Мы, Мигель Мартинес. Накануне

Предисловие

Влад Тарханов

Мы, Мигель Мартинес. Накануне

(роман)

Предисловие

Москва. Кремль.

Современность

Когда вызывает высокое начальство, ничего хорошего от этого ожидать не приходится. Конечно, к Самому никто руководителей проекта «Вектор»[1]: научного, академика Марка Соломоновича Гольдштейна, и куратора проекта от силовых структур (фактического его руководителя), Валерия Николаевича Кручинина, генерал-лейтенанта ФСБ не вызывал. Они попали на ковер к человеку, который в иерархии власти находился на несколько ступенек ниже Президента, тем не менее, кое-кто считал его одной из «башен» Кремля. Во всяком случае, Сам ему доверял и, товарищ Н. курировал значительные и важнейшие проекты, связанные с безопасностью страны. Его кабинет был обставлен в современном стиле — не под хай-тек, но и без показной роскоши, приличествующей ушедшему поколению руководителей. Тут всё было функционально, в меру дорого, но собрано весьма умелым дизайнером в целостную гармоничную композицию. И ничего лишнего, что отвлекало бы от работы. Плюс обязательный портрет первого лица государства на стене за спиной товарища (или господина) Н.

— Присаживайтесь, господа! — кивнул на приветствие и широким жестом предложил располагаться за массивным столом в удобных креслах. Как только посетители расселись, чиновник тут же перешёл к делу.

— Итак, господа, хочу задать несколько вопросов. Скажите, что сейчас происходит с объектом М-32–08?[2]

На этот весьма неудобный вопрос первым набрался мужества ответить академик Гольдштейн.

— После событий тридцать пятого — шестого годов объект стал стремительно удаляться от стержневой реальности. К сожалению, вскоре мы не сможем наблюдать за происходящим там без затрат значительного количества энергии.

— А что говорят ваши специалисты, какие прогнозы развития событий ТАМ и как они смогут помочь нам ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС?

Марк Соломонович тяжело вздохнул, но обманывать столь высокое начальство — себе дороже, поэтому произнёс правду:

— Мы считаем, что вторая мировая война начнётся позже, не в тридцать девятом, а в сороковом или даже в сорок первом и с нападения Германии на Францию. И только потом последует Испания и война против ГДР-Польши. Но в случае такого сценария расхождения станут еще мощнее. И никакая информация из этого параллельной реальности к нам попадать не будет.

— То есть, даже чисто научный интерес мы удовлетворить не сможем? Я правильно понимаю?

— Абсолютно.

— А о переносе в этот объект матрицу корректора не думали? — поинтересовался чиновник.

— Обсуждали, потом рассчитывали. Для этого необходимо вот такое количество энергии, а через месяц потребность возрастет в полтора раза, дальше — хуже. — с объяснениями выступил генерал Кручинин.

— Валера! Ну, это же несерьёзно. — Н. был старым знакомым генерала и мог позволить себе такое панибратское обращение, только по имени.

— Поэтому мы просим выделить нам сверх лимита необходимое количество мощностей через пять дней. Корректор у нас есть. Вот! — и генерал подвинул на стол руководителя из администрации папку с докладом. Начальство быстро пробежалось глазами по документу, криво усмехнулось. И сказало:

— Нет, Валера, нет! Это слишком рискованно. Посмотри, к чему привёл всего один ваш прокол! Сколько людей пропало от фиолетовых молний, как назвали этот феномен журналисты? Вот и эта ситуация возникла, потому что в параллельную реальность занесло неподготовленного человека![3]

— У нас всё подсчитано! — довольно едко заметил академик Гольдштейн. Эта его фраза напомнила знаменитую фразу из «Двенадцати стульев»: «у нас все ходы записаны». Наверное, Марк Соломонович уже спрогнозировал, к чему ведет весь этот разговор, поэтому и дерзил, правда, с оглядкой, высокому начальству.

— Знаем мы ваши подсчеты. Только это не на Луну слетать, тут надо рассчитывать точнее, а то организуете здесь черную дыру, прямо под Москвою… Нет, господа, этого мы сделать вам позволить не можем. А то еще и будете всё в спешке гнать… нет, нет и еще раз нет!

Начальство недрогнувшей рукой начертило на прошении Кручинина резолюцию «Отказать». Потом выложил на стол сигары, заметив:

— Это Куба.

За ним бутылочку арманьяка:

— Франция.

Вот и стопочки нарисовались. Как и лимон, а секретарша занесла кофейник, от которого шёл пар и чашечки мелкого диаметра.

— Валера! Марк Соломонович! Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие: нами, руководством страны, принято окончательное решение прикрыть проект «Вектор». В условиях, в которых находится наше общество и переводе экономики фактически, на военные рельсы, вы же понимаете… ваш проект потребляет слишком много энергии. Это сейчас недопустимо. У тебя, Валера, месяц на ликвидацию коллектива, прикинь, кого в какой сфере можно использовать, а мы его в другие проекты раскидаем, сам знаешь, у нас сейчас есть необходимость в быстрой модернизации нашего оружия. Мест в секретных шарашках с избытком. И не забудь про надёжную консервацию объекта. Кто знает, как дальше пойдут дела. У вас, Марк Соломонович, три месяца на составление подробного отчета по вашей теоретической части и практическим результатам. На это время можете привлечь пару-тройку специалистов из научного отдела проекта. Мы их потом перераспределим. Вижу, всем всё ясно! Тогда, вздрогнули!

[1] См. серии романов «На острие истории», «Михайловичи», где подробнее изложено про работу организации, занимающейся темпоральными исследованиями.

[2] Так в проекте «Вектор» обозначили параллельную реальность, вызванную спонтанным переносом нашего современника, Пятницына, в сознание известного журналиста и писателя Михаила Кольцова в 1932 год.

[3] Перенос Пятницына в Кольцова произошёл случайно, когда в его автомобиль попала шаровая молния, фиолетового цвета — результат природного катаклизма, описанного в серии «Михайловичи». О том, что произошло в новой реальности рассказывается в предыдущих романах цикла «Мы, Мигель Мартинес».

Глава первая

Санаторий

Глава первая

Санаторий

Где-то под Москвою, недалеко от деревни Горки

Декабрь 1936– февраль 1937 года

Тиха зимняя подмосковная ночь. Звезды мерцают так ярко, неожиданно погода безоблачная, видать видимо скорее всего поутру будет крепчать мороз. Крайняя на сегодняшний день папироска скуривается почти до самого финала, обжигая на мгновение губы. В душе у меня пусто. Боль… нет, не ушла, скорее всего, правильно будет сказать, что притупилась. Я сломался. Наверное. Это правильное определение тому состоянию, которое овладело мною после того, как узнал о смерти Лины. Она была не слишком хозяйственной женой. Нельзя сказать, что совсем не умела готовить, но её стряпня соответствовалачисто каталонской традиции с массой острых специй и мой желудок протестовал против такого насилия. Не слишком любила убирать, этим занималась нанятая прислуга. Увы, у меня впервые появилась домработница в московском жилье. Что у нас было общего, кроме постели и жарких часов, проведенных вместе, занимаясь сексом? Общее дело? Тут тоже возникали некоторые нюансы. Паулина Оденсе не просто числилась, а состояла до последних дней сотрудницей Коминтерна, воспитанной именно в его традициях, почти готовая троцкистска. Правда, после знакомства с вождём, личного знакомства, она прониклась к Иосифу Виссарионовичу подлинным уважением, но всё-таки, порой, сомневалась в правильности его идей последнего периода.

И всё-таки мы были очень близки друг другу. Это какая-то химия, из-за которой ты сразу чувствуешь, что перед тобой именно тот человек, которого ты искал всю свою жизнь. Меня тревожит то, что Миша Кольцов, с которым мы делили сознание этого тела, после смерти Марии Остен как-то сразу сник и исчез из моего сознания навсегда.[1] До сих пор не отзывается. Неужели и моя матрица сознания сейчас рассеется, под воздействием психологического стресса? И кем тогда станет это тело? Безумцем, живым трупом, зомби, овощем? Или Миша Кольцов вынужден будет вынырнуть из психологических глубин и снова жить? Не могу понять. В мозгу не укладывается. Чёрт возьми… Я ведь говорил, что любовь — это вопрос времени. Но мне кажется, что у меня весь лимит на время исчерпан. Неужели даже ранее, чем у Кольцова?

Я вернулся в СССР 29 декабря, накануне Нового года. Буквально на пару часов заглянул на свою квартиру в Доме на Набережной. Заскочил к брату Боре, вручил ему сувениры для него лично и для его супруг и детей. Потом помчался в ведомство Артузова, но уже из ИНО не вернулся. Засел писать подробный отчет, который утром следующего дня занёс Артуру. И прямо на выходе из евойного кабинета меня под руки приняли два товарища из ведомства товарища Кирова. Во всяком случае, мне так показалось. Много чего ожидал, но, чтобы вот так сразу взяли в оборот, не рассматривал даже в виде гипотезы. Потом «пока еще товарища кольцова» перевезли на Лубянку, где я написал повторно подробный отчет об испанских делах. Потом продублировал его еще раз, уже для другого следователя.

Первый был старшим майором госбезопасности, если не ошибаюсь, это звание почти что равно армейскому полковнику[2]. Но я в этом не уверен, в любом случае, шишка немаленькая. Крупный, солидный мужчина с квадратным лицом, густыми бровями, массивной нижней челюстью и тяжёлым взглядом. Второй же обычный лейтенант госбезопасности, молодой крысёныш. Он и во внешности что-то от этих противных созданий имеет. Отталкивающая внешность. В общем классическая схема: злой следователь и очень злой следователь. Поясняю: крысёныш — это очень злой. Примерно каждый третий допрос он сопровождал аккуратным, но очень болезненным силовым воздействием. Попросту — бил, но так, чтобы внешне следов не оставлять. Майор физическое насилие не применял, но его тягучие допросы долбили по мозгам не хуже бейсбольной биты (как-то раз, в ТОЙ реальности мне неудачно так прилетело, до сих пор помню эти непередаваемые ощущения). Короче говоря, вместо этого мозголомства, лучше бы меня регулярно били и добили бы до закономерного итога.

Мне стало абсолютно всё равно. Скажете, так не бывает? Отчего же? Но и идти на поводу у следствия, которое искало в моих действиях крамолу, я не собирался. Нет, знаю, что при необходимости, крамолу, родимую, в моих действиях можно обнаружить и без мелкоскопа. Мне говорили, что этот гондон-редактор из «Правды», корректируя мои статьи, кричал, что Кольцов вражеский агент и его надо расстрелять. Интересно, эта падла всё ещё бегает со своим шпицем вокруг Чистых Прудов? Чтоб ему под ноги Аннушка пролила подсолнечное масло! Острослов тупой! Тоже мне родственник товарища Берлиоза, Воланда на его седую голову! Но как оказалось, на все закидоны следаков, мне просто насрать. Я не видел смысла сопротивляться, я не видел смысла в жизни вообще: знания до Сталина я как-то донёс, что-то полезное совершил, а что мне дальше делать? После смерти Лины мне стало всё равно. А почему не подписывал признательные показания? А из-за своего природного упрямства. Пусть лучше тут умучают, но ничего, собакам не скажу, и ни в чём не признаюсь.

(Фотография из следственного дела Михаила Кольцова, 1939 год)

Меня даже не возмущало, что ко мне обращались «гражданин Кольцов», подчёркивая, что никакой я им не товарищ. Так это правда, этим товарищам я не товарищ! А гражданин тоже не плохо, отдает чем-то древнегреческим или, на худой конец, римско-республиканским. В общем, пока меня били и допрашивали, используя все возможные методы психологического давления, я отписал еще раз пятнадцать различные детали своих испанских приключений. Удивительное дело, но по Германии ко мне никаких вопросов не было, а вот по Испании — более чем. Отчего это? Неужели кто-то под меня копает? Если же да, то кто? Кому я там дорожку перебежал? Пока что это только вопросы. Мои вопросы, и задать их некому. В камере я один. Самая паршивая пытка — это бессонницей. Мариновали так пару дней, наверное, в таком состоянии очень быстро теряешь способность ориентации во времени. В общем, сколько дней меня прессовали, прежде чем начался настоящий допрос — сказать точно не могу. Но вот, во время очередного разговора со старшим майором госбезопасности и прозвучало то, из-за чего всё это и проходило.

— Гражданин Кольцов, вы утверждали, что на все свои действия вы получили карт-бланш от руководства. Предъявите нам его, сразу же будете свободны. Понимаете сами, это документ решает всё. Почему вы нам его сразу не предъявили?

Ну вот… началось. Во-первых, я никому про свое удостоверение от Сталина не говорил. Только в Испании я воспользовался им буквально два или три раза. Не более того. И старался о наличии «письма кардинала для миледи» вообще не упоминать. Этот небольшой клочок шёлка был всё время со мной. Даже когда я находился в руках испано-американских агентов, этот «вездеход» находился со мной. Я его надежно спрятал, как — мой личный секрет. А когда приехал в Москву, сумел перепрятать его, как только добрался домой. Конечно, не на своей квартире, теперь у меня не было даже малейшего сомнения: эти «товарищи» из органов там побывали и ничего не нашли. Дело в том, что в доме были галереи и переходы, а в одном из них я и оборудовал тайник, который присмотрел еще год назад. Как знал, что пригодится. Тут меня от моей одежды освободили, выдав нечто, что должно напоминать арестантскую робу — какой-то бесформенный мешок без пояса, в котором мне было постоянно холодно. Правда, пока что не заболел, наверное, держался из-за злости, главное, что держался. Я читал, что в экстремальных ситуациях организм мобилизуется и вероятные болезни отходит на второй, даже третий план. Зато этот вопрос сразу же расставляет акценты ситуации. Например, я не уверен, что нахожусь на Лубянке. Ведь глаза у меня были завязаны, а машина покружила по городу достаточно долго. Сначала я решил, что меня специально таскали по городу, чтобы запутать. А теперь появилась уверенность, что я не в подвалах ведомства товарища Кирова нахожусь, и эти два следака к системе НКВД если и имеют отношение, то только как копирайтеры, в смысле, скопировавшие оболочку, но вот смыслы были совсем другие.

— Понятия не имею, о чём это вы, гражданин следователь. — отмахиваюсь от щедрого предложения псевдомайора.

— Вот это ты, Миша, зря!

Не знаю, зря или нет, но только теперь я понял, что до сих пор меня не били, так, приласкали. А тут в кабинет, посмеиваясь, зашёл псевдолейтенант и они на пару принялись меня обрабатывать. Спасительная темнота не сразу спасла меня. Дважды меня отливали ледяной водой. И снова били. Явно в этом деле они имели большой опыт. Было адски больно. Помогало только мысль, что бьют не меня, Михаила Пятницына, а, блядь, Мишу Кольцова… этакое раздвоение личности наоборот. Антишизофрения. С третьего раза темнота пришла надолго.

Очнулся я в одиночке. Зеркала, как вы понимаете, под рукой не было, убедиться в том, что похож на отбитый кусок мяса не смог. Наверное, пару ребер мне всё-таки сломали, суки хреновы! И не только, попытался поссать — получилось кровью, значит, почки тоже отбили. В общем, хреново всё, очень хреново. И как это я не понял сразу, что тут что-то неправильно. Ведь, если вопросы были бы у товарища Сталина, то со мной стали работать два брата-гипнотизера. Они ведь даже в Испанию прилетели, когда возник вопрос по Орлову. Но нет, никто ко мне из этих товарищей не пришёл.

А потом меня потащили в подвал и поставили к стенке, где майор зачитал решение военного трибунала по моему делу, огласив приговор: «высшая мера социальной защиты — расстрел». Потом лейтенант с видимым удовольствием разрядил в меня буквально с пяти метров револьвер. Опять меня накрыла спасительная темнота. И опять ледяная вода привела меня в чувство.

— Кольцов, сученыш! Это была репетиция! Ты колись, ибо следующий раз будет всё всерьёз. И трибунал (сомневаюсь), и пуля в затылок (а вот тут сомнений нет).

После этого меня не били. Так, приласкали, чтобы я помнил, что я ничто и зовут меня никак. Сука! Кто же стоит за этими братьями-акробатами? Кто тут против вождя решил сыграть? Пока не знаю, но понимаю, что такую пешку, как я, раздавят и не поморщатся. Надо что-то придумать. Но что? Голова отказывалась работать. Инстинкт самосохранения куда-то исчез!

[1] См. предыдущие романы серии «Мы, Мигель Мартинес».

[2] Ошибается, это звание приравнивалось к комдиву, то есть командиру дивизии, фактически соответствовало генерал-майору, хотя при переаттестации некоторые комдивы в РИ становились полковниками, могло быть, теоретически, и генерал-лейтенантами, правда, о таких случаях ничего не нашёл.

Глава вторая

Все тайное когда-нибудь становится явным

Глава вторая

Всё тайное когда-нибудь становится явным

Москва. Горки Ленинские.

Февраль 1937 года

И опять никакой свободы. Стоило мне только бросить окурок в стоящую рядом урну, как неизменный вечерний охранник жестом пригласил меня вернуться в помещение. Номер у меня прямо-таки роскошный: в подземном этаже, точнее, во втором подземном этаже, если считать сверху. Всего их тут четыре штуки. Узкими лестничными переходами спускаемся на необходимый уровень. Вот, честное слово, никак не пойму, как они умудрились по таким тонким лестницам протащить да те же топчаны, которые тут заменяют кровати? Впрочем, вот и моё место сна и отдыха… именно что отдыха.

Неделю назад я очнулся от выстрелов. Неужели? На какое-то мгновенье мелькнула надежда, мелькнула, и тут же пропала. Дверь темницы со скрипом открылась и на меня уставился черный зрачок револьвера. «Так вот ты какая, смертушка» — отчетливо мелькнуло в голове. Это был тот самый молодой и злобный лейтёха, вот только смотрел он на меня даже как-то жалостливо, что ли: «Мол, извини, мы это не планировали, ты сам виноват», или «они во всём виноваты». О какой ерунде порой думаешь перед смертью! Выстрел грохнул где-то совсем рядом, голова моего мучителя разлетелась, как арбуз. А неподалеку раздался чей-то властный, но весьма неприятный, даже скрипучий голос: «Симоненков, ну сколько тебе говорить, в тело надо целиться, в тело — а ежели б ты промахнулся?». «Дык я не прамахиваюсь, таварыщ лейтенант госбезапасности» — с неповторимым акающим говором ответил неизвестный мне Симоненков.

Ну вот, глюки пошли у меня, что ли? Совсем крыша поехала, значит, такая моя доля. Откуда тут взяться настоящим энкавэдистам. Нет, я понимал, что меня обязаны искать, но то, что так долго никто не делал попытки вытащить меня отсюдова, это как-то настораживало. Тем не менее, сон оказался явью. В камеру заглянул неизвестный мне человек в форме НКВД. Посмотрев на моё тело, он крикнул: «Врача сюда»! Пришлось перетерпеть еще добрый час медицинских издевательств. Почему издевательств? Потому как малейшее прикосновение к телу вызывало приступ адской боли. Мне казалось, что уже ничего сильнее болеть не может. Может! И доказал мне это не палач неизвестного происхождения, а обычный советский доктор. Правда, скорее всего, этот врач имеет отношение к ведомству товарища Кирова.

И вот я оказался в этом месте. Где конкретно, сказать не могу. По ощущениям и воздуху, который тут опьяняюще чист, мы где-то за пределами города. Это какая-то база или бывшее поместье, может быть, дача какой-то большой шишки. Я тут восстанавливаюсь. Индивидуальный медицинский пост, надежная охрана, специально подобранная диета. К сожалению, моя комната находится в подземном помещении, как сказал начальник охраны объекта, это единственное место, где меня не достанет снайпер. Следовательно, опасность для жизни еще не прошла. Поэтому выхожу на прогулку только перед ночью. И курю очень аккуратно, в специально отведенных местах, откуда огонек папироски никто не сможет увидеть. Вообще прогулки даются мне с большим трудом. Нет, я обхожусь без костылей, но ходить очень и очень трудно. И всё равно, стараюсь двигаться самостоятельно, через боль. Нет, не через слёзы и боль, а только через боль — слёз у меня не осталось. До сих пор не пойму, как мне удалось продержаться до подхода помощи.

На третий день моего восстановления в наших пенатах появился Артузов. Он притащил курево, фрукты и несколько плиток горького шоколада.

— Хотел взять мерзавчик, но тебе пока что нельзя! — сообщил он мне. Я молчал. Отвечать ничего не хотелось. Наверное, меня вытрясли до самого дна за эти непонятно сколько дней заточения.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько дней меня ТАМ держали?

— Вот как у тебя всё запущено…

— Артур, твою мать…

— Стоп! Миша, успокойся… Тебе сейчас волноваться нельзя. Скажу только одно, что мы тебя стали искать, как только тебя взяли. Но они хорошо тебя спрятали. И да, к ведомству товарища Кирова эти два товарища никакого отношения не имели.

— Это я смог понять. И кому я так понадобился, Артурчик, ты не молчи, уверен, что вы всё уже вычислили. И что, не могли меня раньше вытащить? Не верю.

— Миша, мы тебя обнаружили неделю назад. Потом надо было подготовить операцию по спасению. Там всё сложно.

Я молчу. Артур заткнулся, почувствовал, что я ему не верю. Наконец, решается:

— В чём дело, Миша?

— Артур, прошу тебя, не надо опускаться до примитивной лжи. Рассказывай.

— Миша, давай так… Я тебе всё расскажу. Не сегодня. Поправляйся, набирайся сил. Тебя хочет видеть один человек. Скажу только, что это твоё похищение стало для нас полнейшей неожиданностью. Но оно позволило отрубить гидре троцкизма еще одну голову. Хорошо законспирированную голову.

У меня не было охоты с ним спорить. И вообще, что захочет, то и скажет, проверить его я всё равно не смогу. Обида? Да нет, скорее всего, равнодушие. Показное равнодушие, скорее всего. Внутри всё-таки что-то нехорошее такое шевелилось. Но что я мог себе позволить? Может быть, обиду? Но какой смысл? Какой смысл обижаться, если всё равно, для меня всё кончено. Если не всё, то почти всё. Мне казалось, что душа истончилась и куда-то рвётся. Сколько мне осталось в ЭТОМ мире? Я понятия не имел, было лишь какое-то ощущение, что недолго. Так какого тратить драгоценные секунды жизни на разборки, которые ничего мне не дадут?

— Артур, извини, ты не мог бы оставить меня в покое?

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

20 февраля 1937 года

В кабинете Сталина тройка посетителей, которые впервые собрались в таком составе. Это начальник ИНО (иностранного отдела НКВД) Артур Христианович Артузов, нарком внутренних дел Сергей Миронович Киров, а также руководитель аналитического центра при секретариате ЦК ВКП(б) Всеволод Николаевич Меркулов. Последний, фактически, стал руководителем тайной спецслужбы вождя, заняв место так рано погибшего Лакобы. По длительному размышлению, Иосиф Виссарионович предпочёл оставить Берию на хозяйственной деятельности, где тот проявил себя лучше всего. Очень может так статься, что дорастет до председателя Совета народных комиссаров. А вот Меркулов, который в ИНОЙ реальности сумел создать СМЕРШ — самую эффективную контрразведку в то время. Сталин присматривался к нему, только недавно ввел его в ближний круг своих соратников, а буквально месяц назад посвятил в секрет особой государственной важности, передав в его руки очень большой кусок власти. Посмотрим, выдержит ли испытание фанфарами или нет! Когда посетители кабинета заняли свои места, Иосиф Виссарионович, сидя во главе стола, мрачно уставился на Кирова.

— Докладывай, что там по делу Строителя.

— Товарищ Сталин, двадцать девятого декабря прошлого года объект Строитель вернулся из командировки за границу. Он приехал утренним поездом в столицу, заехал на свою квартиру, переоделся, зашёл к своему брату, Борису, после чего, в двенадцать ноль девять был у кабинета товарища Артузова. В тринадцать ноль три он вышел из кабинета, где был встречен двумя сотрудниками народного комиссариата внутренних дел. Те предъявили ему какой-то документ, после чего они все вместе отправились из здания ИНО. Поскольку за объектом Строитель велось негласное наблюдение, за машиной, в которую он сел, было установлено наблюдение. Но в тринадцать тридцать пять похитителям удалось уйти от наблюдения, об этом факте сразу же оповестили руководство, объявили план «Перехват», но найти машину не смогли.

— А ви что, не могли выделить для наружки объекта кого-то поопытнее? — неожиданно прорвало вождя.

— Товарищ Сталин, они применили трюк с автомобилем-двойником. Нырнули в проездной двор, оттуда выскочила точно такая же машина с номерами, она увела преследователей в другую сторону. А когда те обнаружили, что в этой машине только один человек — шофёр, было уже поздно. К сожалению, водитель сумел скрыться, так что никаких горячих следов мы не получили.

— Продолжай! — было заметно, что Иосиф Виссарионович в паршивом расположении духа, он, как громада, застыл на своем рабочем месте и даже не делал попыток пройтись или закурить трубку, что для него было делом весьма характерным.

— Единственной зацепкой оставалось опросить охрану и сотрудников ИНО. Мы не сомневались, что в журнале указаны липовые имена. Интерес вызвали два свидетельства: младший сержант госбезопасности Максимов, который в тот день дежурил на пропускной системе и вёл журнал учёта отметил, что подлинность документов не вызывала у него никакого сомнения. Это выводило нас на две версии: или надо искать очень опытного изготовителя фальшивых документов, а таких по всей Москве можно по пальцам пересчитать, либо в моем ведомстве завелась крыса, которая выдала этим архаровцам подлинники. Второй факт, на который обратил наше внимание один из сотрудников ИНО, заместитель товарища Артузова, Абрам Аронович Слуцкий. Он проходил мимо кабинета своего руководителя и видел направляющихся к нему двух сотрудников НКВД. Один из них в форме майора госбезопасности, второй, чуть моложе, лейтенанта. Так вот, по мнению Слуцкого они были загримированы. Очень качественно загримированы. Но тем не менее.

— Почему товарищ Слуцкий не обратил на это внимание товарища Артузова? — поинтересовался Сталин. Он прекрасно понимал, что вряд ли Абрам Аронович был как-то связан с похищением Кольцова, но хотел выяснить для себя даже малейшие нюансы.

— Сам Слуцкий объясняет это тем, что спешил в шифровальный отдел. Запись в журнале подтверждает его посещение его в это время. А чуть загримированные или даже переодетые сотрудники для ИНО не в новинку, мало ли что… Раз их пропустили, значит, всё в норме. Тем не менее, мы сделали словесные портреты похитителей и стали их искать по всем нашим каналам. Отрабатывались все версии, вплоть до вмешательства иностранных спецслужб.

— Вам не кажется, что ви слишком долго отрабатывали эти версии? А?

— Версий было много, а привлечь к их разработке мы могли только ограниченное количество сотрудников.

— Почему?

— Товарищ Сталин, одной из версий было то, что враг скрывается именно в нашем ведомстве, правда, мы думали, что в центральном аппарате. Оказалось, что в нашем ведомстве, но не только в центральном аппарате, а еще и в управлении по охране железнодорожного транспорта. В этом была и сложность обнаружения нашего объекта: его спрятали в ведомственной тюрьме именно этого управления. Точнее, на их тайной базе, приспособленной под тюрьму. Там были организованы камеры временного задержания для нарушителей, которых отлавливали железнодорожная милиция. Так что вычислить было сложно, тем более что по документам он проходил совершенно под другой фамилией.

Киров взял небольшую паузу, налил себе воды, выпил, после чего продолжил. Интересно, что вождь к этому времени успокоился и на манипуляции товарища смотрел совершенно спокойно.

— Двадцать шестого января, сотруднику наружного наблюдения Шпильману удалось обнаружить человека, похожего на портрет в форме майора НКВД неподалеку от разыскиваемого здания. Была установлена очень аккуратная слежка. Похожие на портреты товарищи — один в форме майора НКВД, второй — в форме лейтенанта входили в здание ведомственной тюрьмы, точнее, объекта 17203. К сожалению, туда проникнуть сразу не удалось, как и выяснить, находится ли там Строитель. За похитителями была установлена слежка. Было очень важно установить не только кто они и где содержат Строителя, но и кто за ними стоит.

— Установили?

— Не сразу, товарищ Сталин. Сначала мы выявили имена самих похитителей.

Были выложены фотографии, которые сразу передали на стол вождю.

— Вербицкий Дмитрий Андреевич, девяносто девятого года рождения, русский из Пятигорска. Лейтенант госбезопасности, перед переводом в Москву работал начальником отделения на железной дороге имени Орджоникидзе. Два месяца назад переведен в центральный аппарат управления транспортной милиции. Он ходил в своей форме, но при похищении Кольцова пользовался поддельными документами на имя лейтенанта госбезопасности Павлова.

Сталин внимательно рассматривал фотографию, с которой на него смотрело простоватое лицо обычного русского парня. Взял второе фото. Киров сразу же продолжил:

— Булах Пётр Фёдорович. Русский, майор государственной безопасности. Девяносто восьмого года рождения, Харьков. Был начальником НКВД Орджоникидзевского края, три месяца назад переведен в центральный аппарат НКВД, в транспортный отдел, заместитель его начальника. По поддельным документам проходил как майор госбезопасности Левицкий. Выглядит старше своих лет.

Дождавшись, когда Сталин отложит и эту фотографию, Сергей Миронович продолжил доклад:

— Как удалось установить, непосредственный начальник транспортного отдела, старший майор госбезопасности, Александр Михайлович Шанин покрывал своих подчиненных. Но на выявление и точную установку связей фигурантов похищения понадобилось много времени, больно уж осторожны были в своих действиях. Удалось выяснить, что переводу обоих фигурантов в Москву способствовал комиссар безопасности Леонид Михайлович Заковский[1]. Мы приняли решение не проводить сразу же ареста фигурантов, важнее быловыявить их связи. В ходе дела вылезли интересные подробности: в частности, заинтересованность этим делом была у Роберта Индриковича Эйхе, именно он составил основную протекцию Булаху при переводе его в Москву. Так же выявлены активные связи Эйхе с Израилем Моисеевичем Леплевским. На двенадцатое февраля были выявлены основные связи фигурантов, установлена прослушка, собраны доказательства их преступной деятельности. Удалось внедрить своего человека на объект 17203, четырнадцатого стало ясно, что Строитель находится именно там. Стали разрабатывать операцию по его освобождению. Шестнадцатого провели аресты основных фигурантов, в ходе допросов удалось выяснить, что дело ведет к Пятницкому.[2] Именно он стал руководителем этой преступной группы.

— Опять следы ведут в Коминтерн? — поинтересовался вождь.

— Мы аккуратно изъяли товарища Пятницкого — отправили его на срочное лечение нервов в наш ведомственный санаторий, в ходе допросов выплывает фигура Зиновьева.

— Как он выплывает? — во взгляде вождя мелькнули хищные искорки. Тигр учуял серьезную добычу.

— Зиновьев хочет вернуть себе былое влияние, а также его и Пятницкого не устраивает реформа Коминтерна. Их тактической целью было скомпрометировать Кольцова, как человека, который приложил, по их мнению, много сил для падения влияния международной организации коммунистов.

— Значит, хотели свести старые счеты?

— Установлено, что именно так. Они не простили Кольцову ни Марти, ни Орлова. Потом Зиновьев планировал организовать политическую пропаганду в партии, обвиняя руководство и товарища Сталина в отхождении от ленинских норм и заветов. На ближайшем пленуме предполагалось восстановить влияние Зиновьева в партии.

— Скажи, почему так много крыс у тебя в ведомстве, товарищ Киров? — вопрос вождя звучал остро, но это был, скорее всего, отвлекающий манёвр. Сталину надо было подумать о более важных вещах, но пока что он переводил стрелки разговора на детали.

— Товарищ Сталин, мы убрали самых отъявленных сторонников Ягоды и негодных работников из НКВД, но мы не могли вычистить всех, просто некому стало бы работать. Чистку проводили аккуратно, учитывая наши реальные возможности и специфику кадров. Те же Шанин и Заковский — выдвиженцы Ягоды. Сейчас есть возможность провести еще одну чистку, более основательную. У нас есть материалы на откровенно плохую работу и саботаж целого ряда сотрудников наркомата. Сейчас проходит выпуск школы кадров для НКВД, так что подросли молодые ребята, которыми можно будет закрыть ряд вакансий. План переаттестации наших сотрудников предоставлю двадцать пятого.

— Не позднее, товарищ Киров. А по поводу наших фигурантов… Пятницкого арестовать. Пусть дает показания. На суде пусть дает. Все свободны. Товарищ Меркулов. Задержись на пару слов.

Когда все вышли, Сталин начал набивать трубку, доставая табак из кисета. Табак был турецкий, он любил крепкие ориентальные сорта этого зелья, туже «Герцоговину Флор». Этот был не хуже.

— Так вот, товарищ Меркулов, нам нельзя проводить процесс над Зиновьевым сейчас. Над Пятницким можно, над Зиновьевым нет.

— Я всё понял, товарищ Сталин.

— И смерть этого ублюдка должна быть естественной, но не лёгкой. Это понятно? Вижу, что понятно. Работай, Всеволод Николаевич. Считай, что сдаешь главный экзамен в своей жизни.

[1] Настоящее имя Генрих Эрнстович Штубис, латыш в РИ расследовал убийство Кирова. Ответственный за репрессии. Выдвинулся при Ягоде.

[2] Осип Аронович Пятницкий, он же Иосель Ориолович Ташис, старый большевик, член Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала. В РИ расстрелян в 1938 году.

Глава третья

Лечебно-профилактическая

Глава третья

Лечебно-профилактическая

Подмосковье. Горки Ленинские[1]

11 марта 1937 года

Когда я стал приходить в себя? После визита дружной парочки Куни и Орландо. Ясно, что коллеги-гипнотизеры снимали с меня показания о последнем моем приключении, вполне возможно, что не только о нём, этого я знать не мог. Но кажется мне, что они еще и что-то подправили в мозгочках. Поскольку я неожиданно успокоился. Нет, не так, как был спокоен до этого. До их появления я наплевал на весь белый свет, и поэтому я был абсолютно спокоен. А теперь как-то изменился эмоциональный окрас действительности. Надо сказать, что жить мне хотелось, просто я всё это время чувствовал, что утратил смысл жизни. Апатия. А тут постепенно это состояние стало проходить, удивительно. Конечно, я совершенно не помнил, что происходило со мной во время этого сеанса, да и не надо мне это. Главное — мне стало лучше, пусть ненамного, но всё-таки я понял, что смогу дальше жить и работать. Надо было только понять, чем я хочу заниматься. Скорее всего, в ведомстве Артузова я трудиться уже не смогу — слишком засветился я на полях Европы. И теперь могу выступать только в качестве приманки для спецслужб враждебных государств, наверное. Кроме того, война уже будет совершенно в другой конфигурации и мои послезнания в этой ситуации уже не сработают.

Продолжать работу журналистом? Писать книги? Надо трезво оценивать свои возможности — талантом Кольцова меня Господь не наделил. Всё лучшее за это время создавалось именно Мишкой, а не мною. Я лишь старался подражать его стилю, кропая свои опусы. А когда был в Испании — большую часть статей за меня писали неизвестные мне товарищи из ИНО. Опять-таки, подражая стилю бывшего хозяина этого тела. В общем, пока что у меня намечался тупик и кризис с симптомами профессионального выгорания.

И тут, одиннадцатого утром меня посетил Артузов. Он приехал какой-то весь нервный, уставший, даже сам на себя похож не был. И даже не притащил ни фруктов, ни коньяка. Удивительное дело.

— Артур, привет! Что это с тобой? Сам на себя не похож.

— А на кого я похож? — сходу не врубился посетитель в мою фигуру юмора.

— На пожилого затраханного женой еврея, которому надо собраться на привоз и за пять копеек купить два кило осетрины, и еще чтобы осталось жене на шубу.

— Да пошёл ты, Миша, со своими шутками. Ты, гад этакий не только сам по себе к себе умеешь притягивать неприятности, ты еще и нам, своим товарищам, столько работы создаешь… А… а еще мне надо по твоему делу постоянно работать с ребятами Кирова. В общем вместо того, чтобы свою работу тянуть, у меня тройная нагрузка получается.

— Не я такой, а жизнь такая, Артур Христианович!

— А ладно, хрен с тобой, Миша. В общем так, у тебя есть два часа на то, чтобы привести себя в порядок. Потом поедем, прическа, костюм тебе надо подобрать получше. Перекусим по дороге. В пять тебя ждёт Сам.

— У… б… ох! — приблизительно всё, что я мог сказать по этому поводу.

Собирался я, наверное, очень долго. Душа тут не было, в моей комнате отдыха — только на первом этаже. Пока туда, пока оттуда. Потом старательно но тщетно пытался привести прическу в порядок. Ничего путного из этого не получилось. Посмотрев на мои потуги, Артузов вздохнул и произнёс:

— Миша, едем, в городе приведём тебя в божеский вид.

Ну да, в таком виде показываться вождю не комильфо

И вот Артузов сел за руль своего пепелаца, и мы рванули (ну очень медленно) в сторону столицы. Дорога тут была не очень. Места я не узнавал, до какого-то момента, пока не проехал мимо здания очень мне почему-то знакомого. Потом только понял, что Миша писал об этом месте. А я читал о нём. Это и есть та самая усадьба, в которой Ильич провёл свои последние годы. Сама усадьба открылась на каких-то пару мгновений, но мне этого было достаточно. Показалась, и скрылась за разросшимися деревьями старинного парка.

(Дом А. А. Дурасовой в усадьбе Горки)

Значит, мой санаторий тоже расположен в Горках, или около них. Интересно. Небольшая ведомственная дача. Очень интересно. Насколько я понимаю, в санаторий для меня, любимого, она превратилась вынужденно или же ее используют как место восстановления агентов ИНО? Не тюрьмой же она тут служит, хотя и эту возможность отбрасывать не стоит. Интересно, для чего же ее использовали до сих пор?

— Миша, у нас, в ведомстве Мироныча завелась большая жирная крыса. — неожиданно начинает Артур, стараясь не отвлекаться от дороги. Она тут не очень. Говорят, при Ленине ее чуток подшаманили, поскольку к Ильичу катались попеременно все руководители партии и правительства. Поэтому Артур кидает мне короткие предложения, неужто вспомнил, что краткость — сестра таланта, хотя и нелюбимая?

— Благодаря тебе мы на неё смогли внимание обратить. Не то, что ты подумал, искали, найти не могли. Ты — получился триггер. Правда, никто не ожидал, что тебя спрячут в тюрьме. У железнодорожной охраны своя есть. Конторка в конторе получается.

— И кто?

— Выдвиженцы Ягоды. Да ты сам это почувствовал. На своей шкуре.

Это верно, шкуру мне эти «выдвиженцы» попортили знатно. Отомстить хотелось бы… но в пытках я не силён. Пусть лучше этим занимаются профессионалы. Кто чему учился, так сказать.

— Артур, а обязательно было меня…

— Миша, мы никто этого не ожидали. Поверь, тебя пытались найти. Хорошо искали. Привлекли максимум людей. А ты в это время был у нашего ведомства в руках, только под чужим именем. Миша, извини, могли бы раньше тебя выдернуть, даю слово чекиста, выдернули бы.

