооруженная сила, спаянная железной дисциплиной и способная пролить реки крови. При этом надо учитывать, что далеко не во всех землях полиция будет поддерживать правительство. Реально не более четырехсот тысяч человек — это та сила, которая будет в его распоряжении. Кроме этого, есть около трехсот тысяч боевиков Рот фронта — это, в подавляющем большинстве, ветераны Мировой войны, но у них очень мало командирских кадров, фактически это красная гвардия — очень мотивированное ополчение. Но полноценно противостоять армейским частям для них будет непросто. Опять же, товарищ Тельман создаёт полицейский спецназ. Сейчас это три тысячи хорошо вооруженных бойцов, которые тренируются для противодействия демонстрациям и актам террора. Всего планируется довести его до десяти тысяч человек. Это то, что сможет выставить правительство. Важно, что на мобилизационных складах у них оружия еще примерно на полумиллионную группу. И критически важно, кто будет эти склады контролировать.

— Расклад по этим силам приблизительно ясен. Что другие? — спросил Сталин, прохаживаясь по кабинету. Расклад по этой группировке, приблизительно ясен…

— Второй антиправительственной силой остаются национал-социалисты. Их поддерживают крупные помещики и часть капиталистов, которые видят в левом правительстве и в их программе государственного капитализма угрозу собственной власти и политическому влиянию. При этом откровенно реваншистская и националистическая программа партии позволяет ей быть рупором наиболее реакционной части населения, немецких черносотенцев, а еще и антисемитские выпады находят одобрение среди самых отсталых слоев населения. Очень легко объявить одну нацию врагами и повесить на неё весь негатив. Ну и призывы к еврейским погромам — хороший способ поправить свое имущественное положение за счёт богатых соседей. У нацистов сейчас около ста двадцати — ста пятидесяти тысяч боевиков в двух организациях: СД и СС. События в Альтоне, и последующий запрет боевых организаций нацистов привёл к тому, что количество боевиков сократилось более чем в два раза. Тем не менее коричневорубашечники не сдались. В той же Баварии их прикрывает местное правительство, что позволяет продолжать тренировку и создание боевых организаций. На пике падения популярности после газетных скандалов и устранения Гитлера у Геринга оставалось не более ста тысяч активных членов штурмовых отрядов. Сейчас наблюдается их постепенный рост. Стало известно о тайных поставках оружия нацистам из различных источников. Объемы крайне невелики.

— Что известно о самом перевороте? Когда он может произойти? — Киров опять взял инициативу в свои руки. Лакоба, обеспокоенный событиями с женой, ничего не говорил, но очень внимательно слушал.

— По основному сценарию развития событий, восстание должно начаться после стычек нацистов с полицией и ротфронтовцами одновременно в нескольких городах Германии. Сигналом готовности к перевороту станет перекрытие границы с Польшей со стороны реакционного режима Пилсудского. Взаимное усиление наших двух стран для пшеков как серпом по их драгоценным органам власти. Установлено и подтверждено активные контакты между доверенными представителями Гинденбурга и Пилсудского. По всей видимости, армейские круги двух стран нашли общие точки соприкосновения и сумели договориться. Но пока что вся проблема в нацистах. Геринг не дурак, он не собирается таскать каштаны из огня для тех, кто может и его партию помножить на ноль. Он хочет гарантий участия в правительстве новой империи, при этом на очень серьезных постах. Но маршал не желает давать наци гарантии. Военные планируют убрать нацистов с политической сцены вместе с коммунистами и социал-демократами. Так что танцы с бубнами вокруг НСДАП продолжаются.

— А что будет если Геринг и Гинденбург не смогут договориться? — уточнил Сталин.

— Есть и второй сценарий. Это массовая кампания в прессе и обращения к рейхстагу с требованием провести референдум по поводу возрождения монархии. В случае отказа, а собраны подписи будут так, что дать согласие на его проведение будет невозможно, правительство обвинят в узурпации власти и последует военный переворот, который установит власть монархистов явочным порядком. Агент Строитель уточнил, что есть возможность провокации беспорядков и без нацистов, цель простая — показать, что полиция с удержанием правопорядка не справляется. Ну и введение прямого президентского правления. Сроки — вторая половина осени этого года. Может быть, ноябрь или самое начало декабря.

— Скажите, товарищ Артузов, есть в этих трёх планах что-то общее? Что-то, что позволит нам точно понимать, когда и что произойдёт?

— Перекрытие границ, товарищ Сталин. Заговорщикам критически важно, чтобы СССР не мог оказать военной помощи правительству. Иначе вся их авантюра закончится провалом.

— Сколько сейчас специалистов из Германии работает в Советском Союзе?

— Девяносто восемь инженеров и двести шестьдесят квалифицированных рабочих. Ожидается приезд в два ближайших месяца ста шестнадцати инженеров и шестисот семидесяти семи рабочих. Это те, кому уже выданы и оформлены визы.

— Как вы считаете, мы можем рассчитывать на переезд в СССР научных кадров из Германии, если там начнется Гражданская война?

— Несомненно, какая-то часть ученых, особенно еврейской национальности, согласятся к нам переехать, особенно если мы обеспечим им хорошие условия для работы.

— Нам, товарищ Артузов, с большим трудом удается своим ученым обеспечивать эти самыехорошие условия для работы. Не будет ли появление у нас иностранных специалистов, которым мы создадим все условия, раздражающим фактором для отечественных ученых? Они ведь сейчас за каждый рубль государственного финансирования бьются, как гладиаторы в Колизее. До последней капли крови. А тут…Что думаешь, товарищ Киров?

— Напряжение, конечно же, будет. Тем более, что иностранных ученых нельзя близко подпускать к секретным разработкам. А у нас почти вся наука сейчас работает на оборону, хотя и не сознает этого.

— Вот пусть и дальше не сознаёт! А если немецкие товарищи помогут нам продвинуться в некоторых критически важных направлениях: связь, оптика, думаю, это будет хорошо! А финансы? Найдем и для наших ученых деньги. Особенно когда всяких курчевских погоним из изобретателей к чертовой бабушке!

— Вы что-то еще хотели сказать, товарищ Артузов?

— Так точно, товарищ Сталин. Хочу обратить ваше внимание на крайне низкий уровень работы наших военных атташе. В Германии готовится военный переворот. О брожениях в армии не говорят разве что немые. В тоже время наш военный атташе Василий Николаевич Левичев в Берлине сообщает массу слухов и совершенно ненужных сведений. На наш запрос о вероятности военного переворота сообщает что он крайне низкий, а армия верна правительству и поддерживает социальные преобразования в стране. Совершенно непонятно чем занимается его помощник, Лев Захарович Шнитман. Считаю, нам необходимо кардинально пересмотреть систему подготовки военных атташе, вызвать их на переподготовку, заменить негодные кадры на более профессиональных разведчиков. У нас сейчас есть полтора десятка перспективных ребят, прошедших хорошую подготовку и служивших в армии.

— Правильный вопрос поднимаете, товарищ Артузов. Вот вы и подготовьте этот вопрос детально: с программой подготовки военных атташе, с инструкциями, как им работать, какие приемы использовать. Обсудите этот вопрос с товарищем Кировым. И жду ваших предложений через две недели. Достаточно будет времени?

— Уложимся, товарищ Сталин.

— Хорошо, что вы так уверены в этом, товарищ Артузов. Очень хорошо. Нестор, задержись на пару минут.

[1] Младшая сестра Рмарка, Эльфрида Мария бяла портнихой, вышла замуж. Была арестована нацистами за антигитлеровские и антивоенные высказывания. Гильотинирована в 1943 году

Глава двадцать первая. Всего лишь услуга

Дюссельдорф

30 сентября 1933 года

Двадцатого числа семейная пара Марии и Рамона вернулась из путешествия в Финляндию. Поездка получилась успешной во всех отношениях. Им удалось найти следы Германа Вильгельма Сушона, человека, который был ответственным за убийство обоих — Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Он уехал в Финляндию, и там следы бывшего моряка-артиллериста затерялись. Правда, всплыла информация, что он мог устроиться по финансовой части. Например, сотрудником какого-то частного банка. Но реальность оказалась еще более увлекательной. Герман оказался сотрудником Центрального банка Финляндии, расположенным в Хельсинки на Рауконхату. Это одна из старейших финансовых организаций Европы, основанная в 1811 году по повелению императора Александра I в городе Турку. Стал главным банком страны в 1860 году, когда по повелению другого императора, Александра II, в Финляндии была введена собственная валюта — финская марка. Мария первая отправилась проследить за их клиентом, но прождала у памятника Йохану Снелльману без всякого толка. Понадобились сутки, чтобы узнать, что Герман Сушон перешел работать в отделение Данске банка буквально накануне их приезда. Не так давно Данске банк Ландманс выкупил финский Сампо банк, который и стал его филиалом в Хельсинки. Пару дней они присматривались к этому отделению кредитного учреждения из Копенгагена и план постепенно вырабатывался. Когда приехали их помощники Макс и Генрих, каждый из которых добирался в Хельсинки своим путем, сценарий операции вырисовался окончательно. Сушон изменил фамилию, когда осел в Финской марке, но несколько дней наблюдения позволили убедиться, что перед ними находиться тот человек, которого они на самом деле ищут.

Десятого числа Мария посетила отделение Данске банка и открыла там счет на имя Изабеллы Кампо, гражданки Боливии. Счет был небольшим, но план помещения и систему охраны Фортус смогла срисовать. Сушон разместился в общем зале, хотя его конторка и была отделена от остальных, поскольку здесь обслуживали особых клиентов. Там же был вывешен и график его работы, который был на целый час меньше, чем у всего банка. Нет, он не уходил на час раньше — он приходил на работу на час позже. Богатые клиенты редко появлялись в этом заведении ни свет, ни заря.

Четырнадцатого всё было готово. Оружие для группы, оставленное в тайнике связным из центра перевезли в домик в пригороде Хельсинки, снятый семейной парой боливийских бизнесменов. Мария зашла в банк, сняла немного денег со счета, чуть меньше половины, но этого вполне хватало для прикрытия операции. Главное, она убедилась, что их цель на месте. Выйдя из помещения на улицу, она достала из сумочки платок и аккуратно протёрла глаза, после чего зашла за угол и села за руль автомобиля, арендованного два дня назад через подложные документы в Турку. А буквально через две минуты в двери кредитного учреждения вошли трое весьма представительно одетых мужчин. Оказавшись в зале Рамон убедился, что Сушон на месте и за эти пару минут никуда не делся. Тогда он вытащил два револьвера и выстрелил в воздух.

— Дамы и господа — это ограбление! Делайте то, что я говорю и никто не пострадает!