Я пожал плечами в ответ. А что тут скажешь, приходится верить. Нет, вериться с трудом. Но приходится.

— А ниточки потянулись вверх. Начальник транспортного отдела. Но он — только проводник. Главный засел повыше. Коминтерн. Пятницкий. А от него потянулся след к Зиновьеву. Может быть, тебе Сам это расскажет. Я не уверен.

А уж как я не уверен! Уууу!

— Миша, как только тебя обнаружили. Я сразу организовал операцию по спасению.

— На какой день?

— На третий. Миша, нужна была разведка. Потом подтянуть надежных людей. Мы к тому времени поняли, что крыса в НКВД. Надо было брать и ее, и подельников.

— Я понял, Артур, проехали. Скажи, какая у нас всё-таки программа? Покупки, потом жратва? Я из-за поездки обед пропускаю. А там котлету дают. С гречкой или картофельным пюре.

— Ты, Миша, в своем репертуаре. Сначала куафюр!

До центра столицы мы так и не доехали. А остановились у небольшой парикмахерской, с неприметной вывеской, на которой значились ножницы.

— Артур. Я уже был у моэля[2] в детстве. Зачем еще и сейчас? Мне дорог каждый миллиметр!

— А? Чего? –не въехал Артузов. Заработался, бедняжка!

— Ну ты меня привез на обрезание, судя по вывеске!

Артур отвесил мне подзатыльник.

— Дурак ты, Кольцов, и шутки у тебя дурацкие! Тут последний мастер куафюра в столице проживает. Мужского куафюра. К нему половина аристократов до революции бегала.

— А сейчас что, бегает половина гегемона? — с самым невинным видом интересуюсь, за что получаю еще один подзатыльник и меня вталкивают в двери.

А тут довольно приятно. Чистенько, пахнет хорошим дорогим парфюмом. За креслом вижу невысокого соплеменника Кольцова, которому уже лет семьдесят. Правда, руки евойные не трясутся, никаких признаков старческого маразма или Альцгеймера сходу не видно.

— Мордехай Моисеевич, прошу вас, надо сделать из этого чучела человека.

— И как всегда, вы, Артур, спешите и у вас нету времени на поговорить…

Артузов пожимает плечами, а я понимаю, что репутацию Христиановича необходимо спасать. Лицо куафериста отражает вселенскую скорбь. Я быстро состраиваю такую же физиогномию, дабы видом своим не приводить нашего выдающего специалиста в расстройство. А то все эти великие мастера — тонкие и эмоционально нестабильные творческие личности.

— Скажите мне, уважаемый, а разве вы не моэль? Если бы у вас на вывеске были иголки с нитками, так я понял бы, что тут что-то шьют, если бы ножницы и расческа, то тут стригут волосы и на голове, а если просто ножницы, то остаётся только один вариант!

— Юноша, поживите с мое, и вы увидите, что не важно, чего нарисовано на вывеске. Главное, что она есть!

— Что, таки сэкономили? За расческу надо было доплачивать?

— Эту вывеску я рисовал вот этими руками, которыми сейчас буду разбираться с вашими жесткими волосами. Б-же мой, это же сущее наказание, а не волосы! Моя Сарочка из таких вот волос делает щётки для вычёсывания собак! Как вы общаетесь с барышнями? Вы же их царапаете!

За всеми этими причитаниями меня усаживают в кресло и покрывают белой простыней. Парикмахер при этом радостно улыбается. Затурканный Артузов ему не собеседник, а тут есть на ком поупражняться, так отчего же нет? Руки мастера порхают у моего лица. Потом он исчезает, кажется, что его нет, только щелканье ножниц, короткие, выверенные движения рук, артистические взмахи расчески. Н-да уж… следить за настоящим мастером своего дела — это своеобразное удовольствие.

Преображенный до узнаваемости, удовлетворенный легкой интеллектуальной пикировкой с Мастером куафюра, подталкиваемый в спину чуть-чуть отошедшим от тяжких дум Артузовым я наконец-то выбрался в дальнейшее плаванье по местам, где надо тратить деньги. Вторым пунктом стало посещение ресторана. Прага любезно открыла свои двери, швейцар, узнавший, видимо, Артура, чуть скривился, глядя на мой прикид, он в целом был целым, но далеко не парадным, но почему-то мой шеф решил, что лучше поесть до покупки костюма, а вдруг я оный соусом заляпаю? Нехорошо! Отъевшись в своё удовольствие (а вкусно поесть я уже забыл, когда это было: в Гишпании было не до еды, а по приезду сразу стало не до еды. Отдав гурманству своё, мы вышли из обжираловки, и отправились прямиком в Мюр и Мерлиз, простите, он же ЦУМ, но многие москвичи всё ещё называют его по старинке. Там мой Вергилий потащился куда-то вглубь местных закромов, пока не нашёл маленькую коморку с сухонькой старушкой.

— Это он? — спросила старушка, погасив бычок сигаретки в хрустальной пепельнице. По всей видимости, она обращалась к Артузову. Тот кивнул и бабулька, божий одуванчик, куда-то исчезла. Появилась она минут через пятнадцать, притащив полный комплект: костюм-тройку, рубашку, ботинки, шляпу и теплый плащ, что по мартовской погоде лишним не окажется. Примерочная оказалась прямо тут. Не стесняясь, я быстро сверкнул семейными трусами по самой последней моде, быстро переоделся. На удивление, всё подошло и село, как влитое. Артур рассчитался, и мы вышли из универмага, причём мне в этом виде хоть под венец. Нет, у меня были очень хорошие костюмы, добротные, один я привёз из Германии, второй мне построили в Литве, но до этого всего им было как до неба раком… простите, вырвалось.

— Зинаида Витольдовна профессионал. Поверь мне, работала костюмером в императорских театрах. У неё глаз-алмаз. Периодически обращаемся, по нужде и по службе. — пояснил мне Артузов.

До времени приема оставалось еще почти два часа, мы заехали на службу, я провёл их в кабинете шефа, стараясь не мешать ему работать. А ровно без трёх минут пять мы вошли в приемную Сталина, поздоровавшись с неизменным секретарём. Поскрёбышев был на месте и готовил какие-то материалы, печатал что-то на пишущей машинке. Впрочем, времени присмотреться к нему у меня не было. Поговаривали, что он имел серьезное влияние на вождя, готовил массу документов, проектов, от его формулировок зависело и окончательное решение Хозяина. Так это или нет, мне пока что было неведомо. Но тут стук машинки стих, секретарь вошёл в кабинет вождя, после чего вышел, произнёс:

— Заходите, вас ждут.

Несмотря на то, что это у меня была не первая встреча с Иосифом Виссарионовичем, всё равно мандражировал, не без того. Но только зашёл в кабинет, как мандраж исчез — не до того стало. Сталин стоял в дальнем углу кабинета, за своим рабочим столом, в руке сжимал трубку, из которой шёл лёгкий дымок. Он выглядел совершенно спокойным, наверное, это мне и помогло чуть-чуть расслабиться. Мы поздоровались, он приветливо кивнул головой, после чего сделал глубокую затяжку, от которой угол кабинета затянуло ароматным дымом.

— Скажи, товарищ Кольцов, как ты видишь своё будущее?

От такого вопроса я, несомненно, опешил. Да, это меня очень волновало и я, будучи на реабилитации, много думал об этом. Но чтобы вождь так сразу взял быка за рога? Я такого не ожидал, но и долго молчать казалось мне неправильным.

— Товарищ Сталин, для меня этот вопрос более чем актуальный. В ведомстве товарища Артузова я не работаю, а подрабатываю. Заниматься снова журналистикой… понял, что это меня не привлекает. Совершенно не привлекает. Я хотел бы попробовать себя в строительстве. Насколько я знаю, панельное массовое строительство у нас так и не пошло пока что… Тут всё понятно, страна готовиться к войне. Но тем не менее, надо понимать, что СССР — это визитная карточка социализма. И рабочий должен жить у нас не хуже иностранного, а лучше его. В таком случае и нужные специалисты из других стран у нас задержаться и будет создан задел по хорошим профессионалам на время войны. Если мы не допустим врага на наши земли, то и не надо будет тратить огромные средства на восстановление городов и предприятий, не будет необходимости переброса промышленности за Урал. Кроме того, у меня есть что предложить военным. И оно тоже касается модульного строительства.

— Интересно, что же ты предлагаешь военным?

— У нас это называют «зубы дракона». Фактически, это железобетонные пирамиды высотой до двух метров, хотя и метр восемьдесят тоже будет неплохо. Они соединяются при помощи стальных тросов и устанавливаются перед позициями на танкоопасных направлениях. Преодолеть такой рубеж крайне сложно, а если его еще укрепить минными полями перед ним, то он вообще становится крайне труднопроходимым.

— Нарисуй, интересно. — передо мной оказалась ручка-самописка и несколько листов бумаги. Я быстро изобразил один зуб дракона и схему трех линий таких укреплений.Потом нарисовал куб с прорезью.

— А вот это — универсальная огневая точка, в которую можно ставить пулемет, как станковый, так и крупнокалиберный. Этот бетонный куб становится основой такой точки, перевозится на нужное место, его врывают в землю и укрывают землей, если есть возможность, то и бревнами. Предусмотрены бронезаслонки. Таким образом, не надо строить массивные стационарные оборонительные линии. Такие точки быстро устанавливаются в стратегически важных местах и будут серьезно осложнять жизнь наступающему противнику. Они хороши не только для обороны, но и при прорыве вражеских позиций: они быстро устанавливаются на флангах и становятся основой устойчивости прорыва мобильных соединений.

— Вот как… а это интересно. Значит, говоришь, «зубы дракона». А в этот вот куб пушку засунуть можно? У нас есть амбразурная артиллерия, что скажешь?

— На мой взгляд, установить пушку, можно предусмотреть пушечный модуль. Вот только он станет крупнее и тяжелее, следовательно, будет больше проблем с его переброской. Кстати, если установить тут крупнокалиберный пулемёт, то такая огневая точка может нанести врагу намного больше вреда, чем артиллерийская.

— И что, никак это укрепление нельзя будет раздолбать?

— Это будет зависеть от его обваловки, наличия перекрытий из брёвен, например. Тут или точно бомбу из самолета положить, причём немаленькую, или прямой наводкой из пушки садить по амбразуре. Подтянуть огнеметы, но их еще надо до такой амбразуры дотянуть, тут уже всё зависит от того, как держать оборону пехотой. Это их забота не подпускать огнеметчиков на ближнюю дистанцию. И если правильно такие точки расположить, то они станут основой оборонительной линии, и разбить их будет делом непростым. Во всяком случае, опытным путем можно будет установить лучшие схемы применения.

— И ты, Кольцов, не боишься, что я предложу это опробовать военным. А меня обвинят в том, что я не верю в Красную армию, ее силу, что уделяю слишком много внимания обороне? А наша армия самая наступающая армия в мире! Что скажешь, Кольцов?

Сталин называет меня Кольцовым, хотя бы потому, что рядом Артузов, который в моё иновременное происхождение не посвящён. А ладно, рискну…

— Концепция Фрунзе — Тухачевского о превалировании наступления над обороной не правильная и вредная, товарищ Сталин. Пока существует туман войны, всегда будут возникать моменты, в которых враг на каком-то участке будет сильнее, а нам надо будет обороняться. Да и вы сами руководили обороной Царицына и понимаете, насколько обороняться сложнее, чем наступать. Так что надо быть лучшими и в обороне, и в наступлении. Это моё мнение.

— И что хорошо в тебе, товарищ Кольцов, так это умеренная наглость. Вроде бы нахамил, а вроде бы и по делу. Ладно, будем думать. Тебе сообщат наше решение.

[1] Вообще-то мемориальный центр Горки Ленинские организовали в 1949 году, но Пятницын называет так, как ему привычнее.

[2] Специалист по обрезанию у евреев.

Глава четвертая

Забота наша такая

Глава четвёртая

Забота наша такая

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

13 марта 1937 года

Кадры решают всё. Оказывается, эту здравую мысль, высказанную в Кремлёвском дворце на выпуске Красной Армии 4 мая 1935 года, приходится повторять всё чаще и чаще. Кадровый подход самого Иосифа Виссарионовича был предельно утилитарный: новому человеку он давал задания, при удачном исполнении которых давал новые, повышая их сложность и смотрел, когда человек упрется в свой потолок. При этом он очень не любил, когда кадр брался за дело, которое точно потянуть не мог, из страха ли, или переоценив свои возможности. Если человек сам чувствовал свой потолок и от более сложного задания отказывался, он оставался на своем уровне, и мог не опасаться негативных последствий. Если же брался — и не делал, то следовало наказание. Иногда даже слишком суровое. Но именно так ковались кадры. Потому что, если сотруднику удавалось перепрыгнуть себя и выполнить почти невыполнимое задание, то и награда была соответствующей. В общем, главным принципом было: за свои слова надо отвечать! Интересная ситуация сложилась с Кольцовым, точнее, Пятницыным, попаданцем из далекого будущего. Он сам вызвался работать в весьма интересном направлении. И первое задание сразу подняло планку до серьезной высоты: взялся убрать Троцкого, взялся. Сам продумал операцию и сам ее исполнил! Справился! Следующее задание было намного сложнее: не допустить победы Гитлера в Германии. Сделал! Удивительно! Я считал это задание невыполнимым — только путем физического устранения Адольфа, который к своей безопасности относился с параноидальным вниманием. Тем не менее, чужими руками, но сделал! Раздобыл компромат, который похоронил будущего фюрера, сами партайгеноссе его и грохнули, чтобы сохранить движение. А вот во время задания — выиграть гражданскую войну в Германии, которая стала неотвратимой, Кольцов уже перестраховался. Сразу же сказал, что есть три варианта положительного, по его мнению, развития событий. По самому благоприятному для нас варианту не удалось события повернуть, но уложился в третий вариант. Чувствовалось, что он подошёл к своему пределу, находится на грани своих возможностей. Удивительно, но от задания, которое погубило Кольцова в ДРУГОЙ реальности не отказался. И перепрыгнул себя! Сумел сделать так, что в Испании победили республиканцы! Молодец! И наградть за это не жалко.

Единственно, работа не то что на пределе, а за пределом собственных сил, на Пятницыне отразилась тяжело. Помогли в этой ситуации разобраться товарищи майоры госбезопасности Орнальдо и Куни. Они провели двойной сеанс гипноза, который слился в один. Потрясла попаданца смерть его жены, той, которой не было в его реальности, но к которой именно он, Пятницын, прикипел всей душой. К сожалению, Лина Оденсе погибла в ЭТОЙ реальности почти так же, как и в ТОЙ, другой реальности Пятницына. И этот кризис сильно ударил по сознанию попаданца, которое готово было покинуть матрицу сознания его реципиента. Да! Выучил я тут термины этой проклятой темпористики. Размышляешь о таких делах, приходится соответствовать, тем более, если оперируешь терминами, то надо понимать, что под ними понимают профессионалы.

И вот во время второго сеанса Куни сумел чуток переложить матрицу, избавив ее от явных суицидальных наклонностей поврежденного самосознания Кольцова-Пятницына. Рисковал ли он? Это я рисковал! Потому что отдал приказ это сделать. И могло не получиться. Куни честно не гарантировал результата. Но я принял решение, то есть, взял ответственность на себя. Настоящий руководитель должен советоваться, принимать решение сам, но с учетом коллективного мнения. Но очень часто возникают ситуации, когда решение надо принимать самостоятельно, без консультаций, и тогда вся ответственность ложится только на тебя одного. Почему он принял такое решение? Потому что Пятницын доказал, что может прыгнуть выше своей головы, а терять такого человека — слишком большое расточительство. Да, интересно, что такую способность пришелец из будущего демонстрирует тогда, когда чувствует, что над ним нависла смертельная опасность. Как-то ему удается не впадать в истерику, а сосредоточиться и найти неожиданное решение. А сколько врагов, настоящих, а не созданных злым гением Ягоды, благодаря попаданцу удалось обнаружить? Самым сложным было найти якорь, который заставит Пятницына задержаться в ЭТОЙ реальности, не уходить в небытие. Тут мы с Куни и Орландо ткнули, что называется, пальцем в небо… и попали. Ему нужно какое-то живое дело! Значит, мы дадим ему такое дело!

А пока что подписал представление Артузова на Героя… только передумал, чтобы просто героем СССР, вот героя соцтруда ему как раз впору будет! Им эту награду и откроем. С вручением ордена «серп и молот» на звезде героя. И еще! Сталинская премия в литературе. За статьи и книги последних лет, так сказать, оптом за всё. И личную, не государственную, а именно личную дачу с автомобилем в придачу. Тоже заработал. Да, жену ему это не вернёт, душевного равновесия тоже. Но, как говориться, чем могу. Тем и награждаю. Я не Господь Бог, чтобы ему еще и супругу вручить — живую и здоровую. Но присмотреть за его личной жизнью всё-таки надо будет.

Надо сказать, что не всё так получилось, как хотел Иосиф Виссарионович. Когда вопрос награждения обсуждался на Политбюро, практически все поддержали решение введения звания «Героя социалистического труда». Как поддержали и представление на награждение товарища Кольцова этим званием. Вот только так же практически единогласно проголосовали за то, чтобы первым в списке удостоенных этой награды значился товарищ Сталин. Единственным воздержавшимся при последнем голосовании оказался сам товарищ Сталин. Можно сказать, что именно так и создавался культ личности, но ведь строился этот культ именно вокруг Личности, а не так, как происходило потом — вокруг политических пигмеев, вроде того же Хрущёва. Впрочем, эти славословия вождя не расслабляли. Были у него данные, что именно в тридцать седьмом произошёл заговор молодой партийной бюрократии, направленный на некоторое ограничение планов генсека партии. В ТОЙ ветке истории Конституция была принята в декабре тридцать шестого, но, по мнению Иосифа Виссарионовича, она не смогла сделать главное — отделить партийные органы от управления государством, он же хотел, чтобы партия занималась исключительно вопросами идеологии, ограничив ее контрольные и управленческие полномочия. Ибо партийная бюрократия становилась силой, претендующей на звание нового класса, элитой элит, фактически, сермяжной аристократией. И никакие классовые подходы не спасали от перерождения рабочих и крестьян в управленцев — хозяев жизни. И это при том, что реально управленцев, которых попаданец называл «менеджерами» — англицизм, который вождю не понравился, реально толковых управленцев катастрофически не хватало!

Обстановку в стране мониторили не только по линии НКВД, но этим весьма плотно занималась служба аналитического отдела под началом Меркулова. И да, новые бюрократы были недовольны даже планами того, что Сталин хотел провозгласить окончание Гражданской войны и начало гражданского мира с массовой амнистией участников белого движения (правда, далеко не всех, только тех, кто не был замечен в репрессиях мирного населения и зверствах по отношению к военнопленным). Правда, мысль о том, что надо перейти от курса на мировую революцию к защите завоеваний социализма в отдельно взятой стране — СССР, воспринималось этими товарищами более чем адекватно: у них не было больших заслуг в революции и гражданской войне, а именно при мирном строительстве их способности и дали им возможность выдвинуться на руководящие посты. Но вот потеря власти через контроль производства: промышленного и сельского для них было что серпом по яйцам. Вот и возникали периодически разговоры о том, что Сталин уклоняется куда-то не туда, что надо помочь товарищу Сталину избавиться от помощников, которые советуют ему идти куда-то не туда. Более того, некоторые товарищи даже стали выдвигать тезис об обострении классовой борьбы даже в условиях победившего социализма. И они были правы. Только классом, который эту борьбу разжигал — был класс молодых партийных бюрократов. Благодаря широкому внедрению звукозаписывающей разведывательной аппаратуры, Меркулов давал вождю прослушать самые показательные беседы его будущих оппонентов. Было только два отличия: за спинами будущих заговорщиков не стояли органы — НКВД плотно контролировалось Кировым, который провел еще одну чистку, почти полностью избавив наркомат от выдвиженцев Ягоды. И Ежов был низведен до третьесортного партийца. Правда, он и оказался одним из вдохновителей бюрократической оппозиции. Плюс аналитический отдел, который имел свою группу исполнителей, заточенных на «тихое» устранение слишком зарвавшихся противников режима.

Вот, совсем недавно, видный партийный деятель, соратник товарища Ленина, бывший руководитель Коминтерна, товарища Зиновьев, перенес обширный инфаркт миокарда. Почти десять дней врачи боролись за его жизнь, приезжали профессора из Германии, когда же медики стали говорить, что товарищ Зиновьев пошёл на поправку, какое горе! Повторный инфаркт, и тут уже медицина оказалась бессильна. Какое горе! Какая трагедия! Какой светоч мысли нас покинул! Какой великий человек лежал в гробу! Я лично стоял в почетном карауле и даже нес гроб… немного.

А еще я предполагаю, что возникнет возмущение национальных партийных организаций, потому что в Конституции будет закреплен принцип окончательного отказа от права этих образований на самоопределение и отделение от общего государства. СССР — останется. А вот выход из него, как говаривал Пятницын устами Кольцова «фигвам — народная индейская изба». И к этому тоже надо быть готовым. Потому что окраинные нацики обязательно голову поднимут. И тут их, эти буйные головы, надо будет срубить. Жёстко и даже жестоко. Как-то интересно, что словечки попаданца попали в его речь. Вождь это опять отметил и удивленно хмыкнул.

Впрочем, сегодня ему предстояло решить еще один кадровый вопрос. Человек. которого он вызвал, уже почти двадцать минут мариновался в приемной. Прежде, чем его пригласить на беседу, Иосиф Виссарионович открыл папку с материалами, предоставленную Кировым. Он даже планировал на эту беседу пригласить Сергея Мироновича, но потом передумал. Решил освежить память. Так, сомнение в курсе товарища Сталина. Нет, не в отказе от мировой революции, а о роли партии. И еще… надо понимать национальные окраины, больше полномочий органам власти на местах. Ограничение власти центра, только стратегические позиции. Больше свободы — экономической! Ага! Хорошо, что не свободы как свободы! Вообще и в общем. только экономической. Мол, планирование центра наносит хозяйствам республик вред, поскольку только они, на местах знают, как и что развивать. Ладно. Пусть Поскрёбышев его приглашает. Закрыл папку. Дверь открывается.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Здравствуйте, товарищ Берия! Присаживайся.

Было заметно, что Берия нервничает. Он не знал, по какому вопросу его вызывают, поэтому прихватил с собой довольно толстую кожаную папку с самыми разными бумагами, только зря. Во время этого разговора бумажки не понадобятся. Не о них будет разговор. И даже не о том проекте, который Берия сейчас курирует.

— Скажи, геноцвале, с каких пор ты стал сомневаться в гениальности товарища Сталина?

А геноцвале сразу побледнел, да. такой вопрос — он ведь под расстрельную статью тянет. И не только себе такой приговор подписывает.

— Товарищ Сталин, в вашей гэниальности я нэ сомневался, вот о том, что ви можете ошибаться — думал. Но у вас и ошибки гэниальные!

Тут вождь не выдержал и рассмеялся. Вот уж хитрый жук, даже тут вывернуться пытается! Отсмеявшись, поинтересовался:

— И в чём ошибается товарищ Сталин?

— Товарищ Сталин, это мне так кажется, но я не гэний, я тоже имэю право ошибацца.

— Вах, давай без этого. По делу давай.

— Товарищ Сталин, с экономической точки зрэния дэятельность Госплана — это прэступление! Он совершенно нэ учитывает особенностей на мэстах! Так нэльзя. Каждая рэспублика, каждый объект тянет на сэбя одеяло, а Госплан их мнение игнорирует. Правильно игнорирует. Толко это ведет к тому, что на местах зреет нэдовольство Госпланом. Надо по-другому этого работу строить. Чотбы сначала учитывал, что хотят мэстные товарищи, а потом планы дэлал. Тогда развитие будэт быстрее. Лючше!

— И что еще?

— А еще, товарищ Сталин, ходят такие разговоры, что партия нэ будет руководить хозяйством. Но так нельзя! Зачем тогда рэволюцию делать било? А если нэ будет партийного руководства, то опять рабочими буржуи будут крутить. Нэправильно это! Тэ еще наруководят!

— Скажи, Лаврэнтий, ты вот — буржуй?

— Нэт, товарищ Сталин, моё происхождэние самое что ни на есть…

— А вот в душе ты буржуй, товарищ Берия! Потому что отрицаешь роль Госплана в руководстве экономикой. То, что ты мне твердишь, это основы рыночной экономики, когда «рынок всё порешает».

Вот, опять фразу попаданца ввернул. Ничего, он меня в плагиате обвинять не будет, надеюсь. А что ты, товарищ Берия, так побледнел? Почувствовал холод Сибири? Нет, дорогой мой, у тебя тут только два пути — или в когорту моих верных товарищей, или в могилу. Третьего не дано!

— Я так свои мысли не рассматривал.

— Тебе образования не хватает. Знаю, не успел. Ладно. Ты ведь руководишь важнейшим проектом. Я бы сказал, архиважнейшим. А образования не хватает. Нехорошо. Надо тебе подтягивать базу. Иначе плохо будет. Ты скажи, потянешь еще и учебу? Или тебе лучше на пару лет отправиться поучиться, а тогда снова на работу? Что скажешь?

— Товарищ Сталин! Спать не буду, всё, что надо выучу. Но для того, чтоби в дэле спэцкомитета не терять темп, считаю, что потяну — учебу и работу. Нэт другого вихода!

— Уверен, Лаврэнтий?

— Уверен!

— Ладно. Дам я тебе одного человека. Он с тебя часть нагрузки на пару месяцев снимет. Я его всё равно хотел к тебе прикомандировать. Это директор Тульского оружейного завода. Ванников. Я Борису Львовичу новое место подыскивал. Не сработаешься с ним, пеняй на себя. Мне нужен результат, Лаврэнтий. И тебе результат нужен, а чтобы ты мог работать с отдачей сил. Хочу тебя спросить, ты про обычай аманатов знаешь? Вижу, что знаешь, а что так побледнел? Не надо бояться человека с ружьем, не надо… А вот Нина Теймуразовна у нас побудет. И от того, как ты будешь работать, будет зависеть, что дальше последует: или в аманаты Серго пойдёт, или Нино выпустим.

— Так Нино ничего нэ знала? — Сделал несмелую попытку заступиться за жену Берия.

— Почему это не знала. Она что у тебя, глухая, или слепая? Она не донесла до партии и органов о сомнениях своего супруга, сомнениях, которые слишком рьяный следователь может оценить и как предательство. Тут всё зависит от того, как на это дело посмотреть. С одной стороны, товарищ Берия — просто дурак необразованный. С другой — гражданин Берия обычный предатель и контра недобитая. Или твои шашни с националистами забыты? У нас никто не забыт и ничто не забыто, пока еще товарищ Берия.

От автора: Я тут слышал, что лайки и добавление в библиотеки весьма способствуют производительности авторского труда. Предлагаю проверить это всем вместе! А вообще-то благодарен всем, кто интересуется моим творчеством и готов покупать книги. С уважением, Влад.

Глава пятая

Личная просьба

Глава пятая

Личная просьба

Москва, Лубянка 2, кабинет С. М. Кирова

16 марта 1937 года

Попасть на прием к Кирову для меня оказалось делом непростым. Наверное, чуть проще, чем многим другим обычным гражданам, но всё равно сложностей хватало. И главное — серьезная загруженность наркома внутренних дел, на которого, к тому же, в начале марта произошло очередное покушение. Подробностей я не знал, да и про сам факт покушения мне сквозь зубы по большому секрету сообщил мой непосредственный пока еще начальник, Артур Христианович Артузов. Решение покинуть ИНО не было спонтанным: хотя удалось как-то психику привести в порядок, но вот здоровье подправить не смогли — особенно мучился почками. Меня регулярно поили какими-то травами, водили на токи, или магниты, я не слишком-то разбираюсь в этих странных медицинских приборах. Но пластинки к пояснице прикладывали и что-то там к ним подключали — это точно помню. В апреле должны были направить на лечение в какой-то санаторий с лечебными водами. Куда — пока еще не говорили. Но именно поэтому хотелось до апреля оказаться в кабинете Кирова.

И вот — сбылась мечта идиота. Сижу в приемной лучшего друга вождя и жду своей очереди. Мне назначено на одиннадцать, но секретарь (или адъютант, я тут не разобрался, кто руководит приемной наркома) сообщил, что распорядок дня изменился, и в 10.45 начнется срочное совещание, придётся мне подождать. Ждать — не вагоны разгружать, тут большого ума не надо, да и физических усилий прикладывать тоже.

Но вот из кабинета Сергея Мироновича вышел смутно знакомый мне человек, а с ним еще и довольно молодая женщина. А через пять минут меня пригласили в святая святых наркомата — кабинет его руководителя. А там отчетливо пахло лекарствами. И я сразу же понял, что, скорее всего, это прямо в кабинете Кирову делали какие-то врачебные манипуляции. Мне как-то сразу стало неудобно, но отступать уже было некуда. Сергей Миронович сидел за столом и выглядел откровенно бледновато. Как я узнал позже, ему постарались организовать автомобильную аварию, нарком чудом отделался всего двумя сломанными ребрами. Хорошо, что не было пневмоторакса[1], в общем, случайно выжил, потому что ни водитель его авто, ни охранник, который размещался на переднем сидении рядом с водителем, погибли на месте. Так что выглядеть плохо товарищу Кирову сам Бог велел. Мы поздоровались, Сергей Миронович сидел, немного скособочившись, явно давал ушибленной части туловища возможность не соприкасаться со столом.

— Мне доложили по делу, о котором ты хлопочешь. Проверку я туда направил. Не переживай, там люди надежные. Разберутся.

— Спасибо, товарищ Киров.

— Скажи, Миша, ты ведь не за себя хлопочешь. Почему?

— Есть одна причина, товарищ Киров.

* * *

Нижний Тагил

18 марта 1937 года.

Почему-то он был уверен, что это его достал Берия. Вроде бы далеко от него забрался, очень далеко. Где Тифлис, а где Нижний Тагил. Ан нет, он был уверен, за арестом который произошёл две недели назад скрывается фигура его давнего недоброжелателя. У Лаврентия Павловича Берия была очень плохая репутация — человека злопамятного и мстительного. И переходить ему дорогу строго не рекомендовалось.

Шалва происходил из семьи хронических оппозиционеров. Все его братья, как и он, проявили себя активными борцами с царским режимом. А старший брат, Владимир, вступив в боевую организацию анархистов, отличился тем, что стрелял в кутаисского губернатора, его приговорили к смерти, но сумел бежать, скрывался в Швейцарии, где примкнул к большевикам. Вместе с Лениным возвращался в Россию в знаменитом опломбированном вагоне. Два брата Михаил и Николай состояли в левой оппозиции, числились пламенными революционерами, сторонниками Троцкого и идеи немедленного экспорта революции в мировом масштабе. Правда, оба раскаялись и сейчас находились на хозяйственной работе, правда не в Грузии, даже не на Кавказе, Михаил трудился в Белоруссии, а Николая занесло аж во Владивосток. При этом он сумел отличиться во время событий в Китае и был на хорошем счету у местных энкавэдэшников. Шалва еще в гимназии Кутаиса примкнул к большевикам, в восемнадцатом стал членом партии, фактически, организовывал в Грузии первые комсомольские организации, во главе которых его и поставили. В двадцать четвертом судьба привела его в Тифлис, он стал работником местного горкома ВКП (б). Дальше его судьба пошла по военно-партийной линии: он был назначен комиссаром Грузинской военно-командной школы, а потом комиссаром 1-й Грузинской горно-стрелковой дивизии. И вот именно в это время и произошел его конфликт с председателем ГПУ при СНК Грузинской ССР Лаврентием Павловичем Берия. Что делать? Тогда он вышел на партийное руководство и попросился на работу в РСФСР. И вот его определили в Нижний Тагил. Вроде бы дальше и некуда.

(Нижний Тагил в начале двадцатого века)

В это время в городе (тогда еще и городом его назвать можно было с большой натяжкой) проживало чуть более сорока тысяч жителей. Надо сказать, что развитие Нижнего Тагила как промышленного центра тесно связано было с именами Демидовых, заводы которых располагались поблизости от месторождений медной руды в этих местах. Статус города он поучил в девятнадцатом году. Когда Шалва приехал сюда работать в партийной организации, в городе уже появился свой радиоузел, построили пять клубов, восемь библиотек, наличествовало 19 начальных школ, рабфак, два техникума, два кинотеатра и две больницы. Но практически все дома были деревянными, водопровод и канализация отсутствовали,как исторический факт, да и о централизованном отоплении никто не думал. Обходились тем, что есть.

Тридцать первый год стал для Шалвы переломным. Дело в том, что группа А. В. Иванькова закончила проект вагоностроительного завода. При этом всю эту архи сложную работу выполнили советские инженеры от начала до конца. Чтобы его создать, Иваньков был отправлен в командировку в САСШ, где изучал опыт производства вагонов. В результате создан уникальный проект — в котором ряд цехов объединялся в единый производственный цикл. И вот в тридцать первом в Нижний Тагил приехали первые строители. И тут же Шалва Степанович оказался главой партийной организации этой крупной стройки коммунизма. Сказать, что было трудно? Неправильно это. Было чертовски трудно! Только настоящие коммунисты могли с энтузиазмом проклятых тянуть это строительство в столь отвратительных условиях. Всё ополчилось против строителей: тяжелые холода (а каково переносить их привычному к южному климату Шалве?), отвратительный быт. Строители ютились в наскоро сколоченных бараках, с низкими санитарными условиями, но ничего другого просто не имелось в распоряжении городских властей. А отсюда и болезни, которые подкашивали ряды тружеников всесоюзной стройки. Из-за этого текучка на строительстве была просто гигантской — отсюда люди бежали, уклонялись от работ, уезжали при первой же возможности. И даже хорошие (по сравнению с другими местами) зарплаты не исправляли ситуацию. За первый год состав работников обновился полностью дважды! Но стало как-то ситуация исправляться в следующем году. Появились два костяка начавшейся стройки: во-первых, по комсомольским и партийным путевкам на площадку направили порядка пяти тысяч работников, вот эти точно никуда бежать не собирались. Кроме них сюда отправили членов интернациональной коммуны «Цемент». В основном, это были финны, немцы, чехи, американцы и даже поляки, преданные коммунистической идее. Они стали руководить бригадами строителей и дело сдвинулось с мертвой точки!

А в конце тридцать второго, для ускорения строительства, удалось добиться перевода для использования на Уралвагонстрое исправительно-трудовой колонии. Эту организацию перебазировали из Чусового в поселок Красный Бор. И это оказало свое влияние на производимые работы — почти четыре тысячи подневольных работников оказались выходом из сложной ситуации. В начале тридцать шестого года в Нижнем Тагиле появился инженер-строитель из Австрии, который предложил выстроить быстро и дешево рабочий городок для будущих работников Уралвагонзавода, который к тому времени уже получил это название. И Шалва Степанович обоими руками ухватился за это предложение. В марте тридцать шестого его назначили первым секретарем Нижне-Тагильского горкома партии и Марк Вильнер начал возведение рабочего городка по блочному типу. Домики на четыре семьи строились из дерева, которое собиралось в местах вырубки, на лесопилках приводилось в единые блоки, которые там складывали в единую конструкцию, потом нумеровались и разбирались. По обратной схеме они собирались уже на месте, когда были готовы работы нулевого цикла. К началу тридцать седьмого года можно было сказать, что в бараках ютилось не более пятнадцати процентов рабочих завода, которые имели перспективу получения жилья в ближайшее время, ибо зима не была преградой для работ по возведению таких домов. В этом же, тридцать шестом, он выписал сюда семью, потому что и сам, как первый секретарь, получил служебную квартиру.

(Строительство Уралвагонзавода 1936 год)

Жена его жилищем оказалась довольна и начала обустраивать быт, а сын пошел учиться в тридцать вторую школу. К этому времени количество школ в городе удвоилось! Как и число жителей. Город постепенно превращался в крупный промышленный центр Зауралья. И вот одиннадцатого февраля за ним пришли. Ночью. Перепугав родных. Произведя образцово-показательный обыск с изъятием писем и документов. Командовал процессом шустрый лейтенант госбезопасности, лет тридцати трех, с выпуклыми, красными глазами и щеточкой коротеньких усов под носом, что-то типа такого носил покойный Адольфик. Почему-то в этом времени такие усы были весьма популярны.

Уже в застенках Нижне-Тагильского НКВД гражданином Шалвой занялся совсем другой человек. У него и чин был внушительнее, всё-таки цельный капитан госбезопасности, да и перевалило ему за сороковник, не вьюноша со взором горящим, а опасный и матерый зверь, готовый растерзать очередную жертву, попавшую, на свою беду в его цепкие лапы.

Начал он издалека. Сообщил, что получил он сообщение (вот так — не донос, не пасквиль, а именно сообщение!) от неравнодушных граждан, которые утверждают, что гражданин Шалва Степанович приложил руку к нецелевому использованию народных средств, выделенных на строительство Уралвагонзавода. Как же вы так могли, ай-я-яй! Как вам не стыдно, вы же большевик с восемнадцатого года! Понимаем, бес попутал, так мы вам поможем! Я, конечно, понять могу — жену привез, сына привёз. Дом обустроить надо, обставить, учеба, то да се, жене пальтишко, сыну сабельку… так? Понимаю, я даже скажу, что не стоит это того, чтобы осуждали тебя. Ты только скажи, кто тебя на это надоумил, а мы их быстро прижмем к ногтю и твоё имя обелим! Обязательно обелим!

— Какие такие средства? — поинтересовался, скорее всего, уже бывший первый секретарь горкома.

— Как какие? А на какие шишы были выстроены дома для рабочих Уралвагонзавода? В смете эти расходы заложены не были?

— И рабочие, наши, советские рабочие, должны были ютиться в бараках? — вежливо поинтересовался подследственный.

— Ой, ой, ой! Вы должны были выйти на Госплан, на ваше партийное руководство и заложить эти деньги в смету. А не красть их! У кого украли деньги! Признавайся, белогвардейская сволочь!

— Ни у кого мы не крали. Заготовку пиломатериалов производили силами самих рабочих, которые собирались остаться на нашем заводе на работу. А всё остальное было выделено из фондов горкома, в качестве премий за ударный труд и за то, что завод был пущен раньше срока.

— Значит, признаваться не хочешь?

— Не знаю, в чём признаваться…

На этой фразе вежливые разговоры закончились. Его били. Долго и часто. Не каждый день, чтобы не забить до смерти, но с удовольствием. Только на седьмой допрос вылезли те вопросы, которые следователи хотели выяснить по-настоящему. А хотели они получить компромат на братьев, Михаила и Николая. Очень уж следак хотел вытащить на свет троцкистскую группировку с левым уклоном и террористической направленностью. И вот эти показания он просто выбивал, на этот раз, перестав стесняться. Однажды он перед подследственным разоткровенничался:

— Послушай, зачем ты такой упрямый? А? Братьев твоих уже взяли, их обоих расколют до донышка. Думаешь, они тебя не сдадут? Еще как сдадут! У вас в семье и анархисты значатся, и левые уклонисты, только ты один верный сталинец. Так мы это учтем! Пойми, у тебя с братьями сейчас социалистическое соревнование, кто кого раньше сдаст! Мне майор Жилин звонил, говорит, что Михаил уже готов подписать показания. Я его уговорил пару дней не спешить. Вот, ты первый подпишешь, тогда брат твой и пойдет организатором. С него будет спрос по полной. А ты получишь пару лет. Отсидишь, выйдешь. Мы присмотрим за тобой, чтобы тебя не обижали. Мы это можем. Я за тебя майора получу. И мне, как майору тебе помочь будет намного проще. Шесть месяцев отсидишь на государственных харчах, а потом я тебе условно-досрочное организую. Я уже майор буду, а не хрен собачий! Давай! Ручку в руки бери и вот тут и тут — подпишись!

(Шалва Степанович Окуджава)

Промолчал. И снова побои. Думал, что всё, что добьют, что вот завтра еще продержусь, а вот послезавтра всё подпишу и пропади оно пропадом! И сына, скорее всего, больше не увижу, и Тамару свою тоже. Но и боль терпеть не смогу больше! Была одна мысль, которая точила его и не давала сдаться. Он был уверен, что это его достала месть товарища Берия. Говорили, что тот на большой должности в Москве. Мог ведь, сука, подсуетиться! Мог! Всю первую неделю марта он держался непонятно на чем, волевые качества закончились. Осталась лишь какая-то звериная злость и упрямство. Одиннадцатого марта следователь принёс показания Михаила, в которых тот признавал наличие троцкистской террористической организации, перечислял фамилии, в том числе и брата Шалвы. Указывал, что братья были не только в курсе его организации, но и принимали в ней активное участие. Он хотел было потребовать очной ставки с братом… и передумал. Этот документ полностью уничтожил его остатки воли и упрямства: почерк Михаила был узнаваем, очень хорошо узнаваем. Он рухнул без сознания на пол камеры. Пришёл в себя только на следующий день. Утром. Как ни странно, его никто не трогал и к себе не вызывал. Хотя Шалва был готов подписать что угодно, лишь бы все эти издевательства закончились.

А сегодня его вызвал к себе совсем другой следователь. Это был человек в прокурорской форме с петлицами советника юстиции, невысокий, коренастый мужик с массивным открытым лицом и носом-картошкой.

— Товарищ первый секретарь горкома партии, следствие установило вашу невиновность. К вам применялись запрещенные методу дознания, не сомневайтесь. Виновные будут наказаны.

— А братья? — елее-еле выдавил из себя.

— Ваши братья, скорее всего, тоже оговорили себя. Следствие продолжается, и до его окончания, ничего определённого сказать не могу. Но вы свободны. Советую взять отпуск на недельку, восстановить здоровье. Мы вам с семьей поможем с путевкой. На югах уже тепло. А потом возвращайтесь к работе.

И прокурор протянул руку, которую уже свободный товарищ первый секретарь Нижне-Тагильского горкома партии смог еле-еле пожать.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

20 марта 1937 года

— Так что, подтвердилось, что к аресту братьев Окуджава имеет отношение один очень злопамятный менгрел?

— Так точно, товарищ Сталин, прокуратура подтверждает выводы нашего внутреннего расследования.

— Хорошо. Еще один факт в копилку дела Берия. Слушай меня, Виктор Семёнович! Берия талантливый организатор, хороший хозяйственник, но власть ему давать и подпускать к органам его больше нельзя! Мы провели ревизию в одной небольшой лаборатории. Так вот, будучи в Тбилиси главой ГПУ Грузинской ССР Лаврентий получил несколько ампул со спецсредством. А потом отчитался, что использовал его против муссаватистов. Вот только доказательств этому списанию не было. Запомни, если со мной что-то случиться, Берия должен быть актирован. Это понятно?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Хорошо… на сегодня свободен.

* * *

От автора: не так давно, 9 мая исполнилось 100 лет со дня рождения Булата Шалвовича Окуджавы. По поводу его жизни и творчества сейчас ломается много копий, особенно в свете того, что он был участником «Мемориала» и антисталинских расследований перестроечного времени. Очень хочется заметить, что в жизни каждого человека бывают моменты выбора, когда он принимает те или иные решения, которые оказывают влияние на его жизнь. В жизни же людей творческих — главное это их творения. И тут все разговоры смолкают. Булат Шалвович Окуджава — это гениальный поэт, автор множества изумительных песен, без которых трудно представить нашу жизнь и наше время. И это — самое главное. Хотя бы потому. что именно в песнях — он искренен. Остальное для меня не столь важно. НО это моё личное мнение.

[1] Это когда воздух попадает в легкое и то схлопывается, перестает работать.

Глава шестая

Красная чухна

Глава шестая

Красная чухна

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

18 марта 1937 года

Иосиф Виссарионович работал. Второй час он разбирался с документами, одновременно вспоминая особенности революционно борьбы в Финляндии, после которой произошли очередные изменения на карте мира. Нет, страна не исчезла. Ее никто ни к кому не присоединял. Поменялся ее окрас. Еще один элемент «красного пояса Европы», как назвали досужие журналисты те страны, в которых к власти пришли левые правительства с участием коммунистов. И хотя далеко не в каждом кабинете они были решающей силой, но тем не менее общая картина складывалась достаточно неплохо. Достаточно перечислить: Испания — Франция (где правым так и не удалось взять реванш, правда, коммунисты из правительства были исключены) — Австрия (где власть взяли социал-демократы и даже привлекли людей из компартии в правительство) — ГДР — Польша — СССР — Финляндия. Вторая Гражданская война в Финляндии закончилась одиннадцатого января этого года. Но нельзя сказать, что наступил гражданский мир. Впрочем, сейчас Сталин думал не об этом. А о тех проблемах, которые возникли по мере подготовки вооруженного восстания в соседнем и не самом дружественном государстве. Во-первых, после того, как вскрылась весьма неприглядная роль бывшего товарища Отто Куусинена и его соратников, возник вопрос: кто будет делать эту самую революцию? На кого опереться?

Главное, сначала следовало нейтрализовать влияние самого крупного финского коммуниста небольшого роста на события. Отто оказался человеком весьма хитрым и искушенным в политических интригах, если бы не прослушивающая техника, вряд ли удалось бы ухватить его за жабры. Дело в том, что ленинская политика национализации окраин появилась не от хорошей жизни. Партия большевиков состояла из профессиональных революционеров, но это совершенно недостаточно для того, чтобы задавить конкурентов и перетянуть на свою сторону большую часть электората, то есть стать партией массового типа. Тактическое решение: привлечь оппозицию национального окраса стала мерой вынужденной, позволившей ВПК(б) совершить революцию и выиграть Гражданскую войну. При этом те же финские горячие парни сразу же взяли курс на создание независимого государства, на что Ленин вынужден был согласиться еще ДО Октябрьского переворота. Такие же позиции были у латышских, эстонских и литовских коммунистов, так что создание этих государств-лимитрофов было заложено заранее и достаточно было небольшого нажима со стороны Германии, чтобы эти процессы закономерно закончились отделением кусков территории Российской империи. Более того, результатом этой политики ориентации на национальные государства стало то, что ленинский Коминтерн перестал быть интернациональным объединением коммунистов. Фактически, он стал объединением коммунистов-националистов. Не всемирное государство-коммуния, а калейдоскоп множества национальных, а очень часто и националистических держав, каждая из которых провозгласит идею построения светлого будущего, но строить его будет из своих собственных представлений. Особенно яркими адептами такой национал-коммунистической идеи былипредставители компартии Китая, которые имели влияние в Коминтерне почти равное вляиние с СССР.

Еще одной проблемой стало то, что после неудачной Гражданской войны (1918–1919 годов) и последовавшими репрессиями финляндских белогвардейцев очень много финских партийных работников бежали кто куда, кто в Швецию или Норвегию, кто в САСШ, но в итоге осели в СССР. Это их русские белогвардейцы называли «красной чухной» и вырезали при первой же возможности во время Гражданской войны уже тут, у нас. А вот с кадрами в самой Финляндии чувствовался серьезный дефицит. И Коминтерн ничего не предпринимал для того. чтобы эту ситуацию исправить.

Надо сказать, что Куусинен, очень ловко используя риторику самого Сталина, делая вид, что он руководствуется его идеями, умело продвигал собственную повестку, усиливая националистические тенденции в этой международной организации. Никогда он и слова не говорил на людях против вождя, всегда выглядел верным сталинцем. Но нутро гнилое никуда не скроешь. Смогли рассмотреть. А потом началась серьёзная ревизия всех партийных кадров. И, надо сказать, что в борьбе против «товарища Отто» нашлось на кого опереться. В частности, у Куусинена имелся конфликт с товарищем Рахья (точнее, там имелось даже тройка братьев Рахья), правда, основа этого конфликта не базировалась на идеологии, всё-таки это была борьба за власть внутри отдельной партии. И опытный интриган Куусинен ее выиграл с разгромным счетом. Сторонников Рахья отлучили от политической деятельности и перевели т. с. «с понижением» на хозяйственный фронт. При этом они еще и испытывали на себе постоянный пресс анонимных доносов, если бы сейчас НКВД руководил Ягода, то большинство из них уже пребывали в местах заключения или оказались бы приговорены к высшей мере социальной защиты. Более того, чтобы упрочить свое влияние в структурах Коминтерна Куусинен не стеснялся расправляться и со своими ближайшими соратниками, особенно, если они в чем-то ему противоречили.

Показательной в этом деле выглядела история Ханны Мальм и Кулерво Ахиллеса Маннера. Маннер стоял у истоков создания компартии Финляндии и был ее вторым руководителем после Юрьё Сирола, с которым с тех пор отношения у него испортились. В начале двадцатых Маннер перебрался в СССР, где у него возникли отношения с другой финской коммунисткой — Ханной Мальм. Ханна была женщиной энергичной и не слишком стеснительной: она напрямую обвинила Куусинена и Сиролу в правом уклонизме, вместе с Маннером, который стал членом Исполкома Коммунистического Интернационала, пыталась противодействовать их влиянию. Куусинен направил в Интернациональную контрольную комиссию Коминтерна докладную, в которой, в свою очередь, обвинил Маннера и Мальм в антикоммунистической деятельности. Обвинения эти, конечно же, шит белыми нитками. Но комиссией руководил Зигмас Ионович Ангаретис, который состоял с товарищем Отто в весьма дружественных отношениях, подкрепляемых периодическими дорогими подарками. В тридцать пятом году обвиненные были исключены из компартии и арестованы. В начале тридцать шестого их дела пересмотрели, и они трудились на хозяйственных должностях в Петрозаводске. Летом тридцать шестого Ангаретиса взяли под стражу. Выплыло много такого, что он хотел бы скрыть и особенно его связь с Отто Куусиненном. Кстати, с преступную организацию с Маннером включили и Юсо Матеро, руководителя восстания в Салла. Просто потому, что тот осмелился критиковать Отто и покойного Сиролу (умер от естественных причин — инфаркта в начале тридцать шестого). А Лаури Матвеевич Лентомяки покончил жизнь самоубийством, когда его стали таскать на допросы по делу друга — Маннера.

Среди тех, кого оболгал Отто Куусинен были: известный переводчик и писатель Ивар Исаевич Ласси, и Яло Петрович Кохонен — бывший глава финансового департамента Совета народных уполномоченных Финляндии в ранге министра, Иван Иванович Перяля, находившийся на партийной работе в Карельской АССР, доцент Петрозаводского педагогического университета Виктора Викторовича Сало, инспектор Карелместпрома Артур Адольфович Усениус, один из лидеров Красной гвардии Финляндии Ээро Ээрович Хаапалайнен, как и многие другие. Главная их вина была в том, что они не признавали авторитет Отто Куусинена и критиковали его действия. Оказалось, этого достаточно было, чтобы попасть в опалу и подвергнуться преследованиям. Причем Отто и его соратники не гнушались написанием пасквилей, которые направлялись в ГПУ, а позже в НКВД. И только принятая политика бережного отношения к кадрам спасла их от расстрельной стенки. А это позволило в тридцать седьмом организовать пересмотр нескольких десятков дел, к которым руку приложили Отто и его команда.[1]

Кстати, о его команде. Кроме литовского коммуниста Ангаретиса, советского деятеля Коминтерна Пятницкого, непосредственно в ближний круг Куусинена вошли такие бывшие товарищи, как Арвид Оскарович Туоминен, позывной «Пойка» — мальчик, он вступил на стезю революционной борьбы в молодом возрасте, поэтому и получил такой партийным псевдоним. Был близок к ним и первый секретарь Карельского обкома ВКП(б) Густав Семёнович Ровио, который осуществлял своеобразный контроль за финнами, осевшими в советской Карелии. Кроме того, Отто опирался на семейную пару: Виллигарта Густавовича Оянена и Айно Пессонен. Впрочем, он состоял в дружеских отношениях с Аксель Моисеевичем Антиллой и Вальтером Ивановичем Валли. Впрочем, последние пошли по армейской стезе и тщательная проверка проведенная компетентными органами не выявила наличие преступной связи с Куусиненом.

Наиболее сложно было разобраться с первой женой Отто — Айно Андреевной Куусинен, которая стала сотрудницей ИНО «Ингред». Она начала карьеру в разведке Коминтерна и продолжила карьеру в Разведупре РККА, долгое время находилась в Японии, сотрудничая с Рихардом Зорге. В начале тридцать пятого Отто вызвал супругу в Москву, где пытался продвинуть ее на пост посла в Швеции (вместо Александры Коллонтай). От этой сомнительной чести Ингрид отказалась, не желая участвовать в интригах супруга, который очень скоро завел себе молодую любовницу. Перечитав материалы дела, Иосиф Виссарионович пришёл к мнению, что Айно Куусинен к предательству мужа никакого отношения не имела.

Ещё одной важной особенностью была особое положение финских коммунистов в Коминтерне. Это стало традицией еще с ленинских времен. Горячие парни из Суоми отличались особой жестокостью и выполняли самую грязную работу с показательным спокойствием и поражающей воображение эффективностью. Недаром Ильич так доверял именно этим парням, они осуществляли охрану его тушки в самых сложных обстоятельствах. Не даром именно в стране чухонцев вождь скрывался от царской охранки. И делал это более чем успешно. И внутри партии товарищи разбирались между собой, также не стесняясь никого и ничего. В начале двадцатого года в Петрограде осело большое число коммунистов из уже независимой Финляндии. И не только руководителей партии, но и рядовых членов. Их штаб-квартира располагалась в доме Бенуа, точнее, особняке на Каменоостровском проспекте в доме 26–28 на пятом этаже. Это заведение еще назвали «клубом Куусинена» в честь Отто Куусинена, который в феврале двадцатого инсценировал собственную смерть в конспиративных целях.

(тот самый дом Бенуа на Камменоостровском проспекте)

Тогда еще финские комми не знали, что с «товарищем Отто» связываться нельзя. Даже в таком виде. Двадцатого августа в этот клуб заявилась группа товарищей и с ходу открыла огонь на поражение по присутствовавшим там. Расследование показало, что нападавшими были рядовые члены финской компартии, которых потом еще назвали «револьверной оппозицией». Погибшие восемь товарищей относились же к руководству финскими коммунистами. В том числе среди погибших оказался один из братьев Рахья, Юкка («Иван Абрамович»). Расследование показало, что рядовые партийцы были взбешены тем, как хорошо и сладко устроились партийные боссы в Петрограде. Ну вот и разобрались с ними. Впрочем, советское руководство посчитало должным объявить эту стрельбу результатом провокации белофиннов.

В общем, выводы были сделаны. Под расстрел попали только товарищи Пятницын и Ангаретис. Остальные виновные отделались сроками на лесоповалах. А вот те, кто пострадал от действий агента мирового империализма, постепенно вернулись к мирной и созидательной жизни. Конечно, для дела революции в Финляндии эти товарищи были на сегодня непригодны. Её готовили другие, те, кто ушёл в подполье. Особенности состояния дел в соседнем государстве были еще и в том, что в стране даже после подавления правого путча Движения Лапуа, националисты только укрепили свои позиции в органах государственной власти, особенно в армии, в том числе ощущая поддержку со стороны Карла Густава Маннергейма. В стране начали действовать патриотическиевоенизированные молодежные организации типа шюцкора, обрабатывающее население в националистическом ключе. Компартия была запрещена в тридцать втором, большинство ее активистов находились в заключении. И в этой обстановке рассчитывать на широкую поддержку рабочего класса вроде бы и не приходилось. Тем более, что в стране ощущался небольшой экономический подъем.

В этих обстоятельствах сделали ставку на сотрудничество подпольщиков с легальными профсоюзными организациями, где поначалу тоже попали под пресс товарищи анархо-синдикалисты, но после подавления правого путча именно в профсоюзах власть чуток вожжи попустила. И этим воспользовались агенты Сталина, заметьте, коминтерновских работников к этому делу на пушечный выстрел не подпустили. Для них начало восстания оказалось полной неожиданностью. 28 мая в Гельсинфорсе произошла большая профсоюзная демонстрация (с разрешения властей) с чисто экономическими требованиями. Но тут свою роль сыграл известный предприниматель, политик и масон Тойво Рафаэль Вальдемар Хаарла. В свое время он высказывался в духе фашистского корпоративизма в профсоюзном движении, активно финансировал Движение Лапуа, был осужден на шесть месяцев тюрьмы, а после поражения путча правых примкнул к Патриотическому народному движению, продолжая активно финансировать Союз фронтовиков. Именно последние по активной просьбе Рафаэля Хаарла организовали расстрел мирной демонстрации из винтовок и револьверов. отчего погибло двадцать три человека. При этом только шестеро от пуль — остальные были задавлены из-за возникшей паники.

В ответ профсоюзы призвали рабочих вооружаться, и стали тут же раздавать верным товарищам винтовки. С ходу были захвачен полностью Выборг, где на помощь рабочим пришли русские эмигранты, давно мечтающее припомнить финским наци Выборгскую резню, кроме того, рабочие смогли захватить и удержать рабочие и припортовые кварталы Гельсинфорса. После чего обратились за помощью к дружественному Советскому Союзу. СССР заявил, что не намерен вмешиваться во внутренние дела Финляндии, но повторения геноцида русского населения Выборга не позволит. После чего в город ввели части двух финских дивизий, сформированных в Карельской АССР из граждан соседнего государства, бежавших от Первой Гражданской войны (1918 года). На самом деле это было только лишь громкое название «дивизии», в общем их количество не превышало пяти тысяч бойцов, но достаточно хорошо подготовленных, вооруженных и мотивированных. Все попытки Маннергейма вернуть контроль над Выборгом провалились. В тоже время начала создаваться международная коалиция в поддержку законного финского правительства. Верховодили в этом деле бритиши. Но Форинт-офис раскачивался медленно, посылать свои воинские контингенты в Суоми никто не спешил, и тут не выдержали немцы. Для Геринга утрата позиций в Финляндии, откуда Германия получала большие объемы деловой древесины, оказалось смерти подобно. В Рейхе не хватало природных ресурсов, а быстрое строительство военной экономики оказалось реальным только при условии достаточно широких поставок природных ресурсов из-за границы. В этом имелось сходство экономик Великобритании и Германской империи: оба государства зависели от поставок из-за рубежа. Но если в Германию эти поставки могли идти и по суше, и по морю, то Лондон зависел только от морских коммуникаций. Правда, в отличии от Кайзера Вильгельма Геринг не решился на отправку воинского контингента. Поначалу казалось, что финские парни справятся сами. Но на удивление, у рабочих оказалось много оружия, в том числе пулеметов и минометов, которые в городских условиях оказались весьма эффективны. И с боеприпасами проблем первое время не было.

До сентября продолжались качели, в ходе которых ни одна из сторон так и не получила преимущество. Но в октябре в стране Суоми появились части спецназа, получившие обкатку в Испании. Ими руководил небезызвестный Илья Григорьевич Старинов, и руководил успешно. Теперь надо было проверить, как они будут действовать в более суровом климате. И тут новые подразделения РККА показали себя весьма и весьма неплохо, тем более, что, в отличии от Испанской гражданской войны, им приходилось работать в условиях далеко не лояльного населения. В качестве ответных мер Четвёртый Рейх направил в Финляндию своих егерей, авиацию и первые танковые подразделения, на вооружении которых стояли легкие танки разных модификаций — как в пулеметном варианте, так и вооруженные скорострельными двадцатимиллиметровыми пушками. Начались поставки в армию Маннергейма и артиллерии, правда, устаревших образцов. Пушки и самолеты начала поставлять и Великобритания. Советский Союз не смог игнорировать столь наглое вмешательство во внутрифинляндский конфликт иностранных государств. В октябре Балтийский флот блокировал порты на Балтийском побережье, к тому же удалось выловить и притопить один из финских броненосцев береговой обороны, выстроенных в Суоми, а части Ленинградского военного округа начали ввод своего контингента через «Выборгские ворота» на территорию страны, охваченной гражданским конфликтом. При этом РККА фактически обошла линию укреплений, которые спешно создавались Хельсинки на советско-финляндской границе. Удар на Гельсинфорс получился стремительным и комбинированным, а подвоз подкреплений и вооружений из Швеции в район эпицентра событий был частично парализован отрядами диверсантов, неоднократно взрывавших железнодорожное полотно и даже небольшие мосты, фактически, нарушив логистику снабжения армейского корпуса финской армии.

В середине ноября, после мощного авианалета, началось общее наступление Красной гвардии финнов совместно с частями РККА и бригадами интернационалистов, которые десантировались силами Балтфлота в Турку и Бьёрнеборг (Пори), откуда начали наступление на Тампере, куда переехало буржуазное правительство страны.

Тем не менее, маршалу удалось остановить продвижение интербригад, и в конце ноября-начале декабря его армия перешла в контрнаступление, прорвавшись к Гельсинфорсу. Но артиллерия двух линкоров «Марат» и «Октябрьская революция» оказалась тем фактором, который сломал хребет атакующей комбинации финской армии. Во время штурма Хельсинки погибло несколько их самых перспективных командиров, в том числе «палач Выборга», полковник Ялмар Сииласвуо. В это время на Швецию обрушилась волна дипломатического давления Германии и Британии. Берлин требовал пропустить через территорию нейтрального государства свои войска, не желая рисковать доставкой вооруженных сил по морю, где господствовал Балтфлот СССР, Британия требовала… того же! И только влияние на короля и правительство Швеции посла Александры Михайловны Коллонтай (конечно, плюс успехи РККА в конфликтах последних лет) не позволили осуществиться этим планам.

К этому времени почти весь состав регулярной финской армии был выбит, а в бою участвовали пусть и крепко мотивированные, но недостаточно обученные шюцкоровцы, тем более, что они готовились к партизанским действиям, а не к суровым фронтовым будням в качестве линейной пехоты. Да и красная пропаганда продолжала вносить свою лепту в разложение частей финской армии, которая начала откатываться от Гельсинфорса, куда прибыли подкрепления, в том числе бригада морской пехоты Балтийского флота. Кроме того, в столице страны разгрузили танковый полк на Т-26 и с небольшим количеством бэтэшек. Его сопровождала рота экспериментальных самоходных артиллерийских установок САУ-45, вооруженных 45-мм орудиями. Они показали себя как весьма эффективные истребители немецких танков, особенно «двоечек», которые более всего досаждали нашим войскам. А стоимсоть и простота их создания сразу же делала вопрос их массового производства в качесве средства усиления танковых и моторизованных частей делом решенным.

К концу года сопротивление буржуазной армии было сломлено, Маннергейм и правительство страны бежали в Швецию, в стране оставались небольшие очаги сопротивления, которые Красная Гвардия и силы РККА давили до февраля тридцать седьмого года. Сейчас в стране было еще неспокойно: то тут то там вспыхивали крестьянские волнения, провоцируемые шюцкоровцами. Но отказ от коллективизации и земельные реформы, в ходе которых крестьянские хозяйства получили ряд льгот, постепенно сводили эти эксцессы на нет

.

(Вейко Пёусти)

Сталин быстро пробежал глазами список делегатов, которые прибыли на переговоры из Гельсинфорса. Возглавлял делегацию Вейкко Хенрик Пёусти, молодой парень, которому и тридцати не исполнилось. Но при этом он сумел возглавить подпольно-диверсионную борьбу финских рабочих против буржуазного режима. Свою революционную деятельность начал в возрасте двадцати лет и из которых четыре уже провел четыре года в тюрьме. По выходу перешёл на нелегальное положение, сначала отвечал за доставку оружия подпольным организациям, а потом возглавил отряд боевиков, первой акцией которых был отстрел слишком уж зверствовавших лапуанцев (сторонников ультраправого движения Лапуа). Он со своими боевиками (под чутким руководством товарища Старинова) провел несколько успешных диверсий на железных дорогах. Фактически, он сейчас и возглавлял временное правительство страны. Мартта Йоханна Коскинен отвечала за связь подпольщиков Финляндии с советской разведкой, и стояла во главе разведывательной сети, обеспечивающей СССР важной информацией, в том числе военного толка. Присутствовали в делегации еще два человека, которые вышли из заключения, поскольку оказались осуждены на довольно внушительные сроки — это Адольф Тами, бывший главнокомандующий финской Красной Гвардии, его арестовали еще в двадцать восьмом и всё это время он находился за решеткой. Кроме того, из заключения освободили Тойво Антикайнена, имевшего большой опыт подпольной борьбы. Армию Свободной Республики Финляндия представляли Аксель Интилла и Вальтер Валли, а единственным не-коммунистом был социал-демократ Маури Рюёма, который возглавлял левую фракцию социал-демократов, которые в ходе Гражданской войны 1936−37 годов присоединились к компартии.

А вот и вопросы, которые хотела поднять эта делегация: первый и основной — конфликт между ними и финской «диаспорой» в СССР. Ну, тут всё было ясно, Иосиф Виссарионович считал, что страной должны управлять те, кто делал революцию изнутри, а не скрывался в комфортных условиях эмиграции. Правда, вместо Пёусти руководство страной следовало поручить доверить кому-то имеющему больший опыт, а еще не мешало бы будущие структуры власти укрепить хозяйственниками, которые себя хорошо показали на работе в Карельской АССР. Остальные вопросы не имели принципиального значения. К приему делегации вождь был готов.

[1] Практически все герои двух последних абзацов стали жертвами политических репрессий тридцать седьмого — тридцать девятого годов. И, в основном, были расстреляны.

Глава седьмая

Их только испортил квартирный вопрос

Глава седьмая

Их только испортил квартирный вопрос

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

20 марта 1937 года

В кабинете вождя было неожиданно тихо. Это время он посвятил чтению. Надо сказать, что Иосиф Виссарионович читал много, причем не только специальную литературу, но и труды философов, да и художественная литература в списках запрошенного в библиотеке тоже присутствовала. В Кремлевской библиотеке было множество книг, которые Иосиф Виссарионович прорабатывал. Вообще то этот процесс скорее походил на работу редактора, ибо его карандаш оставлял пометки на полях. А еще самые интересные мысли вождь не стеснялся выписывать в отдельную тетрадь. Сегодня ему положили на стол рукопись произведения Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». История получения этого опуса была весьма нестандартной: о том, что Булгаков пишет нечто необычное, слухи шли по Москве. И вождь проявил любопытство, тем более что запомнил фразу, написанную попаданцем Пятницыным о том, что это шедевр мирового значения. Сам Булгаков закончил первую версию романа, но не читал ее даже друзьям, только супруге. Когда они были в гостях, квартиру 44 в доме на Нащекинском переулке ⅗ посетили агенты Абакумова, которые нашли рукопись и аккуратно ее перефотографировали. Потом доверенный человек со снимков распечатал рукопись на машинке и так она попала на стол вождя.

Сказать, что книга ему не понравилась, Сталин не мог, но и признаться себе, что очень понравилась — тем более не мог. Она оставляла после себя какое-то двойственное ощущение. Что вызвало его раздражение — издевательство над советским строем, хотя, по зрелому размышлению, критика, даже столь ироничная, во многом была справедлива. И всё-таки, писатель, которого эта власть кормила не имел никакого морального права… или всё-таки имел? А что будет с этой властью, если давить любую критику, даже такую талантливую? Может быть, вызвать к себе? Поговорить? Указать на перегибы? Хм… Сомнительная идея. Сталин вспомнил, как он в тридцатом позвонил Булгакову, который просился уехать заграницу на лечение. Тогда он помог ему устроиться в МХАТ, а пьеса «Дни Турбиных» стала одним из его любимых театральных постановок. Сталин признался себе. Что талант Михаила Афанасьевича был чем-то ему симпатичен. Более того, он видел те гнилые процессы, которые происходили в союзе писателей, которая становилась все более похожа на льстиво-паразитическую организацию по поддержке бездарностей с правильной идеологической окраской. И именно поэтому поддерживал таких, как Булгаков…

А еще его немного покоробило слишком вольное отношение писателя к библейским темам. Ладно, когда какая-то никчемная фигурка высмеивала библию, не прочитав оттуда и пары строк, это еще куда ни шло, к таким вещам он относился с иронией, и как-то их терпел. Но вот такая интерпретации самой главной идеи Евангелия Иосифа Виссарионовича, как человека верующего, хотя и тайно, всё-таки коробила. Он понимал, что это неправильно, но что-то в этой версии библейских событий его и привораживало. Но как красиво всё связал в один узел! Ещё раз поразился таланту Михаила Афанасьевича. И что же с ним делать? Выпустить заграницу? Болезнь почек очень скоро сведет его в могилу… Но тогда его произведения будут опубликованы ТАМ, причём все, в том числе запрещённые. Ну и что? А если поступить еще мудрее? Выпустить его, пусть лечиться. И дописывает «Мастера и Маргариту». Отполирует. Уберет огрехи, они тут есть, и немалые. А мы в это время опубликуем ВСЕ его произведение, даже «Собачье сердце». Хай поднимется! Еще какой. А мы и понаблюдаем, кто и что говорить будет! Надо эту идею еще обдумать. А на завтра пригласить Ставского[1], посмотрим на эту идею с другой стороны. Дал указание Поскребышеву найти полчаса в своем расписании для заместителя Толстого и попросил принести чай.

В голове крутилась фраза из романа про квартирный вопрос. Когда секретарь вошел с подносом, на котором стоял малый набор кремлевской чайной церемонии (заварка, кипяток, колотый сахар, варенье и печенье),[2] Сталин попросил пригласить Михаила Кольцова на двадцать четвертое к себе на дачу (решил отложить этот разговор на выходной день).[3]

Вчера у вождя была делегация правительства Свободной Республики Финляндия, разговор получился более длинным, чем предполагалось. Надо сказать, что во время разговора Иосиф Виссарионович присматривался к Вейко Пёусти, которого местный товарищи хотели видеть во главе государства. В тоже время финская диаспора в СССР продвигала идею назначения главой правительства страны Кулерво Маннера, как самого заслуженного из партийных руководителей. Но противоречия между коммунистами в самой стране и представителями диаспоры, многие из которых работали в структурах Коминтерна, были не только по этому вопросу. Фактически, «русские финны» хотели оттереть от рулей власти «финских финнов». Только-то и всего. И их совершенно не волновало то, кто именно добился победы во Второй Гражданской войны в Суоми. «Мы пахали!» — это был их лозунг. А кто получил результат? Для Сталина было неприемлемым, чтобы именно «русские финны» начинали крутить страной, из которых их в своё время выбили. Во-первых, они начали бы сводить старые счеты, в первую очередь не с белыми, а со своими товарищами по партии, которых они обвиняли в своих поражениях. Слишком хорошо вождь знал эту камарилью. Правда, среди них было определённое число товарищей, которые хорошо показали себя именно как хозяйственники, особенно на практике в Карельской АССР. Но это не были лидеры, поэтому делать на них ставку тоже смысла не имело. К концу разговора Иосиф Виссарионович понял, что товарищ Вейко вызывает у него симпатию: и своей убежденностью, и своей верой в дело, которым он занят, и умением слушать и слышать. Единственным его недостатком могла показаться молодость. Но это тот недостаток, который довольно быстро проходит. Вот только ему надо научиться бороться с искушенными в политических интригах соратниками из СССР, часть из которых всё-таки вернуться на родину. Сможет удержать власть в своих руках — молодец, справился! Нет, значит ему не повезло.

Тогда Сталин и озвучил свою позицию. Что считает, что именно им, вождям Второй Финской Социалистической революции, и надлежит быть у руля власти в стране. При этом предложил усилить позиции правительства как советскими специалистами (например, на пост военно-морского министра правительства Суоми он предложил одного из заместителей начальника Генерального штаба РККА — Кирилла Афанасьевича Мерецкова, которого считал достаточно квалифицированным и перспективным военачальником). Карельская АССР готова была поделиться хозяйственными специалистами, а для налаживания экономики молодой республики предложили Валерия Ивановича Межлаука[4], одного из ведущих специалистов Госплана СССР. Для создания органов внутренних дел в Финляндию был направлен Всеволод Николаевич Меркулов. Надо сказать, что это была только небольшая часть специалистов, которых Сталин решил направить в Суоми для того, чтобы там наладить мирную жизнь и эффективное хозяйствование. Проблема по укреплению границы с Швецией требовала принятия срочных мер, ибо именно туда бежали как остатки армии Маннергейма, так и представители финской буржуазии, и финские богатые землевладельцы, которых в Союзе назвали бы кулаками. Для этой цели в Гельсинфорс предлагалось направить Ивана Александровича Воронцова[5], одного из немногих сотрудников ГПУ, который открыто выступал против Ягоды. Воронцов какое-то время возглавлял Главное управление пограничной охраны, вместе с ним был отправлен в командировку в Финляндию и еще один серьезный специалист из структуры НКВД — Николай Михайлович Быстрых[6], который известен как человек, арестовавший штаб Махно. Он тоже какое-то время работал в структурах погранвойск, поэтому столь многоплановый и квалифицированный сотрудник органов охраны правопорядка оказался тут к месту.

Тут появился Поскрёбышев, который принёс список специалистов, отправляемых в командировку в Финляндию, который согласовали с делегацией их Суоми. Иосиф Виссарионович размашисто подписал этот список. Только теперь мысленно перенесся к еще одному сложному разговору, который состоялся этим утром.

* * *

Московская область. Волынское. Ближняя дача

24 марта 1937 года

На Ближнюю дачу Иосиф Виссарионович переселился в прошлом году, хотя она была выстроена в тридцать четвертом по проекту личного архитектора Сталина, Мирона Ивановича Мержанова. Старая дача стала для его семьи тесновата. Но, как только выстроили жильё в Волынском, товарищу архитектору пришлось вносить изменения, и кое-что переделывать. Это произошло из-за того, что жене товарища Сталина, Надежде Аллилуевой многое на новом месте пришлось не по вкусу. И вообще, она прикипела к старой даче, и не хотела её менять. Но в начале тридцать шестого всё-таки сдалась. Надежде приходилось часто бывать в командировках, а ареал ее поездок — весь Советский Союз. Очень скоро она смогла оценить тот повышенный комфорт, который предоставляло новое жилище, да и детям там было больше места. Дети растут. И, чем взрослее они становятся, тем больше места занимают. Парадокс! Вот и так получилось, что Ближняя дача стала в фаворе у обоих взрослых членов семьи вождя. А в плане обеспечения безопасности Власик считал это место намного более удобным. Ему удалось создать тут неплохую охранную систему с несколькими кордонами безопасности и серьезным пропускным режимом. Но Николай Сидорович был человеком, который никогда не останавливался на достигнутым и все время старался найти недостатки и их устранить.

Надо сказать, что при всей занятости супругов, Надежда не могла заниматься бытовыми вопросами, и они легли всё на того же Власика. Готовила Надя редко и не слишком хорошо, к воспитанию детей подходила с весьма жестких, спартанских позиций. Много воли им не давала, и поддерживала в семье строгую дисциплину. На ее фоне Иосиф Виссарионович казался намного более добрым и позволял детишкам чуть больше баловства. Сегодня был выходной день, поэтому Кольцова привезли на дачу ближе к обеду. Супруга вождя еще не вернулась из командировки в Узбекистан. Михаил прошел три обязательных кордона с проверкой документов и досмотром и обыском на последнем из них. И только тогда оказался на территории дачи, прошелся по дорожкам, аккуратно высыпанных мелким дробленным камнем и песком, молодой сад активно зеленел, было заметно, что за молодыми деревьями очень хорошо ухаживают. Иосиф Виссарионович встретил гостя неподалеку от беседки, он с садовником что-то обсуждал, при этом курил неизменную трубку.

— Товарищ Кольцов! Проходи! Пока в доме приготовят, мы тут, в беседке, побеседуем. Не возражаешь?

— Добрый день, товарищ Сталин! Конечно, не возражаю.

— Молодец. Скажи, Миша, как твое здоровье, что ты думаешь о своем будущем?

Иосиф Виссарионович сразу же решил взять быка за рога. Но при этом подвинул к Пятницыну пачку «Герцоговины Флор», мол, закуривай, давая гостю возможность немного взять паузу и сосредоточиться с ответом.

— Товарищ Сталин. — попаданец папироску вытащил, но не закурил. — откровенно говоря, здоровье желает лучшего. Но врачи говорят, что станет лучше.

— Поедешь в хороший санаторий. Как только врачи отпустят, сразу же и поедешь.

— Спасибо, товарищ Сталин.

Вождь только махнул рукой, мол, какие мелочи, заслужил. Он внимательно следил за Кольцовым-Пятницыным, который после фразы про санаторий все-таки взял паузу, закурил папиросу, наслаждаясь крепким и ароматным табаком.

— Хороший табак, товарищ Сталин. В моем времени удалось как-то купить «Герцоговину», так аромат ее был такой же, как у других папирос — не отличишь. А это небо и земля… В наше время треть набивки, как минимум, резаная бумага или химия всякая. И дешевле, и быстрее сгорает.

— Хочешь сказать, что массовое производство неизбежно ведет к потере качества? — сделал неожиданный вывод вождь.

— И это тоже. В стране победившего капитализма во главе угла поставлена прибыль. Ничего нового. Чтобы машину люди меняли чаще. Они делаются с ресурсом два-три года. А после гарантийного ресурса проще купить новую, чем отремонтировать старую. Это касается многих видов техники. Пожалуй, кроме военной. Пока что.

Папироска погасла, Михаил погасил ее в пепельнице, установленной в беседке, после чего продолжил:

— Я хотел бы заняться строительством, товарищ Сталин. Есть идеи строительства массового дешевого жилья для рабочих. Да, оно не будет настолько комфортным, как вы привыкли, но… чтобы расселить людей из бараков и коммуналок — это единственный выход. А с политической точки зрения — это еще и большой плюс советской власти.

— Скажи, Миша, как ты думаешь, сейчас, если война вспыхнет, враг не нападет на нашу землю, будет ли русский человек сражаться так же яростно, как в ТОЙ войне, в твоем времени? Когда смысл войны русскому человеку непонятен, он воюет плохо: сам знаешь, ни за проливы, ни за концессии в Маньчжурии русский солдат кровь проливать не хотел. А что будет во время войны с фашизмом? То, что Германия всё-таки решится на агрессию, я почти не сомневаюсь. Что думаешь?

Надо дать Кольцову должное — за новой папироской не тянулся, а ответил сразу же, как будто давно думал над этим вопросом.