Охранник было дернулся, но осел на пол, получив рукояткой револьвера по голове — это Макс не терял бдительности. Генрих держал под прицелом посетителей, их было немного, и они дрожали от страха. Тогда Макс перебросил сумку кассиру, девушке, которая стояла с поднятыми вверх руками.

— Никому не двигаться. Деньги сюда. А ты куда? Кто тебе двигаться разрешил?

Последние фразы Рамон адресовал Сушону, который попытался пригнуться и спрятаться под своей конторкой, но его движение быстро засекли. Рамон подошел к окошку вплотную, увидев ствол револьвера, бывший моряк побледнел, поднял руки и начал приподниматься.

— Хотел сбежать? — ласково произнес Касанельяс, впрочем, на лающем немецком эта фраза прозвучала вполне угрожающе. Герман в ответ отрицательно покачал головой, но тут грабитель нажал на спуск и в черепе бывшего морского волка образовалась большая дырка.

— Я сказал слушать меня! И никто не пострадает. Барышня, поторапливайся!

Произведенный выстрел оказал на кассира действие волшебного пенделя. Пачки денег замелькали в ее руках, сумка быстро наполнилась, после чего перекочевала к Рамону в руки.

— Дамы и господа! Мы, анархо-синдикалисты и не грабим обывателей. Только банки. Анархия — мать порядка!

С этими словами эта троица резво ретировалась из здания, перебежала к машине и быстро умчалась в один из пригородов, где их уже ждал другой автомобиль, а вскоре вся их команда оказалась на борту арендованной яхты, взявшей курс на Аландские острова.

Надо сказать, что ровно через минуту, как грабители покинули банк, из подсобного помещения показался бледный напарник охранника, который трясущимися руками пытался поднять своего товарища. На счастье, тот оказался только лишь потерявшим сознание. А еще через несколько минут в здание приехала вызванная кем-то, услышавшим выстрелы, полиция. По непонятной причине сигнал в участок из банка не поступил. Сошлись во мнении, что во время передачи дел ее просто отключили, а потом забыли включить, ибо никаких внешних повреждений не обнаружили.

Обратная дорога не обошлась без приключений. В Швеции они разделились. Мария и Рамон отправились на пароходе в Шотландию, прихватив с собой основную массу денег, среди которых оказалось немало английских фунтов — самой универсальной и стабильной валюты послевоенного времени. Макс и Генрих отплыли паромом в Данию, но их на границе с Германией арестовали датские власти. Правда, не по обвинению в грабеже банка — всплыли старые делишки этих «добровольных помощников», их криминальное прошлое. Оказалось, что Макс в своё время отметился в датском королевстве, какой-то очень бдительный полицейский вспомнил его, сначала установили слежку, а на пограничном контрольно-пропускном пункте задержали. Вернувшись в Германию, семья боливийских бизнесменов, конечно же, ничего не знала о причинах задержки их товарищей. Они появились три дня назад, сумели удрать из полицейского участка, а потом Макс, чье настоящее имя было Ганс Сведерсен, сумел организовать переход границы, воспользовавшись старыми связями среди контрабандистов. Да, пришлось за это отдать приличные деньги — запросто так никто никого через границу не переправит. Но в таком случае — это не финансовые потери, это просто непредвиденные расходы.

Но сейчас им предстояло устранить еще одного человека, виновного в убийстве немецких социалистов.

Генрих Штиге, ответственный работник кампании Дегеш, разрабатывающей пестициды для сельского хозяйства (очень перспективным пестицидом оказался газ Циклон Б), в этот субботний день чувствовал себя более чем хорошо. Он заехал на работу, чтобы запереть в сейф документы, которые брал с собой на дом. Ничего секретного в них не было, но небольшая выжимка из этих бумаг нужна была ему на сегодняшней встрече.

Ровно в шесть часов вечера он был в доме на окраине города, нет, не особняке какого-то богача, обычный домик бюргера средней руки, как и сотни почти таких же в этом районе. Тут собрались несколько человек, знавших друг друга очень давно и вполне доверявших друг другу. Их объединяло не только то, что они были ветеранами Мировой войны, но еще и то, что все они участвовали в подавлении восстания спартаковцев в девятнадцатом году. Правда, в убийстве Розы Люксембург и Карла Либкнехта из их маленького коллектива участвовал только Штиге, но его камрады врагов тоже не щадили, у каждого руки были по локти в крови. Все они закончили войну лейтенантами, только Генрих был морским волком. Сейчас в армии никто не служил. Они состояли в разных организациях ветеранов, которые практически не отличались друг от друга по своей реваншистской программе. Но два месяца назад их нашел Рудольф Липман, человек, который командовал отрядом фрайкора, именно его выстрелы в Карла Либкнехта были смертельными. Фактически он организовал их маленькую секцию, боевую пятерку, в которой Штиге назначили главным. Рудольф стал их связным с центром. Из четырех его камрадов Генрих Штанге трудился в полиции, а остальные к армии никакого отношения не имели. Тем не менее, каждый из них привлёк трёх ветеранов-фрайкоровцев, так что эта небольшая спаянная группа боевиков была готова выступить по первому сигналу руководства.

Когда Штиге пришёл, все были на месте, ждать оставалось только Руди Липмана. Впрочем, Генрих не успел выпить и половину бокала белого рейнского, как его старый боевой товарищ появился. Рудольф получил известность как солидный юрист, обзавёлся пивным брюшком, теряя ту форму, которая была характерна для фронтовика.

— Господа! У меня для вас отличная новость! Всё решено! Наш президент объявит о своем решении о введении в стране военного положения 18 октября этого года. В этот день вы должны будете быть вооружены — каждая группа получает винтовки и револьверы в условной точке. Ваши четвёрки после этого двигаются к главному полицейскому управлению. Герр Штанге поможет вам попасть в здание, главное — блокировать склад оружия и не допустить передачи его отрядам полиции.

— А что с отрядом быстрого реагирования? У них оружие на базе. Это два десятка головорезов, которые к нам нежных чувств питать не будут. — подал голос их карманный полицейский.

— Этим займутся другие группы. «Этот отряд мы блокируем за несколько часов до выступления президента», — заметил Рудольф.

— Тогда ладно. Не хотелось бы иметь дело с этими мерзавцами. У них даже пулеметы есть, правда, ручные, но всё-таки. В нашей оружейке только винтовки.

— Господа! Давайте еще раз пройдемся по маршрутам и нашим планам. Напоминаю, вплоть до выступления президента мы встречаться не будем, прошу всех сохранять строжайшую конспирацию! — предложил Рудольф.

Они разошлись только поздним вечером, Штиге и Липман ушли последними. Этого их диалога товарищи по борьбе не услышали.

— Генрих, ты принёс документацию по интересующему меня вопросу? — Рудольф улыбался, предвкушая прибыль, которую он должен получить от небольшой аферы.

— Всё у меня. Вот. Деньги?

— Обижаешь, Генрих. Пересчитай. Всё, как я и говорил.

В портфель Генриха перекочевала пачка денег. Английских фунтов. В портфель Дипмана ушла небольшая папка с документами.

— Ну вот и хорошо. Дело сделано. Послушай, Генрих, это задание касается только тебя. Мы знаем, что ваша Дегеш должна отправить в СССР большую партию оборудования для производства химикатов.

— Это верно, Руди. Первая партия намечена к отправке послезавтра. Последняя — через пять дней. Нас очень торопят. Платят золотом. Кроме того, мы подписали очень выгодные контракты по поставкам сырья…

— Это всё хорошо. Только, Генрих, надо сделать так, чтобы оборудование не ушло. Что-то придумаешь? Не надо срывать контракт. Достаточно притормозить до пятнадцатого числа.

— А что будет пятнадцатого? — поинтересовался Штиге.

— Поляки перекроют границу. Это станет поводом для введения военного положения.

— Вот как? Рискуем…

— Нацисты не согласились идти нам навстречу. Мы их тоже прижмём к ногтю. Кучка плебеев!

— Я понял тебя, Руди. Сделаю, что смогу. А затормозить на несколько недель отправку вполне в моих силах.

Они вышли из дома вместе. Генрих аккуратно закрыл дверь, наверное, они с Рудольфом все-таки слишком расслабились, уверенные, что им ничего не угрожает. Они даже не заметили, что не горит фонарь на улице, потому как их внимание привлекла очень прилично женщина, стоявшая на перекрестке. Она была пьяна и чуть пошатывалась, при этом пыталась раскурить сигарету, вставленную в длинный тонкий мундштук. Но у нее ничего не получалось. Штиге подошел к дамочке и спросил:

— Фрау, разрешите вам помочь?

— Разрешаю. — заплетающимся голосом произнесла та.

Очнулся Генрих уже в каком-то подвале. Там было сыро и очень плохо пахло: плесенью и какими-то экскрементами. Голова раскалывалась. Он был связан. А потом пришел какой-то мужчина в маске и стал задавать вопросы. А когда Штиге не хотел говорить, он ломал его, как будто перед ним не офицер, не человек, а бездушная кукла и он может мучить ее, просто потому что ему интересно, сломается кукла или нет. И он сломался. Правда, многого бывший лейтенант кайзерлихмарине не знал.

Поздно ночью Мария и Рамон сидели у себя дома на кухне, Мария встала, чтобы сварить кофе. Надо было разложить всю информацию по полочкам и подумать, что и как передавать в центр.

— Рамон, тебе сегодня точно цыганка ворожила. Мало того, что Штиге прихватили, так еще и Липман оказался у нас в руках. — заметила Мария, аккуратно помешивая в джезве начинающий закипать напиток.

— И это еще не всё, у Липмана в портфеле были интересные бумаги, которые касались Циклона Б. А нас просили что-то по этому поводу раздобыть. Думаю, этих бумаг центру будет достаточно.

— Это верно, дорогой. Вот только надо проследить, чтобы химическое оборудование ушло в СССР вовремя. Мне кажется, ты не зря наводил мостики к Роберту Вейтнеру, может быть, надо попросить его, чтобы поспособствовал? Что скажешь?

— Думаю, если его простимулировать, то они даже постараются справиться еще быстрее. Документы там готовы, груз готов — это только решить вопрос с подвижным составом, а с этим вопросом Роберт может помочь. И возьмет умеренно. — прикинул Рамон.

— Да, деньги, что мы прихватили в Данске банке окажутся, кстати. Очень кстати.

— В нашей работе деньги имеют важнейшее значение. Помнишь, как тяжело пришлось в Мексике?

Мария очень хорошо помнила эту их первую командировку. Очень и очень сложную. И не потому, что первую, а потому что не была подготовлена — ни материально, ни морально. Но справились.

— Да, практически без прикрытия, без денег. Было не просто сложно — было архисложно. — Но проверку мексиканские товарищи прошли, и семья Касанельяс вернулась в Европу, где уже стало полегче. Да и опыт появился, что тоже имеет немаловажное значение.

Кроме всего, если Штиге действительно знал мало, то Рудольф Липман оказался намного более ценным источником информации. Он очень хотел жить. Нет, они оба очень хотели жить. Поэтому рассказали то, что знали.

Вскоре по радио в центр ушла короткая шифровка, в которой были сообщены две даты — перекрытия границы и начала переворота. А на адрес в Швеции отправлена открытка, в которой было зашифрованы подробности готовящегося переворота. Через четыре дня это сообщение уже расшифровали в разведуправлении.

За устранение убийц Розы Люксембург и Крала Либкнехта, а также получение важной разведывательной информации, Мария Фортус и Рамон Касанельяс были награждены Орденом Красного Знамени (каждый, а не один на двоих, как вы понимаете). Их информация стала еще одним подтверждением того, что Гражданская война в Германии разразится с дня на день.

Но одному человеку сегодня до всех этих событий не было никакого дела. Михаил Кольцов сидел в своей квартире один-на-один с бутылкой водки. Днём к нему заехал Артузов и сообщил, что австрийская полиция нашла тело женщины, которую опознали как Марию Остен. Перед тем, как ее похоронить заживо, женщину пытали. Подробностей Артур не сообщил и ему за это Кольцов/Пятницын был очень благодарен. Он уже прикончил бутылку водку и взялся за вторую. Но водка его не брала, спасительное беспамятство так и не наступало.

Глава двадцать вторая. Любому запою приходит конец

Москва. Дом на набережной. Квартира Михаила Кольцова.

14 октября 1933 года

Миша сорвался. И я ничего сделать не мог. Неделю он беспробудно пил. Моё сознание было прибито и тихо отлеживалось на самом дне. Блин! Ну почему водка в это время такая дешевая? Ну, скажем так, Абсолюта тут днём с огнём, а та что есть, стати, довольно приличная, но не такая дорогая. В СССР, при Сталине за качеством продукции следили. Точно по завету Ильича: «лучше меньше да лучше». Всю эту неделю я пытался как-то вырваться, восстановить контроль. Но у меня на этот раз почти ничего не получалось. Вообще-то Кольцов много не пил, потому как совершенно не мог переносить больших доз алкоголя, поэтому старался обходиться малыми порциями.

Хотя, мне кажется, что Миша просто слишком ценил свои мозги, и старался их не забивать ерундовой эйфорией от этилового спирта. Но тут получилось, что смерть Марии Остен выбила его из колеи надолго. Всё, что я осознавал, так это то, что несколько раз заходил брат Боря. Он, вроде бы, даже пытался изъять запасы спиртного. Но у Кольцова по квартире было несколько нычек, до которых тот добраться не смог. Двенадцатого рано утром появился Артузов. Вот этот взялся за меня всерьёз. Сначала устроил настоящий шмон и реквизировал все запасы водки, а ближе к вечеру материализовались ввалились два моих куратора от НКВД. Сделали Кольцову внушение и тот затихарился. Ну а мне пришлось за него отдуваться перед ответственными товарищами. Хорошо еще, что я в эти дни не нужен был никому, кроме редакции, но вот возникла необходимость — и мне быстро промыли мозги. Могу сказать, что мне стыдно не было. Я-то Кольцова понимал. Хорошо понимал — его боль стала и моей болью. Но то, что он уйдет в запой для меня стало полнейшей неожиданностью. Оказался к этому не готов. И вот четырнадцатого, всё ещё страдая от последствий оного запоя, я предстал пред грозные очи товарища Артузова.

— Миша, что за хрень? Ну не должна тебя даже смерть товарища так выбивать из колеи! Миша!

— Артур, уж ты мне снова не капай на мозги… итак плешь проели нравоучениями. Понимаю я, всё понимаю. Только я её любил. Вот оно как получается. А она из-за меня и погибла.

— Миша, понимаю, всё понимаю, но нельзя же так… помянуть надо было. Но и остановиться тоже надо было.

— Знаю, сорвался. Не смог.

— Тут такой нюанс возникает… — Артузов задумался. Потом продолжил, как-то понимая, что бередит мне свежую рану, но по-другому он не мог.

— Думаю я, её пытали, хотели выяснить, кто с ней катался по Австрии, собирал компромат на Гитлера. И главный вопрос: смогли они это из неё выбить или нет?

— И для чего ты этот вопрос задаёшь? Что мне с него? Хотя, как я сумел ее узнать, то Мария — женщина-кремень. Больше шансов, что не выдала. Но на сто процентов я не уверен.

— Так, Миша, по-быстрому привёл себя в порядок! В полный порядок! Завтра в полдень совещание у товарища Сталина, и ты обязан там присутствовать. Понял? Побрил морду лица, и чтобы выглядел, как огурчик. Ох и получу я втык за тебя! Миша… Ты не имеешь права так срываться, понял?

— Понимаю. Извини, Артур, подвёл я тебя. Извини.

— А… ладно, там видно будет. Главное, чтобы ты завтра чего не упорол.

А потом приехал брат вместе с супругой, и они принялись приводить меня в порядок. А Боря тот еще садюга! Ладно, к его бубнёжу я привык, но вот то, что он придёт со своей первой женой — этого я не ожидал. Розалия Борисовна Корецкая была женщиной очень строгих правил. Боря сошелся с ней в свои юные девятнадцать лет, проживая в Киеве и в Москву приехал женатым человеком. В тридцатом вторично сочетался браком второй раз, на машинистке Раисе Ефимовне Фрадкиной, но первую жену не оставил, в общем, Борюсик умудрялся жить на две семьи, а если считать еще и меня, то на три! И вот Рузя мне и устроила такую головомойку, что Артузов тут рядом не валялся. Умела она промыть мозги! Как говориться, мастерство не пропьёшь. Раечка куда как была мягче характером, многое Борику спускала с рук. А он — пахал как проклятый. Тащить две семьи финансово — это тебе не фунт изюму в колониальной лавке прикупить!

Общими усилиями к вечеру я был умыт, побрит, одежду мне привели в божеский вид, а в квартире всё сверкало и блестело. Это как раз Рузя умела делать! Боря был на подхвате. Вот за что я любил брата, так за то, что на меня он время тратил не жалеючи! Понимаю, что ему придётся всю ночь вкалывать, чтобы сделать свои очередные карикатуры, в общем, был я ему признателен. Такие братья — большая редкость. Ну а потом подошло время перекусить. Мне досталась большая кружка крепко заваренного чая с предупреждением, что всю неделю только его пить и буду. Сыпанул в неё три ложки сахару, размешал, добавил еще одну, и только ощутив хорошую сладость, принялся уничтожать пирожки, которые Рузя напекла и принесла с собой. Много мне выпечки не дали. Вскоре я уже наминал наваристый куриный бульон с домашней лапшой — Розалия Борисовна искренне считала, что это самое что ни на есть лечебное блюдо, которое любого человека быстро поставит на ноги. Ушли они от меня почти под самую ночь, предварительно ещё раз проверив, не пропустили ли где припрятанный флакон с алкоголем. Кстати, Боря даже одеколон у меня временно реквизировал, дабы я не соблазнялся! Юморист хренов! Сразу бы сказал, что французский парфюм пришёлся ему по душе, я бы его, и так, ему подарил.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина.

15 октября 1933 года

Это совещание не стало неожиданностью, ибо оно было вызвано получением долгожданно неприятного известия. В девять часов утра по европейскому времени Польша объявила о том, что перекрывает свои границы для транспортировки грузов из СССР в Германию и в обратном направлении. Выступивший на радио Пилсудский заявил о тайной военной помощи Советского Союза Веймарской республики, из-за которой вооруженные силы возрождающейся немецкой нации (это точная цитата его слов) угрожают миру и порядку в Европе, и, в первую очередь, свободолюбивому народу Польши. В этой же речи постепенно впадающий в маразм маршал потребовал от Британии отправить в Балтийское море свою эскадру и организовать морскую блокаду портов Германии. Это заявление не стало неожиданностью для советского руководства. О том, что такое может случиться, свидетельствовали данные нескольких источников, и не только имеющих прямое отношение к разведке. Поэтому у вождя собралась группа единомышленников, которые уже «прорабатывали» варианты ответа СССР на столь агрессивное поведение европейского панства. Кроме Кирова и Лакобы, тяжело перенесшего смерть жены, но продолжающего пахать за двоих, присутствовали новый начальник генерального штаба Шапошников, Молотов, Орджоникидзе, Ворошилов, Маленков, Каганович, Артузов, Вильгельм Пик и Берзин, который в это время возглавлял разведуправление РККА.

Когда приглашенные расселись по местам, Сталин начал совещание:

— Товарищи, на этот раз наши источники сработали достаточно успешно. Мы заранее знали о возможных провокационных действиях со стороны панской Польши. И всё-таки меня волнует та наглость, с которой Пилсудский пошёл на обострение отношений между Варшавой и Берлином. О том, что нас этот недобитый белополяк ненавидит — итак всем ясно, но после усилий по улучшению отношений между нашими странами принятие Пилсудским такого решения всё-таки меня сильно смущает. Что думаете по этому поводу, товарищи?

Первым слово взял Ян Карлович Берзин. Это был опытный подпольщик, большевик с дореволюционным стажем, участник штурма Зимнего дворца. В разведывательных структурах он работал с двадцатого года, фактически, стоял у истоков создания разведывательного управления РККА, были в его биографии и серьезные успехи (так, он привлек к работе Черняка, Зорге, Маневича, Треппера, Термена и многих других известных разведчиков), так и тяжелые неудачи (в тридцать первом провал группы Басова в Австрии, арест в тридцать втором в Италии Льва Маневича).

— Товарищ Сталин, обстановка в Германии крайне сложная. По нашим данным, полученным от агентов Джен и Этьена, в ближайшее время может произойти попытка военного переворота с отстранением от власти левого правительства с участием коммунистов. И действия Пилсудского — только часть плана, которая заключается в изоляции правительства Германии от СССР. Цель этих действий не допустить поступление в Германию военной помощи из нашей страны, как и отправки добровольцев, которые могут поддержать правительство Веймарской республики, если начнется гражданская война.

— Вы считаете возможность возникновения гражданской войны в Германии реальной? — задал уточняющий вопрос вождь.

— Если бы в правительстве не было бы коммунистов и Тельмана, скорее всего, социал-демократы сдали бы власть. Они слишком нерешительны. Но мы уверены, что так просто Гинденбург власть к рукам не сможет прибрать. Теперь у правительства достаточно сил для противостояния военным. Вопрос только в том, как будут развиваться события в Берлине. Всё решится в первые несколько дней переворота. Если у левых хватит решимости — начнётся затяжной военный конфликт. То есть гражданская война станет реальностью.