— Мое вмешательство уже изменило ситуацию в мире. Удачно или нет? Это вопрос. Конечно, когда война народная, ломать хребет врагу получается сподручнее, но обходится это слишком дорого, товарищ Сталин! А люди — это самый ценный ресурс нашего государства. Преданные делу построения социализма, свято верящие в светлое будущее. Именно они и будут потеряны самыми первыми, именно их не будет хватать тому циничному обществу, которое возникнет после вас.

Кольцов задумался буквально на несколько секунд.

— Дело в том, что, если надо защитить друга, советский человек будет воевать не хуже, чем защищая родной дом. Думаю, при соответствующей пропаганде — психологический настрой советского бойца будет правильным, товарищ Сталин. Но нам нельзя делать из Германии друга, я имею ввиду Германию Геринга и Гинденбурга. А вот Германия Тельмана должна стать почти что нашей родной землей. И немецкие рабочие… тут, на наших производствах — их должны воспринимать как своих. Но при этом важно провести разграничительную черту между нашими немецкими рабочими и обманутыми и предавшими интернационализм рабочими нацистского рейха. Эти будут воевать с нами, и воевать умело. Надо избавиться от иллюзии, что стоит только советскому солдату вступить на земли врага, как его рабочие поднимут восстание и поддержат нас. Этого не будет. Вражескую пропаганду нельзя недооценивать.

— Скажи. Не жалко уходить от Артузова? Он тебя очень ценит и отзывается более чем положительно.

— Товарищ Сталин, есть такой термин в моем времени «профессиональное выгорание» — это состояние, когда человек в своей профессии теряет желание работать, теряет профессиональные навыки, чаще всего из-за перенапряжения, физического и эмоционального. Иногда ему помогает просто отпуск, иногда — работа с психологами. А иногда — только смена профессии. Я бы хотел хотя бы на время заняться созиданием. Разрушением уже не могу…

— Что я тебе, Миша скажу, есть мнение, дать тебе длительный отпуск из конторы Артузова. Правда. при условии, что помогать консультацией товарищу Артузову ты все-таки будешь!

— А куда я денусь с этой подводной лодки, товарищ Сталин?

— Таки, товарищ Пятницын, мне кажется, что еврейство — это заразное. Когда ты научился отвечать вопросом на вопрос?

— Товарищ Сталин, надо ведь соответствовать.

— Надо, Миша, надо. Так вот, есть проект строительства рабочего спального района, кажется, так это у тебя ТАМ называется. В Москве. Я тебе потом покажу, где. Этот проект тебе и реализовывать. Но сроки там поджимают. До Войны надо успеть. Это тоже при условии: надо армии дать твои зубы дракона и всё, о чём ты там наговорил. Так что после санатория ты сначала приступишь к военным делам, отработаешь, покажешь, как это надо применять, а уже потом и за строительство примешься. Согласен?

— Товарищ Сталин, да куда…

— Про подводную лодку можешь не повторять, я тебя услышал. Сейчас подъедут Буденный и Ворошилов. Пообедаем и поговорим. Тебе полезно будет. Тем более, что товарищ Буденный и будет присматривать за твоими успехами в военном деле. Ты хорошо подумай, как им объяснишь, откуда у тебя такие блестящие идеи появились. О! Нас зовут к столу. Не будем задерживать других, товарищ Кольцов, это невежливо…

[1] После Максима Горького руководителем Союза писателей СССР стал Алексей Николаевич Толстой, но он был фигурой декоративной, делами союза занимался его заместитель, Владимир Петрович Ставский.

[2] В большой входили еще и самые различные бутерброды. Самое интересное, что Поскребышев всегда точно знал, какой вариант чайной церемонии в данный момент предпочитает вождь и никогда в этом деле не ошибался.

[3] В это время в СССР была введена шестидневная рабочая неделя. И выходные были каждый месяц 6, 12, 18, 24и 30 числа. Кроме этого, еще и 1-го марта, но 31-е считалось дополнительным рабочим днём.

[4] В РИ репрессирован и расстрелян в 1938 году

[5] В РИ репрессирован и расстрелян в 1937 году

[6] В РИ репрессирован и расстрелян в 1939 году

Глава восьмая

Повседневные проблемы

Глава восьмая

Повседневные проблемы

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

25 марта 1937 года

— Вяче, так ты говоришь, что делегация Советской Маньчжурии уехала неудовлетворенной? И как это проявлялось?

— Иосиф, ты же знаешь, для них принципиально важным стоял вопрос присоединения к СССР, они даже готовы провести плебисцит по этому вопросу.

— И результат этого волеизъявления населения Маньчжурии, конечно же, известен? — с мимолетной улыбкой поинтересовался вождь.

— Судя по уверенности руководителей делегации, то да. — Молотов оставался серьезным, как и обычно. На службе он не шутил. Это Иосиф Виссарионович мог себе позволить шуточку, порой довольно острую и обидную. А вот Молотов — никогда. Хотя вне рабочего места хороший анекдот любил рассказать, а рассказчиком он был весьма недурственным.

— Вяче, ты же понимаешь, они считают, что смогут под нашим прикрытием крутить свои дела. СССР для них — гарантия от неприятностей со стороны Японии. Только-то и всего. Но присоединение Маньчжурии к нам — это же нарушение наших договоренностей с японцами. Да, тайных договоренностей, да, это никем не подписано и нигде не значится, но они есть. И нарушение этих соглашений — будет сигналом для Токио. Плохим сигналом. Тогда милитаристы возьмут курс на войну с нами. А нападут они одновременно с германцами. И нам война на два фронта не нужна. Поэтому пусть пока всё будет так, как есть. А вот в договоре о коллективной безопасности Маньчжурия должна принять участие. Обязательно. Что у нас по подготовке к нему?

— С Польшей, Финляндией и ГДР противоречий нет. Согласованы все статьи договора. Как ни странно, больше всего проблем с Великой Монголией, которая уже получила гарантии присоединения к СССР в качестве союзной республики, и этот договор ее представители не хотят подписывать.

— Скажи, Вяче, когда мы планировали присоединение монгольских товарищей?

— В конце тридцать девятого. Тут надо провести большую подготовительную работу, привести законодательство под единый стандарт. А в этом у нас есть проблемы.

— Значит, с Востока у нас к договору присоединяются Маньчжурия, Великий Туран и Китайская Советская республика. Я ничего не путаю?

— Нет, Коба, всё верно. — наедине Молотов позволял себе называть Сталина старой партийной кличкой.

— Посмотри, что можно сделать, чтобы сдвинуть принятие Монголии в состав Союза еще хотя бы на год-полтора. Пусть Маньчжурам не будет так завидно. А Монголию мы принимаем в свой состав именно потому, что внешних врагов у нее сейчас на границах нет. А с внутренними они сами справились.

— Окончательное согласование договора мы планируем на конференции наркомов и министров иностранных дел девятнадцатого апреля сего года. Подписание — на Первое мая этого же года.

— Решили приурочить к празднику международной солидарности трудящихся?

— Ну, делегации глав правительств будут приглашены на торжества по случаю праздника, так сказать. совместим приятное и полезное.

— Хорошо, с этим я согласен. Чай будешь?

Молотов согласно кивнул головой. Через пару минут появился Поскребышев с подносом, на котором кроме обычного чайного набора возвышалась и горка бутербродов с колбасой и сыром. Пока руководители СССР насыщались, никаких разговоров не велось. После чаепития Сталин принялся набивать трубку, но это уже разговору не мешало.

— Что-то еще?

— В САСШ получил визу представитель Ротшильдов. Просят о встрече.

— Просят — встретим. Что-то еще.

— Еще одна просьба — они хотят встретиться с Кольцовым.

— Вот как, неожиданно. И что ты им ответил Вяче?

— Пока ничего.

— Разумно. Когда они прилетают?

— Двадцать седьмого.

— Назначишь им на двадцать девятое, Кольцова поставишь на двадцать восьмое.

— Хорошо.

Как только Молотов ушел, в кабинете вождя материализовался срочно вызванный Абакумов.

— Двадцать восьмого состоится встреча представителя Ротшильдов с Кольцоым. Она должна пройти в нужном месте и так, чтобы ни одного слова не пропустить. Задействовать столько людей и аппаратуры, сколько надо. Но каждое слово, каждую гримасу их надо зафиксировать. Понимаешь меня?

— Будет сделано, товарищ Сталин.

Но даже когда Абакумов ушел, Иосиф Виссарионович обдумывал причину, по которой представитель Ротшильдов — начальник их аналитической службы, вошедший в семью, хочет встретиться с попаданцем. Неужели есть какие-то моменты, о которых Пятницын сумел умолчать? Но нет, ведь после всего им занимались Кунин и Орнальдо — неизменная пара гипнотизеров, которые вывернули сознание попаданца наизнанку. Нет, ничего такого там не проскакивало, или? Сталин подошел к сейфу, в котором хранились самые секретные документы. Сред них была и папочка с личным делом Пятницына, на которой большими буквами значилась надпись «Строитель». Но просмотр последнего протокола дознания, сделанного парой сотрудников НКВД, ответа на интересующий вопрос не содержал. Тем более стало необходимым это разговор зафиксировать, а потом посмотреть, насколько выуженные сотрудниками органов из головы Кольцова-Пятницына сведения соответствуют разговору, зафиксированному аппаратными средствами. Что-то вроде эксперимента, тогда можно будет более точно быть уверенным в корректной работе метода гипносуггестивной обработки попаданца. А если он научился каким-то образом скрывать подоплеку каких-то событий? Кем-кем, а наивным человеком вождь не был. И доверять, просто доверять, никому не собирался.

* * *

Казань. Казанский пороховой завод[1]

26 марта 1937 года

На Казанском пороховом ожидался приезд правительственной комиссии. Что нужно комиссарам, и кто входит в состав делегации, местные товарищи не знали. Но готовились — не в том плане, что красили траву в зеленый цвет, а стены — в розовый, но вот чистоту на рабочих местах навели, трижды проверили технику безопасности — всё-таки завод пороховой, в своей истории был тут взрыв, настоящая катастрофа, уничтожившая большую часть производства. Потом пришлось завод восстанавливать буквально из руин. Было это в августе семнадцатого года, и в возникшем пожаре на станции Пороховая, который чудом перекинулся на Казанский артиллерийский склад кто-то видел русскую безалаберность, а кто-то и происки германской разведки, слишком уж серьезными оказались последствия. А главным стал фактический срыв наступления летне-осенней кампании этого года. В начале тридцатых годов завод полностью перестроен, проектная мощность порохов, которые он выпускал стала порядка восьми — десяти тысяч тонн в год, а при введении двух-трехсменного графика работы соответственно, увеличивалось и количество стратегически продукта. В тридцать пятом стали спешно строить два новых цеха: один по производству нитроцеллюлозы более прогрессивным, усовершенствованным способом, что позволило, после реконструкции, увеличить выпуск продукции в односменном варианте до пятнадцати тысяч тонн в год, а второй — патронный цех.

У ворот завода, куда должна была подъехать правительственная комиссия, стояла неизменная троица руководителей завода. Это — Евгений Иванович Микитон, директор завода, руководитель экспериментальной лаборатории, бывший технический директор этого же завода, Владимир Владимирович Шнегас, начальник патронного цеха (фактически, отдельного завода) Николай Андреевич Борисов.

(Евгений Иванович Микитон)

Евгений Иванович заслуженно считался руководителем уникальным, обладающим железной волей, как говориться, гвозди бы делать из этих людей! В конце двадцатых Микитон стал директором одного из крупнейших химических комбинатов СССР — Бондюжский завод, который вошел в состав Северхимтреста. До этого завод выпускал весьма востребованную продукцию. Большую часть ее никто в стране не изготовливал. Среди номенклатуры завода значились гипосульфит, сернистый натрий, концентрированный твердый цинк. Освоили выпуск хлористого бария. За довольно короткое время установили принципиально новое оборудование, демонтировали устаревшее, после реконструкции производства производительность труда выросла на 30–35%, это позволило продолжить строительство жилья для работников завода, которое притормозили во время реконструкции. Вроде к двадцать восьмому году ситуация на заводе стала более чем благоприятной. В то же время у руководства Северхимтреста возник план по закрытию этого уникального завода. Если говорить о настоящей подрывной работе против советской промышленности, так вот он, на самом деле реальный заговор, а не выдуманный товарищами из органов. Руководитель треста, Алексей Иванович Бутусов имел хорошие связи с Госпланом, Главхимом, ВСНХ. Кто конкретно его курировал? Идея прикрыть этот завод принадлежала самому Валериану Владимировичу Куйбышеву, который в то время возглавлял ВСНХ СССР. На самом деле в этом было заинтересована группа товарищей, связанных с германскими производителями серной кислоты и продукции из неё. Была ли материальная заинтересованность ряда советских руководителей? Скорее всего, была. Во всяком случае, дела разворачивались как в классическом шпионском детективе.

Сначала добились закрытия серной камеры №2, в которой и происходила выработка основных объемов продукции, при этом новый, введенный в строй контактный цех по объемам производства ее заменить не мог. Снижение в три раза объемов производства нарушало все технологические цепочки, например, был закрыт единственный в стране цех по производству хлороформа. В это время ведомство товарища Куйбышева получило тщательно согласованную бумагу, в которой доказывалась необходимость закрытия этого завода: и оборудование старое, изношенное, завод нерентабельный, отсутствие железной дороги к нему, устаревшая технология производства хлорной извести, удаленность от сырьевой базы, высокая себестоимость продукции, кроме того, в планах строительство химкомбинатов, которые в кратчайшие сроки, буквально за год, выйдут на принципиально новый уровень производства столь востребованной продукции. Как вы понимаете, всё делалось ради двух целей: потратить средства на строительство новых заводов, оборудование на которые будет закуплено в той же Германии, плюс перекрыть производство химической продукции, которую вынуждены будут закупать у тех же немцев, а то, что за год ничего не смогут восстановить, так это мелочи и вообще, ничего личного, только бизнес.

На самом деле на заводе всё обстояло не так уж и плохо: он давал три четверти всей продукции химических предприятий страны, качество оказалось более чем достойное, значительную часть продукции шла на экспорт, в том числе в Германию, и нареканий на качество не возникало, как и по себестоимости продукции: она была достаточно низкой. А модернизация завода и его оборудования шло плановым порядком и состояние ее никакой тревоги не вызывало. В общем, использовали типичный подлог для дискредитации БХЗ. Был выдан секретный документ, по которому руководству завода сообщили по тому же «секрету», что 1 апреля 1929 года завод будет ликвидирован. Куйбышев приказал директору завода Микитону подготовить рабочих к закрытию завода и убедить их в правоте принятого руководством решения. Но Евгений Иванович молчать не стал. И вынес эти решения на обсуждение всего народа. И при этом поставил главную задачу: добиться сохранения завода и трудового коллектива. В середине двадцать седьмого пришла разнарядка, по которой ведущие специалисты, не только инженерно-технические кадры, но и квалифицированные рабочие, переводились на родственные предприятия треста. Это должно было ускорить ликвидацию предприятия. Был подготовлен и план закрытия цехов. Вот только руководство завода сидеть, сложив руки не собиралось. Они сначала совершили тур по начальственным кабинетам, который ни к чему не привёл, пока делегация во главе с весьма активным директором не прорвалась в приемную Политбюро ЦК ВКП(б). 17 января 1928 года в Москве состоялось большое совещание, на котором после энергичного выступления Микитона, стали склоняться к сохранению завода. Как ни странно, но больше всего этому решению стали противиться руководители Северхимтреста с товарищем Бутусовым во главе. Как подозревали позже следователи, которые расследовали личное дело бывшего начальника треста, приговоренного в январе тридцать седьмого к расстрелу, к этому времени Алексей Иванович взял от заинтересованных лиц слишком серьезную взятку, и теперь, уверенный в поддержке на самом верху, стоял до конца. В итоге, на совещании приняли компромиссное решение: отложить закрытие завода до октября двадцать девятого года.

Микитон получил небольшую передышку, понимая, что борьба с Бутусовым всё еще впереди. Впрочем, всесильный (как он себя считал) руководитель Северхимтреста сумел максимально усложнить Микитону задачу: был разобран реактор по производству серной кислоты, вывезена дорогостоящая платиновая масса (основной катализатор), с завода убрали почти весь транспорт, главное же, его исключили из планов пятилетки, прекратив финансирование и выделение ресурсов. Вот тут Евгений Иванович сумел проявить не только смелость, упорство, стойкость, но и недюжинную сообразительность: 25 марта 1929 года Бондюжский химзавод вызывает на социалистическое соревнование большинство крупных химпредприятий отрасли. Этот вызов опубликовали в республиканских и областных газетах, а на заводе развернулась борьба за выживание, даже был создан оперативный штаб, который координировал соревнование между цехами, стимулировал изобретательство и рационализаторство. Всего за этот период (около года) было подано и одобрено 204 заявки на рацпредложения! Благодаря этому удалось улучшить работу всех цехов, снизить себестоимость продукции, получить серьезные цифры экономии народных средств. Уникальный случай, но сами рабочие потребовали, чтобы в рабочем поселке была запрещена продажа водки! И план за двадцать восьмой год оказался выполнен на 105%, снижена себестоимость продукции на 16%, производительность труда выросла на 14%, уровень прогулов стал самым низким по отрасли: 0,04. Под давлением газет, которые широко освещали успехи на БХЗ, тресту пришлось ввести завод в план пятилетки, в тридцатом Бутусова ушли на другую работу, а Куйбышев перешел на работу в Госплан. Удивительно, но именно в этом году Бондюжзкий химкомбинат стал одиннадцатым во всесоюзном конкурсе предприятий! Неудивительно, что, когда возник вопрос перестройки такого стратегического завода, как Казанский пороховой, это ответственное дело поручили тому же Микитону.[2]

Экспериментальная лаборатория на заводе была организована в тридцать пятом году, во главе ее стал весьма интересный человек, инженер, изобретатель, полковник царской армии, Владимир Владимирович Шнегас. В девятьсот первом году он закончил Михайловскую артиллерийскую академию по первому разряду, дослужился до полковника (в 1912 году), служил преподавателем в Казанском военном училище, с шестнадцатого года старший техник Тамбовского порохового завода, с октября восемнадцатого технический директор Казанского порохового завода. В двадцать девятом году его арестовали по обвинению в передаче немецким специалистам, работавшим на заводе, секретных технологий. В тридцать втором выпустили, пересмотр дела при Кирове показал полную непричастность Шнегаса к государственной измене: дело оказалось шито грубыми белыми нитками. Слишком требовательный директор много кого не устраивал. Выйдя из заключения, был назначен техническим директором Тамбовского порохового завода, а в тридцать четвертом — директором химического завода в г Рошаль. По результатам работы премирован личным автомобилем и переведен начальником экспериментальной лаборатории на Казанском пороховом заводе. Ему поставили задачу создания пороха для реактивных ракетных установок.[3]

Николай Андреевич Борисов, которому в январе этого года исполнилось тридцать четыре года, прошел серьезный путь инженера. Он начинал свою трудовую биографию слесарем на Пресненском машиностроительном заводе в Москве, который занимался выпуском боеприпасов, окончил вечерний рабфак, буквально за год из слесаря поднялся до начальника цеха, через два года стал начальником отдела, а еще через два — главным инженером завода, параллельно закончив вечернее отделение Московского машиностроительного института. И буквально через полтора года его назначают на строительство цеха, фактически, отдельного завода на базе Казанского порохового завода. Ему был придан в помощь Николай Михайлович Елизаров, а группа Шнегаса помогала в технологии изготовления нового пороха. Перед Борисовым же стала задача создать цех по производству промежуточного патрона 7,62×33, при этом на основании нового ружейного пороха, со стальной лакированной гильзой и пули со стальным сердечником. Разработки по теме промежуточного патрона начались еще в тридцать четвертом. А в начале тридцать шестого созданы первые удовлетворяющие военных из ГАУ образцы.

Но вот к воротам завода подъехал кортеж правительственных машин. Из него вышла группа советских руководителей, во главе с товарищем Сталиным. Кроме него были Ворошилов, Буденный, начальник ГАУ РККА, уроженец Чернобыля, Николай Алексеевич Ефимов, народный комиссар оборонной промышленности СССР Моисей Львович Рухимович, группа ученых, химиков, военных. В эту же группу затесался и приглашенный в поездку журналист Михаил Кольцов. Надо сказать, что визит высокого начальства прошел без каких-то эксцессов. Сталин был настроен благожелательно. Живо интересовался успехами и проблемами предприятия, возможностями производства, мерами безопасности, которые на нем заведены, разговаривал с мастерами и рабочими, интересовался условиями их быта, потребностями, отношением к инженерно-техническому руководству. Потом прошел большой митинг, на котором собрались все заводчане и перед ними выступил вождь. Его выступление было кратким и по делу. Говорил о задачах и перспективах. Где-то хвалил, где-то журил, не ругал, а именно журил, по-доброму, показывая, что работой коллектива он доволен. Надо сказать, в этом была большая заслуга Микитона, талантливого руководителя и организатора производства. Вождь сумел отдельно побеседовать не только с директором Казанского порохового, но и с Шнегасом, которому недавно восстановили звание полковника. При этом интересовался сроками создания пороховых шашек для реактивных снарядов. Владимир Владимирович отметил, что с получением данных по технологиям из Чехословакии удалось преодолеть несколько сложных моментов и первые рабочие образцы планируют получить к сентябрю, а в ноябре-декабре выдать уже готовую технологию, стоит только определиться с местом производства. Эти сроки вождя устроили, но он их записал себе в блокнот. Чтобы не забыть. Борисов отчитался о производстве первого миллиона новых патронов, но посетовал, что отработка технологии производства идет сложно, сказывается нехватка квалифицированных рабочих, по его мнению, на плановую производительность цех сможет выйти к середине следующего года.

Когда собирались в обратную дорогу, вождь подозвал к своей машине Кольцова. Тот подошёл.

— Садись! — сел. Тогда вождь сыпанул ему на колени горсть патронов.

— Знаешь, что это?

Узнать патрон «Калаша» человек, служивший в Советской армии, мог бы и на ощупь.

— Промежуточный патрон, товарищ Сталин. Мечта попаданца.

Кольцов так смело брякнул потому что они говорили в закрытом перегородкой от водителя и охранника салоне.

— Верно, Миша, верно! Видишь, мы тоже шевелимся. Знаю, тебе очень хочется заняться исключительно мирным строительством, знаю. Но время такое, Миша, война на носу. Поэтому тебе придётся заниматься и военными вопросами. И ими — в самую первую очередь!

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Раз понимаешь, молодец. — вождь выдержал паузу и продолжил:

— И еще… у тебя будет встреча с представителем Ротшильдов. Не знаешь, что он от тебя хочет?

— Не могу предположить. Но попрошу выдать мне небольшой магнитофон, чтобы записать разговор, а потом прослушать, очень может быть, что какие-то нюансы с первого раза могут от меня ускользнуть.

— Хорошо. Найдем.

Иосиф Виссарионович усмехнулся, всё-таки, приятно, когда хорошее мнение о человеке находит свое подтверждение.

[1] В написании фрагмента использованы материалы Натальи Потаповой

[2] История БХЗ взята из РИ.

[3] Фактически. Именно он создавал порох для наших «Катюш». В РИ это было в составе «шарашки» — был арестован в тридцать седьмом. В это время и начались работы над составом пороховых шашек. И его шарашка всё-таки порохом наши реактивные минометы обеспечила.

Глава девятая

Короткие встречи

Глава девятая

Короткие встречи

Москва. Моховая, 13. Посольство САСШ

28 марта 1937 года

Джозеф Эдвард Дэвис никогда не был дипломатом. Его назначение на пост посла в Москву было для американского истеблишмента чем-то вроде громом среди ясного неба. Дэвис — бизнесмен, который много вложил, не только средств, но и энергии и влияния в ход избирательной компании Рузвельта. С одной стороны, такое назначение говорило об элементарной благодарности со стороны президента, это воспринималось нормально. Но существовал и другой аспект вопроса: этим шагом Рузвельт показывал Государственному департаменту, что собирается проводить в отношении СССР собственную политику, забыв о традиционном антикоммунистическом векторе, столько лет доминировавшем в этой сфере. И худшие прогнозы аналитиков самых разных контор стали сбываться. Первое, чем занялся Дэвис в Москве — это подготовка большого торгового договора. Казалось бы, он бизнесмен, ему и карты в руки, но именно это сближение в торговле стало беспокоить вашингтонских ястребов. Коме того, Джозеф недавно, в тридцать пятом, очень удачно женился: его супругой стала Марджори Мерривезер Пост, владелица компании Дженерал Фудс, одна из богатейших женщин в САСШ. И ее поддержка была тем базисом, который позволял Дэвису действовать достаточно самостоятельно, выполняя волю исключительно Франклина Делано Рузвельта. Кто бы что ни говорил, но вес доллара в американском обществе был решающим репутационным фактором.

Дэвис получил свое назначение после отставки первого посла САСШ в СССР Уильяма Кристиана Буллита младшего, тоже человека с весьма интересной биографией. Надо сказать, что Буллит был в составе секретной международной миссии в Советскую Россию девятнадцатого года, встречался с Лениным, входил в число советников Вудро Вильсона. В тоже время имел собственное мнение по ряду вопросов, считал Версальский мир неудачным, и не скрывал этого. В двадцать третьем он женился на вдове американского журналиста и коммуниста Джона Рида, того самого, что написал «Десять дней, которые потрясли мир». В тридцать третьем, после участия в победе Рузвельта на выборах, был отправлен в Москву для установления дипломатических отношений. И пребывал там в качестве посла до тридцать шестого года. В тридцать пятом году он провел в посольстве «Фестиваль весны», который подтолкнул Михаила Булгакова к написанию эпизода «Бал у Сатаны». Шестнадцатого ноября Дэвис получил назначение на пост посла в СССР, а уже 25 января тридцать седьмого вручил свои верительные грамоты Молотову в Кремле[1].

Но сейчас вопрос стоял даже не о большом торговом договоре, переговоры о котором начались весьма успешно. Перед Джозефом в мягких удобных креслах расположилась делегация крупнейших финансистов страны. В мире больших денег Дэвис ориентировался тоже весьма неплохо, поэтому для него не было секретом, что эта делегация представляет, в основном, интересы двух банковских гигантов: семей Ротшильдов и Рокфеллеров. Непримиримых врагов, чьи интересы сейчас сошлись в одном фокусе. Впрочем, и не такое бывает в мирке золотого тельца. Кроме того, посол, благодаря супруге, был в курсе, что не менее представительная делегация Морганов и Варбургов, которые имели тесные связи с теми же Рокфеллерами, находится в это время в Берлине приблизительно с такими же целями. Вроде бы финансисты поделили сферы влияния, но насколько эта дележка призрачна! Кто-кто, а Дэвис это всё прекрасно понимал. При необходимости те же Ротшильды или Рокфеллеры совершат финансовые вдивания в Германию, а Морганы — в СССР. Ничего личного, только бизнес. Но если клан Морганов — потомки английских пиратов считался более всех американским, то клан Варбургов, приложивших свою руку к созданию Федерального резервного фонда САСШ, был немецко-американским. Интересным фактом оказалось то, что единственная дочка Феликса Морица Варбурга, Карола, вышла замуж за Уолтера Натана Ротшильда. Так что отношения между финансовыми империями страны относились к категории семейных. Кланы переплелись друг с другом в единую разветвленную сеть, где если и выживали чужаки, но только самые зубастые и удачливые. Правда, как показывала практика (пример того же Bank of America) рано или поздно, но они всё равно оказывались в составе какого-то из подразделений глобальной финансовой системы страны.

Делегация состояла из восьми человек, каждый из которых прикрывал свое направление (по предварительному соглашению) и должен гарантировать свою часть соглашения, так сказать, имел свою зону ответственности.

— Господа! предлагаю не терять время! — Дэвис взял слово, как только гости вооружились бокалами с напитками и немного расслабились. — Время не ждёт! Хочу напомнить вам, что почти все ваши предложения были предварительно одобрены представителями Советов. Мы получили их развернутый ответ от главного органа управления экономикой — Государственного плана. Надо сказать, что уровень проработки наших предложений более чем достойный. Кроме того, у СССР есть свои пожелания, и нам предстоит разобраться с тем, что из них мы примем, а также кто и как будет их реализовывать.

— С кем нам предстоит работать? — поинтересовался один из представителей Рокфеллеров.

— Непосредственно за согласование всех вопросов отвечает господин Смирнофф, но значительную часть предложений готовила группа бывшего руководителя этой комиссии, господина Межляукъ. Опытный и ответственный работник. Очень советую работать с ним плотнее. Он много знает и избавит вас от ошибочных решений.

— Господин посол, а что касается наших предложений по поводу концессий в Восточной части Сибири? — поинтересовался один из делегатов.

— На этот вопрос у нас никакого ответа нет. Список предложенных концессий вам передали еще перед поездкой.

— Но там нет того, что нас интересует в первую очередь! — возмутился тот же господин, представитель Рокфеллеров, тесно связанный с семьей Ван дер Бильтов.

— Я уверен, господа, что мы можем во время переговоров вынести на обсуждения наши желания, но будут ли Советы согласны на них — это вопрос, ответ на который предсказать я не могу. Ситуация такова, что СССР ищет возможностей строительства промышленных предприятий не только у нас. Это наш шанс преодолеть все последствия экономического кризиса и выйти из него только более окрепшими. — заявил посол.

— И вас не смущает, что поставка значительной части оборудования будет идти в нарушение эмбарго на военные технологии? — поинтересовался кто-то еще.

— Во-первых, мы не продаем Советам передовые военные разработки, а наши устаревшие технологии для них — рывок вперед. Так почему бы не продать устаревшее? Всё равно мы будем от него отказываться в пользу более передовых разработок.

* * *

Ресторан «Арагви»

28 марта 1937 года

Я не знаю. почему мой визави выбрал для встречи именно этот ресторан. Возможно, он полагал, что тут нас никто не сможет подслушать? Я в этом уверен не был. Конечно, тут отдыхала советская элита, но это ничего не означало. Может быть, захотел попробовать кавказской экзотической кухни? Вряд ли. Нам выбрали довольно удобный столик в углу зала, но я бы столь не обольщался. Учитывая, что у меня в портфеле находился портативный магнитофон, который имел возможность вести двухчасовую запись, вполне могло оказаться, что где-то рядом располагается еще одно записывающее устройство, как минимум. В способностях нашей технической части к неожиданным и быстрым решениям я не сомневался. Если будет приказ — горы свернут, но не обязательно поставят их после этого на место. В общем, посмотрим.

Марко Локерини выглядел человеком, жизнь у которого удалась. Он ждал меня за столиком, изучая меню. Качество материала и искусство портного, пошившего костюм ясно свидетельствовали об принадлежности к элите, в его движениях появилась неторопливая вальяжность, а список блюд он рассматривал с видом человека, который может позволить себе скупить весь ресторан и при этом не поморщиться. Я-то знал, что это результат весьма удачной женитьбы господина Локкерини, который, благодаря сему событию стал членом Семьи.

— Марко! Рад вас видеть! Вы прекрасно выглядите! Видимо, наша встреча принесла вам удачу.

— Я бы так не сказал, мистер Кольцофф, Я еле-еле удержался на своем месте. Мне с большим трудом удалось превратить провал в удачное стечение обстоятельств. Поэтому у меня будет к вам просьба. Да, да. именно просьба, а не предложение или настойчивое предложение. Вы вполне можете мне отказать, я не обижусь… Но… если сможете быть полезным, то поймете, что мы можем быть признательными. И нет, речь не идёт о деньгах. А вот об обмене информацией… почему бы и нет?

— Надеюсь, вы готовы поделиться действительно стратегической информацией, поскольку, уверен, от меня вы хотите весьма непростой услуги.

— Да, может быть, вы сначала поможете мне с выбором блюд. Знаете, я очень люблю поесть. Итальянская кухня весьма сытная, а тут я просто потерялся в странных названиях.

— Да, Марко, тут итальянской кухней не пахнет. Хотя, думаю, вы найдете в кавказской что-то общее… Тут тоже много острых блюд. Так что советую внимательно прислушаться к своему желудку.

— Ох! Вы меня запугали!!! — притворно всплеснул руками мой визави, после чего заметил: — Острая кухня моя слабость.

— Суп харчо, шашлык и салат из свежих овощей — выдал я свой выбор. Просто и со вкусом. Хотел попросить карту вин, но понял, что это было бы желание чуток не из того времени, поэтому просто поинтересовался у официанта, что могут нам тут предложить. Оказывается, тут вино есть красное и белое. И всё! Не знаю, что тут и как, но мне кажется, что официант над нами просто чуток поиздевался. Выбрали красное (к мясу) и не ошиблись вино было более чем приятным на вкус, что оценил даже мой американо-итальянский друг или недруг? Я в этом деле еще не определился.

Напиток оказался не только рубинового цвета, с приятным букетом и отличным вкусом с легкими фруктовыми нотками, но и прекрасно располагал к еде и приятному разговору. Шашлык из баранины выше всяких похвал, а наваристый и острый суп-харчо сразу пришёлся по вкусу дону Марко.

— Скажу так, Мигель, я могу так вас называть? — поинтересовался мой собеседник, утолив первый голод. Получив мой подтверждающий кивок продолжил: — Я тут удачно женился, чем немного упрочил свое положение в нашей небольшой семье.

— Примите мои искренние поздравления. Брак по расчету, как правило, намного прочнее и удачнее брака по любви. Впрочем, не все это могут оценить. Надеюсь, ваше положение стало настолько более прочным, что вы сможете влиять на некоторые решения? Или нет? — я задаю вопрос с подковыркой, но это моего оппонента не смущает совершенно.

— Я и раньше мог влиять на некоторые решения в нашем бизнесе, сейчас — тем более. Вы ведь знаете, что мы готовы пойти на ряд уступок Советам, но нас интересует несколько принципиальных вопросов. Первый — это гарантии. Не получится ли так, что мы построим заводы и не получим полностью оплаты за осуществление комплекса работ? Нам понятна схема револьверных оплат, но она не настолько интересна, как полная предварительная оплата золотом по всему контракту сразу. Конечно, вы захотите тоже гарантий и револьверная схема, то есть оплата частями как раз такой гарантией является, но… она слишком большую сумму вкладывает в последний платеж. Это увеличивает риски. Вот что важно.

Мне показалось, что господин Локкерини пока что просто заговаривает мне зубы — ведь схемы оплаты следует обговаривать совершенно с другими людьми. Это такие частности, которые меня совершенно не могут интересовать по виду моей деятельности.

— Марко, извините меня, но я ни за что не поверю, что эти схемы могут быть настоящим предметом нашей беседы. Итак, давайте перейдем к основному блюду без предварительных церемоний. Хорошо?

— Мигель, вы умеете уговаривать, я это заметил еще по нашей первой встрече, хотя она и не была столь же приятной, как эта. Хорошо. Вы можете объяснить мне, почему ваше руководство так принципиально не хочет допускать концессий в Восточной Сибири? Это ведь отличная гарантия всей нашей программы промышленного строительства.

— Всё достаточно просто, Марко. Всё дело в инфраструктуре. Если дать вам концессии, где и как вы хотите, логичной доя вас будет инфраструктура с опорой на тихоокеанские порты, через которые вы и будете осуществлять вывоз ресурсов. И после окончания сроков концессии нам, Советскому Союзу, учитывая пропускную способность Транссиба, придется и далее все ресурсы отгружать вам, используя уже проработанную логистическую цепочку. А нам интересно, чтобы далее эти ресурсы поступали уже в европейскую часть СССР на наши промышленные предприятия.

— Ну а причем тут наши концессии? — прикинулся дурачком Марко.

— Вам дают концессии там, где по окончании из сроков мы сможем использовать эти ресурсы по своему усмотрению. И не надо прикидываться наивным дурачком. Время, когда Троцкий раздавал вам возможности выкачивать ресурсы из страны, отрабатывая потраченные на него доллары, прошло и не вернется. Только взаимовыгодное сотрудничество.

— Что вы имеете в виду?

— Вы можете получить эти концессии при условии предварительного строительства логистической цепочки от Сибири до Урала. Это не только расширение и реконструкция Транссиба, но и строительство Байкало-Амурской и иных магистралей, что именно вам предоставят на встрече в Госплане.

— Понимаю, но более чем уверен, что наши промышленники на это не пойдут, на таких условиях эти концессии нам не нужны. — еле-еле сумел выдавить из себя Локкерини.

— Значит, мы постараемся сделать так, чтобы уже предложенное вам оказалось бы более привлекательны. Но это будет максимально возможная уступка.

— Благодарю за откровенность, Мигель. Теперь хочу сказать о более важной для моей семьи вещи…

— Внимательно слушаю вас.

— Рокфеллеры. Вы знаете, что они активно вкладываются в экономику Четвертого Рейха? Вместе с Фордами и еще несколькими семействами.

— У нас есть такая информация.

— Хорошо… Так вот, у нас есть предложение… Создайте Рокфеллерам такие условия, чтобы им не было выгодно участвовать в этом проекте. Они, итак, хапнули более чем необходимо. Кстати, их представитель настроен более всех негативно к СССР. И ему не надо будет слишком многого, чтобы хлопнуть дверью.

— И что мы будем с этого иметь, кроме непостроенных заводов. — задаю вполне обоснованный вопрос.

— Заводы вы получите все по списку, но от нас, причем, мы гарантируем, что вы получите передовые технологии, а не тот вчерашний день, который вам предложат другие промышленники. Вы же знаете про запрет на продажу высоких технологий вашей стране?

— Конечно.

— Мы найдем способ их обойти, в том числе на военную сферу. Спросите почему? Потому что война в Европе не за горами. И наша семья делает серьезную ставку на вашу страну, которая может взять в ней реванш. И я изучил, что мог про ваше руководство и уверен, что вы не забудете тех, кто вам оказывал помощь…

— И вас, Марко, не заботит слова одного из наших идеологов о том, что капиталисты за хорошие деньги продадут нам даже веревку, на которой мы их потом повесим?[2]

— Это что, дословная цитата? — Марко выглядел несколько ошарашенным.

— Нет, приблизительная… Правда, могу вас уверить, времена таких решений в далеком прошлом. Страна давно взяла курс на разумное сосуществование с капиталистическими странами, предпочитая, чтобы к социализму шел эволюционный, а не революционный путь.

Ну да, я тут покривил душой, но что тут делать? Политика дело такое, в которой говорят не то, что думают, а думают совсем не то, что имеют в виду.

[1] Напомним, что главой правительства СССР и наркомом индел в это время был как раз Молотов.

[2] Капиталисты не просто продадут нам веревку, на которой мы их же и повесим, они дадут нам ее в кредит (В. И. Ленин)

Глава десятая

Разговоры стихнут скоро…

Глава десятая

Разговоры стихнут скоро…

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

2 апреля 1937 года

В кабинете Сталина три посетителя: председатель правительства Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Государственной плановой комиссии при совете Народных комиссаров СССР Геннадий Иванович Смирнов и его предшественник на этом посту, а теперь народный комиссар тяжелой промышленности Валерий Иванович Межлаук. Только что закончились сложные переговоры с американской делегацией финансистов и промышленников. При этом именно владельцы капиталов были в ней главными. Потому что именно на их деньги должна была осуществиться строительство кластера промышленных предприятий, которые хотел получить Советский Союз. Вопросы гарантий были чуть ли не главными в этом вопросе. Надо сказать, что поначалу заокеанские дельцы слишком широко раскрыли пасть на ресурсы нашей страны, но очень быстро растеряли борзость, когда узнали, что есть и альтернатива их экспансии. При этом да, Советы предпочитали бы, чтобы эта программа осуществлялась именно передовой промышленностью САСШ, но ведь были и французские, и британские капиталисты (не говоря об итальянских), которые стремились урвать свой кусок от этого сладкого пирога. Конечно, переговоры записывались, поэтому вождь знал их ход, но всё-таки надо было подвести итоги, кроме того, непосредственные впечатления участников этих бесед также имели своё значение.