— Очень не вовремя эта гражданская война может случиться, товарищи, очень не вовремя. Мы рассчитывали получить у немцев оборудование ещё десяти-двенадцати крупных заводов, как минимум. Теперь же нам надо подумать, как действовать в данной обстановке. Товарищ Артузов, вы можете что-то добавить к информации товарища Берзина?

— Товарищ Сталин, наши данные, в основном, подтверждают информацию, полученную по линии разведупра РККА. При этом хочу сказать, что наиболее вероятный сценарий развития событий, это объявление в Германии военного положения, для подготовки войны с Польшей. При этом будет предложено социалистам создать правительство народного единства с центристами и монархистами, за счет исключения из него коммунистов. Как вы понимаете, предполагается «ползучий переворот», который может и стать удачным, потому что среди социалистов есть достаточно оппортунистов, готовых пойти на соглашение с кликой Гинденбурга. Это первое. Второе — роль Пилсудского. Дело в том, что в Варшаве, по нашим данным, активизировались контакты с представителями разведок Франции и Британии. При этом основную скрипку в этом деле играют французы. Точнее, туда прибыл некто Раймонд Артур Шуль, он был принят высшими руководством разведки Польши и генералом Эдвардом Рыдз-Смиглы. Встречался ли он с Пилсудским — неизвестно. По нашим данным именно Шуль координирует от имени Франции все операции поляков.

— Наши разведчики подтверждают, что паны перебрасывают подкрепления на границу с СССР, при этом на границе с Германией планов по усилению военного контингента не имеют. — добавил от себя Берзин.

— Товарищ Сталин, по мнению НКИДа, имеет место заговор буржуазной верхушки Европы против левого правительства Веймарской республики. — взял слово Молотов. — Правительства Франции и Великобритании не хотят влезть в новую мировую войну, они еще от Империалистической не отошли. Поэтому действуют через Польшу и через свою разведку. Уверен, что гражданская война в Германии им на руку: усиление немцев за счет связей с нами плюс поставки дешевого сырья для германской промышленности — это очень большая угроза, в первую очередь, интересам Парижа. Не смотря на то, что там у власти условно левое правительство, всё-таки военные играют в свою игру. А вот устроить экономическую блокаду и сделать так, чтобы в стране разгорелась гражданская война — это в интересах стран Антанты.

— Но если будет ползучий переворот, то как в Германии возникнет гражданская война? — поинтересовался Сталин.

— В последнее время, товарищ Сталин, отмечается поставки доставка контрабандой в Веймарскую республику партий оружия из Венгрии, Австрии, Италии и Бельгии. Эти поставки идут в руки национал-социалистической партии Германии. В основном, привозят стрелковое вооружение и большой запас патронов к нему. — уточнил Артузов. — Учитывая, что Геринг так и не пошел на соглашение с Гинденбургом, с высокой долей вероятности мы можем говорить о том. что нацисты хотят стать участниками переворота, но выступить при этом как отдельная сила и захватить власть в свои руки. Но как будут развиваться события, пока что предсказать очень сложно.

— Насколько, по вашим данным, нам стоит опасаться перекрытия Балтики? Сможем ли мы обеспечить морской путь поступления в Германию нашего сырья и получения оттуда оборудования по нашим контрактам?

— Польским флотом командует контр-адмирал Юзеф Унруг, который начинал свою карьеру в кайзерлихмарине. Дослужился до командира флотилии подводных лодок. В этой же должности начал карьеру в Польше. С двадцать пятого года получил чин контр-адмирала и пост начальника военно-морских сил Польши. Сейчас у них на плаву фактически два более-менее современных эсминца французской постройки: «Вихрь» и «Буря». Есть некоторое количество тральщиков и сторожевых катеров, предназначенных для несения патрульной службы. Есть еще учебное артиллерийское судно, но там для панов все очень грустно. Так что нашему Балтийскому флоту, да еще и после его усиления бывшей эскадры из Бизерты они не противники. — сообщил Ворошилов, который к этому вопросу был готов, справку, видимо, приготовил заранее.

— Значит, мы сможем организовать несколько конвоев, чтобы обеспечить правительство Веймарской республики всем необходимым, если понадобиться?

— У нас для этого всё готово, товарищ Сталин. Главный вопрос — в тоннаже торговых кораблей, сейчас на Балтике свободного тоннажа практически нет. — ответил нарком военмор.

— Этот вопрос, уверен, мы решим и корабли торгового флота найдем. Зафрахтуем, если понадобиться, у тех же шведов. — задумчиво произнёс Сталин. — И всё-таки нам надо готовится к тому, что поставки оборудования из Германии прекратятся. Значит, надо искать, у кого перекупить то, что мы запланировали.

— Можно попробовать счастья в САСШ. — высказался Орджоникидзе. — Конечно, у них есть серьезные ограничения в торговле с СССР. Но мы тоже не лыком шиты. Надо им предложить настолько интересные варианты, чтобы обязательно согласились.

— Товарищ Шапошников, а что вы скажете, Генеральный штаб готов к тому, что ситуация на границе с Польшей потребует нашего вмешательства?

— Планы действий при проявлении агрессии со стороны Польши проработаны. Запланированы учения Западного особого военного округа. Будет привлечено около тридцати тысяч резервистов из внутренних военных округов за три ближайших месяца.

— Организуйте еще и штабные учения. Надо всё заранее просчитать и продумать. На восемнадцатое число. Какие мысли есть по поводу контингента интернационалистов?

— У нас готов контингент добровольцев, готовых помочь правительству Германии. — это взял слово Вильгельм Пик. — Всего мы набрали четыре с половиной тысячи хорошо подготовленных бойцов. Оружие для них сосредоточено на складах Ленинграда.

— Хорошо. При необходимости мы укрепим этот интернациональный корпус командирами Красной армии, политработниками, разведчиками и пропагандистами. Мы должны быть готовы к любому повороту событий. Наша цель как минимум — сохранить в Германии власть Объединенного фронта. Задача максимум — приход к власти в Германии коммунистов. И мы будем работать над этими задачами. И обязательно добьёмся победы!

Глава двадцать третья. Анархия — мачеха порядка

Штутгарт. Городской театр

1 ноября 1933 года

С самого утра у здания городского театра Штутгарта собиралась веселая и нарядная толпа. В основном тут были рабочие, но даже они приходили в аккуратных костюмах, пальто и плащах, но при этом можно было заметить шляпы и кепки самых разнообразных фасонов. Женщины одевались чуть более вычурно, но тоже весьма аккуратно и выглядели очень и очень прилично. Выделялись из общего числа разве что серьезные камрады в одинаковых кожаных куртках, которые явно выполняли охранные функции. Они рассредоточились по периметру площади перед старым зданием театра, расположенного на берегу искусственного водоема в центре города, внимательно присматриваясь к товарищам, которые стекались сюда с самого утра.

На стенах театра и по площади на столбах и афишных тумбах были развешаны плакаты с лозунгами и символикой FAUD — Союза свободных рабочих Германии и МАТ — международной ассоциации трудящихся, организации, наследнице Первого Интернационала, которую сейчас многие называли еще Берлинским Интернационалом (создана в 1922 году в Берлине). ФАУД был самой большой анархо-синдикалистской организацией в стране и сейчас насчитывал более ста двадцати тысяч членов. Они свою конференциюхотели провести на четырнадцатую годовщину создания профсоюза, пятнадцатого сентября, но поскольку решили пригласить видных анархистов со всего мира, то перенесли начало мероприятия на первое ноября. Надо сказать, что им удалось действительно получить согласие на участие самых видных деятелей анархо-синдикалистского движения. Надо сказать, что идеи полной свободы личности в Европе имели много сторонников, причем весьма активных и агрессивных. Многочисленные организации анархо-синдикалистов были в Испании (правда, делегаты их НКТ в Берлинском Учредительном конгрессе участия не принимали — их делегация была арестована полицией), Италии, Аргентине, Португалии, Чили, Швеции, Мексике, Норвегии, Дании и многих других странах мира. На момент создания МАТ объединяла более полутора миллионов анархистов из разных стран (в той же Испании во время Гражданской войны количество членов НТК превысило полтора миллиона человек). Были и представители анархо-синдикалистского движения из России, точнее, из бывшей Российской империи. Кроме разрыва руководства МАТ с Профинтерном, разгром боевых организаций анархистов в СССР привел к тому, что самые известные деятели движения из разрушенной империи оказались в эмиграции и разъехались по самым разным странам мира.

Дорогих гостей конференции встречал сам Рудольф Рокер, крупный полный мужчина с седой бородой клинышком и роскошными усами, с густой непокорной шевелюрой на голове. Он смотрел на гостей с небольшим прищуром, видимо, очки в тонкой оправе ему не совсем подходили. Рокер был не только одним из организаторов ФАУД, он стоял у истоков создания МАТ, более того, именно он и разрабатывал платформу этого объединения. Для него это был день триумфа, когда впервые не подпольно, а вполне легально смогли собраться видные деятели анархо-синдикалистского движения, правда, делегации из-за океана были немногочисленные, но вот из европейских стран выглядели весьма представительными. Рядом с Рудольфом находится неприметный сухощавый мужчина, Аугустин Сухи. Он один из создателей и секретарей МАТ, соратник Рокера по ФАУД, австриец, который был выслан страны и вынужден долгое время носить на груди табличку «Я анархист». Аугустин встречался с Лениным и Кропоткиным, был одним из инициаторов разрыва анархистов с пробольшевистским Профинтерном, считал себя идеологом противостояния анархистов как фашистам, так и коммунистам с их Коминтерном. Третьей знаковой фигурой, встречающих дорогих гостей был Александр Шапиро. Они вместе с Рокером начинали свою политическую биографию в Британии, в Еврейской анархической федерации Лондона, буквально перед Мировой войной перебравшись в Германию, а после войны стали активными создателями ФАУД и МАТ. Шапиро — видный теоретик анархо-синдикализма, работал в России, которую вынужден был покинуть, когда начались гонения на однопартийцев, впрочем, его жена, Фанни Шапиро тоже подвизалась на ниве международного кропоткинского движения и во всех начинаниях поддерживала супруга. Интересно, что среди гостей конференции присутствовал еще один Александр Шапиро, точнее, Александр Петрович Шапиро, более известный как Александр Танаров или Саша Пётр. Этот однорукий лысый анархист (его подстрелили во время побега полиция и левую руку пришлось ампутировать) тем не менее остался человеком деятельным и очень активным. Он в годы Гражданской войны тесно сотрудничал с махновцами, дружил с Львом Чёрным и Марией Никифоровой (Марусей) — соратницей батьки Махно. Из России ему помог выбраться Александр Беркман, который тоже приехал на конференцию, хотя бы ради того, чтобы встретиться с Эммой Гольдман, в которую был влюблен. Правда, влюбленность прошла, а вот теплые дружеские отношения остались на всю жизнь. Саша Пётр приехал со своей женой, Ханкой Гротендин, с которой они познакомились в Берлине, когда Александр Шапиро подрабатывал там фотографом. Ханка была голландской анархисткой. Так что семья у них получилась крепкой, да еще и на единой идеологической основе.