— Если оценивать в целом наши переговоры, то НКИД и правительство в основном оценивают их положительно. Мы сумели договориться практически по всему ассортименту интересующих нас предприятий и поставок оборудования, за исключением оборудования и технологий военного и двойного назначения. Тем не менее, существуют договоренности с представителями Ротшильдов, которые гарантируют поставки оборудования и передовых технологий в обход санкций. По предварительному соглашению, 11 апреля прилетит кто-то из семьи, чтобы заключить секретные контракты и решить вопросы с механизмами поставок через третьи страны. — заканчивал свой доклад Вячеслав Михайлович.

— Через кого пойдут секретные поставки? — уточнил Сталин.

— В основном, через страны Латинской Америки, частично, через Португалию. Там английские бароны держат правителей за глотку, у них весьма сильные позиции, поэтому проблем при торговле с нами не возникнет.

— Хорошо. А что там случилось с Рокфеллерами?

На этот вопрос ответ дал Смирнов.

— Представитель Рокфеллеров уперся рогом, выставляя условием своего участия в проекте доступ к концессиям в Восточной Сибири и Приморье. В ответ мы выставили требования — это реконструкция Транссиба и строительство Байкало-Амурской магистрали. За наши деньги, но силами американских строительных корпораций. Для меня было странным, что Джон Боу даже не затребовал времени для консультаций со своим руководством, а сразу же высказал их условия: предварительная оплата семидесяти процентов расходов, три года подготовительных работ, и только реконструкция Транссиба, от строительства Байкало-Амурской магистрали они отказываются напрочь. По их предложениям, первый этап — проектные работы и согласования продлятся до конца сорокового года, раньше они не успеют. В сорок первом начнут завозить оборудование и весной преступят к реконструкции одновременно на нескольких участках. Длительность этих работ — четыре года. Таким образом, мы получим требуемое к концу сорок четвертого — началу сорок пятого года.

— Это означает, скорее всего, что война в Европе начнется в сорок первом — сорок втором. И к этому времени у нас возникнут большие проблемы с пропускной способностью Транссиба. Хороший план, который позволит ослабить обороноспособность нашей страны, не так ли, товарищ Молотов? — Иосиф Виссарионович грустно усмехнулся и начал набивать трубку, беря паузу в беседе.

— Значит, от сотрудничества с Рокфеллерами мы вынуждены были отказаться? — продолжил он беседу, выпустив в воздух клуб ароматного дыма.

— Всё верно. Доу покинул делегацию, отправился за консультациями. — ответил Молотов.

— И всё-таки нам нельзя делать ставку исключительно на Ротшильдов. Несмотря на то, что они сейчас готовы идти на самое серьезное сотрудничество, через год-два ситуация может в корне измениться. Сейчас эти финансовые воротилы недовольны тем, что им не отрезали куски от германского пирога. И хотят не пускать конкурентов сюда, в СССР. Это очень непростая ситуация. А что, если им предложить посредничество в аналогичной программе в ГДР? Что думаешь, товарищ Молотов, по этому вопросу?

— Он требует серьезной проработки. Думаю, надо пригласить сюда Эрнста Тельмана с товарищами и проработать этот вопрос. Тем более, что они ищут возможности по укреплению оборонной промышленности своей страны. — Вячеслав Михайлович дал максимально обтекаемый ответ.

— Нам важен еще и экономический потенциал восточных немцев. Поэтому пригласите их делегацию. Товарищ Межлаук, мы надеемся на то, что вы сможете помочь делегации дружественной страны в том, чтобы создать там все условия для экономического роста и потенциального укрепления их оборонной промышленности.

— Сделаю всё возможное. Мне нужна неделя на то, чтобы произвести предварительные расчеты и сделать прикидки. Потом можно будет и говорить о чем-то конкретно.

— Очень хорошо. Вот, пусть на одиннадцатое число и приглашай их делегацию, будем разговаривать.

Обсудив еще несколько чисто технических вопросов, плановики покинули кабинет вождя, а вот Молотов остался.

— Есть мнение, Вяче, что Тодорский не справляется с химической промышленностью. План сорвали, постоянно корректируют его в сторону уменьшения показателей. Что думаешь по этому вопросу.

Вячеслав Михайлович хорошо знал вождя, как и его характерную подачу «есть мнение», ибо это означало мнение самого Сталина, но поданное вот в такой, наиболее приемлемой для него форме.

— Иван Иванович неплохой специалист, тот же Межлаук его ценит, но его было бы целесообразнее использовать на менее ответственной должности. Может быть, раз он так хорошо сработался с наркомом тяжелой промышленности, поручить ему курировать строительство тех химических комбинатов, которые мы сейчас согласовали с американцами?

— Смотри, Вячеслав, м ы ведь согласовали выделение из наркомтяжпрома ряда ведомств в отдельные наркоматы. Откладывать это решение и дальше нет никакого смысла. Готовь постановление. Будем утверждать персоналии и думать, кого на какое направление необходимо поставить. Дефицит квалифицированных управленческих кадров у нас колоссальный. Кого планировали на наркома химпрома? Кажется, Денисова?

— Да, Михаила Федоровича Денисова, он сейчас работает в военно-химической академии в Москве.

— Хм… Есть мнение, что надо поставить на руководство не теоретика, пусть и толкового, а практика. Есть такой товарищ Микитон. Я недавно был на его заводе. Он мне показался очень толковым руководителем.

— Слышал о таком. — Молотов поморщился, что-то припоминая. — Говорят, довольно сложный товарищ, с ним тяжело будет сработаться нашим руководителем отрасли.

— Э-э-э… Вяче, тем лучше для всей отрасли. Этот человек умеет отстаивать своё мнение. Главное — он его, своё мнение, имеет.

— Хорошо, думаю, Совнарком не будет возражать против его назначения на эту должность.

— Списки наркоматов и кандидатур на ответственные должности жду на шестнадцатое апреля. Тебе двух недель хватит?

— Сделаем. В принципе, вся подготовительная работа завершена, осталось только согласование некоторых персоналий. Да, в две недели уложимся.

— Вот и замечательно! Молодец!

Иногда кадровые решения в Советском Союзе происходили и таким образом: Сталин постоянно искал толковые кадры. При этом принцип был такой: найти талантливую молодежь и давать им поручения, пока они не упрутся в потолок собственной компетенции. Очень важно было ставить порой невыполнимые задания, при этом человек понимал: в случае успеха он получит большую награду, и, скорее всего, еще более сложное поручение. Но иного пути карьерного роста просто не было. Пример те же браться Кагановичи. Лазарь Каганович оказался на своем месте и с поручениями вождя справлялся, показывая весьма неплохие результаты. А вот его браться — увы… поднялись наверх, получили серьезные поручения, не справились, и более ничего серьезного им Иосиф Виссарионович не поручал.

* * *

Коломна. Щуровский цементный завод

20 апреля 1935 года

Восемнадцатого врачи решили, что я достаточно поправил свое здоровье на государственных харчах. Правда, у меня возникали вопросы, на что и как буду жить, какие источники доходов у меня намечаются. Потому как из редакционных коллегий я уволился, передав бразды правления другим, не менее достойным людям. Но тут вечером ко мне приехал Артузов, который привез жалование сотрудника ИНО за несколько месяцев. Кроме того, мне полагались командировочные в инвалюте. О чем свидетельствовала справка, которую мне Артур вручил не менее торжественно. Но еще больше он удивил меня, когда рекомендовал заехать и получить в издательстве гонорар за книгу, в которую вошли очерки о гражданской войны в Германии и Испании. Большая часть их была написана не мною, а группой безымянных сотрудников, но, тем не менее, с ними гонораром делиться не надо было. Книга называлась «Дневники современной гражданской войны». На мой взгляд, не по-Кольцовски и слишком наукообразно. Но, поскольку я к этому делу касания не имел, то воспринял это как дополнительный бонус, который мне был совсем не лишний: как-то соцнакопления Мишки Кольцова показали дно, а мои собственные не накопились.

Ну а потом мне выдали еще и командировочное удостоверение, и направление на Щуровский цементный завод. Зачем? Делать «зубы дракона». Свои обещания и проекты надо доводить до конца. Правда, меня Артузов предупредил, что исключительно на строительных делах мне сосредоточиться не получиться. Хотя бы потому, что надо продолжать вести Ливийский проект. И в конце мая надо будет оказаться в Париже, чтобы встретиться с верхушкой белого движения, которая была в этом проекте заинтересована. Там не всё оказалось гладко: часть генералов и офицерства считали это блажью и не хотели в нем участвовать, а вот казачки да боевые офицеры, которые в белой гвардии рядовыми в бой ходили, не возражали. Им-то терять было нечего. Мало кто сумел хорошо устроиться на чужбине. А тут пример Ляодунсого полуострова, на котором возникло государство «Желтороссия» при помощи СССР, но при этом в его внутренние дела большевики не вмешивались, этот прецедент был более чем наглядный.

В Коломну я приехал восемнадцатого утром. Щуровский цементный завод был построен в 1870 году в пригороде Коломны. Именно тут обнаружили огромные запасы известняка, песка и гравия. Основал это дело предприниматель Эмиль Липгарт. И вот именно его компания «Э. Липгарт и Ко» построила в селе Щурово два завода: цементный и известняковый. Первоначально на этих предприятиях работало девятьсот человек. Очень быстро цементный завод разросся, став одним из самых крупных поставщиков своей пролукции по Москве и Подмосковью. Одно время его считали самым крупным производителем цемента в стране. Во время революции заводы были остановлены и начали свою деятельность в двадцать втором, когда страна начала постепенно восстанавливаться после ужасов Гражданской войны. Теперь пришла моя очередь побывать на этом предприятии, и кое-что на нем ввести нового.

Коломна — та еще дыра, а Щурово — это не село, а уже кусок Коломны, ее пригород, который уже с городом слился в одно целое. Сразу же пошел в заводоуправление, отметил командировочное удостоверение, спросил, где мне поселиться. Ответили, что выделена комната в общежитии. Ну что же, после некоторых люксовых гостиниц Европы будет совсем не лишним оказаться поближе к народу, чтобы чувствовать, как он сейчас живёт. Общежитие, куда меня привели, напоминало барак, собственно говоря, оно бараком и являлось. Вот только перегородками его разбили на комнаты, в которых жили по три-четыре человека. В общем, создали какую-то видимость уюта. Комфортом тут не пахло, а пахло сыростью и бедностью. И при этом люди работали, а еще и совершали трудовые подвиги. Да, батенька вы мой, расслабились в своем Доме на Набережной, совершенно оторвались от народа. Вот и будет тебе практическая польза. Как мы зашли в коридор, что вел в четвертый блок, в нос ударил запах кислых щей, который пёр с общей кухни, расположенной у входа в блок. Кто-то там что-то кашеварил, всё помещение было в дыму и пару, горел примус, плита пыхала жаром, в общем обычный день на пролетарской кухне.

— Это вторая смена готовится на работу выйти. — сообщил мне сопровождающий, не реагируя на пар и запахи. — А вот и ваша комната. Отдыхайте с дороги, а завтра можно и на рабочее место.

Он пожал мне руку и тут же удалился. А я осознал, что чуток вздремнуть не окажется лишним. Кровать, которую мне предстояло занять, я узнал сразу, она одна была не застелена, но стопка постельного белья была аккуратно сложена на ее краю. Быстро заправил ее, сходил в умывальню, которая на весь этаж оказалась в единственном экземпляре, умылся холодной водой, стараясь не разогнать сон, после чего только прикоснулся к подушке, как провалился в прочный глубокий сон без всяких там сновидений.

Проснулся я через пару часов, почувствовав при этом, что на меня кто-то смотрит. Открыл глаза. Точно! Смотрит! Самое интересное, что комнаты в общежитии не закрывались, как и не было замков на ящичках и сундучках, в которых хранились вещи постояльцев. Коммуна просто-таки, всё общее, бери что надо, никто слово не скажет. А тут за столом (одно название этой хлипкой конструкции на четырех ножках звучало издевательством) сидит довольно молодой парень, лет двадцать пять — двадцать семь и пялится на меня, как на седьмое чудо света.

— Ну ты и хорош спать, товарищ! Я уже два часа как со смены пришел, а ты давишь на массу, как ни в чем не бывало. Что утром делать будешь? — Спросил, заметив, что я открыл глаза. — Миша! — продолжил он и протянул руку.

Пришлось встать, пожать ему руку и отзеркалить:

— Миша!

— Здорово! — почему-то восхитился мой новый сосед.

— А чего тут здорово? — пробурчал третий жилец комнаты, которого я только что заметил. Это был небольшой лысый колобок, который сидел у окна на весьма хлипком стуле и курил… мою трубку? — И табачок, у тебя, товарищ Михаил, гавно! Слабенький, хоть и душистый. Ты тут на базаре у тети Паши такую махорку можешь купить! С ног слона валит с первой затяжки!

Но при этом трубку мою изо рта не выпустил и продолжал наяривать дым, направляя его, правда, в окно. В общем такой тип людей, будут твой табак хаять, но от халявы не откажутся ни за какие шишы. И тут только до парня дошло, что надо бы как-то представиться.

— Михаил Рожкин, мастер седьмого участка. Из Коломны я, а тут поселили, чтобы был все время под рукой. У нас тут мастеров нехватка, так что в любой момент могут вызвать на любой участок, где только нужда будет. А я и не против. Опыт лишним не бывает. Теперь вот ждем какого-то шпыня из Москвы, что-то он хочет у нас внедрить, только не знаю что. А, там посмотрим. У нас много тут приезжало. Да что у нас внедришь? Вот только сумели цветной бетон начать делать. Красиво, это да! И всё. А сё остальное как при царе. Я не жалуюсь, Михаил, специфика работы у нас такая. А ты кто такой будешь?

Я только собрался что-то сказать, как услышал скрипучий голос толстяка, который уже освобождал мою трубку от пепла.

— А он и будет тот самый московский шпынь, или я не прав? — вернул мне трубку и представился: — Шаромыжкин Степан Никанорович. Тоже мастер, только я в первом цеху работаю, а Миша в третьем.

— Прав. Михаил Кольцов, направлен для проведения экспериментальных работ. Прошу любить и жаловать. И на сухую жаловать не придётся. У меня с собой было…

— Ась? — оживился Степан Никанорович. — У тебя, Михаил что, беленькая али коньяк?

— Беленькая! — говорю, и достаю бутылку Московской.

Волшебным образом на столе оказывается казанок с вареной в мундирах картошкой, вобла и грубо нарезанный хлеб, конечно, не обошлось без напластанного тонкими ломтиками сала и большой головки лука.

— За знакомство! — бросает мне Михаил.

— За успех нашего безнадежного дела! — бросаю я в ответ.

Глава одиннадцатая

Презентация

Глава одиннадцатая

Презентация

Подмосковье. Инженерный полигон Нахабино.

7 июля 1935 года

Если говорить об умении готовить презентации, так их есть у меня. Презентация — это умение показать товар лицом. Всё началось с того, что мне выделили группу товарищей, согласно моим требованиям. И я стал ставить перед ними правильные задачи. Во-первых, мы с двумя толковыми мастерами начертили формы: сначала две — на пирамиду меньшего и большего размеров. Насколько я помнил, то взял за основу два стандарта моего времени: украинский, высотой 90 см, с боковой гранью 108 см, а опорной — 104. Проектный вес такой конструкции на особо прочном бетоне (с использованием цемента марок М400 или М550) должен был составлять чуть более шестисот килограмм, и русский: высотой 130 см и гранями по 160. Его проектный вес был около 1200 кг. Соответственно, мы назвали их легким и тяжелым типами тетраэдра заграждения, «зуб дракона». Почему для испытания нам предоставили площадку в Нахабино? Так других вариантов и не предполагалось — этот полигон как раз и предназначался для испытания инженерных сооружений, к которым относились и наши (точнее, драконовы) зубья.

(легкий вариант зуба дракона)

(тяжелый вариант зуба дракона)

Сразу же стали вылезать проблемы, о которых я мог только догадываться. Увы, пришлось с ними столкнуться воочию. Перво-наперво, оказалось, что цемент нужных мне марок изготавливают в мизерном количестве и распределяют на самом верху. Ага! Знаем мы этих распределителей. При строительстве Киевского укрепрайона в моем варианте истории при товарище Хрущеве этот цемент куда-то испарился. И укрепления лепили из того, что было. Поэтому немецкие снаряды разбирали их без особых усилий. А вот дачи киевских руководителей так просто с лица земли сковырнуть было сложновато. Проверка вскрыла эти недостатки… и лично заинтересованный товарищ Хрущев сумел это дело замять. Тогда мало кто мог предположить, что враг дойдет до Киева, тем более, до Москвы или Сталинграда. Тут помог справиться сталинский карт-бланш. Нашли мне нужный цемент, задержав его отправку на Восток. Начертили схемы пирамид, это дело оказалось самым простым. А потом пришел черед форм. Тут тоже были сложности, и связаны они были с весом конструкций. Конечно, хотелось бы сразу сделать форму на десять-двенадцать зубков, но кто ее будет переворачивать? Кран нужен солидный. Уперлись в эффективную грузоподъемность тех средств, что были в наличии. А потому пришлось остановиться на формах: шестизубовой для малых пирамидок и четырехзубовой для больших. И вот тут опять пошли сложности: с металлом и сварщиками. Нет, они были, и металл, и сварщики. Вот только получилась эти формы, почему-то далеко не с первого раза.

(чертеж шестизубьевой формы)

А дальше, как только отлили первые варианты, я уехал в Париж. Во-первых, по технологии, надо было дать бетону застыть. Этой марке — как минимум, две недели. В общем, время было. Тем более, что для встречи с генералом Миллером[1] возникла серьезная такая необходимость. Почему? А потому что в Ливии, точнее, в современной Киренаике, начала складываться «революционная ситуация». Точнее, полученного через Палестину оружия бедуинским племенам как раз хватило для того, чтобы развязать новое восстание против итальянских оккупантов. И всё, что было ранее, оказалось детским лепетом: у бедуинов кроме карабинов появились и пулеметы, которыми они очень быстро научились пользоваться. И знатно так полыхнуло, потому как и недостатка патронов повстанцы не испытывали.

Не могу сказать, что генерал Миллер встретил меня слишком уж приветливо. Чего не было, того не было. Но и сразу никуда не послал — это было уже значительным прогрессом. Не может похвастаться генерал тем, что наши контакты были для него чем-то приятным. Один раз я использовал визит штаб-квартиру РОВСа для весьма простой, но изящной провокации в стиле самого Михаила Кольцова: представился французским журналистом и взял интервью, которое потом выложил, снабдив своими едкими комментариями. Можно сказать, что в качестве пранкера, я на более чем на полусотню лет опередил Лексуса с Вованом. Ну а потом я фактически прогнул генерала и заставил вписаться в ливийский проект. И это было непросто. Очень непросто. Если бы не реализованный проект «Желтороссии», вообще не знаю, получилось ли что-нибудь.

А в Киренаике шли бои и возникла возможность, точнее, даже необходимость, переселить туда две тысячи сабель — казачков и остатков «диких» — иррегулярной мусульманской конницы, причем последние были совсем не против помочь своим единоверцам сбросить иго макаронников. Ибо, зачем воину-кочевнику питаться макаронами? Им лучше барашка приготовить, насколько я понимаю. Вот сейчас итальянцы и оказались в роли жертвенных агнцев. Ибо британцы строго предупредили их, что в случае применения последними отравляющих газов, старушка империя введет в ливийские пустыни свои войска для защиты мирных кочевников. А Франция промолчала, но на франко-итальянской границе появились усиленные армейские контингенты, затеявшие многочисленные маневры. Зачем это Антанте? О наличии в Ливии нефти они не знали пока еще, но захапать себе еще колоний не отказывались. А великая Италия потерпит.

Ну и нашелся человек, который сумел стать новым «Львом пустыни». И речь шла не об будущем короле Идрисе I, Мухаммаде Идрисе ибн-Мухаммад аль-Махди ас-Сануси, шейхе тариката санусия и бывшем эмире Киренаики. Это был опытный и слишком острожный политик, который, во время предыдущего восстания назначил «Льва пустыни» — Ома́ра аль-Мухта́ра Мухаммад бин Фархат аль-Манифи руководить боевыми действиями, а сам тихо-мирно сбежал в Египет. Нет, на роль нового хозяина песчаных холмов он не годился, ибо домашняя кошка может быть похожа по окрасу на льва, но никогда львом не станет. Но тут неожиданно взошла звезда Махсуда аль-Мунтасира, молодого и энергичного политика из семьи аль-Мунтасир, одной из самых влиятельных кланов Мисураты, и, соответственно, Триполитании. За ним особых военных талантов не числилось, но за его спиной значился серьезный политический вес семьи, энергия и работоспособность, организаторские таланты, а то, что в его ближнем окружении появились несколько советников с подозрительной военной выправкой, так кому какое дело у кого молодой вождь спрашивает советы?

Проблемы генерала Миллера были вполне ожидаемы, и даже немного банальны. К переселению были готовы шестьсот семнадцать офицерских семей, в основном, многодетных. Кроме них — почти две тысячи казаков, которые переезжали в район Бенгази без своих родичей, но готовы были их забрать из негостеприимной Европы и Туреччины, как только в Киренаике станет немного спокойнее. И то, что именно им придется это спокойствие обеспечивать, никого из станичников не смущало. Тем более, что подросло молодое поколение, которое уже овладело военной премудростью, а для действий в качестве легкой кавалерии казаки и создавались. Так что им и карты в руки. Итальянская армия держалась за счет двух факторов: прежде всего, максимальной жестокости к местному населению. Только во время предыдущего восстания были казнены более двенадцати тысяч кочевников. И за счет преимущества в технике, которое и давало макаронникам необходимую мобильность. И тут повстанцам было что предложить. В первую очередь, разборные противотанковые ружья, которые прекрасно справлялись с легкой итальянской бронетехникой, у которой, совершенно интересное решение, канистры с бензином чаще всего располагались на морде автомобиля.

А еще наши специалисты готовились им оказать помощь с другого направления. Всё дело в том, что техника без бензина не бегает. А где его взять? Тащили танкерами до Бенгази. И в британских газетах появились статьи о том, что в водах Средиземного моря то тут то там обнаруживаются мины времен Мировой войны, и, о Боже! Некоторые эксперты утверждают, что они могут взрываться!!!

Впрочем, это небольшое отступление от темы. Генерала же беспокоило финансирование и организация перевозки такого большого количества людей в не самую приветливую область, где еще и шли боевые действия. Так что готовность СССР предоставить нашим бывшим соотечественникам кое-какое вооружение и взять на себя оплату переезда такого количества народа вернуло Евгению Карловичу хорошее настроение. Конечно, делали мы это через целую цепочку подставных фирм, в том числе трех частных военных компаний, которые к тому времени были зарегистрированы в нейтральной ко всему, кроме золота, Швейцарии. При этом непосредственно РОВСу не доставалось ни копейки. Прямо. Но эта организация становилась самой влиятельной. А это позволяло привлекать намного больше средств от капиталистов-спонсоров, в том числе, что было весьма удивительно, от некоторых потомков Романовых.

В общем, мы нашли общий язык. А через одну французскую фирму немного увеличили средства лично генерала Миллера. Не надо представлять Евгения Карловича этаким бессребреником. Его высокопревосходительство любил вкусно поесть и прилично одеться. В общем, его собственные интересы были самыми что ни на есть обычными. В свое время англичане, которые оккупировали наши северные украины, неплохо отблагодарили генерала за лоббирование их интересов.

Кроме того, мне удалось лидера РОВСа обрадовать тем, что французы согласились передать горные пушки, которые у них остались со времен Великой войны. Их больше использовали в окопах, так что их правильнее было бы назвать окопными орудиями. Если же быть еще точнее, это были слегка модернизированные горные пушки Гочкиса, созданные в далеком 1875 году. Ее главными преимуществами были то, что она не только была одним из первых казнозарядных орудий, но обладала небольшим весом, для ее транспортировки достаточно было трех мулов, при этом третий мул вез боезапас, а это делало такую артиллерию более чем пригодной для колониальных войн. Особенно для борьбы с кочевниками или с неповоротливыми отрядами итальянской пехоты. Правда, была возможность усилить заряд этого, если так можно выразиться, орудия, увеличив фугасную мощность боевой части, но стоило ли этим заниматься? Если итак все было более-менее неполохо.

После окончания переговоров с Миллером и его помощниками, я опять через всю Европу вернулся в Москву. А тут и в Щурово поспели первые экземпляры нашего произвольного творчества. Затем пошла рутина.

Были собраны металлоконструкции зубов дракона в достаточном количестве, заполнены бетоном, нам надо было произвести определенную партию, которая могла бы показать свои возможности нашим военным. Заодно были залиты и конструкции цельнобетонной передвижной пулеметной точки. Передвижной в том плане, что ее можно было перевезти на нужную позицию и вкопать там в землю. И если с зубцами все было более-менее ясно и просто, то получить эти коробки оказалось намного сложнее. Хотя, чего тут вроде сложного: простейший каркас из сваренных арматур заливай прочным цементом и на выходе получай огневую точку –основу небольшого укрепления. А оказалось все не так элементарно, как у Ватсона: сделать то мы смогли, но тут возник закономерный вопрос, а каким транспортом такую дуру притащить на полигон и как ее установить на нужной позиции? Вроде тоже все бкз проблем, нужна рабочая пара: экскаватор, который выроет яму, в которую кран опустит готовую конструкцию. Плюс тягач, который этот кусок бетона на место доставит. Ну, не полуторкой же тащить, в самом-то деле?

Если же быть откровенным, то и автомобиль — трехтонка тут никак не поможет, нужна минимальная грузоподъемность — пять тонн! Это восемь малых или четыре больших пирамиды можно притащить на позицию в одну ходку. И не надо думать, что чем-то подобным местная инженерная мысль не озаботилась — были у инженерных войск СССР подобные идеи, но их только-только оттачивали и вообще считали не самыми перспективными, мы ведь самая атакующая армия в мире!

(противотанковые надолбы СССР, 1941 год)

В общем, думали остановиться на каком-то из пятитонных автомобилей, которые наша промышленность худо-бедно, но начала выпускать. Но тут мне подвернулись характеристики малой партии экспериментальных машин Ярославского автомобильного завода, ЯГ-12. Его вообще-то продемонстрировали на параде в тридцать втором, но тогда машина была сыровата. Но сейчас ее чуток довели до ума, фактически, создав пусть и не самый лучший, но достаточно грузоподъемный мощный грузовик, с колесной формулой 8×8. Что имело для меня приоритетную ценность, он мог тащить по бездорожью восемь, а по трассе все двенадцать тонн груза! Чего еще желать для моих-то целей?

В общем, привезли партию зубцов и расставили их в три ряда, так, чтобы сами пирамиды находились в шахматном порядке. Между рядами протянули спираль Бруно, перед ними — минное поле (имитация), на флангах создаваемой позиции — передвижные пулеметные ДОТы моей конструкции так, что амбразуры смотрели не прямо на приближающегося врага, а чуть наискосок, для ведения огня во фланг наступающим, в первую очередь, группам саперов, дабы помешать позицию разминировать. А еще соединили отдельные зубцы в одну цепь при помощи троса.

При этом первые два ряда состояли из мелких зубов, а последний — из крупных. После того, как обваловали огневые точки землей, установили в них станковые пулеметы, между позициями ДОТов вырыт ряд траншей, прикрытых той же спиралью Бруно, всё было готово для презентации.

Надо сказать, что из руководителей государства на испытаниях никто не присутствовал, правда, в наличии был кинооператор с камерой, который снимал происходящее, для кого, мне было сложно даже представить. Во всяком случае, не для киножурнала «Фитиль» — стопудово, нет еще такого журнала! Потом появилось большое военное начальство, вот тут на представительные лица не поскупились: Ворошилов, Буденный, Тимошенко, весь Генштаб, всё ГАУ, плюс всё инженерное управление РККА, в общем, больших звезд в петлицах хватало.

Я взял слово как автор этого сооружения.

(примерно вот так оно могло выглядеть)

— Товарищи! Данная система заграждения предназначается для того, чтобы сдержать атаки механизированных частей противника на танкоопасных направлениях. При этом это либо заранее подготовленные укрепления, либо импровизированное прикрытие флангов наступающей группировки. Ведь во время наступления именно не обеспечение обороны по флангам может стать фатальным, если противник сумеет нанести туда контрудар. Преимущество подобного сооружения — в его мобильности, при помощи грузовых платформ мы можем перевозить ее с места на место, создавая узлы обороны на выбранном нами направлении, причем удерживать ее небольшим количеством личного состава в противовес большим силам, необходимым для ее прорыва.

Ну, говорить можно долго и красиво, мы же предпочли показывать. Сначала презентовали атаку танковой роты на позиции. Правда, из нее до заграждения прорвались только три единицы техники, которые преодолеть полосу зубцов не смогли. Затем прошла имитация атаки мотопехотной роты, усиленной танковой. При этом в первой волне двигались саперы, но их быстро условно «упокоили» огнем с позиций стрелкового взвода, удерживающего эту позицию. Славно поработали и гарнизоны наших небольших бетонных ДОТов.

Потом пришла пора более качественных испытаний. Танки выдвинулись на дистанцию перед укреплениями и стали обстреливать их из пушек. И тут сразу стало ясно, что мелкие калибры, которые стоят на вооружении современных танков для этого заграждения что слону дробина. Замазав краской попадания и повреждения от танковой артиллерии, произвели обстрел из полевых трехдюймовок. Скрепленные тросами зубцы выстояли. А ДОТам вообще ничего не было. И только привлечение для обстрела тяжелой артиллерии привнесло некоторый хаос на защищаемой позиции. Правда, по общему мнению, даже после обстрела из тяжелых орудий пройти эту линию будет для танков и пехоты непросто. Последним номером программы стало нанесение бомбового удара при помощи скоростных лёгких бомбардировщиков. И тут оказалось, что усилия авиаторов вообще на этих позициях не сказались. Мелкие бомбочки не смогли повредить нашей импровизации.

Затем мы показали, как быстро можно эту позицию поменять, для чего пригнали автотехнику, краны, экскаваторы и перенесли позицию на полкилометра на восток. Справились за шесть часов, что оказало на присутствующих высокую комиссию ошеломляющее действие. Ну так и мы не лыком шиты, не зря всё-таки тренировались!

[1] В Этом варианте истории Миллера никто не похищал, а генерал оказался вовлеченным в «Ливийский проект».

Глава двенадцатая

В одной связке

Глава двенадцатая

В одной связке

Московская область. Одинцовский район. Полигон Кубинка

1 августа 1935 года

Рано утром на полигоне в Кубинке было многолюдно. Сновали техники, рычали бронированные машины, собралось всё местное начальство и по его озабоченному виду сразу стало ясно, что приедет кто-то более значимый, кто-то явно из совсем большого начальства. Ибо трава красилась в зеленый, дорожки посыпались окрашенным песком, а к внешнему виду всех работников придирались буквально с мелкоскопом. К одиннадцати часам всё устаканилось и замерло в ожидании. Как говориться, больше, чем сделали делов не наделать, а перед смертью всё равно не надышишься. Ровно в полдень показался кортеж автомобилей, которые стали заезжать на полигон и откуда один за другим появились представители высокого (и не очень) начальства. К «показухе» всё было готово.

Сначала в линеечку выстроились бронеавтомобили. Ижорский завод выставил модернизированный БА-6 и его новую глубокую переработку БА-10. Были и бронеавтомобили других заводов, при этом легкие броневики производили на базе автомобиля ГАЗ-АА, знаменитой полуторки, а средние ужена основе трехтонного ЗИСа. За рядом броневиков расставили танки «по ранжиру» — легких, средних и тяжелых.

Иосиф Виссарионович вместе с сопровождающими лицами обошел и осмотрел технику, как ту, которая уже находилась на вооружении, так и перспективные образцы. Сталин общался не только с конструкторами и директорами заводов, но и с экипажами танков, задавал вопросы об удобстве управления, возможностях связи, взаимодействия с другими родами войск. И ответы экипажей его не слишком-то радовали.

После еще нескольких непродолжительных бесед Иосиф Виссарионович вместе с сопровождавшими его лицами направился в сторону большой палатки, которая совмещала функции столовой и совещательной комнаты. Правда, совещание еще не началось, да и команда «кушать подано» не прозвучала, просто приехавшие с вождем военные задержались, задавая конструкторам вопросы, которые касались образцов перспективной техники и модернизации уже наличествующей в войсках. Больше всего вопросов вызвал легкий танк Т-18 с установленным на нем крупнокалиберным пулеметом Браунинга. Целесообразность замены 37 мм пушки на такой агрегат вызывала серьезные опасения. Но, оказалось, что для борьбы с легкобронированными целями этой огневой мощи было более чем достаточно, а саму машину предполагалось использовать в разведке и в качестве посыльной машины. Но мгновенно встал вопрос — как на него установить радиостанцию, ибо что это за разведчик, который не может оперативно передать данные о противнике? И вот тут замена пушки на пулемёт оказалась в тему. В общем, получился компактная танкетка, которая в качестве зубастого такого разведчика оказалась очень даже удачным решением, а обкатав это во время Гражданской войны в Испании инженеры только убедились в правильности принятого решения.

Еще какое-то время Сталин задержался у среднего трёхбашенного танка Т-28, воплощения мощи советского государства и его инженерной мысли. Вообще то, его создавали по аналогии с британским «Виккерс 16-тонный», поговорил с его конструкторами, затем, под самый конец ряда машин, уставился на образец самого «свежего» пятибашенного Т-35, первого тяжелого танка прорыва отечественной разработки. Вождь выслушал его создателей, почему-то тяжело вздохнул и направился дальше. Потом осмотрел ряд модификантов и перспективных моделей. Немного задержался у серии химических и огнеметных машин, предназначенных для преодоления инженерных заграждений и борьбы с укреплениями противника. После осмотра все дружной толпой отправились в столовую, в которой были установлены дополнительные столы, Самые внимательные отметили, что вождь ел мало и был задумчив. И только после этого гости и работники полигона временно разошлись на перекур, чтобы через четверть часа собраться в том же месте, но уже переоборудованным под зал для совещаний.

Сначала выступал начальник Бронетанкового управления РККА Павлов. На эту должность его направили после удачной (для последнего) командировки в сражающуюся Испанию. После этой Гражданской войны Пвалов написал весьма подробный и дельный доклад, который произвёл на вождя неплохое впечатление. Кроме анализа существующего положения дел, Дмитрий Григорьевич сумел наметить и перспективы развития бронетанковых войск, написал о необходимости создания целой системы, в которой доминирующую сейчас на поле боя легкие танки и танкетки уступят место более тяжелым и бронированным монстрам, средним танкам, и совершенно тяжелым машинам прорыва. При этом он настаивал на том, что легкие танки должны быть органичной частью танкового комплекса, обеспечивающего связи и разведку, а также преследование отступающего противника.

И выступление свое новый начальник Управления Бронетанковых войск построил на тезисах своего доклада по итогам Гражданской войны в Испании. Когда же он закончил доклад, то Иосиф Виссарионович повернулся к нему и спросил:

— А как товарищ Павлов оценивает необходимость взаимосвязи танковых войск с другими родами войск?

Павлов немного опешил. Этому опросу он уделил намного меньше внимания в своей работе, представляя бронетанковые войска как единый род войск, монолит, но вот взаимосвязи с другими родами войск, этому внимания почти не уделял.

— Товарищ Сталин, на мой взгляд, бронетанковые войска способны самостоятельно решать задачи прорыва вражеской обороны, нанесения глубоких ударов по тылам и коммуникациям противника. При этом ударе остальные рода войск играют важную, но всё-таки вспомогательную функцию. В оптимальном танковом соединении все роли распределены более-менее равномерно: разведка, связь и мобильный резерв — это функция соединений легких танков, которые за счет скорострельных орудий и крупнокалиберных пулеметов могут играть роль и мобильного резерва, что ранее не предусматривалось. Танки прорыва обеспечивают преодоление обороны противника, ее продавливание. А средние танки развивают успех, становятся основной ударной силой, сочетая маневренность и огневую мощь. При этом планируется обеспечить все танки системами связи. Правда, ГАУ считает, что это излишние расходы, которые усложняют производство бронеединиц.

— То есть, система взаимодействия с другими войсками не отработана? –уточнил Сталин.

— Товарищ Сталин, мы создали экспериментальную механизированную бригаду, в которой и отрабатываем эти вопросы. Такая бригада кроме танкового батальона, состоящего из взвода легких танков-разведчиков, содержит взвод легких танков мобильного резерва, две роты средних танков и роту тяжелых танков прорыва. В состав бригады включены еще два мотострелковых батальона, взвод инженерных танков, артиллерийский дивизион и зенитная батарея. Для отработки взаимодействия с ВВС этому соединению придана смешанная авиаэскадрилья. Но соединение создано недавно и говорить о результатах пока сложно, отрабатываются рабочие моменты.

Сталин кивнул головой. Павлову показалось, что такой его ответ удовлетворил вождя, поэтому он быстро и на весьма позитивной ноте закончил доклад.

После этого наступил черед начальника Главного артиллерийского управления РККА Николая Алексеевича Ефимова. Его доклад касался более перспективных разработок танковой техники и модернизации уже имеющихся образцов, с освещением недостатков и достоинств каждой отдельной модели.

Высокий пост начальника ГАУ РККА Ефимов занял еще в далеком тридцать первом году. И сумел наладить работу управления, хотя к нему лично у вождя было много вопросов. Заменить пока что было некем. Ворошилов пытался на это важное место протащить своего боевого товарища, Кулика. Впрочем, Сталин тоже хорошо знал последнего, как и характеристику, которую дал Кулику попаданец Пятницын. Устав выслушивать панегирики своего соратника и преданного друга, в один из рабочих дней Иосиф Виссарионович вместе с Климом Ефремовичем поехали на квартиру Кулика, где и застали оного в состоянии полной невменяемости ввиду употребления большого количества крепкого алкоголя, проще говоря, сивухой от будущего маршала разило на версту, а лыка он не вязал.

— Клим, скажи, какое дело можно поручить человеку, который так много пьет?

— Все мы немного можем злоупотребить… — пытался дипломатично сгладить углы Ворошилов.

— Это не немного… Он уже неделю не просыхает. Запойный начальник ГАУ мне не нужен. Он соображать должен. Не иногда, а постоянно! Или ты с этим не согласен?