Из немецких анархо-синдикалистов приехали такие известные личности, как популярный писатель Карл Эйнштейн, врач Рафаэль Фридерберг, которому исполнилось уже семьдесят лет, один из старейших участников конференции, журналист и писатель Бруно Травен, а также недавно издавший «Очерки по истории анархических идей» Макс Неттлау, одна из живых легенд движения. Выделялся демонической внешностью известный писатель-антифашист, высмеивающий в своих произведениях Гитлера, Эрих Курт Мюзам. Внешностью, будучи почти что двойником Сальвадора Дали выделялся Адольф Бранд, регулярно подкручивающий свои щегольски закрученные усы. Этот деятель был известен как защитник прав гомосексуалистов и бисексуалов, да, вот откуда стала прорастать толерастность в матушке-Европе. Впрочем, Бранд получил скандальную известность еще и тем, что публично выволакивал на свет политиков-гомофобов, которые при этом пользовались услугами проституток мужского полу. От него доставалось и депутатам рейхстага, и канцлеру фон Бюлову, и многим особам из высшего общества. Прической похожей на пуделя щеголял известный писатель и философ Минона (от слова Аноним, только наоборот), он же Саломо Фридлендер, чьи взгляды были очень близки анархизму.

Весьма представительными были делегации и из других стран. Группу товарищей из Испании возглавлял Хосé Буэнавенту́ра Дурру́ти Думáнхе. Этот активист анархистского движения после крупной забастовки 1917 года бежал из Испании во Францию, потом вернулся в Барселону, где стал активным членом НКТ, затем вместе с товарищами из группы «Солидарные» попытался взорвать короля Альфонсо XIII, неудачно, зато более чем удачно прошла ликвидация кардинала Хуана Сольдевилла-и-Ромеро и налет на банк (экспроприация, мать итить) в Хихоне. Дуррути опять бежал из Испании, на этот раз в Аргентину и Чили. В последней провел с друзьями показательную экспроприацию (впервые в этой стране), дабы помочь вызволить товарищей в Испании и в качестве обмена опытом с местными товарищами. Вернулся в Европу, в Париже встречался с Махно, в тридцать втором вернулся в Каталонию, где оказался в окружении старых преданных товарищей. Вместе с ним приехал его постоянный товарищ Франсиско Аскасо Абадиа. С ними был и ровесник Аскасо Хуан Гарсия Оливер, тоже входивший в группу «Солидарные», а теперь активный деятель анархо-синдикалистского движения в Испании. В этой делегации так же выделялся Сиприано Мера Сенс — и не только ростом, он был одним из самых радикальных анархо-синдикалистов, имеющий твердые убеждения и очень целеустремленную натуру. Самым молодым делегатом оказался Хоакин Аскадо Будриа, ему только исполнилось двадцать семь лет, но он уже имел десять лет стажа работы в анархистских организациях Испании и Франции. На этот раз не было никого из Португалии, где пришедшее к власти правительство Салазара устроило гонения оппозиции, в том числе анархистов. Из Италии сумел выбраться товарищ Лучано (Антонио Пьетропаоло), только в прошлом году выпущенный из тюрьмы режимом Муссолини. Очень солидную делегацию прислали анархисты Франции, там был и молодой прогрессивный журналист Даниэль Герен, известный своими антиколониалистскими статьями, видный профсоюзный деятель Пьер Монатт, известнейший теоретик анархизма, создатель теории социального дарвинизма, почтенный мэтр Эмиль Готье. Из Чикаго приехал Самуил Исаакович Шварцбурд, да, тот самый, застреливший Петлюру, человек-легенда. Вместе с ним пожаловал и Макс Багинский, который эмигрировал из Германии в Чикаго в конце прошлого века. Из Парижа пожаловали сам Нестор Махно и Эмма Гольдман. Если о бурной биографии батьки Махно написано и известно очень многое, то по в мировом анархизме имя Эммы Гольдман было не менее известным. Её даже называли «новой Жанной д’Арк».

В фойе театра расположилась большая мемориальная выставка, посвященная жизни и творчеству умершего в мае этого года в Берлине Джона Генри Маккея — шотландского и немецкого анархиста-индивидуалиста, известного писателя, чье творчество было явлением на небосклоне послевоенной Германии. Его еще называли «певцом анархии». Там же можно было купить изданные его произведения, а несколько книг с автографом автора предполагалось разыграть на благотворительном аукционе.

Настроение у собравшихся однозначно праздничное. Начало конференции было назначено на одиннадцать часов и делегаты, и гости конференции спокойно собирались у театра, самое интересное было в том, что кордонов полиции, которые всеми ожидались, практически не было, не считать же за таковые несколько рассредоточенных по площади полицейских да шпиков в штатском, не более десятка. Конечно, спецслужбы Веймарской республики не могли оставить это сборище своим вниманием, но и сильно ему не досаждали. Полицейских репрессий не было как таковых в принципе!

Немного в стороне от несколько обывателей обсуждали между собой происходящее на площади.

— Гер Пауль, что это за толпа тут собралась? Не знаете?

— Гер Генрих, вам стоило обратить внимание на символику. Это тут собрались анархисты на конференцию своего рабочего профсоюза.

— Анархисты? И так прилично себя ведут? Какие-то странные анархисты пошли, гер Пауль.

— Да, чего только не встретишь в наше время. Если бы это было лет десять-пятнадцать назад, я бы предпочел отсюда убраться, как бы чего не вышло.

— А давайте-ка, коллега, вспомнил всё-таки старые времена, и перейдем сыграть в шахматы в другое место, тут всё равно сегодня слишком шумно.

И подхватив шахматную доску, два очень острожных немца поспешно удалились от городского театра куда подальше.

* * *

Штутгарт. Арнульф-Клетт-плац.

1 ноября 1933 года

Неподалеку от железнодорожной станции Штутгарта собралась организованная толпа с нацистской символикой на рукавах пальто и курток. Их было человек до полутора сотен, может чуть более, но ненамного. Они окружили невысокого худощавого тридцатилетнего блондина с нервным, каким-то болезненно-бледным лицом и чуть выпученными глазами. Он толкал речь:

— Партайгеноссе! Нам поручено выполнить важное дело, снова заявить о силе нашей партии, которую евреи и коммунисты готовы уже списать со счетов. Посмотрите — вот тут, неподалеку, в здании театра евреи собрали самых отъявленных негодяев-анархистов со всего мира! Они стреляли в наших товарищей по борьбе, а сейчас наслаждаются свободой и собираются в открытую, а не как крысы, как они привыкли собираться и тайком решать свои чёрные дела. Так не позволим им управлять нами, загоним крыс обратно на помойку! Сегодня день нашего единства и нашего мужества! Покажем им, кто хозяин в Германии! Германия превыше всего! Вперед! Нас никто не остановит!

Зарядив толпу слушателей Карл Эрнст, группенфюрер СА, махнул рукой. По его знаку окружающий водоворот перестроился в организованную колонну. Карл придирчиво осмотрел своих лучших боевиков, большая часть из которых прибыла накануне из Берлина. Колонна местных однопартийцев должна была подойти к театру с другой стороны — от Ульрихштрассе. Впрочем, для задуманного должно было хватить и его молодчиков. Тем более, что пятьдесят человек заняли свои позиции недалеко от здания театра, будучи одеты как обычные обыватели. Они начнут действовать, если охрана конференции заподозрит что-то неладное и попытается помешать столкновению с анархистами. Карл ввязался в это мутное дело не по своей воле. Он сделал большую ошибку. Когда его друг и любовник Эрнст Рем покинул страну и уехал в Латинскую Америку, Карл остался в Германии. У него не хватило духу рвануть за Эрнстом. А когда скандал разгорелся, то шансов выбраться уже не было, да и денег тоже. Карл происходил из довольно бедной семьи, но умением копить не отличался, деньги просачивались как вода сквозь пальцы. И вроде бы отказываешь себе во всем, а ничего за душой нету. И тут на него вышли люди президента, сделали предложение, от которого он отказаться не мог. Ему заплатили очень приличный аванс за акцию. Единственными условиями были: он сам должен принять в акции участие, хотя бы на раннем этапе, чтобы его зафиксировали журналисты, кроме того, он должен убедиться, что его люди окажут вооруженное сопротивление полиции. И им было чем это сделать часть из них прихватила с собой револьверы, а остальные приготовили увесистые дубинки. Только после этого он имел право исчезнуть и получить весь гонорар.

Сказать, что от этого дела дурно пахло? Да нет, тут просто-таки воняло подставой! И Карл понимал, что его, как пешку, которая мнит себя ферзем, скорее всего, уберут с поля нафиг! Правда, он надеялся, что сможет уйти. Вторым условием было дать интервью местному журналисту, где сообщить, что акция была проведена по личному приказу Геринга. А чтобы не было вообще вопросов — он встречался с шефом партии накануне акции, обсуждали вопросы обеспечения штурмовых отрядов стрелковым оружием.

Ровно без четверти одиннадцать, когда еще большая часть делегатов наслаждалась осенними ароматами старинного городского парка, толпа нацистов с разбегу вклинилась в толпу анархистов. Охрана, рассредоточенная по периметру, предотвратить столкновение просто не успела: колонна бросилась вперед на скорости, да еще и ближайшие охранники оказались оглушенными подобравшимися к ним переодетыми штурмовиками. Первой жертвой наци оказалась Эмма Гольдман, которая прибыла почти в самом конце, буквально перед открытием конференции. С криком «Бей жидовку!» толпа озверевших штурмовиков сбила женщину с ног и просто затоптала, бросившись дальше, правда, анархисты, в большинстве своем там были все-таки рабочие, люди крепкие, побывавшие и на войне, и в самых разных политических баталиях, да и на улицах помахавшие кулаками оказали сопротивление. Так просто разогнать их у наци не получилось. Завязалась массовая драка, к которой присоединились и нацисты штутгартского разлива. Их было около сотни, и в этой толпе почти не было огнестрела, только колья и дубинки. Но вот у анархистов оружие было. У многих. И вроде бы они приехали в страну без единого ствола или стилета, и вроде бы их полиция проверяла, а вот то один, то второй открыли огонь по нападавшим. Тогда и началось то, что потом назвали «Штутгартской бойней». Нацисты стреляли в анархистов, анархисты в нацистов, и те, и другие палили в полицейских, которые несмело пытались подавить беспорядки. Но местные шуцманы действовала настолько робко, что стрельба прекратилась только после того, как потерпевшие поражение нацисты оставили поле боя. В это день погибло сорок шесть анархистов, тридцать четыре нациста, двадцать три охранника правопорядка. Только после прибытия отряда полицейского спецназа были арестованы и разоружены остатки нацистов и более ста шестидесяти делегатов конференции анархо-синдикалистов. Среди погибших видных анархистов оказались оба Шапиро и Александр Беркман, тяжело ранен Дуррути, Бранду проломили череп, и он скончался на третий день в больнице, тяжело ранен оказался и Нестор Махно. Правда, последний выжил, но простреленное легкое так и не дало ему поправить здоровье, буквально через два месяца батька Махно умер в Париже.