И попробуй в такой ситуации не согласиться! Дураком Кулик не был. Он хорошо знал артиллерийское дело, еще со времен Империалистической. Да и в Гражданскую проявил себя неплохо. Был на ответственных постах в Первой конной армии, во время обороны Царицына вошел в круг друзей Ворошилова и Сталина. Но вот вам типичный пример того, что водка делает с человеком. Претендовать на ответственную должность сейчас ему не светило. А уговорить друга бросить пить у Клима Ефремовича никак не получалось. Кулик плакал, обещал перестать, даже прекращал пить… и прекращал — на неделю-вторую, до нового запоя. Так что Сталин слушал Ефимова и морщился. Очень ему не нравился слишком «гладкий» доклад начальника ГАУ.

— Товарищ Ефимов, скажите, почему у танков Т-28 и Т-35, противопульная броня?

— Товарищ Сталин! Основная проблема этих танков в мощности моторов. На тех, что были в наличии, ставить более тяжелую броню — это делать танки медленными мишенями для противотанковых средств противника. На сегодня, такая броня — наша единственная возможность хорошо защитить экипажи танков.

Как настолько тонкая броня может ХОРОШО защитить экипаж⁈ — подумал про себя вождь. И поставил зарубочку на память.

— И почему ваше управление постоянно возражает против установки на танки радиостанций?

— Товарищ Сталин, вас неверно проинформировали. Мы считаем, что на командирские танки от командира роты и выше рации ставить обязательно необходимо. Но на сегодня мы не изжили две проблемы, которые мешают даже такой радиофикации передвижных бронированных средств. Первая проблема — это большие габариты самой радиостанции, из-за которой приходится жертвовать, например, боекомплектом, а небольшой боекомплект, это совершенно неприемлемый вариант. Вторая проблема, которую ещё не удалось решить — это качество связи. Слишком много помех, которые пока что не удалось устранить. Поэтому мы считаем, что на данный момент командиры звеньев ниже ротного — могут управлять своим примером или флажками.

— То есть, под вражеским огнем командир танка должен из машины вылезти и подать флажком сигнал своим подчиненным?

— Никак нет, товарищ Сталин. Во время боя он руководит собственным примером, как в море есть команда «делай, как я». Флажки — это подача сигнала на марше и в небоевой обстановке.

— Понятно! Продолжайте, товарищ Ефимов.

После окончания этого доклада слово взял вождь. Он подошел к небольшой трибуне, установленной в просторной палатке и чуть прокашлявшись, заговорил:

— Товарищи! Концепция применения современных танковых соединений базируется на теории глубокой операции, созданной видными военачальниками РККА в последние годы. Надо заметить, что в этой концепции подразумевается, что все силы механизированных соединений будут двигаться с одной скоростью, позволяя проводить глубокие и стремительные прорывы оборонных рубежей противника. Мы провели проверку нашей экспериментальной механизированной бригады. И я хочу сказать, что она считается механизированной зря, очень зря, товарищи! Поясню свое мнение. Да, в состав бригады входят танковые соединения. И пехота, которая должна взаимодействовать с танками, тоже передвигается вместе с ней… на обычных автомобилях, полуторках. То есть, пехота на марше не защищена броней! И это делает ее уязвимой для атак противника. А если враг уничтожит пехоту, ценность моторизованного соединения сразу же резко падает.

Сталин взял небольшую паузу и обвел тяжелым взглядом зал. Пока что его слова никакого отторжения у военных специалистов не вызывали.

— Во всем мире стараются панцерную пехоту спрятать за броню, которую усиливают еще и пулеметом. Фактически, каждое отделение панцергренадеров еще и имеет в своем распоряжении передвижной и защищенный противопульной броней пулемет, что значительно усиливает огневое воздействие такого подразделения. Это опытные разработки Германии, точнее, Четвертого рейха. У нас же пехоту моторизованных соединений защищает, в лучшем случае, брезент полуторки! Что скажите, товарищ Ефимов, почему у нас буксует создание бронеавтомобиля для перевозки мотопехоты? Можете с места ответить.

Ефимов тут же вскочил и оттарабанил:

— Мы взяли за основу бронеавтомобиль британских Вооруженных сил. К сожалению, его маломощный мотор плохо показал себя в наших погодных условиях. Пока что у нас нет дешевого и надежного мотора, который мог бы быть поставлен на колесную технику такого класса.

— Понятно, товарищ Ефимов. Только почему она должна быть исключительно колесной? А не на гусеничном ходу или так и не был использован комбинированный вариант? Гусенично-колесный? Но еще более странным оказалось массовое использование в механизированном соединении лошадей для буксировки артиллерии, в том числе зенитной. Что вы можете сказать по этому поводу?

(британский Universal Carrier , не такая и плохая машина, раз их выпустили 113 тысяч штук)

К этому времени Николай Алексеевич уже успел собраться с мыслями и стал докладывать:

— Мы за основу бронетранспортера для пехоты выбрали британский Universal Carrier, то есть 'Универсальный, многоцелевой транспортер, чертежи которого нам предоставила разведка. Существует его два прототипа: гусеничный и колесный, они оба были перепроектированы нами под нашу техническую базу. Многие узлы и технические решения оригинала нам пришлось заменять своими. Колесный вариант получился чуть лучше гусеничного, но у него основная неразрешенная проблема — отечественный маломощный двигатель. На оригинале стоит восьмидесятипятисильный двигатель фирмы Викерс, к сожалению, нам он не подошел, как и подобный двигатель отечественного производства.

— Почему?

— Причина в том, что британский бронеавтомобиль рассчитан на три-четыре человека в десантном отделении, нам же поставлена задача поместить там как минимум полноценное отделение мотострелков, а это восемь человек, товарищ Сталин, вместе с вооружением, вот и получилось не так хорошо. Сейчас идет работа над двигателем, если все получится, к концу года бронетранспортер для мотопехоты выйдет на испытания.

Тут неожиданно подал голос начальник Бронетанкового управления РККА, Павлов:

— Товарищ Сталин, уже сейчас, на стадии проектирования, мы, армейцы, считаем этот броневик несколько неудачным в еще одном отношении: десантное отделение открытого типа, то есть в него легко забросить гранату и оставить танки без пехотного прикрытия. Мы изначально предлагали остановиться на итальянской разработке фирме ФИАТ, чертежи которой были доставлены нашей разведкой. На наш взгляд, есть смысл купить лицензию на него и на стодесятисильный мотор, который планируют на него поставить. Тем более, что в связи с событиями в Киренаике, которые развиваются слишком стремительно, ФИАТ не получил заказ на бронеавтомобили для африканского корпуса и сейчас фирма переживает не лучшие времена. А модель итальянского автомобиля имеет и бронирование крыши, что, на наш взгляд, немаловажно. Плюс, в планах на эту пятилетку строительство моторостроительного завода для автомобилей такой мощностью не предусмотрено, а такая бронетехника нужна буквально завтра.

(Бронетранспортер ФИАТ на 20 десантников на базе грузового шасси) [1]

— Я думаю, товарищ Ефимов учтет мнение товарищей военных, хотя бы потому, что новую технику создают не для ГАУ, а для нашей доблестной Рабоче-Крестьянской Красной армии. И мы в кратчайшие сроки получим удовлетворительную технику для подвижной панцерпехоты. А что у нас по артиллерии, товарищ Ефимов?

— Мы считаем, что на сегодня лошадиная тяга дает достаточную подвижность артиллерии и нет смысла вкладывать средства в разработку подобной техники на танковой или автомобильной базе. — почти без запинки ответил начальник ГАУ РККА, чем сильно расстроил вождя. Тот понял, что начальника ГАУ необходимо срочно менять. Иначе плохо будет. Но кого поставить на его место? Вот в чем вопрос!

(Бронетранспортер Autoprotetto FIAT-SPA S37 на 8 десантников) [2]

— Я сегодня не собирался никого критиковать, а только внимательно выслушать. К сожалению, близорукая и откровенно вредительская позиция руководства ГАУ РККА просто поражает. Неужели для товарища Ефимова решения партии и правительства — пустой звук. Почти два года назад при формировании концепции механизированных частей Красной армии возникла идея того, что все составные части механизированных соединений должны двигаться с одинаковой скоростью. Но это означает, что танки, мотопехота, артиллерия, зенитное прикрытие, инженерные и части снабжения должны двигаться с одинаковой скоростью. То есть, должны были созданы или закуплены лицензии на бронеавтомобили и бронетранспортеры, артиллерийские тягачи, мало этого, считалось, что на базе танковых шасси необходимо создать самоходные артиллерийские и зенитные установки, инженерные машины, ремонтные мастерские. И где это? Оказывается, ГАУ решило, что на эту концепцию можно просто положить очередную отписку, и пребывать на лаврах создания танковой техники. Но что такое танк? Это платформа, которая доставляет хорошо защищенное орудие в нужное время в нужное место. И это означает, что на этой платформе можно ставить не только пушку, и тут становится понятно, почему ГАУ спустило это на тормозах. Наверное, товарищ Ефимов слишком в хороших отношениях с директорами танковых заводов, которые не хотят осваивать производство новой технике в погоне за планом. Это недопустимо, товарищи!

По итогам этого совещания слетели со своих постов начальник ГАУ Николай Алексеевич Ефимов и ряд директоров танковых (тракторных) заводов.

[1] В РИ создан в 1940 году, производство началось тогда же.

[2] В РИ создан в 1941, производился в 41–42 годах.

Глава тринадцатая

Конфликт

Глава тринадцатая

Конфликт

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

3 августа 1935 года

(один из верных соратников осетина Сталина, имеретинец Орджоникидзе)

Кабинет вождя — место тихое и спокойное. Власть любит тишину. Власть любит иметь возможность спокойно обдумывать свои шаги. Настоящая власть публична только в той мере, что необходимо для ее легитимации в общества, и не более того. Но сегодня в кабинете вождя было необычно громко. Редко кто спорил с Иосифом Виссарионовичем. Но еще реже кто-то на него кричал. А сейчас в кабинете именно что стоял ор! Посетитель был давно известным и обыкновенным, но этот грузный высокий кавказец с типичным носом-сливой и роскошными густыми усами казалась слишком возбужденным, и даже хозяин кабинета непривычно сжался, от его громкого крика.

— Коба! Я понимаю, что такое реорганизация! Но почему ты вообще мой наркомат вычеркнул из жизни? Почему? Чьи это интриги! Шени дедо! Какая сволочь тебе сказала, что тяжелую промышленность надо отменить? А? Я столько лет собирал самые лучшие кадры, мы строили…

— Серго! Успокойся! — сделал еще одну попытку утихомирить разбушевавшегося товарища Сталин.

— Коба! Не могу успокоиться! Я столько плохого о себе выслушал, что просто охрэнел, да, понимаешь! Я не говорю, что на своем посту не ошибался, но ведь… Почэму этот мэнгрел хрэнов позволяет себе меня оскорблять. Я ему что, работать не давал? Он свои показатели, говорят, просрал, а меня сделать хотел виноватым?

— Хватит! — в голосе Сталина прозвучали такие стальные нотки, что Орджоникидзе застыл, как будто на СТАЛЬНУЮ стену напоролся. И хотя у него пар буквально из ушей валил, но Серго все-таки постарался себя сдержать, ибо хорошо знал черту, через которую в кабинете вождя переходить было чревато.

— Закурим, давай. — примирительным тоном произнёс вождь.

Вспышка гнева одного из верных соратников вождя, имеретинца Серго (Григория Константиновича) Орджоникидзе была вызвана только что закончившимся совещаниям по вопросам промышленного развития СССР. А совещание вызвано заключенными с американцами договорами о строительстве целого ряда промышленных предприятий, что потребовало ускорить реорганизацию и ВСНХ (высшего совета народного хозяйства) страны. И тут выяснилось, что наркомтяж предлагают не просто реорганизовать, выделив из него профильные наркоматы (химпром, боеприпасов, авиационный и т.д.), фактически, его предлагают упразднить. И больше всего с нападками на руководство наркомата тяжелой промышленности выступал товарищ Берия, руководитель промышленного комитета номер один. Причину конфликта Сталин не знал, хотя тот факт, что имело место и национальная рознь, не сбрасывал со счетов. Мингрел Берия предпочитал окружать себя людьми своей национальности, почти что родственниками, можно сказать, что за ним шел его небольшой, но уже влиятельный клан. А Серго — имеретинец, продвигал вообще грузин, создавая (вольно или невольно) свой небольшой клан «верных товарищей», которых тянул за собой и старательно прикрывал их некомпетентность во многих вопросах. Свои кадры он берег и пестовал. К сожалению, иногда это происходило и во вред делу. И вот именно по этому больному для Орджоникидзе вопросу и ударил Берия, собравший и систематизировавший серьезный компромат на наркома. Как говориться, замашки чекиста никуда не делись. Впрочем, для Первого комитета это было то, что нужно.

Серго вытащил пачку «Казбека», московской фабрики «Ява», уже наполовину пустую, судя по его настроению. Иосиф Виссарионович остался верен «Герцоговине Флор» той же фабрики. Более того, эти папиросы создал один и тот же табачный мастер Василий Иванович Иоаниди. Но если для «Герцоговины Флор» использовался, в основном, зелье из Боснии, особой сушки и обработки листа, то «Казбек» — это была смесь закавказских и среднеазиатских сортов табака, в первую очередь Самсуна. Получились крепкие и ароматные папиросы, которые далеко не каждый мог себе позволить: при номинированной стоимости пачки этих папирос шесть рублей и пятьдесят копеек, пачка «Казбека» продавалась только в коммерческих ларьках по цене от сорока до пятидесяти рублей. Партийное и военное руководство получало «Казбек» только через спецраспределители по государственным ценам. Кстати, дизайн пачки Сталин утверждал лично. В общем, простые люди «Казьек» не курили — или весьма состоятельные, или принадлежащие к номенклатуре.

(Дизайн упаковки «Казбека» должен был напоминать Сталину о горах Кавказа)

Когда соратники выкурили по паре папирос (одной уровень конфликта было не унять), Сталин исподлобья глянул на товарища и произнёс:

— Что, Серго, не нравится по шапке получать? А если есть за что? Так что тебе полезно было послушать, что думают о тебе некоторые товарищи.

— Я би этым нэкоторым товарыщам… — снова начал закипать Орджоникидзе.

— Вай! Не кипятись. Меня послушай. Ты ведь в курсе американской программы строительства предприятий? Уже в сентябре начнутся первые поставки. А в конце августа прибудут специалисты по строительству, которые будут осматривать выделенные участки. А кто этим руководить будет?

— Вот наркомтяж и руководил бы! — Орджоникидзе успокоился, перестал коверкать слова, но его речь стала более медленной, аккуратной.

— Мы решили разделить твой перегруженный всякими направлениями и комитетами наркомат на профильные наркоматы. И считаем это правильным. А твои специалисты войдут, в основном, в наркомат металлургической промышленности, ты именно металлургов больше всего под себя подгреб. Но ставить тебя на металлургию — мелко это, Серго. Читай!

Сталин дал Орджоникидзе папку с проектом постановления о создании Спецкомитета номер два по промышленному строительству. С очень широкими правами и полномочиями. Даже более серьезными, чем контора Берии, в которой занимались созданием нового оружия.

— Коба, а почему я? — спросил Серго, прочитав документ до последней строчки. — по идее, эту программу и спецкомитет должен возглавить кто-то из Госплана, да тот же Смирнов, например.

— Всё очень просто, был бы жив Куйбышев, мог бы возглавить. А Смирнов не тянет. Я уже думаю, что на это место надо Межлаука возвращать, он более компетентный товарищ. На должность руководителя спецкомитета нужен человек с солидным авторитетом, и в партии, и в народном хозяйстве, ты — подходишь! Тем более, с твоим-то опытом! Не вижу, кто может у нас в стране с этой работой справится, даже Берия для такого проекта мелковат.

Последняя фраза Орджоникидзе пришлась по душе. Что не говори, а тщеславие присуще человеческой натуре. И дальше разговор перешел на совершенно спокойные деловые рельсы. Серго хорошо понимал, какой объем задач предстоит выполнить и какие материальные и финансовые ресурсы будут находиться в его распоряжении. Это была возможность укрепить свое положение в партийном руководстве, щелкнуть по носу недоброжелателей, сделать важнейшую работу, которую мало кто в стране может осилить. А такие задачи он любил.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

3 августа 1935 года

Руководительница отдела биохимии микробов, который не так давно вошел в состав Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете народных комиссаров СССР, Зинаида Виссарионовна Ермольева опаздывала. Ее вызвали на совещание к Сталину, а она засиделась на своем рабочем месте, не могла оторваться от очередного эксперимента, который проводили под ее руководством сотрудники отдела. Хорошо, что ей напомнили, что она имеет все шансы опоздать. И даже выделил транспорт, что было весьма неожиданно. С руководством института Ермольева находилась не в самых лучших отношениях — и всему виной ее неуступчивый и принципиальный характер. Институтский водитель, угловатый мужчина с аккуратными усиками под бледным лицом с кругами недосыпа под глазами мчался так быстро, как только мог. Зинаида и хотела пару раз посоветовать ему придержать машину, не рисковать, но поняла, что просто боится и слово сказать, лучше шофера в такой ситуации не отвлекать от дороги — может дорого обойтись. Надо сказать, что нужное время Степан Кондратьевич сумел отыграть. Даже пройдя три этапа проверки документов, она вошла в приемную Сталина, как ей казалось, вовремя. Но Поскребышев ее огорошил:

— Проходите, Зинаида Виссарионовна, вас уже ждут.

Вот так номер! Неужели все-таки сумела опоздать? Тяжело вздохнув, она вошла в кабинет и сразу же натолкнулась на двух посетителей, которые расположились за столом, внимательно наблюдая за тем, как вождь раскуривает трубку. Вот только лицезреть личности этих двух приглашенных товарищей для Зинаиды стали полнейшей неожиданностью: это были ее мужья. Ой, простите! Конечно, никаким многомужеством тут и не пахло. Просто по левую руку от вождя восседал ее бывший муж, Лев Александрович Зильбер, с которым Зина совсем недавно рассталась, тем более что он весьма оперативно женился на Валерии Петровне Киселевой. По правую руку от вождя расположился друг Левы Зильберта, известный эпидемиолог, Алексей Александрович Захаров. Надо сказать, что Леша был Зинаиде весьма симпатичен и у них после ухода Левы стали развиваться отношения, правда, замужеством для нее пока что не пахло, но лиха беда начало![1]

Надо сказать, что и сама Зинаида Виссарионовна, и ее мужья слыли людьми неординарными. Лев Зильбер происходил из весьма интересной семьи: его матушка была известной пианисткой и имела несколько музыкальных магазинов, конечно же, до того момента, как гегемон всех их отобрал. Его старшая сестра Мирьям вышла замуж за первого директора Пушкинского дома Исаака Михайловича Руммеля, сестра Лея стала женой писателя и литературоведа Юрия Тынянова (одноклассника Лёвы), Давид Зильбер выучился на военного врача, еще один младший брат, известный как Александр Ручьев получил известность как дирижер и композитор, ну а об популярности младшенького, писателя Вениамина Каверина и говорить не приходится. С Зинаидой они сошлись во время их совместной командировки в институт Пастера, там же, во Франции, сочетались браком. Потом направлены в институт Коха. После такого интенсивного обучения, вполне естественно, что именно Льва Зильберта нарком Семашко отправил на ликвидацию вспышки брюшного тифа близ Нижнего Новгорода. В двадцать девятом он получил должность директора Азербайджанского института микробиологии, а в тридцатом руководил подавлением вспышки чумы в Нагорном Карабахе. Не знаю, чем он не пришелся ко двору местному начальству, но по распоряжению начальника ГПУ Закавказской федеративной республики Лаврентия Берии, был арестован и обвинен в диверсии с целью заразить чумой все население Азербайджана. Правда, то, что обвинение высосано из пальца, было настолько очевидно, что Зильбера буквально через четыре месяца выпустили. Правда, за него замолвили слово не только его супруга Зинаида, но и А. М. Горький, видимо, тут просил младший брат Веня. Еще через пару лет Лев Александрович руководит подавлением вспышки оспы в Казахстане. А сейчас возглавлял кафедру микробиологии в институте усовершенствования врачей.

Захаров имел не настолько бурную биографию, он был известным кабинетным ученым, хотя и занимался вопросами эпидемиологии различных инфекционных заболеваний, но больше в теоретическом плане. В РИ его единственная попытка приступить к практическим работам закончилась трагически: проводились опыты по заражению колодцев бациллами брюшного тифа, опыты оказались настолько удачными, что население Зарайска подхватило эту болячку в массовом порядке. Было много смертей. Группу ученых, ставивших этот эксперимент, арестовали, все они сознались в шпионаже и контрреволюционной деятельности и расстреляли.

Впрочем, пока что все они были живы-здоровы и находились в самом расцвете своей научной карьеры.

— Добрый день, товарищ Сталин! Простите за опоздание…

— Товарищ Ермольева! Ви не опоздали. Просто товарищи зашли в кабинет немного пораньше, мы тут за жизнь поговорили немного. Присаживайтесь!

Зинаида заняла место рядом с Захаровым и напротив бывшего мужа. В это время в кабинет зашел Поскребышев и разложил перед приглашенными тонкие папочки. Ермольева открыла свою, в ней была статья доктора Флеминга об антибактериальных свойствах плесневых грибков. Впрочем, неделю назад ей дали возможность ознакомиться с переводом этой статьи, но тут был и оригинал.

— А теперь перейдем к теме нашего небольшого совещания. Что вы думаете по поводу сообщения доктора Флеминга? Начнем с вас, товарищ Захаров.

Алексей немного растерялся, но быстро собрался и стал отвечать:

— С точки зрения эпидемиолога, такое средство для массовой профилактики инфекционных заболеваний вряд ли будет пригодно. Всё зависит от степени подавления микрофлоры, в тоже время препарат на основе плесени может иметь множество побочных свойств. Возможно, в целях лечения уже возникшего заболевания, это будет интересно, но насколько? Это требует тщательных и длительных исследований. Это будет сложно, долго и дорого. Будет ли в конце какой-то значимый результат — никакой уверенности нет.

— Как вы считаете, есть смысл начать исследования в этой области?

— Если бы это были мои личные средства, даже если представить, что у меня бы их хватило, я бы не рискнул.

— А за счет государства, получается, можно? — как-то не по-доброму бросил взгляд на говорившего вождь.

— За счет государства тем более. Можно продумать ограниченную программу, двигаясь небольшими шагами, так сказать, параллельно с другими задачами. А если начнет получаться какой-то результат, тогда и вкладывать в это дело средства и ресурсы.

— Мне понятна ваша позиция, товарищ Захаров. А что скажет товарищ Зильберт?

— Товарищ Сталин, считаю, что это направление весьма интересно и перспективно. Противодействие грибов другим микроорганизмом факт известный, хотя и мало изученный. Думаю, что получение вещества с противомикробной активностью полностью окупит любые затраты на исследования.

Лева, как всегда, был резок и краток. По-другому с непрофессионалами он не общался, а вождь для него был, конечно, большим начальством, но не микробиологом, поэтому и стиль общения у звезды советской науки был несколько резким.

— Мне понятна ваша позиция, товарищ Зильберт.

Иосиф Виссарионович закончил вытряхивать трубку, чуть постукивая ее о пепельницу. После чего еще минут двадцать задавал обоим ученым уточняющие вопросы. Впрочем, Зинаиде Виссарионовне пока не сказал ни слова. Когда оба товарища ушли, он сел за свое рабочее место и предложил Ермольевой выпить с ним чаю. Мол, устал много говорить, надо чуть сил набраться. Впрочем, сказано это было с легкой улыбкой, вождь шутил, а не жаловался на усталость. Зина от почаевничать с вождем не отказалась. И только отдав должное ароматному напитку, нежной сдобе и вкуснейшему варенью, услышала то, ради чего ее вызвали в Кремль.

— А какое ваше мнение, товарищ Ермольева, по поводу статьи господина Флеминга?

— Это очень интересно и перспективно, товарищ Сталин.

— Коротко и ясно. Хорошо. Тем более, что наше мнение во многом совпадает. Только я считаю, что эта статья — гениальное открытие, ценность которого мы пока еще не понимаем. А я скромно прикинул его перспективы… Посоветовался с умными товарищами. В общем так, товарищ Ермольева, есть мнение, что нам необходимо как можно скорее начать работать в этом направлении. Каковы наши задачи? Получить из плесени активный препарат для борьбы с микроорганизмами. Но это надо делать по плану. Что я вам предлагаю?

Иосиф Виссарионович на пару секунд отвлекся, достал папироску, закурил. Сделал пару затяжек и тут же отложил папироску на край пепельницы.

— Сначала надо определить, какой вид плесени обладает наиболее выраженной противомикробной активностью. Для этого мы решили ваш отдел выделить в научно-исследовательский институт физиологии микроорганизмов, которым вы будете руководить лично. Штат по сравнению с лабораторией можете увеличить в три, даже в четыре раза. Наберите толковую молодежь и дерзайте. Но учтите, что эта разработка будет сугубо секретной! Никаких публикаций и выступлений, с каждого сотрудника возьмут подписку о неразглашении. Более того, когда вы получите результат, то позвоните по этому номеру в мой секретариат и скажете, что сестричка просит увеличить финансовую помощь. Мне сообщат. С этого момента начнется второй этап ваших исследований. Нам необходимо будет создать уже сам препарат, провести его очистку, отработать экспериментальное получение для проведения клинических исследований. Параллельно с этим в вашу группу вольется несколько толковых технологов, которые будут работать над созданием процесса массового получения вашего препарата, для начала, через три года, мы ждем хотя бы миллион доз этого средства. В перспективе — должны выйти на несколько миллионов доз в месяц.

Сталин сделал паузу, рассмотрев удивленное лицо Зинаиды Ермольевой. Ну да, она не ожидала, что вождь настолько серьезно смотрит на перспективы непонятного пока единичного сообщения в зарубежной научно прессе.

— Вы получите максимально возможное финансирование, любое оборудование. Заказывайте. Не стесняясь, потому что это не только престиж и экономическая мощь нашего государства. Если я не ошибаюсь в перспективах этого исследования, то это тысячи спасенных жизней.

— Я поняла, товарищ Сталин, сделаю всё, что в моих силах и даже более того.

— Молодец, сестричка! — на этот раз Сталин улыбался уже от души…

[1] В РИ Ермольева и Захаров оформят свои отношения в тридцать седьмом, а вскоре, в тридцать восьмом, Захарова арестуют и расстреляют.

Глава четырнадцатая

Все познается в сравнении

Глава четырнадцатая

Всё познаётся в сравнении

Московская область. Коломна. Щуровский цементный завод

9 мая 1935 года

Этот день Победы… порохом пропах

Бурчу себе под нос. У меня сегодня в планах выпить, крепко выпить. Никогда не мог понять идиотов, для которых этот день был днём траура. Для меня и моей семьи, старшее поколение которой прошло всю эту страшную войну с первого и до последнего дня Девятое мая было самым большим праздником, пусть простят меня верующие, но даже большим, нежели Пасха или Рождество. День скорби — это 22 июня. И я от семейных традиций отрекаться не собираюсь. Следовательно, сегодня обязательно это дело отмечу, скорее всего, со своими помощниками. Главное — не раскрыться, по какому поводу это я решил сегодня проставиться. А самому не получится отметить — живу я в общежитии, а ресторана в Коломне нет, да если бы и был, я туда не пойду. Это как-то личное.

Но сначала — дела. Вчера, наконец-то, привезли парогенератор необходимой мне мощности. Что я собираюсь делать? Да ничего нового! Всего-то восстановить производство паробетона, газобетон автоклавным методом уже пробную партию получили. Почему пока тормозиться внедрение панельного строительства? Из извечной проблемы — дефицита. На этот раз дефицита цемента. При столь массовом строительстве промышленных предприятий цемент для возведения гражданских и инфраструктурных объектов выделяют по остаточному принципу. И ни в коем случае руководство страны тут винить нельзя — они оперируют теми ресурсами, которые имеют. Да, строятся цементные заводы, но не хватает всего: оборудования, специалистов, просто рабочих рук.

Само появление газобетона и пенобетона — это конец прошлого века. На сегодня самая прогрессивная технология по производству газобетона у шведской фирмы «Сипорекс», там два инженера: финн Леннарт Форсэн и швед Ивар Эклунд в прошлом году создали и внедрили в производство газобетон из смеси портландцемента и кремнеземистого компонента. Эту технологию у шведов мы увели, заодно ее немного модернизировав. Блоки получились недорогими и достаточно прочными. Причем удалось произвести их различной плотности, что стало самым настоящим успехом. Правда, это были всего-то опытные образцы, но за ними будущее, особенно в условиях тотального дефицита. Надо сказать, что мы опробовали и технологию, которую чуть раньше разработал Юхан Аксель Эрикссон. Опять швед. Опять шведская фирма «Итонг», что располагалась в местечке Инсхульт. Особенностью применяемой «Итонгом» смеси было то, что в ней вообще можно было обойтись без цемента. И это благодаря газообразующим присадкам на основе алюминиевых порошков. Ну да, пришлось поработать нашей разведке и выкрасть технологии, я-то не помнил состав порошков, мы получали присадки в уже готовом виде, как говориться, только добавь воды… Ну, по сравнению с разработкой от и до это стало, конечно же, экономией. А нам надо было всё сделать как можно скорее. Тут еще необходимо учитывать, что полученные блоки надо высушивать. А так… пока в наличии дешевая энергия, то экономические выгоды от внедрения газо- и пенобетона кажутся сомнительными. А вот при дорогой энергетике — как раз наоборот, эти смеси и получили свое широкое распространение. Теперь надо научиться ждать: по технологии готовые изделия должны хорошо высохнуть.

Но пока что мне надо к парогенератору. Не так давно кто-то из наших кулибиных к цементной смеси добавил корень одуванчика, который стал хорошим пенообразователем. Но опять-таки технология, построенная на сборе природных сезонных компонентов — это для местного использования. Мне нужна была универсальная схема, которую можно внедрить в масштабах всего государства. И тут без парогенератора ну никак. Хорошо, что в одной мастерской мне его соорудили. Хотя могли бы и отказать, но сработал мой «вездеход» и обязательство производственному кооперативу оплатить их работу, да еще с премиальными. Сделали! Могут, когда хотят!

— Миша, начинаем?

Никогда еще не давал отмашку новому начинанию. Эх-ма! Жизнь одна! Машу рукой.

— Начали!

Парогенератор загудел, набирая мощность, пар начал поступать в формы, в которые залили готовую к работе смесь, она начала потихоньку пузыриться и заполнять весь предоставленный объем. Получилось на минуту больше запланированного времени, но я остался этим показателем доволен. Теперь тоже усушка и обработка блоков, которые могут чуть-чуть да «поплыть». Одно хорошо — они легко режутся, обрабатываются, в них просто вбивать крепёж, хотя надо озаботиться специальными дюбелями для паро- и газоблоков.

— С почином, товарищи!

Чем хорош этот материал, так ведь его можно использовать как прекрасный изолятор, при этом заливка теплоизолятора из пенобетона занимает совсем немного времени: тут и дешевизна, и простота, и удобство технологии, и относительная безопасность. Есть масса выгод, есть и свои недостатки. Главное, чтобы выгоды их перекрывали.

В сентябре сюда привезут еще и вибропресс, что-то его наши умельцы не потянули, нет, образец-то есть, но он вечно ломается, пришлось заказывать в ГДР. Сделают и пришлют. Только мне нужен будет целый вибростанок, чтобы сделать шлакоблоки в достаточном количестве — опять-таки, конечная цель удешевление строительного блока и уменьшение расходуемого цемента. В шлакоблоках он используется, как связующий компонент, но в не таком уж и большом количестве.

А пока что надо набраться терпения. Мало создать новые материалы, надо, что хроноаборигены их приняли, провели испытания и разрешили к использованию.

* * *

Москва. Дом на набережной. Квартира Михаила Кагановича

9 мая 1935 года

— Лазарь, я не могу понять, что это такое? Почему такое назначение? Кто под меня копает?

Михаил Моисеевич Каганович был излишне эмоционален и сейчас перешел на крик, слава Богу, что в его квартире никого, кроме трёх братьев не было — прислугу Михаил отослал с самого утра, когда направился в Кремль. Там от вождя он получил новое назначение и сейчас пребывал в прескверном настроении. Узнав о неприятностях ближайшего родственника, оба младших брата Кагановичей — Юлий и Лазарь примчались в дом на Набережной, где обитал Миша. Из трех братьев самым спокойным и уравновешенным был Юлий, самым эмоциональным и неуравновешенным — Михаил, самым умным и деловым, несомненно, Лазарь. Он и отреагировал на гневную фразу брата и произнёс:

— Мойше, успокойся! Расскажи нам всё по порядку. Что произошло? Кто с тобой говорил? Что тебе сказали? Только спокойно и постарайся не упускать детали.

— Вы знаете, что нарокмтяж сейчас реорганизуют, точнее, его разделили на несколько профильных наркоматов, с узкой спецификой. Недавно мне звонил Серго[1], говорил, что подыскивают мне рабочее место, соответствующее моей квалификации. Сегодня меня вызвали в Кремль! К Молотову. Вай! Никогда меня так не порочили! Никогда!!!

— Что ты хочешь сказать, Молотов тебе выволочку сделал, орал? — не поверил брату Лазарь, который достаточно долго крутился в кремлевских коридорах власти и кто и как может разговаривать с подчиненными, представлял себе более чем ясно.

— Нет, он меня унизил моим новым назначением! Меня! Заместителя наркома тяжелой промышленности! Ставят на строительство! Нет, не промышленных предприятий, это я как-то бы понял! На гражданское строительство на основе срубной технологии! Командующий лесопилок! Как вам это, братья?

Михаил опять стал закипать, по его твердому убеждению такое назначение даже не опала — это крест на его хозяйственной карьере. Браться молчали, прекрасно понимая, что Мише надо сейчас выговориться и спустить пар. Только после этого он сможет воспринимать аргументы, слушать и как-то корректировать свои шаги. Сейчас, когда в нём кипят эмоции, что-то говорить ему бесполезно.

— Ладно, предложили бы мне пост наркома строительных материалов — это заводы, в которых я смогу разобраться и сумею наладить усиленный выпуск нужной продукции. А что сейчас? И знаешь, что он мне особо подчеркнул, этот Скрябин, чтоб его черти скребли! Он настойчиво подчеркнул, что мне придется тесно сотрудничать с ГУЛАГом НКВД, ибо именно их структура больше всего леса заготавливает!

— Разве труд зэков на строительстве заводов раньше не использовался? — спросил Юлий, заметив, что старший брат начинает немного успокаиваться.

— Да при чём здесь это? — опять вспылил Михаил. — Дело в том, что у меня опять никакой самостоятельности нет. То я был под Серго, ладно, он для меня сделал очень много. Я вырос вместе с ним как руководитель! Но! Сколько я могу играть вторым номером? Разве я не достоин стать у руля наркомата? Тем более, с моим опытом по промышленным предприятиям.

— А что сейчас делает товарищ Орджоникидзе? — поинтересовался Юлий, — Почему не хочет тебя брать к себе?

— Орджоникидзе сейчас занимается программой расширенного промышленного строительства. Американцы ставят у нас заводы и фабрики в очень серьезных масштабах. Только на них некому работать будет! Я не знаю. может быть, Серго не понравилось, что я выразил сомнения в целесообразности такого стремительного роста. Но при отсутствии достаточного количества квалифицированных инженерных, и, в первую очередь, рабочих кадров, эти предприятия будут или гнать брак, или стоять без дела. Я что, должен был промолчать?

Михаил раздраженно фыркнул и закурил «Казбек», попыхивая папироской и при этом смотрел в упор на младшего из братьев, Лазаря, который из их троицы был наиболее близок к вождю и встречался с ним намного чаще, нежели Юлий и Миша вместе взятые.

— Постой, Миша, а что ты там говорил о наркомате стройматериалов? Причем тут ты? насколько я знаю, в него предложили Сёму Гинзбурга. Тем более, что именно он, будучи заместителем Серго по вопросам производства стройматериалов и возглавлял это направление. Ты ничего, случайно, не ляпнул Молотову? Что? Таки ляпнул! Поц! Азохен вэй! Посмотрите на этого шлемазла, он ничего лучше не придумал… стоп! А что ты сказал Молотову? Дословно можешь повторить?

— Да ничего такого! — огрызнулся Михаил.

— А всё-таки, и, если можешь, дословно! — Лазарь пропустил начало очередной истерики старшего брата мимо ушей. Именно поэтому ее и не случилось.

— Я сказал, раз вы хотите, чтобы я занимался стройматериалами, так и дали бы мне профильный наркомат, а не эту контору «Непонятно что делаю».

— Миша, я не говорил тебе, что ты идиёт? — внезапно спросил Лазарь.

— Нет… -совершенно растерянно ответил Михаил, не ожидавший от младшенького такой резкой отповеди.

— Так вот, говорю тебе: ты идиёт! Ты что, не знаешь, что Хозяин недоволен работой Серго и наркомтяжа? Для него эта программа с американцами — последний шанс остаться где-то на вершинах власти. Если не справится — вождь ему ничего более серьезного не поручит. Нет, не расстреляет, время сейчас не то, но задвинет в Тмутаракань, вторым секретарем Нижегородского горкома партии, например. И больше шанса подняться у Серго не будет. И все его замы у Сталина на особом списке. У каждого из них сейчас испытательный срок. Тебе повезло, идиёт! Тебя не поставили сразу на наркомат, там ты бы всё завалил, тебе дали возможность показать себя в организации, которая на ступеньку ниже наркомата! Так тебе радоваться надо, а не носом крутить. Ты еще сам не понимаешь, какой шанс тебе выпал! Смотри, что сейчас происходит…

Лазарь сделал паузу, подошёл к сифону с газированной минеральной водой, налил себе в стакан и с удовольствием выпил за один присест.

— Смотри, Миша, что получается: наркоматы тяжелой промышленности сейчас преобразованы в профильные, которых более двадцати штук. Идет программа строительства большого количества промышленных предприятий. При этом замораживаются многие амбициозные проекты по строительству того же Дома Советов, например. Я не говорю о том, что резко сворачивается программа оборонительных сооружений по военному наркомату, линии оборонительных сооружений, на которые мы готовы были выделить огромные ресурсы, заморожены. А такие ценные ресурсы, как цемент и бетонные изделия направляются на массовое жилищное строительство. При этом дефицит цемента остается более чем актуальным. И вот тут возникает несколько программ строительства с минимальным использованием цемента и бетонных конструкций: в том числе с использованием древесины, точнее, срубов из цельных бревен.

— Лазарь, откуда ты это знаешь? — удивился Юлий.

— А ты не скажешь, почему я очутился в Москве? Что за срочность такая нужна была, переводить меня в столицу? Не знаешь? Вот и не надо глупых вопросов задавать — сам всё расскажу! Так вот, меня сюда поставили, потому что произошёл срыв пуска первой очереди метрополитена. А поэтому я лично в курсе всего, что происходит в сфере строительства, потому что метро мы обязаны сдать в сроки, установленные партией и правительством!

— А твоя программа — это строительство тысяч, нет, сотен тысяч домов по всей стране! Ты понимаешь ее важность? Я вижу, что не понимаешь! Ты теперь не просто строитель, ты человек, который за короткие четыре года должен миллионы пролетариев обеспечить полноценным качественным жильем! У тебя полномочия будут на уровне товарища Берия, который возглавляет спецкомитет, потому что твоя задача не менее важна. А какой пропагандистский эффект будет от ее успешного решения! Миша, а ты уверен, что справишься?