Карл Эрнст успел вовремя сбежать. Правда, никакого интервью местному журналисту он не дал. Это была всего лишь приманка, способ успокоить жертву. Его очень аккуратно убрали, зачистив следы. О том, кто и когда это сделал удалось узнать через много-много лет из мемуаров одного офицера Вермахта, выполнившего поручение своего командира.

Глава двадцать четвертая. Дан приказ ему на Запад

Вена. Железнодорожный вокзал

9 ноября 1933 года

Я сижу на железнодорожном вокзале ожидая поезд на Париж. Конечная цель этой моей командировки — Берлин. Но у меня серьезные планы, поэтому напрямую в Германию не поеду. Купил все немецкие газеты, которые только можно найти в Вене. Как всё получилось, зачем я тут оказался? В ноябре в Штутгарте случилась та самая бойня, в которой кроме полицейских и сторон конфликта погибло одиннадцать случайных прохожих, а число раненых, которые оказались в больницах города достигло почти ста человек. В тот же день президент Гинденбург выступил с речью по радио, обвинив правительство в неспособности поддерживать порядок в стране. Президент ввел свое прямое правление, отправив правительство Объединенного фронта в отставку, ввел запрет на национал-социалистскую партию Германии, коммунистов, приказал распустить отряды штурмовиков СА и СС, а также разоружить отряды полицейского спецназа. Фон Папен был назначен премьер-министром страны. Фактически, Веймарская республика перестала существовать. Гинденбург заявил о проведении референдума (после того как стабилизируется ситуация в стране) по изменению конституции государства. Армия была поднята по боевой тревоге, получила приказ занять государственные учреждения, в первую очередь — полицейские участки и правительственные резиденции.

В ответ правительство заявило об узурпации власти президентом и фактическом государственном перевороте, призвав своих сторонников выйти на защиту законно избранной власти в стране. Почти вся полиция оказалась на стороне левого правительства, а штурмовые отряды армии не сумели не смогли блокировать подготовившиеся к обороне силы полицейского спецназа, созданного коммунистами. С резкой ответной речью выступил Эрнст Тельман. Второго ноября начались уличные бои в большинстве крупных городов Германии. Но в Берлине левые власть смогли удержать. Шестого стало ясно, что переворот в столице страны провалился. Надо сказать, что далеко не вся армия пошла за Гинденбургом. Но вот флот оказался становым хребтом переворота. Киль превратился в фактический центр мятежа. Моряки полностью контролировали город. Туда же отправился Гинденбург вместе с сыном и фон Папеном. Как стало известно, однозначно за маршалом и его подельниками оказались Восточная Пруссия, Шлезвиг-Гольштейн, Тюрингия и Ольденбург. Бранденбург, Ганновер и Мекленбург-Шверин полностью высказались за правительство левых. Остальные провинции Веймарской республики заняли выжидательные позиции. Полицейские силы в них курировались местными партиями, а отряды спецназа были слишком слабы, чтобы контролировать целые провинции.

Четвёртого ноября в Росток пришел караван судов из СССР с оружием, в том числе артиллерией, пулеметами, на причалы выгрузили пятерку бронеавтомобилей, правда, только один из них был пушечный. Но, в любом случае, броня оказалась очень к стати. Поляки проворонили отправку этого каравана — корабли загодя до событий стояли груженые в Ленинграде. Товарищи из Коминтерна и компартии Германии в рекордные сроки опустошили их трюмы и немедленно пустили всё это богатство в дело. Стало ясно, что Веймарская республика начинает распадаться в вихре гражданской войны.

Из стотысячной армии примерно три четверти поддержали устремления семейки Гинденбургов восстановить монархию в стране. Кроме того, на их сторону стало двадцать тысяч военных моряков, которые базировались в Киле и других военно-морских базах страны. Ускоренными темпами вооружался новый фрайкор, который из-за черных мундиров получил название «Чёрный фрайкор». Основу его составили ударные батальоны смерти, щеголяющие эмблемой с черепом с перекрещенными костями. Третьего ноября в Москву прилетела делегация правительства Веймарской республики с просьбой помочь восстановить порядок и законность в стране.

А пятого меня и Артузова к себе пригласил Сталин. В его кабинете кроме Кирова присуствовали военные — Шапошников, Ворошилов, Тимошенко и, естественно — нарком иностранных дел Молотов. Правда, меня удивило присутствие Маленкова, одного из верных помощников Сталина, и товарища Жданова. Откуда появился Жданов? Так совсем недавно комиссия проверила работу товарища Ежова и его близких «друзей» в Ленинграде. Признала ее неудовлетворительной, после чего ряд сотрудников были арестованы, а сам Ежов с понижением отправлен работать в Казахстан — даже не первым или вторым секретарем, ему дали возможность реабилитировать себя, занявшись мелиоративными и почвозащитными мероприятиями на местной целине.

— Товарищ Артузов, скажи, товарищ Кольцов готов к работе в Германии? Можем ли мы доверить ему координацию наших усилий в Германии?

— Думаю, что готов, товарищ Сталин.

— Точно думаешь? Не сорвётся ли товарищ Кольцов? Как совсем недавно сорвался?

— Товарищ Сталин, минуты слабости бывают у каждого. Но настоящий большевик умеет эту слабость преодолевать. Товарищ Кольцов сумел.

— Выйдите в приемную и подумайте еще раз, товарищ Артузов. Зайдёте через пять минут и дадите окончательный ответ.

— А пока товарищ Артузов думает, скажите, что сейчас происходит на границах Веймарской республики, товарищ Шапошников.

— Товарищ Сталин, по нашим данным вооруженные силы Германии составляют сто тысяч сухопутной армии и примерно двадцать пять тысяч в военно-морском флоте. В тоже время, это только верхушка айсберга. Как минимум, Гинденбург может в короткое время увеличить силы своих сторонников за счет фрайкора в три-четыре раза. Павда, в стране серьезные проблемы с тяжелым вооружением, но именно преданные президенту части располагают серьезными арсеналами. По имеющейся у нас достоверной информации, далеко не всё оружие было изъято победителями и кое-что немцы смогли припрятать в своих шахтах. Теперь по окружению. Такие страны, как Дания, Литва, Голландия, Австрия учитывать не будем, там армии маленькие и особых возможностей вмешаться в события в Веймарской республики у них нет. Польша. Сухопутные силы порядка трёхсот тысяч, армия имеет тяжелое вооружение, самолеты, танкетки, бронеавтомобили, артиллерию, в основном, французского производства. Более половины — почти сто шестьдесят тысяч сосредоточены на границе с СССР. На границе с Германией размещена пятидесятитысячная армейская группировка. Признаков мобилизации на сегодня не отмечается. Чехословакия располагает армией в сто сорок тысяч человек, при этом с тяжелым вооружением у них пока что не очень. Швейцария объявила о своем нейтралитете, мы ее тоже сбрасываем со счетов. Семидесятитысячная армия Бельгии. Но главный фактор, который может решить вопрос в гражданской войне — Франция, которая имеет под ружьем более шестисот пятидесяти тысяч сухопутных войск. Армия насыщена самолетами, танками, артиллерией. И, конечно же, Британская империя, которая сильна флотом, но ее сухопутные силы чуть более трехсот тысяч и по своему составу не впечатляют.

— Значит, вмешательство Польши или Франции может серьезно изменить положение дел? Я правильно понимаю, Борис Михайлович?

— Абсолютно, верно, товарищ Сталин.

— На послезавтра намечено заседание Лиги наций. Будут проталкивать запрет на поставку в Германию оружия любой из сторон конфликта. — взял слово Молотов.

— Это точные данные? — уточнил вождь.

— Точные, товарищ Сталин.

— Нам надо как-то так проголосовать, чтобы иметь возможность обойти эти ограничения. Без нашей помощи Веймарская республика не устоит. А вот и товарищ Артузов. Что скажете?

— Справиться, товарищ Сталин.

— Хорошо, раз товарищ Артузов считает, что товарищ Кольцов справиться, то мы выслушаем товарища Кольцова. Пусть он пока подождет в приемной, пока мы решим самые неотложные вопросы.

Решали они довольно долго. До меня руки у вождя дошли примерно через полтора часа. Он меня принимал одного.

— Скажите, товарищ Кольцов, что вы считаете, необходимо сделать первым делом?

— Товарищ Сталин, а какие у меня будут полномочия?

— Фактическое руководство советской миссией и всеми теми силами, что вы сумеете собрать, чтобы Веймарская республика устояла.

— Товарищ Сталин, во-первых, я не считаю, что левое правительство с социал-демократами сможет устоять. Уверен, что там уже идет раскол. Соглашателей у них хватает. Вы сами понимаете, что противостоять правительству Гинденбурга будут коммунисты и анархисты, причем вторые в Германии не столь многочисленны. Сами по себе левые обречены на поражение. Им потребуется помощь не только оружием, но буквально всем. В первую очередь людьми. Поэтому, пока есть такая возможность, я отправлюсь в Испанию.

— Зачем это?

Сталин был удивлён моим таким предложением.

— Товарищ Сталин, в Испании сейчас очень сильны анархисты. В тоже время их деятельность приведет рано или поздно к мятежу испанских военных. Да и расправы над священниками, как и террор в отношении зажиточной прослойки населения очень сильно мешает установлению социалистического строя в стране. Хочу предложить анархистам перекинуть в Германию несколько интернациональных бригад. Благо, пока во Франции более-менее нейтральное правительство, которое не хочет воевать с немцами, но с удовольствием пропустит туда «порезвиться» товарищей-анархистов. Главное будет их вооружить и сделать так, чтобы это произошло уже на территории тевтонов. На этом этапе мне нужны соответствующие полномочия, связь с посольством и нашими товарищами, которые смогут обеспечить выход на представителей французской разведки.

— Неожиданный подход. — вождь ухмыльнулся.

— Зато удастся и остроту положения в Испании снизить, и большую свинью Гинденбургу подложить. Вот только надо что-то серьезное французам предложить…

— А сколько вы сможете сформировать бригад в Испании? Не прикидывали?

— Думаю, в первой волне сможем отправить от шести до десяти тысяч. А вообще боевые организации анархо-синдикалистов в Испании — это около ста тысяч человек, половину вполне можно использовать в Германии.

— Допустим.

— В Германии, считаю, что моей целью кроме осуществления помощи правительству будет организовать вывоз в СССР военных заводов с тем, чтобы организовать производство стрелкового и прочего оружия, плюс предоставление убежища ученым и инженерам, которых у нас серьезный недостаток. Главное — организовать надежный мост между Веймарской республикой и СССР. При этом надо учесть, что много потенциально военных производств располагаются в Восточной Пруссии.

— Хорошо, мы подумаем над обеспечением надежного моста. Но почему вы считаете, что это так необходимо?

— Думаю, что американцы очень резко обрубят нам помощь в строительстве промышленных предприятий, как только мы ввяжемся в германские дела. Дело в том. что у англо-саксов планы разобраться с СССР никуда не делись. Но единственная сила, которая может представлять на наших границах угрозу — это как раз Германия, если исчезнет Польша. А Польша и Румыния… Их хотели использовать против нас, но они-то никак не смогут нас переломить. А у немцев уже есть положительный опыт. Но для этого надо, чтобы Германия и СССР находились примерно на одном уровне развития военно-промышленного потенциала. А мы сейчас Германию из их планов выключим, и надолго. Интервенция Антанты? Да еще с такими длиннющими путями снабжения? Малоэффективно. Значит, они направят все силы на победу Германии. А нам надо как можно больше ее ослабить, чтобы у нас был запас по времени и большее окно возможностей. Поэтому максимально вытащить из Веймарской республики всё, что только возможно.

— Завтра утром я жду ваши предложения, товарищ Кольцов. Артузов подготовит вашу поездку. Наши товарищи вам помогут и в Испании, и в Германии. Во Франции тоже будет один контакт. Но там мы не настолько влиятельны. И ещё, учтите, что белогвардейцы, которые в Париже воду мутят имеют на вас очень большой зуб. Будьте осторожны!

На следующий день мой план был в целом одобрен, но Иосиф Виссарионович внёс некоторые коррективы. Потом Артузов настучал мне по голове за не вовремя проявленную инициативу. Был послан. Вернулся с бутылкой красного полусухого. И вот я в Вене.

Перечитав большую часть газет, я обратил внимание на трёх человек, прилично одетых с довольно простецкими лицами. Внимание обратил только потому, что у одного из них было перевязана голова. Он улыбнулся. Смуглое лицо, белоснежная улыбка, густые брови. Я ведь видел этого парня! Где? Кто он? Хосе! Хосе Дуррути. Точно! Я встречал его в Барселоне. Это же анархист, который участвовал в покушении на короля Альфонса. Вот же чёрт. А почему он перевязан? Ранен? Был на конференции в Берлине? Он помнит меня? Впрочем, я в гриме, но, если постараться о себе напомнить… Чёрт… рискнуть или нет? Если так подумать, то нам всё равно надо будет контактировать, уверен, что парню не терпится отомстить. Рискну. Я подхожу к ребятам, которые при моем появлении как-то сразу напрягаются. Не сомневаюсь, что у них какое-то оружие при себе есть. Если не короткоствол, то ножи должны быть — стопроцентово.

— Хосе? Добрый день Вы должны меня помнить. Барселона. Русский журналист.

— Извините, вы ошиблись, я не Хосе.

— Да, бывает, просто вы очень похожи на моего знакомого, которого я хотел отыскать по приезду.

— Вы едете в Барселону, а встречаете вашего знакомого в Вене? Вам, господин руссо, не кажется, что это очень странно?

— Земля квадратная, люди часто встречаются за ближайшим углом. Но извините, ошибся. Правда, если вы тоже ждёте поезд на Париж, то мы с вами будем путешествовать вместе.

Ага, я-то заметил, что Дуррути меня узнал. Но пока на контакт не идёт.

— Очень может быть. — буркнул и отвернулся к своим товарищам. Ладно, я человек терпеливый. Скорее всего, на поезде смогу с ним переговорить. А если нет — то придется идти на контакт в Барселоне. Куда я денусь. Моя проблема в том, что у анархистов нет единого руководящего центра. Объединения есть, но при этом не только каждая организация, а каждый индивидуальный анархист никому не подчиняется, они объединяются хаотично, добровольно. В этом их слабость, в этом же и их сила.

Когда мы покинули Австрию, я выбрался в тамбур вагона покурить. Тут нарисовался и Дуррути.

— Ну что, руссо, пойдем к нам в купе, поговорим? Или ты боишься?

— Если бы меня звали кардинал Сольдевилла, то боялся бы, а так кого мне опасаться?

— Ха, значит ты, руссо, меня опознал. Не бойся, не обижу. Идём.

Мы пошли в соседний вагон, в котором группа из трех анархистов заняла целое купе. Так что разместился там с комфортом.

— Что хотел сказать, руссо?

— Микаэль Рингауэр. Гражданин Веймарской республики. Но ты меня правильно вспомнил, Буэнавентура.

— Рафаэль Сантис к вашим услугам, господин Рингауэр.

— Ну вот и познакомились. Теперь о деле. Я думаю, вы были в Штутгарте, когда там случилось нападение нацистов. Это правда?

— Предположим.

— Я знаю ваш характер, сеньор Сантис, думаю, вы очень захотите отомстить виновным в этом нападении.

— Предположим. И что?

— Вы поможете мне, я помогу вам.

— В каком плане?

— Я точно знаю, кто стоит за этим нападением. И это не Геринг и руководство НСДАП.

— Вот как?

Дуррути задумался.

— Знаете, Микаэль, я не доверяю коммунистам. Вообще. Но если мы можем быть друг другу полезны… Нам надо подумать и посоветоваться.

— Хорошо, Рафаэль, я еду в купе один. Когда что-то решите, я буду ждать вас.

Через час один из самых известных испанских анархистов появился в моем купе. Я как раз пил чай. Когда Хосе сел напротив меня, я подсунул ему стакан чая и печенье, которое вёз из Вены. Что делать, на вокзале попробовал эти похожие на рогалики маленькие печенюшки и не удержался, набрал себе в дорогу.

— Угощайтесь, Рафаэль.

— Благодарю, что вы хотели от меня и моих товарищей?

— Веймарская республика не устоит без помощи всех неравнодушных сил. У меня есть полномочия на формирование в Испании интербригад, которые отправятся в Германию и дадут прикурить Гинденбургу.

— Вот как? Анархисты не против надрать задницы офицерью, вот только с оружием…

— Оружием снабдит СССР.

— И как мы попадем в Германию.

— Прорабатывается маршрут через Францию.

— Они пропустят тысячи вооруженных людей? Если договоритесь про проезд наших ребят через Францию — мы в деле. Моя группа точно. За остальных сказать не могу, но поговорим с ребятами.

— Меня устроит такой расклад.

— И что скажете по моему вопросу?

— Скажу, что Геринг, который сейчас первое лицо в НСДАП отказал Гинденбургу в поддержке и тем более не захотел участвовать в провокации, которую ему предложили провести. Но вот среди руководителей СА нашлась паршивая овца. После гибели Гитлера в его партии наметился раскол. Нападение организовал помощник Рёма Карл Эрнст.

— Вот как…

— Только, думаю, вы его не найдёте. Скорее всего, его уже убрал тот, кто на самом деле организовал эту бучу.

— Почему вы так считаете, Микаэль? — Дуррути выглядел весьма озадаченным.

— Карл Эрнст исполнитель. У него ни на грош фантазии и ноль инициативы. Но его кто-то крепко держал за яйца. И этот кто-то… полковник Николаи. Официально у Гинденбурга разведки нет. Николаи тихо-мирно сидит на пенсии. Но такая комбинация как раз в его стиле.

— Это всего лишь подозрения…

— У нас есть человек в окружении Гинденбурга. Это проверенные данные. Сын Гинденбурга в сентябре встречался с полковником Николаи и они договорились. Полковник живёт вот тут.

Я черкнул адрес.

— И учтите, то, что дом не охраняется — это только видимость. Этот паук всё ещё очень и очень опасен, и очень-очень осторожен.

Мой собеседник сверкнул ослепительной улыбкой.

— Мы тоже не лыком шиты[1], господин Микаэль.

[1] Он применил другую поговорку, но ближе всего по смыслу ее значение можно было передать именно таким образом.

Глава двадцать пятая. Преступление и наказание

Свободный город Данциг

3–4 декабря 1933 года

Воскресный день третьего декабря начался хмурым утром, грозившим разразиться дождём или снегом. Хотя и снег пополам с дождём тоже был более чем вероятен. Макс фон Рейтерн реагировал на эту погоду самым неприятным образом: со вчерашнего вечера ныли старые раны, полученные в годы Мировой войны, а их было немало. Две контузии, три тяжелых ранения, последнее из которых привело к тому, что правую ногу ему отняли почти по колено. Барону Рейтерну исполнилось пятьдесят четыре года. Он закончил войну майором, был награжден дважды — и оба креста получил в окопах, в штабах не отирался. Он был неплохим командиром, но от его полка под конец войны в живых сталось не более полутора сотен человек. Это если не считать примерно такого же количества инвалидов, подобных ему. Мировая война жестоко прошлась по семье фон Рейтернов. Его единственный сын погиб на Западном фронте в свои девятнадцать лет, провоевал всего две недели, как его подразделение попало под газовую атаку. Жена и обе дочери барона погибли уже после войны. Поместье Рейтернов оказалось на тех землях, которые отошли Польше. И они не успели перебраться в Германию. Благодарные польские соседи навестили поместье и помогли его любимым женщинам переселиться на тот свет. Макс остался один как перст. Единственной вещью, которая осталась ему от прошлой жизни оказался охотничий штуцер с оптическим прицелом, который ему присобачил на фронте полковой умелец, мастер-оружейник Дитмар Ноймар из Лейпцига. Майор оказался очень неплохим стрелком, когда у него была возможность, он устраивал охоту на англичан, против которых действовал его полк. Сорок шесть подтвержденных исполненных целей. При этом у майора был свой кодекс — он выбивал исключительно офицеров и снайперов противника. Простых солдат никогда на охоте не трогал. А вот вражеских бекасников уничтожал с особым удовольствием — из на его счету было больше половины — двадцать семь! После войны и потери семьи Макс остался фактически без средств к существованию. Правда, помогли боевые товарищи. Устроили бухгалтером в небольшую конторку, оформлявшую отправление грузов через порт. Из-за своего скрупулезного и въедливого характера оказался на нужном месте. Заработок был небольшой, но позволял оплатить неплохую съемную квартиру, пусть и не в самом центре города.

Да и на пропитание хватало, хотя и в притирку. От курения сигар отказался, перейдя на дешевые папиросы, совсем бросить курить даже не думал. А вот покупка одежды была уже проблемным мероприятием и приходилось тщательно взвешивать, в чем себе отказать, чтобы прикупить что-то крайне необходимое.