Последний вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

— Что ты имеешь ввиду, Лазарь? — охрипшим от волнения голосом еле-еле прогнусавил Михаил.

— То, что я тебе уже говорил. Ты всегда шел вторым номером. Да, исполнитель ты неплохой, старался выполнить все поручения Серго вовремя и максимально точно. Но какие вопросы ты решал самостоятельно?

— Да не было таких вопросов. — после недолгого раздумья ответил старший брат. — Если что-то и решал, или приходилось уточнять — обращался к Серго, он именно так поставил дело. Пойми, брат, так он прикрывал нас от гнева вышестоящих руководителей!

— Ты себя слышишь, Мойша? Каких вышестоящих? Кто стоит выше товарища Орджоникидзе? Раз, два и обчелся? Кому из них дело до вопросов, которые вы там решали? Серго просто так себе команду создавал — только ревностные исполнители и более никого! А в результате сейчас вам никакого серьезного дела поручить нельзя! Хорошо, не всем вам, есть там и толковые руководители, но ты к их числу не относишься!

— И что делать? — поинтересовался Юлий, решившись перевести огонь критики младшего брата на себя.

— Х-ха! Вопрос «кто виноват?» мы уже решили: Серго. Осталось решить, что нам делать! Я не могу понять, это что, вся русская интеллигенция была изначально еврейской? Так нет! Но почему решение любого вопроса упирается в новый вопрос? А? Ладно, братья мои, не стоит печалится, добрый Лазарь всё придумал! Вам двоим надо работать в тандеме.

— В смысле? Я же на партийной работе? — удивился Юлий.

— Сразу тебя тащить под руку Михаила нельзя. Неправильно это воспримут. Нам такие разговоры не нужны будут. Поэтому сделаем так: Нижний надо сделать центром программы строительства. Да, со своим лесом там не густо, но сплавлять туда его будет удобно. А именно там создать комбинат по производству срубов, из которых и будут собираться жилые дома. На три семьи с общей кухней и возможностью пристройки санузла. По-моему, этот проект уже одобрили как самый перспективный и дешевый. Блоки-срубы собираются у тебя в Нижнем и о железной дороге отправляются в разные города страны. Там ничего сложного — просто нужно точно нумеровать блоки, чтобы было их легче собрать на месте. Там готовят фундаменты, проводят нужные коммуникации, а потом — в один прекрасный день сразу три семьи пролетариев получают вполне сносное жилье вместо угла в бараке. Сейчас это самый простой вариант исполнения. А когда дома начнут расходиться по СССР как горячие пирожки, ты начнешь делать такие же центры по производству срубов в других городах и привлечешь к их созданию Юлия. Тогда ваш тандем станет крепкой опорой, и вы вдвоем этот проект сможете вытянуть.

Выдав весь этот спич, Лазарь Моисеевич неожиданно прервался, став походим на сдувшийся воздушный шарик. Он обвел братьев тяжелым мутным взглядом и произнёс:

— А не выпить ли нам по чуть-чуть, за нашу победу?

* * *

Московская область. Коломна. Щуровский цементный завод

9 мая 1935 года

Вот мы и собрались, все четверо моих самых близких помощников, да я во главе стола. Впрочем, на столе стоит пол литра казенки, на газете, которая заменяет скатерть, нарезан хлеб и сало, на тарелке нарезаны соленые огурцы и большая луковица грубыми ломтями.

— А не выпить ли нам по чуть-чуть? — спрашиваю я народ и получаю всеобщее горячее одобрение. Если бы эти товарищи сейчас голосовали, то в Политбюро я бы прошел с решительным перевесом голосов над всеми непьющими, ибо кто не пьет или сволота, или больной! Сам же и разливаю, точно-точно, каждому по его сто грамм.

— За Победу, товарищи! За НАШУ Победу![2]

[1] Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности.

[2] Своровал фразу из кинофильма «Подвиг разведчика», негодяй!

Глава пятнадцатая

Зеленый блокнот

Глава пятнадцатая

Зеленый блокнот

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

16 мая 1935 года

У каждого правителя есть свои секреты. Не так давно в кабинете вождя установили секретный сейф, который скрывался в стене комнаты отдыха за фальшивой панелью. Надо было очень хорошо знать, что и в какой последовательности необходимо нажать, чтобы открылся небольшой квадратик, в котором угадывалась бронированная дверца. Сам сейф произвела швейцарская фирма по заказу какого-то богатого купчины, на его внутренней поверхности даже видна была дата изготовления — 1903 год. Но прочность его превосходила многие, а сложность замка пусть и не гарантировала абсолютную защиту от взлома, но и не давала медвежатнику шанс быстро с ним разобраться. Этого было достаточно, чтобы охрана имела все шансы обезвредить нарушителя, даже если сигнализация не сработает, регулярность обходов помещений никто не отменял.

С утра вождя знобило, он напился горячего чая с малиной и отменил несколько встреч. Сперва поработал, но потом плохое самочувствие и усталость напомнили о себе. Он на час прикорнул, укрывшись красным пледом с квадратами розовых полосок, не новый, но вполне годный. Нельзя сказать, что вождь был абсолютно равнодушен к вещам, например, одежде. Нет, он считал, что должен одеваться достаточно прилично, но не выглядеть при этом денди, нафиг нам такое! Добротная одежда из хорошей ткани, которая соответствует статусу главы государства, учитывая, что государство-то, пролетарское! Значит, никакой роскоши, всё должно быть скромно и с пролетарским же вкусом.

Поскребышев принёс чай с малиновым вареньем, Сталин не помнил, кто из врачей рекомендовал ему именно этот напиток как противопростудное средство, кажется, это было еще во время ссылки в Туруханском крае. Это именно тогда началось незримое противостояние между партийцами, которые работали внутри страны и теми, кто разъезжал за границей, весьма неплохо при этом себя чувствуя. Он помнил, как одного из товарищей хотели судить за растрату партийных денег, денег, которые доставали для партии такие, как Сталин и его верные соратники. И не только во время эксов[1], отнюдь, а еще они, именно они налаживали связи со старообрядцами, многие из которых ненавидели власть императора. Горячий чай и рассыпчатое вкусное печенье придало вождю сил, а вот от бутербродов с колбасой он отказался, почему-то не хотелось совершенно. Подумав, он попросил на обед сделать ему горячий бульон с гренками, опять ничего тяжелого организм не воспринимал. Одну из встреч на сегодня он отменить не мог, но попросил перенести ее на чуть более позднее время. А пока была возможность, закутавшись в плед, открыл блокнот, вытащенный из неприметного сейфа.

Те, кто знали вождя, хорошо знали, как он работает с книгами и документами: Иосиф Виссарионович брал в руки перо или карандаш, подчеркивал самое важное, иногда оставлял пометки на полях, кое-что, что ему особенно пришлось по сердцу, записывал в блокнот. Кстати, таких рабочих блокнотов у него было несколько и каждый из них имел свою специализацию. Этот блокнот был самым большим секретом его сейфа. Тут были сведены воедино выводы из многочисленных докладов Пятницына-Кольцова и протоколов его допросов под гипнозом, которые периодически пополнялись. Все эти материалы лежали в другом сейфе. На Ближней даче, тут, в кремле он держал именно этот конспект, с которым не раз и не два сверялся, не каждый день, не настолько еще память ослабела, нет, он делал это тогда, когда ему нужен был новый импульс, свежие идеи, или выверить те мысли, которые пришли в голову ему или его окружению.

Через какое-то время получился некий план подготовки к Великой войне, в которой не должно было погибнуть двадцать с лишним миллионов советских граждан, хотя бы потому, что лишних граждан у страны, измученной мировой и гражданской войнами просто не было. Основной частью этого плана стало решение не дать объединить Европу вокруг национал-социализма. Вобрав в себя самые эффективные приемы от идей Социнтерна и дремучего буржуазного национализма, нацизм как идеология оказался весьма серьезным противником именно в плане воздействия на умы людей. С одной стороны льготы для народа, его бедных и не только слоев населения, большие социальные лифты (через партийные структуры) и льготы, но за счет других наций и народностей, ибо ничто не может возникнуть на пустом месте, и, если кому-то дать не заработанное, то это незаработанное необходимо у кого-то отнять! Воплощение рецепта незабвенного Шарикова из «Собачьего сердца»… Сталин эту повесть-памфлет перечитал, она ему не понравилась, но приказал не запрещать, правда, не распространять широко, но в одном театре она шла как пьеса раз в месяц з неизменными аншлагами[2]. Столичные журналы ее печатать по-прежнему отказывались. А еще льготы и преференции промышленникам именно по национальному принципу. Тоже механизм решения многих общественных проблем.

Если анализировать ситуацию, которая по воспоминаниям Пятницына складывалась к началу ТОЙ войны, против СССР воевала вся Европа, за исключением ситуативного союзника — Великобритании. Союзник был так себе, откровенно говоря. Черчилль цинично использовал Советский Союз как последний шанс спасти империю, правда, его империя всё-таки рухнула, постарался другой ситуативный союзник — САСШ, или, как его тогда стали называть, США. Что он успел сделать до начала войны тогда? Немного отодвинул границы, присоединил Прибалтику, вернулся к линии Керзона, занял Бессарабию. По мнению потомков, это дало пространство, выиграло время, не дав совершиться Блицкригу. Но против его страны шли все — Румыния, Финляндия, Венгрия, Италия, Хорватия. Это если не считать покоренные немцами народы: бельгийцев, норвежцев, французов. Поляки… Свои коллаборанты, этих сволочей тоже хватало.

Сейчас ситуация изменилась кардинально. Была часть Германии под нашим контролем во главе с Эрнстом Тельманом, была возвращены в советскую империю (а уже так начали именовать СССР западные средства массовой информации) не только прибалтийские лимитрофы, но и Финляндия. И контроль за остатками Польши тоже в наших руках. Правда, там не всё спокойно. Надо бы послать туда верного и толкового человека. Но кого? Кадровый резерв у нас не слишком-то велик. Нет… туда надо послать проверенного и верного человека, из ближнего круга. Другому такую сложную миссию доверить невозможно. Перебрав персоналии ближайших сотрудников, он остановился на Маленкове. И попросил Поскребышева назначить тому на послезавтра. Почему-то ему казалось, что к этому времени он окончательно выздоровеет

А вот при виде этого пункта Сталин непроизвольно поморщился. СВЯЗЬ!!! — это слово было написано большими буквами, подчёркнуто и за ним высились три восклицательных знака. К сожалению, именно в области связи пока что особых успехов не было. Хотя были выделены средства, привлечены специалисты, этому вопросу уделялось внимание на многочисленных совещаниях, но двигалось решение этих вопросов с черепашьими темпами. Почему? Может быть, надо проблему разделить на несколько более узких направлений, чтобы ведущие специалисты не разбрасывались ресурсами и мысли их не бродили в эмпиреях? Спрятав блокнот, Иосиф Виссарионович заметил, что ему надо обязательно со всем этим разобраться. И даже прикинул, кого может привлечь в качестве эксперта. К большому сожалению, Пятницын/Кольцов не был специалистом в связи, только пользователем, поэтому его знания в этом вопросе были поверхностными, хотя общее направление исследований они и задали, даже какие-то решения подсказали, но ничего прорывного, нового, способного ситуацию кардинально изменить, в информации попаданца не оказалось.

От чая с малиной он стал неприятно потеть. Но надо было оставаться на рабочем месте. Попросил секретаря организовать ему теплую воду и переодеться. К врачам вождь принципиально обращаться не хотел. Он действительно стал чувствовать себя лучше и даже перебрался в кабинет, разбирая первоочередные бумаги, сложенные на столе аккуратной стопочкой. Строго в назначенное время появился Киров, который выглядел откровенно плохо: круги под глазами от постоянного недосыпания, сам какой-то бледный и взвинченный. Поздоровался официально, никаких шуток, которые он так любил. Да, работа влияет на человека, а груз ответственности — тем более.

— Что там? Докладывай.

Сталин не был настроен на обычную приятельскую беседу. Тем более, что повод для разговора был более чем серьезный.

— Покушение на товарища Жданова было совершено рабочим Путиловского завода Евгением Михайловичем Прудниковым в полдень четырнадцатого мая. Товарищ Жданов направлялся на совещание по вопросам продовольственного обеспечения Ленинграда в Смольном. Прудников поджидал его около служебного хода, одетый в рабочую спецовку, при себе имел раскладную лестницу и инструменты электрика, за которого его и приняла охрана. При появлении Андрея Александровича произвел в него три выстрела из револьвера системы «Наган», больше не дала сделать охрана. Первая пуля попала товарищу Жданову в плечо, прошла навылет, рана не смертельная, медицинская помощь оказана. От двух других пуль его заслонил телохранитель, Павел Забродов. К сожалению, от полученных ран сотрудник НКВД скончался на месте. Ответным огнём нападавший был обезврежен. Сейчас находится в больнице, в сознание не приходил. В Ленинград направлена группа лучших следователей. Была попытка убрать единственную зацепку: на Прудникова попытались ликвидировать в больнице. Мы это предвидели и организовали засаду. Покушавшийся, чьи данные сейчас устанавливают, задержан, пока что давать показания отказывается. Но это дело времени. Расколется. Направил туда лучших товарищей. Результат обязательно будет. Предварительно есть ниточки, которые ведут к окружению Ежова, но говорить об этом рано. Будем раскручивать. Усилили наблюдение и начали прослушку товарища Ежова.

— Ты думаешь, Коленька зашевелился? — Сталин мотанул головой. Ежов после Кирова возглавил Ленинградскую партийную организацию, но проявил себя так плохо, что его очень быстро сняли с должности и отправили на непыльную работу в бюрократическом аппарате обкома партии. А вот его друзьям/любовникам так не повезло. Они настолько зарвались, что отправились в места не столь отдаленные, исправлять свои ошибки на лесоповалах.

— Есть такая вероятность, товарищ Сталин. Но зато есть уже результаты по расследованию покушения на Ворошилова.

Сталин резко развернулся на каблуках и уставился немигающим взглядом на своего друга и соратника.

— То есть, ты уже точно знаешь, кто стоит за Ефимцевым?

— Непосредственно, да. Непосредственно приказ был отдан Гарькавым, который хорошо знал, что сержант Ефимцев смертельно болен, зато его семье было обещано оказать щедрую помощь и вывезти их из страны. Степан проводил их до финской границы, но по нашим данным, агенты Гарькавого устранили всю семью исполнителя. До соседней страны никто не дошёл. После покушения Ефимцева тоже должны были устранить. И это им удалось, хотя и не с первого раза. Но всё равно цепочку наши специалисты сумели раскрутить. В заговоре против Ворошилова фигурируют Якир и Путна. Во главе стоял Гамарник. Цель — убрать с доски Ворошилова и поставить на место наркома свою фигуру — ею должен был стать Якир, получивший поддержку Гамарника. Путна оказался связующим звеном с английскими правящими кругами[3]. Деньги на эту операцию и последующий план выдвижения Якира — его заслуга. И нет, это не Ротшильды. Это Баркли. После расширения и поглощения нескольких колониальных банков семья Баркли со своими партнерами хочет играть большую роль в европейских делах.

Сталин как-то особенно злобно ухмыльнулся. Ворошилов словил две пули, если бы не его крепкий организм и своевременно оказанная медицинская помощь, то помер бы. А так выкрутился, правда, оставался еще очень плох. Фактически, уже четыре месяца всеми делами в наркомате заправляли его заместители. Хотя врачи давали гарантию, что через месяц-второй Климент Ефремович сможет приступить к работе, но это вождя не слишком радовало.

Всё дело в том, что возникла необходимость замены Ворошилова на месте наркомвоенмора на профессионала. Потому что время поджимало, и политический назначенец пока что проваливал чисто военные дела из-за некомпетентности. Нельзя сказать, что Клим совершенно в армейских делах не бум-бум. Ворошилов далеко не глуп, умеет, но не любит учиться, а главное, предан Сталину до мозга костей. И всё-таки, всё-таки…

— Что скажешь, это заговор только против Ворошилова, или всё-таки против меня? О том, что это заговор против советского государства и нашей партии можешь даже не говорить. Это и так понятно.

— Товарищ Сталин, я считаю события последнего полугода звеньями одной цепи. Предотвращенное покушение на Молотова и меня, неудачное на Жданова, более удачное на Ворошилова.

— И ни одного на товарища Сталина? Не правда ли, весьма странно?

— Да. странно, если только не считать все это звеньями одной цепи, то есть более серьезного заговора, чем Ежова — Гамарника — Урицкого. Меры по усилению охраны дали результат, и наш вероятный противник убедился, что так просто тебя. Коба, не достать. Но короля играет свита. Поэтому сейчас они направили основные усилия на то, чтобы убрать самых верных твоих соратников. Я так думаю.

— Э-э-э… ты что, предлагаешь так оценивать верность товарищей: было на него покушение, значит верен, не было — хорошо подумать, можно ли ему доверять? Так?

Киров не растерялся.

— Я думаю, стараются убрать те фигуры, которым уже сейчас нашли подходящую для них замену. Ежова на место Жданова, Якира на место Ворошилова, Гамарника на место Молотова.

— Даже так… Интересно. Вот только мне очень не нравится выражение «вероятного противника». Как бы сделать так, чтобы он стал явным. Кто ведёт против нас эту игру? Кто это всё задумал и начал осуществлять?

— Работаем, товарищ Сталин. Я бы хотел привлечь группу аналитиков к этому делу. Может быть, даже Строителя… у него бывает очень оригинальный взгляд на вполне обыденные вещи.

— Разрешаю. Но за каждого привлеченного человека отвечаешь головой.

Киров собрался уходить. Но тут в кабинет вошёл Поскрёбышев, он был сильно взволнован, совершенно не похож на себя, по лысой башке скатывались крупные капли пота.

— Товарищ Сталин. Сообщили из Краснодара. Было совершено покушение на Надежду Аллилуеву.

[1] Эксы — от слова экспроприация, так называли молодые революционеры ограбления богатых граждан или почтовых карет, банков и т.д., с целью приобретения средств для подпольной деятельности. Сам Сталин принимал участие в подобных мероприятиях. В отличии от таких чистоплюев, как Ленин и Троцкий.

[2] В РИ повесть написана в январе — марте 1925 года, Булгаков надеялся опубликовать «Собачье сердце» в альманахе «Недра», однако повесть порекомендовали даже не отдавать на чтение в Главлит. Николай Ангарский, которому произведение понравилось, сумел передать его Льву Каменеву, однако тот заявил, что «это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя». При обыске, произведённом у Булгакова ОГПУ 7 мая 1926 года (ордер 2287, дело 45), у писателя была изъята также и рукопись повести. Сохранились три редакции текста (все — в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки). Только после ходатайства Максима Горького через три с лишним года после обыска изъятое было возвращено автору. В СССР повесть распространялась в самиздате. В нашей ветке истории Булкагов сделал пьесу по повести, и она была поставлена в МХАТе.

[3] Витовт Казимирович Путна — с июля 1934 года военный атташе при полтпредстве СССР в Великобритании.

Глава шестнадцатая

Карающая длань

Глава шестнадцатая

Карающая длань

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

16 мая 1935 года

Сообщение о покушение на Надежду подкосило вождя. Его самочувствие и так было отвратительным, а тут еще эти новости. Но он не мог позволить себе проявить слабость, а посему держался на остатках силы воли, ибо физических сил почти не осталось. Приказал к себе никого не допускать кроме Кирова и Абакумова. Последний должен был приехать из командировки и сразу явиться в кабинет Сталина. Наконец то Киров позвонил и сообщил подробности. В товарища Аллилуеву стреляли на железнодорожном вокзале Краснодара, когда она уезжала в столицу после проверки состояния сельского хозяйства края. Спасло ее то, что на перроне было много народа. С одной стороны, это позволило убийце подобраться поближе, с другой — помешало ему до конца выполнить свой план. Первая пуля прошла мимо, вторая прошила женщине плечо, а дальше вмешались присутствующие люди на перроне не растерялись и скрутили нападавшего, так что третий выстрел ушел в воздух. Охрана поначалу сплоховала, но пока один из телохранителей прикрывал Светлану своим телом, остальные участвовали в поимке киллера.

И опять тот же почерк, характерный для покушений на лидеров страны последних месяцев: убийцу, когда его вели к отделению НКВД кто-то в толчее пырнул ножом в печень. От кровотечения тот потерял сознание и скончался, так и не попав в больницу Краснодара. Правда, успел произнести имя… Ларина. Виталий Филиппович Ларин возглавлялАзово-Черноморский исполком, ему недавно вручили орден Ленина за успехи в восстановлении сельского хозяйства региона. Светлана позавчера вечером звонила, когда Иосиф уже приехал на дачу, и между слов сообщила, что сигнал, который они получили — типичный навет, следовательно, Ларин не мог… Или что-то в последние дни всплыло ещё? Самым же главным в сообщении Кирова информация о том, что Светлане сделана операция, жизнь её вне опасности, но во избежание нежелательных осложнений следует некоторое время пробыть в больнице под наблюдением врачей. А уж потом, она сможет вернуться в Москву.

Сообщив секретарю, что сегодня больше приема не будет, вождь отправился домой. Поскрёбышев должен был направить Абакумова туда, на Ближнюю дачу, как только он появится в Кремле.

* * *

Подмосковье. Волынское. Ближняя дача

16 мая 1935 года

Приехав на место Сталин, совершил необходимые гигиенические процедуры, снова переоделся, ему тут же принесли горячий бульон с размоченными в нём сухариками, который больной с удовольствием выпил, съел ароматно пахнущую хлебную массу, а вот к мясу не прикоснулся. Не хотелось. Потом опять пришло время пить чай с малиновым вареньем и потеть. Впрочем, это было самое надежное лечение простуды, еще и постельный режим. Неожиданно для себя, измученное болезнью тело отключило сознание. Он заснул просто на диванчике, так и не узнав, кто заботливо накрыл его теплым пледом. Вечером появился Абакумов, которого охрана несколько минут не хотела пускать к вождю, но получив приказ от Самого расступилась и Виктор Семёнович, наконец-то смог прорваться к вождю.

— Знаешь, что случилось? — тяжело спросил вождь, внезапно вспомнивший, что сегодня из-за простуды и не курил вообще-то. Поэтому стал было набивать трубку, но потом, поразмыслив, решил сегодня от курения воздержаться. Абакумов ответил сразу же, не задумываясь:

— Так точно, из-за этого и задержался.

— Хорошо, твой человек в расследовании задействован?

— Да, но группой руководит другой товарищ.

— Держи на контроле. Мы должны знать всё и даже больше, чем всё. Что по твоему основному расследованию?

В домашней одежде и тапочках, теплых носках вождь выглядел совершенно не по-деловому. Обычный мужчина в самом расцвете лет, только с уставшими красными глазами и бледным лицом, руки его чуть подрагивали, а на лбу то и дело выступал пот, который Сталин вытирал видавшим виды носовым платком — чистым, но застиранным почти до дыр.

— Как мы и предполагали, удары координируются из одного центра.

— Всё-таки Ватикан?

— Ватикан.

— Непосредственно связь с боевыми группами террористов шла через папского нунция в Польше. В прошлом году умер бывший папский нунций в Польше, папа Пий XI, который стремился к налаживанию связей с СССР, хотя и был ярым антисоветчиком и принципиальным противником социализма. Внезапно, подозрительно внезапно он умер, врачи утверждали, что от стремительно текущей пневмонии.

— Ты считаешь, что Ратти отравили как крысу?[1]

— Есть такая небезосновательная версия. Потом были очень длинные выборы, пока семья Гаспарри не протолкнула на этот пост своего ставленника, кардинала Пачелли. Этот известен своей прогерманской ориентацией, участвовал, и небезуспешно, в переговорах с правительством Веймарской республики. Так в Риме появился папа Пий XII. Его отношение к СССР — резко негативное, ярый враг большевизма и коммунизма, реакционер. Если его предшественник пытался наладить отношения с нами, в основном с целью сохранить позиции греко-католической церкви и попробовать расширить ее влияние на центральные и восточные регионы Украины и Белоруссии, то Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли считает, что весь католический мир должен объединиться ради святой борьбы с марксизмом.

— Интересно, ты считаешь, что предыдущий папа был более приемлем для нас? — Сталин задал вопрос, кутаясь в плед, его опять стало разбирать от простуды.

— Это вряд ли. Ратти фактически обосновал систему социального солидаризма, которая легла в основу фашистской идеологии Муссолини. И ради влияния на немецкую паству он тоже пошел бы на сотрудничество с Германией. Так что для нас что пнем по сове, что совой об пень…

На эту немудреную шутку вождь улыбнулся. Он сам любил пошутить и юмор понимал, даже немного грубоватый, на который часто пробивало его соратников. Да и у самого вождя шутки иногда получались жесткими, ну, такой характер, что поделать! Неожиданно для себя Сталин осознал, как много в его жизни значила Светлана и ее незримое постоянное присутствие в его жизни. Почему незримое? Её работа была связана с многочисленными командировками, встречами с людьми, проверками, инспекциями, разбором кляуз и доносов. А как без этого? При этом сама Светлана к гражданам страны Советов относилась более бережно, нежели сам Иосиф, которого так и подмывало иногда перейти к крайним мерам, особенно когда отдельные товарищи не понимали, или делали вид, что не понимают простых и чётких указаний. Его супруга не умела готовить, не занималась хозяйством, как это принято у женщин Кавказа. Маме она не слишком бы понравилась. Но она была не просто супругой, а еще и боевой подругой, смелой и отважной. И умела спорить. Даже с ним. Но знала границу, которую переходить не стоит. И могла его успокоить. И сейчас, когда над ней нависла угроза, Сталин понимал, что допустить повторения такого он не может. Пусть эту кучу разгребают два волкодава — Киров, с его громоздким аппаратом НКВД, и Абакумов — руководитель его личной спецслужбы. Тот продолжил доклад:

— Именно с приходом Пачелли на трон папы Римского и произошёл сдвиг в политике Ватикана. Кардинал Энрико Гаспарри, глава судебной системы Ватикана, у него еще пост называется так интересно… — Абакумов на пару секунд задумался, после чего выдал: — Префект Верховного Трибунала апостольской Сигнатуры, так вот, именно кардинал Гаспарри стал координатором действия Ватикана против СССР. По всей видимости, что пока что не доказано, к планированию приложили руку иезуиты. Нам удалось проследить финансовые потоки, точнее, что они шли из средств Института религиозных дел[2]. Они задействовали банки семьи Баркли и миланский Коммерческий банк Италии[3]. Эта организация имеет множество филиалов. Был основан как заведение с немецким и австрийским капиталом, сейчас там представлен, в основном, капитал старых итальянских семей. Владелец Альфонсо Сансеверино Вермикатти, кроме связей с аристократическими семействами Рима и Милана, имеет большие связи в Швейцарии, Германии и Венеции. Именно через Комит[4] шел перевод средств Ватикану от правительства Италии по латеранским соглашениям. У нас есть свой человек в этом банке, через Пальмиро[5] удалось выяснить все нюансы: непосредственно операциями по финансированию заговора руководил Кальви, один из совладельцев Комита.

— Когда ты определишься с иезуитами? — в упор спросил вождь. Взгляд у него был тяжелым, но Абакумов его смог выдержать.

— Неделя, максимум, десять дней. Мы задействовали сторонний и очень дорогой источник. Как только получим ответ, то…

— Мне срочный доклад не нужен. Просто, по результатам думай, включать лиц из ордена в наш ответ Ватикану, или нет… Сколько тебе необходимо времени, чтобы подготовить операцию?

— Четыре недели, товарищ Сталин. Группы исполнителей уже на местах, но необходимо внести коррективы и провести аккуратную подготовку.

— Скажи, а папский нунций всё ещё в Варшаве?

— Нет, товарищ Сталин, он выбрал своей резиденцией Краков.

— Очень хорошо… Как думаешь, новому папскому нунцию в Кракове надо будет объяснить, за что длань Божия карает неверных его слуг?

— В этом нет необходимости. Они сами догадаются. Чай, разведка у них если не самая лучшая в мире, то очень близко к этому.

— Поэтому нашу операцию надо провести так, чтобы комар носа не подточил. Максимально жестко и эффективно. Пусть учатся у профессионалов. И в нашу сторону даже не смотрят. Через три недели план операции мне на стол!

— Будет сделано, товарищ Сталин.

— Витя, поужинаешь со мной? Аппетита нет совсем, расхворался. Чай попьем с малиновым вареньем. Врачи говорят, что полезное, но, чувствую, что оно у меня скоро через уши лезть будет. Если бы сейчас мы с тобой в Грузии находились, я бы пил горячее красное вино с гвоздикой и корицей, простуда бы назавтра ушла, как рукой бы сняло… А что? Это идея! Сейчас скажу. Мне как раз из Арцаха отличное вино прислали. Будем меня лечить!

Конечно, от такого предложения Абакумов отказаться не мог. Уехал он от вождя поздно вечером и под некоторым градусом, впрочем, опьянения он не чувствовал. Слишком грандиозная и сложная цель маячила перед его мысленным взором. Нанести такой удар в сердце мировой финансовой элиты! Последствия этого просчитать он не мог, но Сталин-то на что-то рассчитывает? Значит, имеет в рукаве какие-то козыри, не известные ему?

* * *

Подмосковье. Волынское. Ближняя дача

18 мая 1935 года

Вчера Сталин никого не принимал, сделал себе выходной день, только выслушал по телефону краткую сводку событий от Поскрёбышева. Киров умчался в Краснодар. Взяв с собой лучших из лучших. Впрочем, многие зубры следственного дела были задействованы в расследовании покушения на Жданова. Но Сергей Миронович сумел создать команду профессионалов, готовых выехать в нужную точку в любой момент. Кроме лучших следователей в ее состав входили несколько экспертов (не только медицинских) и технические специалисты. Быстро отчета от этой группы Иосиф Виссарионович не ждал. Сегодня же почувствовал себя намного лучше и пригласил Маленкова к себе на дачу. Неожиданно за ним увязался и Молотов. Вот кому везло: пока что на него покушений не было. Наводило на размышления? Ещё как! Прибывшие рассыпались в выражении сожалений по поводу, но тут же были остановлены вождём, который этих вот экивоков не любил.

— Ничего страшного не случилось! Жива, здоровью ничего не угрожает, разве что наши врачи. Впрочем, Киров взял с собой несколько толковых специалистов из столицы. Посмотрим, что у них там на месте делается.

Погода была неожиданно теплой и поэтому они расположились в плетеных креслах в саду, около раскладного столика, на котором уже высилась гора свежайших ароматных плюшек и большой самовар, исходивший паром. В различных вазочках положено несколько сортов варенья, в том числа малиновое, которое за эти несколько дней сумело Сталину осточертеть, рядом другие вазочки — с печеньем. Питался Сталин скромно, пиры для своих друзей не устраивал. Во всяком случае, большие изобильные застолья были не в его характере. В быту он оставался простым неприхотливым горцем, которому надо для счастья немного: горячий хлеб, прохладное вино, свежезажаренное мясо и немного зелени. Когда-то смотрел фильм-пасквиль под названием «Пиры Валтасара». Ага! Так это не про Сталина, это про то, как его воспринимали и очерняли враги. Если брать художественную аналогию, то тут более подходили картины Пиросмани. Видели его «Кутеж пяти князей»?

(вот так кутили пять грузинских князей)

Умели князья кутить! Вино, курочка, рыбка, виноград, редис… и всё… И всё! Вот и застолья у Сталина были довольно скромные (особенно по меркам нынешних нуворишей). Но вино там присутствовало, шутки там шутились, песни пелись, и никто не уходил голодным и недовольным. Сейчас три соратника пили чай, ели вкуснейшую сдобу и разговор, ради которого приехали, за столом не начинали: это оказалось бы дурным тоном.

Потом они закурили, а вот время перекура — как раз для затравки делового разговора. Окутанный клубами ароматного дыма, Сталин произнёс:

— Есть мнение, товарищи, что в Польше дела обстоят не так радужно, как нам докладывают местные товарищи. Что думаете по этому вопросу?

На эту реплику вождя Молотов среагировал моментально.

— У НКИДа нет оснований считать положение в Польше нестабильным или опасным. Если есть данные по линии разведки или НКВД, то мне они не известны.

— Совершенно доверять польским товарищам нельзя. Тут принцип «доверяй, но проверяй» должен работать. — спокойно отметил Маленков.

— Правильно, Геворгий! Очень правильно говоришь.

Когда Сталин был в хорошем настроении он произносил имя Маленкова на грузинский манер, Георгий Максимилианович это знал, и умело пользовался своеобразным барометром настроения вождя. Иосиф Виссарионович особо сильно пыхнул трубкой, из которой вырвался буквально столб дыма.

— Но ты знаешь, что инициатива имеет инициатора? Ты тут сказал про проверяй… Вот этим и займёшься.

— Товарищ Сталин у меня же…

— Тебе две, нет, три недели на то, чтобы закрыть тут основные вопросы и подобрать себе команду для инспекции. Рассчитывай на десять-пятнадцать дней проверки. Этого должно хватить.

Маленков новому заданию оказался не рад, но другого выхода, как принять поручение вождя у него не оказалось.

— Что проверять? — спросил он, уже прикидывая, кого может взять с собой из сотрудников аппарата.

— Всё проверяй. Идеология! Экономика! Земельный вопрос, национальный вопрос — всё это надо изучить. Состояние польских сил самообороны (так называли сильно урезанное Войско польское). И, самое главное, конфликты и противоречия в польском правительстве. Есть данные, что на этих землях много мутит воду папский нунций. Навестишь его, когда он сменится, в Кракове, объяснишь, что из-за неправильной позиции Ватикана мы накладываем запрет на деятельность католической и греко-римской церквей. На всей территории Советского Союза и союзных нам государств.

— А что, папский нунций должен смениться? Когда? — удивился Маленков.

— Есть мнение, что это случиться в ближайшее время, ты из Польши уехать еще не успеешь. Я надеюсь на тебя, Геворгий! Очень надеюсь! Не подведи.

[1] Тут игра слов Рат — рэт — крыса. Полное имя папы Пия XI — Аброджио Дамиано Акилле Ратти.

[2] Istituto per le Opere di Religione (Институт религиозных дел) — так называется банк Ватикана, самое закрытое финансовое учреждение мира.

[3] Banca Commerciale Italiana — крупнейший на то время коммерческий банк Италии.

[4] Комит — сокращенное общепринятое название коммерческого банка Италии.

[5] Меркулов имел в виду Рафаэлло Маттиоли, который был известен своими антифашистскими взглядами, встречался и помогал Пальмиро Тольятти.

Глава семнадцатая

Месть — холодное блюдо?

Глава семнадцатая

Месть — холодное блюдо?

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

3 июня 1935 года

Сталин. Киров. Абакумов. Эти три человека собирались вместе в таком «узком» составе крайне редко, только по исключительным случаям. Сегодня, к сожалению, был именно такой. Через два дня после покушения на Надежду Аллилуеву произошло убийство Серго Орджоникидзе. И оно оказалось единственно удачным из всей серии нападений на соратников вождя. Его автомобиль взорвали, когда старый друг Иосифа Виссарионовича ехал на встречу с представителями Ротшильдов. И тут вождь дал отмашку, а Киров начал действовать, пошла волна арестов. Были усилены меры охраны руководителей страны, Власик не спал сутками, но к Сталину теперь подобраться стало невозможно. Меры профилактики покушений были просто драконовскими. Вождь прекрасно понимал, что именно он стоит на очереди первым номером, а все эти попытки проредить его окружение — всего лишь намерение раздергать внимание, распылить усилия охраны, ослабить его защиту, чтобы нанести последний выверенный удар.

Удивительное дело, он понял, что не боится смерти. Нет, не так, он боится не закончить начатое дело, это правильно. А вот прихода старухи с косой — нет. И именно опасение того, что, если его не станет, дело всей его жизни провалится, что его неглупые, но слишком склочные соратники перегрызутся между собой за власть и всё похерят, заставляло его укрываться за стеной телохранителей. Он должен на ЭТОТ раз сделать всё по уму. Убийство Серго развязало ему руки. А руководство НКВД Кировым надежду на то, что репрессии не станут массовыми, что будут взяты только те, кто имеют отношение к развязанному террору. И вот этих ублюдков никто жалеть не собирался. Ими займутся военные трибуналы. На последней сессии Верховного Совета СССР был принят закон о том, что все дела, связанные с контрреволюционной террористической деятельностью, будут рассматриваться военным трибуналом по ускоренной процедуре. Что? Повторяются приемы клятого царизма, когда, рассерженные либеральными судами присяжных, цари вынуждены были отдавать дела террористов военно-полевым судам? В такой ситуации грех хорошим примером не воспользоваться. Только жестокость и неотвратимость наказания может вакханалию насилия если не остановить, то значительно ослабить. Пусть говорят, что хотят, но пеньковые галстуки Столыпина остановили вакханалию первой русской революции.

Маховик арестов прошелся по-военному и политическому руководству СССР. Следователи НКВД зашивались, но дела белыми нитками не шили — только железные доказательства принимались во внимание. Но оставались две ключевые фигуры заговора, по которым пока что решение так и не было принято. Среди тех, кто уже был арестован — не только Ежов[1] и несколько его ближайших соратников (любовников), но и Гамарник[2], Якир[3], Урицкий[4], Путна[5], Гарькавый[6], Прокофьев[7]. Последний работал в ведомстве Кирова, он оказался одним из немногих соратников бывшего наркома Ягоды, который остался в структуре ведомства, правда. отделался серьезным понижением в должности и курировал особые отделы воинских подразделений Азово-Черноморского края. Организация покушения на Надежду Аллилуеву — его рук дело.

— Товарищ Сталин, необходимо определиться по последним четырём фигурантам этого дела. — Киров выглядел немного получше, чем не так давно: горячка первых дней активного расследования прошла, началась сложная, но всё-таки рутинная работа. Когда структура заговора стала выстраиваться в более-менее непротиворечивую схему, дело пошло раскручиваться значительно быстрее. Сергей Миронович положил на стол вождю обычную канцелярскую папку без надписей. Иосиф Виссарионович открыл ее и внимательно стал вчитываться в предложенные ему документы. Там были не только протоколы допросов, но и стенограммы проведенных прослушек фигурантов этого сложного и запутанного дела.

— Значит вот так… неожиданно. Я думал, что он оценит то, что ему оставили жизнь. Но нет, страсть к интригам у них в крови. Сиди спокойно в своем институте марксизма-ленинизма, делай важную теоретическую работу. Нет, хочется упоения власти, хочется решать, кому жить, кому умирать. Хорошо. Сегодня вечером с ним переговорю лично. — Сталин задумался, потом стал набивать трубку, видимо, ему необходима была пауза, чтобы всё обдумать. Слишком много информации, слишком важные решения необходимо принять. Слишком много врагов появляется, хуже всего то, что те. кого он пощадил, снова поднимают голову и начинают плести интриги, угрожают не только его окружению, но и ему, главное — делу всей его жизни. Эти построить справедливый мир просто не способны, ибо справедливость они воспринимают слишком однобоко. Ну что же, старую ленинскую гвардию надо убирать не только из политической жизни. Засиделись!