Макс вышел на балкон, привычно закурил, глубоким вдохом втянул в легкие ароматный дым, от которого сразу же стало першить горло. Чёрт возьми, опять этот горлодёр придётся покупать, на хорошие папиросы просто нет денег. С этими грустными мыслями он поставил на плитку чайник, кофе заваривал исключительно горячей водой, при этом постепенно доливая в джезву два раза воду, чтобы пенка, как минимум, трижды поднималась и опускалась — так кофе отдавало весь свой вкус и аромат. Раньше Хелен сама готовила мужу этот напиток, но увы… Вспомнив жену, Макс почему-то решил отложить кофепитие, встал у небольшой иконы и несколько минут помолился. Прочитав необходимый набор молитв, почувствовал облегчение. И только потом взял уже почти остывший кофе, подумал, выплеснул его в раковину и поставил новую порцию. Да, как-то утро совсем не задалось. Посмотрел на настенные часы — показывали половину десятого. С чашкой кофе застыл у окна, всматриваясь в небесную серую хмарь, закрывшую город.

И тут чуткий слух военного услышал какой-то слишком знакомый звук, напоминающий барабанную дробь. Неужели где-то стреляют? Выйти на балкон? Ну уж нет, если что-то происходит, лучше понаблюдать за этим с укрытия. Из окна открывался хороший вид на улицу. А вот и патруль — десяток возбужденных патрульных неслись в сторону железнодорожного вокзала, под началом офицера, размахивающего пистолетом. Надо заметить, что полицейские части в городе состояли из немцев, по большей части, ветеранов Мировой войны (тогда ведь никто еще не знал, что это была Первая мировая война). А через каких-то десять минут выстрелы раздались совершенно отчетливо и именно от железнодорожной станции. А еще через несколько минут зубы Макса чуть не раскрошились от злости — по улице пронеслась группа всадников, на пике одного из них он заметил красно-белый флажок. Да и форма не оставляла никаких сомнений — это были польские уланы. Барон поморщился — дешевый протез причинял массу неудобств, но сейчас ему было не до терзаний боли — он постарался настроить радио на местную волну. Но из динамика раздавался какой-то дикий треск и шипение, что-то пытался пробубунить диктор, но расслышать и слова было невозможно. Еще минут через сорок фон Рейтерн увидел броневик, который медленно полз посередине улицы, за ним осторожно передвигались солдаты в ненавистных конфедератках.

(польская конница на улицах Данцига)

Радио заработала в два часа по полудни. Взволнованный голос диктора сообщил, что согласно приказа верховного главнокомандующего и для предотвращения беспорядков армия Польши берет город под свой контроль. Гражданам вольного города Данцига предлагалось оставаться на своих местах и выполнять указания новых властей. Дальше заиграла бравурная музыка — гимн новых хозяев города. Барон добрался до своего бара и налил в рюмку французского коньяка — остатки былой роскоши. Пил он мало, но сейчас понимал, что ему просто необходимо чем-то залить этот ужас. Проклятые пшеки снова его достали, на этот раз тут, в Данциге. Проклятье! И что ему теперь делать? Конечно же, завтра на работу не надо будет идти. Значит сегодня есть возможность хорошо так выпить. Этим он и занялся. Закусывать не стал. Коньяк закончился на удивление быстро, зато нашлась еще бутылка дешевого шнапса. А на утро понедельника сушило во рту и хотелось очень сильно пить. И голова раскалывалась. Почти ледяной душ снял головную боль. Макс выглянул на улицу. На противоположной стороне улицы натягивали большие полотна с цветами польского знамени. Макс немного подумал, прикинул, для чего могли этим украшательством заниматься, в это время в его квартиру стали стучаться. Не обращая внимания на стук, он тяжелым шагом прошёл на кухню и достал из неприкосновенного запаса хорошую кубинскую сигару. Единственную. Всё, что у него осталось от былой роскоши. Дверь не выламывали. Стук быстро прекратился. Он услышал, как стали ломиться к соседям. Впрочем, это мало его волновало. Ушли? Да, точно, он на всякий случай подошел к двери. Соседи тоже не открывали. И правильно сделали. Шаги удалились. Хорошо. Макс вернулся в комнату и вытащил свой охотничий девайс. Погладил аккуратное ложе, собрал штуцер, достал оптический прицел, установил его. Посмотрел свои запасы — у него было всего пять патронов. Впрочем, вполне достаточно. Аккуратно из-за занавески осмотрел улицу, там носились паны, осматривали дома, на тротуарах появилось оцепление — солдаты, конечно же, никакой местной полиции. Посмотрел на часы. Полдень. Примерно через пятнадцать минут движение на улице прекратилось. А еще через две-три минуты, показавшиеся ему вечностью, от вокзала показалась колонна польской конницы, идущая торжественным маршем. Впереди на белом коне ехал человек в маршальском мундире, его сопровождала свита, за ней знаменосцы с польскими флагами, а затем по четыре в ряд двигались всадники с обнаженными саблями. Угол был не самым удачным. Пришлось подождать, пока колонна проедет под его окнами, когда же проехали первые ряды, барон аккуратно приоткрыл окно, чуть отошёл вглубь комнаты и тщательно прицелился. Первый же выстрел разнёс едущему первым всаднику череп. Привычно быстро вставил новый патрон, поймал в прицел еще одну фигуру в генеральском мундире, выстрелил, фигуру снесло с лошади, на улице поднялась паника. Он быстро перешел к окну на кухне, открыл его и сделал подряд еще три выстрела, совершенно спокойно, как делал это на фронте, вылавливая в прицел фигурки ненавистных лимонников.

Дожидаться, когда в его дверь вломятся пшеки фон Рейтерн не стал. Наградной револьвер. Пуля в висок. Он уходил из жизни совершенно спокойным.

Маршал Пилсудский, который так хотел проехать по Данцигу как победитель на белом коне лежал на грязной мостовой, так и не осознав той глупости, которую он совершил. Стремление захапать больше, чем имел по праву всегда была отличительной чертой истинного польского пана. Рядом с ним валялся генерал Рыдз-Смиглы. Этому повезло больше — пуля пробила лёгкое. Его прооперируют, спасут. Но сделанного не воротить — польские паны сами того не желая, открыли ящик Пандоры. А за все удовольствия, как гласит народная мудрость, надо обязательно платить.

Эпилог

Барселона

12 декабря 1933 года

— Скажи мне, почему ты тогда сказала, что…

— Потому что…

— Исчерпывающий ответ.

— Ты или слишком глупый, или смеешься надо мной.

Я встретил свою прекрасную каталонку на третий день по приезду в Испанию. Тогда и выяснилось, что моя Паола — это Лина Одена, комсомолка из Каталонии. Впрочем, я еще в Париже подозревал, что наша встреча была неслучайной. Я приглаживаю ее черные непокорные жесткие волосы, прижимаю к себе и спрашиваю:

— Ты поедешь со мной?

— Что ты хочешь мне сказать?

— Я не хочу тебя отпускать от себя, Лина.

— Это что, признание?

— А если это предложение?

— А разве ты не женат?

— Я свободен, будто птица в небесах.

Конечно, это была цитата, ну вырвалось. Иногда из меня прёт моё время, ну куда мне деться?

— Мои товарищи? Моя работа?

— Лина, у меня тоже серьезное дело. Очень серьезное. Я думаю, смогу попросить, чтобы по линии Коминтерна тебя командировали в моё распоряжение.

— В твоё полное распоряжение? Я правильно понимаю?

Она улыбается. И во мне всё внутри переворачивается. Самое удивительное то, что как только я встретил Паолу, то есть Лину, то есть Паулину Одену Гарсиа, Кольцов куда-то исчез. Я перестал ощущать его присутствие. Как будто его нет вообще. Понимаете, раньше, когда он куда-то прятался, я всё равно чувствовал, что он рядом. Он мог обидеться, мог дуться, как мальчишка, но я точно знал, что он есть. А тут просто пустота какая-то. Не могу понять, что произошло.

— Лина, я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Ты станешь моей женой?

— Вот счас, прямо с постели встану и сразу же стану!

Ага, язычок у неё острый, палец в рот не клади. При этом понимаю, что накосячил, мог бы выбрать для предложения и другое время и другое место, вот только стоит мне выйти из комнаты, как тут же куча дел навалиться — головы не поднять. Через три дня отправляю первую сформированную интербригаду в Германию. И не надо говорить мне, что мы долго ее собирали. Дольше всего я провозился во Франции. Очень не хотели наши друзья «левые» пропустить через свою страну толпу вооруженных анархистов. Пришлось их успокаивать, дать некоторые гарантии, а еще — в Марсель прибыл небольшой кораблик с золотом. Привезли значительную частью еще царских долгов, о чём широко рассказали в прессе, вызвав скрежет зубовный на острове через Пролив.

А ослик, груженый золотом — это самое мощное и безотказное оружие массового поражения во всех войнах человечества. Главное — мне удалось разбавить неуправляемых анархистов троцкистами и коммунистами, они хоть что-то понимают в плане дисциплины. И еще — отбирали только тех, кто проходил службу в армии. Кстати, почему-то среди анархистов много моряков. Когда я предложил флотским забрать у них этих вечных буянов, там только вздохнули от облегчения. Почти восемьсот человек в Первой Интербригаде имени Мировой Революции как раз морская анархическая пехота. И командует этой бригадой тот самый Хосе Буэнавентура Дуррути.

Ну что же, остаётся последний аргумент. Достаю простенькое золотое колечко. Купил его в Париже, когда ездил договариваться. Да. Простенькое, потому что использовал все собственные деньги, не брать же из подотчётных — не поймут. А у меня лично оставалось не так много — заработки и командировочные как-то в последнее время не слишком-то радовали. И что я без Кольцова буду делать? Без его таланта? Ладно. Прорвёмся как-нибудь. В общем, достаю я колечко и спрашиваю, или она согласиться стать моей женой. Губки надула:

— В церковь не пойду!

— Так я и не зову, Лина, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Понимаешь? Официально. Да?

— А она в ответ заревела и уткнулась мне лицом в грудь. Да, Миша, не богатырская у тебя грудь, но если мы эту девочку грудью не прикроем, жалко будет…

— Я так понимаю, что ты согласна?

И кто тебе, дураку, на такое ответит, если ты до сих пор ничего не понял? Женщины — это тебе не высшая математика, тут чувствовать надо… да…

От автора: кому понравилась книга не забудьте вознаградить автора лайком или донатом. Я не обижусь.

Первый том тут: https://author.today/work/268031

Продолжение тут: https://author.today/work/309124

Content

Влад Тарханов
Мы, Мигель Мартинес. Гражданская война