— После разговора этим товарищем займётся лично товарищ Абакумов. — поставил точку в размышлениях вождь, так и не раскуривший трубку, разгоревшаяся спичка обожгла пальцы, Сталин раздраженно сбросил ее в пепельницу.

— Что по остальным фигурантам? — решился спросить Киров.

— Что зафиксировало наблюдение? — вопросом на вопрос ответил вождь.

— Фриновский[8] и Филаретов[9] ведут себя спокойно, слежку мы ведем очень аккуратно, я привлёк людей со стороны, они всё-таки работали в нашей системе, многих знают в лицо. А вот Курский[10] нервничает. Возможно, хочет сбежать, очень похоже на это.

— Курского брать, когда подастся в бега, с поличным, если это можно так назвать. И в тот же день арестовать двух других. Их связи распутали?

— Почти полностью. Главное — именно они были связующими с главным фигурантом заговора.

— А откуда у него взялись средства на это дело? Исполнителям надо платить. Тут еще и группа боевиков, старые эсеры и молодёжь, которую они подготовили. Эти да, подготовить могут. Старая эсеровская школа — не быть на виду, делать чужими руками. Находят молодых глупых фанатиков и используют их! Эсеров оплачивали британские Ротшильды, а этих кто?

— Есть предположения, товарищ Сталин, — вклинился в разговор Абакумов, — полностью их подтвердить может только фигурант. Но тут чувствуется рука Барухов, Баркли — это их ветвь, насколько точны мои сведения.

— Нам нужны точные данные. Точные! В этом деле никаких предположений и недосказанностей! Только исчерпывающие факты! Ты меня понимаешь?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Нам известно, что деньги шли через Курского и Фриновского. Родственница жены Курского работает в наркомате торговли, неоднократно бывает в заграничных командировках. Но это — попытка отвлечь наше внимание. Здесь фигурировали небольшие средства, которые скорее, связаны с банальным воровством, чем только не гнушается человек, став на кривую дорожку. А вот Фриновский, как бывший сотрудник и одно время руководитель пограничной службы наркомата товарища Кирова имел куда более серьезные возможности. Основной поток денег в виде золотых царских червонцев шёл через Финляндию и Санкт-Петербург. Большинство этих монет — новодел, источник происхождения устанавливаем. Когда получим результаты экспертиз, всё станет на свои места, я надеюсь.

— Это уже чуть лучше, товарищ Абакумов. Старайтесь в своих докладах избегать общих, ничего не значащих фраз. Только по сути. Только по делу.

Через какое-то время Киров ушёл, а Абакумов остался. Он тут же положил на стол Сталина документ всего на одной странице. Сталин быстро пробежал его глазами, потом порвал и сжёг в большой металлической пепельнице с гербом СССР, подарком рабочих Череповца. Расследование показало, что непосредственно организацией этой операции занимался Педро Аррупе, испанец, вынужденный из-за победы республиканцев, покинуть родину. Так что у него были свои счеты к нашей стране и к товарищу Сталину лично. Он принадлежал к ордену иезуитов и генерал ордена, Влодзимеж Ледуховский, лично дал ему благословение (фактически, приказ) на проведение этой акции. Готовилась она четыре года. Орден Иисуса никуда не спешит, но действует максимально эффективно. И всё-таки, почему не было за время этой операции ни одного покушения на него, а только на его ближнее окружение?

— Мы должны нанести ответный удар. Сейчас. Ждать, пока они снова попытаются кого-то убрать, не будем. Хватит смерти Серго. У меня не так много преданных друзей, чтобы так бездарно ими разбрасываться. План операции готов?

Абакумов положил перед Сталиным папку с грифом «совершенно секретно» и нацарапанным инвентарным номером.

— Оставь, я позже посмотрю. Еще много сверхсрочных дел. Будут отвлекать внимание. — Наконец-то Хозяину удалось раскурить трубку и затянуться ароматным дымом, а Абакумов быстро покинул кабинет вождя. Ему сегодня было чем ещё заняться.

* * *

Подмосковье. Волынское. Ближняя дача

3 июня 1935 года

Любимчик партии, видный ее теоретик, главный редактор газеты «Известия», которая быстро набирала популярность у населения и по тиражам уже приближалась к партийной «Правде», Николай Иванович Бухарин к концу рабочего дня был несколько удивлён. Ему звонил Поскрёбышев, и сообщил, что товарищ Сталин хочет с ним встретиться после рабочего дня у себя на Ближней даче, просил обязательно взять с собой тексты статей за последний месяц (их было написано почти полтора десятка) и журнал «Большевик»[11], в котором вышла его последняя крупная теоретическая работа. Несмотря на то, что Сталин весьма жёстко расправился с оппозицией, опираясь на новую партийную бюрократию, старые ленинцы были еще живы и чувствовали себя более-менее неплохо. Да, от руля государства их оттеснили, но каждый из ленинских гвардейцев занимал ответственный пост, имел какое-то влияние на происходящие в стране процесс, в общем, никого из них не расстреляли и процессов, которые весьма негативно отразились на имидже СССР во всем мире пока что не было. Правда, совесть старого партийца (а Бухарин состоял в партии большевиков с 1908 года) не была совершенно спокойной. Он почему-то полагал, что к кому-кому, а к нему у товарища Сталина никаких вопросов не может быть. Почему? Старый конспиратор был уверен, что о его истинной роли знают только два человека: Курский и Фриновский. Именно через них, и примкнувшего к ним Филаретова шла организационная работа, построенная по принципу троек-пятерок. Каждый из «верховных» руководителей знал тройку низовых руководителей, а уже те — по пятерке исполнителей. Именно Николай Иванович придумал эту схему, которая при ограниченности ресурсов должна была привести к полной победе их идеи: освобождению страны от сталинской тирании. Никакой революции! Исключительно дворцовый переворот.

А вот для того, чтобы после переворота взять власть в свои руки и чего-то добиться и нужны были деньги на агитацию и пропаганду. И тут Бухарин, который не так давно женился на юной девице, Анне Лариной, и получил от этого брака сильный заряд творческой энергии, не придумал ничего лучше, чем использовать сеть корреспондентов и журналистов «Известий». В эту редакцию он набрал толковых и преданных ему людей, которые и должны были запустить нужную пропагандистскую кампанию.

Фактически, «любимчик партии» создал параллельно две подпольные структуры, при этом был уверен, что каждая из них, действуя согласно плану, добьётся успеха. Что не учёл Николай Иванович, так то, что чем сложнее план, тем больше шансов ему провалиться. Удачные операции крайне простые по замыслу, потому что на момент исполнения оказывается столько неучтенных деталей, что комбинация разваливается сама по себе, и только удачное стечение обстоятельств… что-то меня занесло не в ту степь… надеюсь, мою мысль вы поняли.

Сталин ждал Бухарина в беседке. Нет, та не было ни самовара, ни чашек чая, ничего. Только разложенные газеты и журналы. Николай Иванович без труда определил, что это основные его статьи, но зачем он брал их с собой? Что характерно, на всех его статьях стояли пометки, подчеркивания, характерные для того, как вождь работал с документами.

— Знаешь, Николай, сегодня мы поговорим по поводу твоих статей последних месяцев, да. только сначала у меня есть один небольшой такой вопрос…

Сталин запнулся и замолчал, как будто что-то обдумывал. Пауза немного затянулась, тогда Бухарин рискнул:

— Я готов ответить на любой ваш вопрос, товарищ Сталин.

Ему не понравилось, что его фраза прозвучала слишком угодливо, но что поделать, кто сейчас на коне, а кто на ослике — это очевидно. Всё изменится, очень скоро всё изменится.

— Скажи, Коленька, ты написал целый ряд важных теоретических статей. Вот и эти показывают, что мозги у тебя всё ещё варят. Мог остаться самым видным теоретиком партии, или ты думаешь, мне одному этот воз тянуть? И вместо этого ввязался в заговор против меня и советской власти.

— Товарищ Сталин! — Бухарин попытался сыграть возмущение, но сердце его уже ушло в пятки, неужели они всё знают? И кто его сдал? Кто?

— Бухарчик, не надо! Мы всё знаем, или почти всё. Не имеет значения, что ты мне хотел соврать, но твои шашни с Барухами не прошли для тебя даром. Скажи мне, зачем? Я этого не пойму. И почему вы выбивали кого-угодно, но только не меня? Когда моя очередь? А?

Николай Иванович выглядел бледным и совершенно подавленным, он молча уставился на куст сирени, который рос рядом с беседкой и что-то шептал, обращаясь, по-видимому, к самому себе. Потом решился, потянул галстук, делая его свободнее и попросил воды. Сталин кивнул и стакан воды тут же оказался на столе.

— Аню не трогай, она, кажется, беременна.[12] И ребенка, когда родится… Тогда скажу.

— Хорошо, не трону, обещаю. Даже в лагерь не сошлю.

— Хорошо. Твоя очередь, Коба — завтра.

Сталин усмехнулся.

— Когда? Похороны Серго? Неужели?

— Взрывчатка уже заложена. У тебя, Коба, есть плохая привычка — нести гроб с телом своего соратника.

— И где взрывчатка?

— Уже на месте, где точно — понятия не имею. Там хитрый взрыватель — она должна активироваться тогда, когда урну с прахом понесут на руках к могиле. Кроме того, есть и другие закладки в Колонном зале Дома союзов. Будет большой бум! Очень большой.

(Сталин, Молотов, Каганович и Орджоникидзе несут урну с прахом М. Горького)

— Хорошо, проверим.

— У меня не было другого выхода, Коба. Не было.

Бухарин сильно нервничал, понимая, что песня его спета, он даже осмелился называть Сталина старой партийной кличкой, что позволялось очень и очень немногим. Но сейчас он уже мог это себе разрешить. Последний протест, слишком интеллигентно, слишком глупо…

— Почти четыре года назад меня навестил некто Герман Вайс. Правда, он очень был похож на Клиффорда МакДермота, капитана британского флота. Думаю, для профессионального разведчика перевоплотиться в ганноверского немца большого труда не стоит. Но на самом деле он представлял интересы семьи Барухов. Они выкупили компромат на меня. Очень серьезный компромат. Я вынужден был действовать так, а не иначе. Мне не обещали власти. Мне не обещали денег. Я даже не знаю, кому я должен был проложить дорогу к власти. Не знаю! Можешь верить мне, можешь нет. После твоей смерти мне должны были передать записку и «Известия» начали бы кампанию по его возвышению.

Их разговор длился еще полтора часа. Сталин еле сдерживался от гнева, в его речи стали отчетливо звучать нотки грузинского акцента.

— Знаешь, Николай, отправляйся домой. Анны там нет. Прощаться нэ надо! Ти в последнее время слишком бледно выглядишь, Коленька! Говорят, что рак тебя одолевает? Боли одолевают такие, что ты готов воспользоваться револьвером, который хранишь в ящике стола? Да… ехай, Коленька, тэбэ пора!

[1] Николай Иванович Ежов — в РИ нарком внутренних дел, руководитель и организатор репрессий 1937 года, смещен и арестован, расстрелян в 1940 году)

[2] Ян Борисович Гамарник (Яков Цудикович), товарищ Ян, советский военачальник. В РИ был близок к группе Тухачевского, застрелился накануне возможного ареста по делу Тухачевского в 1937 году)

[3] Иона Эммануилович Якир — советский военачальник, в РИ был осужден и расстрелян по делу Тухачевского в 1937 году

[4] Урицкий Семён Петрович, советский военачальник, начальник разведупра РККА, в РИ расстрелян как шпион в 1938 году

[5] Витовт Казимирович Путна — известный революционер, военный деятель, в РИ арестован по делу Тухачевского и расстрелян в 1937 году

[6] Илья Иванович Гарькавый, советский военачальник, в РИ расстрелян в 1937 году по делу Тухачевского.

[7] Георгий Евгеньевич Прокофьев, второй заместитель Ягоды, в РИ арестован и расстрелян в 1937 году по делу подготовки покушения на наркома Ежова.

[8] Михаил Петрович Фриновский — в РИ один из организаторов «большого террора», заместитель Ежова, арестован и расстрелян в 1940 году

[9] Глеб Васильевич Филаретов в РИ — советский хозяйственный деятель, 5-й руководитель ГУЛага, умер в 1979 году, в нашем варианте истории был привлечен к работе экономического отдела НКВД СССР.

[10] Владимир Михайлович Курский — в РИ один из заместителей Ежова, организатор массовых репрессий, руководитель разведывательного отдела НКВД, по официальной версии — застрелился.

[11] Так до 1952 года назывался журнал «Коммунист», печатавший важнейшие теоретические статьи по учению Маркса-Ленина-Сталина.

[12] Тут Николай Иванович ошибся, приняв небольшое недомогание супруги за признаки беременности. В РИ его сын, Юра Ларин родиться 8 мая 1936 года

Глава восемнадцатая

Каждой твари по справедливости

Глава восемнадцатая

Каждой твари по справедливости

Москва. Кремлевский дворец Съездов.

6 июня 1935 года

Что чувствовал вождь, когда стоял в почетном карауле у тела Николая Бухарина? Удовлетворение от чувства мести? От того, что справедливость восторжествовала? Нет, он чувствовал грусть. Совсем недавно из этого зала выносили прах его друга и соратника, Серго Орджоникидзе. Большой, веселый, неунывающий, энергичный товарищ всегда был в центре внимания, умел и пошутить, и тост сказать, и пахать как вол. Сейчас он стоял у гроба человека, который убил Серго. Месть состоялась? И месть ли? Бухарин угрожал не Серго, не жене вождя, Наденьке Аллилуевой, не ему лично — этот слизняк задумал снести всё советское государство. Из-за чего? Из-за идейных разногласий? Нет! Из-за трусости! Именно трусость была тем двигающим рычагом, который привёл в действие глубоко законспирированную ячейку врагов государства. Но грустил Сталин не из-за этого. Еще один человек, знавший его со времен революционной юности, покинул эту бренную землю. И вместе с этим не самым лучшим из партийных товарищей, Иосиф Виссарионович чувствовал, что хоронит и маленькую частичку себя. Когда хоронили Серго, чувство тоски и наплывающего одиночества были еще ярче. Правильно говорят знающие люди, месть не приносит удовлетворения и душевного спокойствия. Это не то блюдо, которое приносит удовольствие — ни в горячем, ни в холодном виде. Просто осознание сделанной важной работы, только и всего. По протоколу следовало нести его прах, но вот тут вождь решил себя не насиловать. Нести результаты кремирования Бухарина он не собирался, он вообще уйдёт с похорон, когда закончится его время и на его место в почетном траурном карауле станет Молотов. Он с Николаем был более близок какое-то время, вот, пусть и ощутит, как легок стал после кремации «мозг партии».

Ровно в полдень предсовнаркома заменил секретаря партии на траурной церемонии прощания с одним из «ленинской гвардии». Их осталось немного. За каждым из них вёлся надзор. И только Каменев, который просто пил, загоняя свое здоровье даже не в ноль, а уже к отрицательным величинам, не был замечен в попытках сплести какую-то интригу и забраться снова наверх, к вершинам власти. Ребята Абакумова за старой гвардией следили весьма аккуратно — это ведь были зубры конспиративной игры, к ним на обычной корове не подкатишь — раскусят рядового филера за пять минут. Выручала записывающая разговоры аппаратура. Производство магнитных лент и аппаратов, названных магнитофонами, было и оставалось сверхсекретным, небольшое количество поступило в НКВД, но подавляющее число лучших и компактных экземпляров находилось именно в ведомстве Абакумова, которое сам Сталин называл своей партийной контрразведкой.

Кстати, некролог Бухарину составил тоже Молотов, Иосиф Виссарионович к этому не хотел прикладываться даже в роли корректора. «Трагическая оборвалась жизнь верного ленинца, долго страдавшего от тяжелой болезни…». Ну да, набор обязательных и ничего не значащих фраз. Вождя раздражало, что этот талантливый человек (пусть уже и в прошлом) поставил свой талант не на службу государству, народу, партии, а стал прислужником золотого тельца, капитала, непримиримого врага молодого трудового государства. Это даже не предательство, это хуже — это бесхребетность, это готовность служить тому, кто может обеспечить тебе больше благ, власти, денег. Или просто дать ощущение своей значимости! Может быть. Именно амбиции подтолкнули Николая на этот скользкий путь предательства и лжи? И ведь у него могло получиться! Ночью очень аккуратно саперы обследовали этот зал и обнаружили закладки динамита. Если бы всё это взорвалось — погибло бы множество народа. В том числе и сам Сталин. Расчеты и экспертиза показали, что весь дворец сложился бы, как карточный домик, а выживших под завалами, скорее всего, просто не было бы.

Исполнителей взяли. И тут стали просматриваться ушки наших извечных врагов. Хитроумные взрыватели, реагирующие на радиосигналы, оказались британского производства. Причем явно носили признаки заводской сборки, что только больше разозлило вождя, наглядно показав наше отставание в радиотехнике[1], оказалось, что их большое количество было вызвано тем, что сложный механизм взрывателя давал большое число отказов. Реально взрыв гарантировал один из пяти-шести установленных запалов. Но сами взрыватели взяли для тщательного изучения наши специалисты. В Москву специально был вызван Дмитрий Михайлович Карбышев, который сам занимался конструированием мин и запалов к ним. Вот его и нагрузили изучением этих передовых образцов враждебной техники. Он предложил привлечь для этой работы толкового военного инженера Владимира Петровича Ястребова. А Сталин думал, стоит ли привлечь к этой теме самого Бекаури? Ведь тот занимался не менее серьезной и важной проблемой.

Ну да ладно, с этим как-нибудь разберутся наши ученые мужи. Хотя надо не как-то криво и косо, Иосиф Виссарионович помнил и про ту запись в блокноте, которая значила «радиовзрыватель к зенитным снарядам, к инженерным минам». Проблема была серьезная: поразить самолет, особенно летящий на большой высоте огнем зенитных орудий было проблемой из проблем: контактные взрыватели срабатывали только при точном попадании в объект, который стремительно перемещался в пространстве. И доля попаданий составляла не проценты, а сотые их доли. Решить эту проблему старались простым увеличением скорострельности — количества выпускаемых в небо снарядов, перерасход взрывчатки при этом был колоссальный. В пустую уходил не только тротил, но и металл, да и стволы от такого расхода изнашивались и требовали частой замены, теряя точность, а… о какой точности вообще шла речь. Пытались еще сделать подрыв на определённой высоте, но пока что это тоже работало не эффективно. А возможность дистанционного подрыва наземных инженерных мин — это же вообще конфетка, особенно для диверсионных подразделений! Может быть, стоит организовать закрытое конструкторское бюро, типа «шарашки»? Дать задание. Не выполнят — на лесоповал, выполнят — сталинские премии? И кого в них привлечь кроме Бекаури? Поставил зарубку в памяти, пока шёл в рабочий кабинет. Бросил Поскребышеву:

— Абакумова ко мне вызови.

Рабочий день никто не отменял.

* * *

Краков. Суконные ряды

22 июня 1935 года

Павел Анатольевич Судоплатов сидел в открытом кафе возле Суконных рядов в старинном польском городе Краков.

(Суконные ряды в Кракове — современный вид)

На столике под открытым небом еще не было жарко: утро раннее, солнце пока что не успело прожарить воздух до некомфортного состояния. Одетый в неброский серый костюм из дорогой материи молодой человек лениво попивал крепкий чёрный кофе, так и не притронувшись к аппетитной сдобной булочке. Казалось, что он наслаждается этим превосходным утром, ароматным напитком, неторопливо рассматривая многочисленных прохожих, спешащих на работу и по своим неотложным делам. С того времени, как Краков стал столицей социалистической Польши, Суконные ряды отдали под дипломатические представительства разных государств, признавших новоявленную республику. Надо сказать, что эти «ряды» имели долгую и весьма непростую биографию. Когда король Болеслав V Стыдливый даровал Кракову Магдебургское право, то в самом центре города по его распоряжению возвели ряд суконных лавок. Через почти сто лет Казимир III Великий снес деревянные постройки и возвел новое здание, длиной 108 и шириной 10 метров. В дальнейшем его несколько раз перестраивали (то пожар, то война), современный вид оно получило благодаря итальянскому архитектору Джованни Мария Падовано, а окончательная реконструкция завершилась в 1879 году. На первом этаже под сводами арок располагались лавки (магазинчики), а на втором — торговые представительства. Впрочем, нашлось место и для нескольких заведений общепита, одно из которых расставило столики прямо на площади перед Суконными рядами.

Судоплатов находился тут по заданию Коновальца, одного из лидеров украинских националистов, с которым он сумел наладить отношения в Берлине в тридцать четвертом году. Разведчик преставился племянником завербованного НКВД соратника Евгена Коновальца Николая Лебедя под именем Павлусь Валюх. Не смотря на не самый доверчивый характер лидера ОУН, сумел войти к нему в фавор. Особо показательным был эпизод в Париже. Молодого перспективного агента из Украины пан Коновалец повез в Париж, где они вдвоем посетили могилу Симона Петлюры, убитого анархистом Самуилом Шварцбурдом[2]. По наитию Павел взял с могилы Петлюры горсть земли и завернул ее в платок. На вопрос удивленного спутника ответил: «Эту землю с могилы Петлюры отвезу на Украину. Мы в его память посадим дерево и будем за ним ухаживать». Этим поступком вызвал у Коновальца восторг и искреннюю симпатию. Очень скоро Павел стал доверенным лицом Коновальца, который готовил его в качестве своего агента в Украине, делился знаниями, передавал опыт подпольной борьбы и умение совершать диверсии и теракты.

Командировка в Краков должна стать своеобразным экзаменом на профпригодность со стороны ОУНовского лидера. Надо сказать, что в условиях незначительного финансирования, борьба внутри организации за влияние и ресурсы была перманентным явлением. И конкурентов Коновалец устранял довольно жестко, при этом еще и фабрикуя (если не было в наличии) доказательств сотрудничества их с большевиками. Целью Павлуся Валюха должен был стать полковник армии УНР Архип Иосифович Кмета[3], который под именем Романа Геращенко устроился служить в Войско Польское, участвовал в германо-польской войне, дослужился до майорских погон. Что не устраивало Коновальца? То, что Кмета наладил связи с немецкой разведкой и, оставшись служить в рабоче-крестьянской польской Красной армии, начал сливать данные немецкому генштабу. Это означало, что группа Геращенко выходила из-под влияния центра ОУН в Берлине, начиная свою собственную игру. И ресурсы, финансовые (в первую очередь), шли мимо пана Евгена. А это было недопустимо!

Два часа назад Судоплатов сфотографировал мертвое тело майора Кметы и отправил непроявленный негатив, завернутый в черную непрозрачную ткань, с курьером в Берлин. Это было просто. Даже слишком просто, Павла преследовала мысль, что какую-то засаду он так и не заметил. Но пока что никакой слежки не заметил. Оставалось еще одно невыполненное дело. Сегодня была суббота. Представитель Ватикана, Апостольский нунций в Польше, Франческо Мармаджи, впрочем, точен, как швейцарские часы. В девять часов утра каждую субботу у него значился разговор с Ватиканом по закрытой для всех (как ему казалось) линии связи. В представительстве Ватикана в это время никого кроме монаха, отвечающего за связь (в том числе исполняющего и работу шифровальщика) не было. Самым сложным в этом деле оказался факт того, что через стену с представительством Ватикана расположилась торговая миссия СССР, которую своей резиденцией выбрал прибывший с проверкой в республику Маленков. Правда, в эту субботу никого на рабочем месте не должно быть: Георгий Макисмилианович вместе с товарищами отправился на маневры Войска Польского в пятидесяти километрах под Краковом. Хотя сам Маленков мало понимал в военном деле, но с ним был целый ряд специалистов, которые должны были зафиксировать состояние войск союзника. И самым сложным стало определиться с видом и мощностью взрывчатки, заряд которой можно было подложить в кабинет папского нунция.

Надо сказать, что отец Франческо к своей безопасности не относился спустя рукава: телохранители у него в наличии имелись. Ему, начинавшему апостольское (дипломатическое) служение Святому престолу в Польше в далеком двадцать шестом году, не обратить внимание на предупреждения паствы о том, что с приходом к власти красных, миссия Ватикана стала весьма рисковой для его жизни, не представлялось возможным. Поэтому каждый «выход» Апостольского нунция в люди Мармараджи сопровождала пара весьма крепкого вида монахов, под рясами которых угадывалось наличие короткоствольного оружия. Власти Польши на это форменное безобразие внимания не обращали.

В два куса Судоплатов прикончил булочку, сделал глоточек кофея, на дне чашки осталась темная гуща, на которой разведчик гадать не собирался. Он покинул площадь, неспешным прогулочным шагом дошел до угла где уже ждал автомобиль, ключи от которого покоились в его кармане.

Когда раздался взрыв, отец Франческо только поднял трубку телефона, по которому ему звонили из Рима. Детонатор активизировался электрическим сигналом от этого телефонного аппарата. Ударная волна выбросила папского нунция через окно на мостовую, в его теле потом нашли несколько поражающих элементов в виде острозаточенных стальных стрелок. При этом погибли и ватиканский шифровальщик, и уборщик из советского торгпредства, который пришел на внеплановую уборку в субботний день. Вчера большое начальство засиделось за бумагами допоздна, и охрана уборщика туда просто не пустила.

* * *

Рим. Ватикан. Резиденция папы римского.

26 июня 1935 года

Папа Пий XII, в миру Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, пребывал в отвратительном состоянии тела и души. Он понимал, что над Ватиканом нависли тучи больших неприятностей. Пачелли стал первосвященником довольно рано: ему не исполнилось и шестидесяти лет, что для папы римского было весьма необычно. И это случилось благодаря поддержке со стороны крайне влиятельного семейства Гаспарри. Пий прекрасно понимал, кому он обязан и сделал многое, чтобы укрепить позиции семьи Гаспарри, впрочем, как и собственной. Но вчера куда-то пропал кардинал Энрико Гаспарри и найти его не могли, хотя подняли все спецслужбы маленького государства[4].

(В РИ еще только кардинал Пачелли, будущий папа Пий XII , в 1935 году)

Почти неделю назад в результате теракта был убит папский нунций (главный дипломат) в Польше, Франческо Мармараджи. Позавчера в автомобильной катастрофе погиб генерал ордена иезуитов Влодзимеж Ледуховский. Может быть, кто-то еще?

Пий дураком никогда не был, иначе бы и не забрался так высоко в своей духовной карьере, а выше и некуда, разве что в святые, но это уже как повезет и только после смерти. Сложить два и два он мог без особого труда. Понять, что эти акты возмездия результат, принятого им и руководством Ватикана решения начать тайную атаку на руководство антихриста в далекой России сложности не представляло. Вот только папа не мог себе представить, что у сатанистов, использующих в своих государственных символах тайные масонские знаки хватит наглости и сил ударить по самым высокопоставленным лицам Святого престола. Дабы успокоить нервы, Пий налил себе бокал прекрасного десертного вина, который делал один винодел вблизи Венеции. Этот напиток изготовляли не более двух бочек в год, выдерживался в каменном подвале при определенной температуре и на свет Божий являлось буквально две сотни бутылок, большая часть которых оказывалась в подвалах Ватикана. Это вино стало с недавних пор любимым напитком самого папы Римского. Пий мог позволить себе бокал его перед сном, и то не каждый день.

Успокоенный не самым крепким алкоголем, через какой-то час папа забылся тревожным сном, ему было душно, давило сердце, внезапно он проснулся от того, что сильно сдавило в груди, в глазах потемнело, папа попытался дотянуться до колокольчика и вызвать на помощь прислугу, но рука бессильно промахнулась, сметя с ночного столика стакан воды, который с глухим стуком упал на толстого ворса персидский ковер. К утру, когда пришли будить первосвященника, обнаружили его уже мертвым. Врачи констатировали остановку сердца в результате сердечного приступа. К утру токсин, родственный одному из компонентов наперстянки, уже благополучно разложился и обнаружить его ни в бутылке вина, ни в бокале стало невозможным.

А в небольшом кафе на окраине Рима случайно встретились два латиноамериканских бизнесмена. Дон Хорхе Нуэвас из Аргентины, в котором, при внимательном рассмотрении можно было опознать Наума Исааковича Эйтингтона, и Рамон Суэрра, в котором тоже при очень большом старании можно угадать Рамона Меркадера.

— Зачистил? — поинтересовался Рамон.

— Обижаешь! — Наум устало улыбнулся. — Мне стоило огромных усилий купить этого слугу. Но похороны в Тибре обошлись бесплатно. А что твой клиент?

— Всё прошло штатно. Ты был прав, дон Педро оказался рад узнать новости из Испании, особенно про готовящийся мятеж против республики. Кстати, он тоже познакомился с водами Тибра.

— Какое удивительное совпадение взглядов! — восхитился Эйтингтон. Операция «Возмездие» выходила на финишную прямую.

[1] В РИ британские и немецкие инженеры сильно отставали в создании радиоуправляемых мин, от СССР минимум, на несколько десятков лет. У нас попытки создать такие взрыватели у противника (весьма вероятного) были несколько успешнее, но не намного.

[2] Случай из РИ

[3] В РИ капитан РИА Кмета после захвата Польши немцами в 1939 году попал в концлагерь, стал сотрудничать с немецкой разведкой, сотрудник зондерштаба «Р», после Великой Отечественной войны подозревался в работе на американцев.

[4] Ватикан стал таковым недавно — после договора между папой римским и Муссолини, который и придал Ватикану статус государства, независимого от Италии.

Глава девятнадцатая

Когда враг не сдается

Глава девятнадцатая

Когда враг не сдаётся

Москва. Гостиница Киевская. Представительство Ротшильдов.

11 августа 1935 года

До сих пор не пойму, почему для своего представительства семья Ротшильдов выбрала столь не пафосное заведение, как гостиницу «Киевская». Она располагалась неподалеку от Киевского вокзала и представляла собой пятиэтажное здание на пятьдесят номеров, со столовой-рестораном на первом этаже. Чаще всего в ней останавливались командировочные из братских советских республик, большей частью с Украины. Особым комфортом номера не отличались, отделка помещений сделана в стиле советского минимализма: ничего лишнего, кроме необходимого. Но тем не менее, представительство семьи оккупировало целый пятый этаж, куда поселились сотрудники, отвечающие за согласование планов второй волны индустриализации, которую в партийных кулуарах назвали «ротшильдовской», ибо она проводилась на кредитные средства, взятые именно у этой династии. Так получилось, что от советской кормушки интернациональная семейка сумела оттеснить своих конкурентов, Рокфеллеров и Морганов. И если первые вообще принадлежали к иной весовой категории (в финансовом мире), то наследники английских пиратов могли серьезно попортить нервы краснощитовым[1] баронам. А вот отодвинуть от этой кормушки представителей Ван дер Бильтов не удалось, но они согласились, что координатором и выразтелем их интересов в СССР будут те же Ротшильды.

(гостиница «Киевская», первая построенная при советской власти, сейчас снесена)

Меня попросил приехать в представительство мой старый знакомый, Марко Локкерини, который одно время возглавлял аналитическую службу американской корпорации Ротшильдов, а сейчас, благодаря удачной женитьбе, стал членом семьи, хотя и на птичьих правах. Никогда еще я не видел его в столь возбужденном настроении, довольно хладнокровного и спокойного человека просто «штормило»!

— Мигель! Как это понимать? Весь финансовый мир стоит на ушах! Это совершенно невозможно! Наша семья вынуждена разорвать наше сотрудничество. Мне отдали четкое указание приготовить к эвакуации этот офис, черт меня подери!

Кольцов/Пятницын на эту эскападу американского бизнесмена смотрел с абсолютным спокойствием. Итальянец разыгрывал почти истерический темперамент и если бы Николай не встречался с ним раньше, может быть, этот спектакль и произвёл бы на него какое-то впечатление, но увы…

— Скажи, ты обещал мне кофе из арабского полуострова. Привёз?

— А? Что? Да, привёз…

Его собеседник оказался сбит с толку, неожиданное переключение внимания сработало. Вроде бы все крики с битьем себя в грудь и вырыванием волос на лысой почти голове пропали втуне.

— Вот тут две трехфунтовые пачки — из разных районов, как ты и просил — арабика с легкой кислинкой. А это фунтовая пачка моего любимого сорта из Бразилии. Он крепок и весьма хорошо, особенно поутру, когда надо проснуться.

— Ты забыл добавить — крепок и горек, как горчичное зерно. Не люблю бразильскую робусту, пусть и крепка, но, по-моему, сей волшебный напиток должен обволакивать, дарить наслаждение вкусом и ароматом, и это лучше всего делает арабика, а если хочешь, чтобы тебя продрало — ее надо заварить особым образом и добавить кардамона, тогда так продерёт, что не только глаза откроются, а все восемнадцать чакр…

— Э… кажется, чакр немного меньше… — неуверенно заявил Марко.

— А от этого кофе откроются даже те, про которые никто ничего не знает! Ладно, всё равно не откажусь, попробую твой бразильский шедевр!

— Вот и хорошо. А ещё я случайно зашёл в армянский квартал, там в одной лавочке купил тебе настоящую медную джезву. Мне сказали, что для заварки кофе лучшего не найти.

И мой итальянский знакомый вытащил блестящую турку почти на половину литра объемом. По меди шёл замысловатый рисунок в виде сплетающихся лоз и гроздей винограда. Да! Готовить кофе буду на настоящем произведении искусства! Впрочем, мой манёвр по переключению внимания и снятия истерики прошёл более чем удачно, теперь можно и разговор начать на конструктивной волне.

— А теперь, Марко, ты мне спокойно и внятно расскажешь, что тебя так возбудило? Из-за чего, дорогой мой друг, такая истерика? — про себя вспомнилось сакраментальное: «Шеф! Всё пропало! Гипс снимают, клиент уезжает!»[2].

— Как почему, ты что, ничего не знаешь? Я имею ввиду события за границей твоей страны? — Локкерини выглядел потрясенный моим невиданным невежеством.

— Марко, я был очень занят тут, внутри страны и времени рассматривать новости из-за границы у меня не было.

И я ни словом не солгал. После того, как было запущено панельное строительство из железобетонных панелей, я занялся еще одним важнейшим проектом, который в строительстве должен был произвести переворот: мы начали возводить завод по производству фурнитуры для стеклопакетов по типу набивших оскомину пластиковых окон. Просто вместо пластика решено использовать хорошо высушенное дерево твердых пород, но теплоизолирующие свойства таких окон задаются, в первую очередь, именно фурнитурой. И тут решено применить комплексный подход: рядом с этим заводом расположилась фабрика по производству оконных рам — стеклопакетов, чему способствовало именно наше блочно-панельное строительство, при котором оконные проемы имели стандартные размеры. Тех, кто захочет установить такие пакеты в старых нестандартных домах ждало большое разочарование, правда, прошло предложение открыть несколько кооперативов, которые смогут заняться изготовлением подобных нестандартных вариантов окон с их последующей установкой. Первые окна такого типа установили на Дальней даче вождя, и Сталин оказался ими очень доволен. Скоро будут смонтированы и на Ближней даче, на которой вождь бывает намного чаще. И вот ради чего я должен отвлекаться на какие-то там события в мире?

— Хорошо, Мигель! Начнем с того, что нам, деловым людям было наплевать, когда погибли папский нунций от теракта, катастрофа унесла жизнь нескольких высокопоставленных иезуитов, пропал без вести кардинал из уважаемой и влиятельной римской семьи. Предположим, что у большевиков были основания провести эти акции, после чего сердце вполне здорового и крепкого мужчины, которым слыл папа Пий не выдержало и остановилось. Такое тоже возможно, более того, вполне возможно, что и для этой акции у ваших людей имелись какие-то основания, это нас не слишком взволновало. Но когда шестого июля произошел налет на жилище семьи Кальви, когда все ее мужчины погибли, это уже кажется, перебор, так действовать нельзя! А потом…

— Извини, Марко, что перебью тебя, скажи, если семья Кальви финансировала через банк «Комит» покушения на руководителей нашего государства, о чём есть неопровержимые доказательства, неужели ты думаешь, что это могло сойти им с рук?

— Я понимаю, но существуют ли эти доказательства? Вот в чём вопрос!

— Это вообще не вопрос.

Перед моим собеседником материализовалась папочка с некоторыми весьма конфиденциальными материалами. Надо сказать, что щуп марксистского Коминтерна глубоко влез в международную кредитно-финансовую систему и получил доступ к информации, которая тщательно охранялась в качестве банковской тайны. Но тут свою роль сыграла как раз изменённая политика последних лет в стране советов: не состоялась череда разгромных и показательных судов над ленинской гвардией. Конечно, пропагандистские кампании имели место, но старых ленинцев оставляли на тех должностях, где они могли принести некую пользу для общего дела, и при этом не навредить Сталину. А еще сыграло отношение к памяти Троцкого: его перезахоронение у стены Кремля, открытие памятника ему в Ленинграде, переименование села Бериславка в Троцкое, а Зиновьевска (бывшего Елисаветграда) в Троцк. Статья Сталина, в которой говорилось о заслугах Льва Давыдовича и его ошибках стала той каплей, которая убедила одного из высокопоставленных сотрудников банковской сферы, убежденного троцкиста, пойти на передачу большого количества секретных документов именно большевистской разведке.

— Ознакомься. — подал голос Кольцов, а Локкерини вздрогнул от этого, резанувшего по его острому слуху, неприятного тона собеседника.

Быстро пересмотрев документы, Марко тяжело вздохнул.

— Понимаю товарища Сталина. Но почему после этой акции произошло уничтожение двух семейств? Я имею ввиду Баркли и Вермикатти! Это же те семьи, которые трогать нельзя! А они вырезаны, до последнего младенца!

— А что мешало этим господам начать переговоры с нами? Им разве не предложили уладить наши разногласия? Предложили! А гибель мужчин семьи Кальви — это был очень прямой намёк: садитесь за стол переговоров, или будет хуже! Но они оказались глухи и слепы. Так зачем, глухим, слепым, да еще и глупым людям продолжать жить? В свое время русские императоры предложили твоему семейству пойти на мировую. Я имею ввиду Ротшильдов, а не Локкерини, надеюсь, ты меня понимаешь?

Марко согласно кивнул, тем более, что такое письмо от русского императора Ротшильдам действительно поступало.

— Но вы рискнули и стали вкладывать деньги в русскую революцию. Только столь бесхребетный утырок, как наш последний император, мог такое снести молча. Сталин не такой! Никто не имеет право вмешиваться в наши внутренние дела. С нами можно договариваться, а распродажа табакерок для решения внутренних российских дел закончена! И не надо вот этой позиции: мы только передаем деньги, согласно предоставленным поручениям, мы ничего не знаем и не подозреваем. Не делайте из нас придурков с Привоза. Если через твой банк идет финансирование деструктивных элементов в нашей стране — этот банк будет уничтожен, а семья банкиров и владельцев банка вычеркнута из жизни. Почему? Потому что право имеем. И возможности в том числе! Вы, нувориши хреновы, стоите колом в горле миллионов простых людей. Запомните это, когда надо будет вас убирать, местные товарищи лесенку к вашему дому для нашего киллера поставят! Извини мой не самый лучший английский, надеюсь, смысл слов до тебя дошёл?

— Я даже могу сказать, что понимаю позицию вашего руководства, не могу сказать, что одобряю ее. Вы нарушили вековые правила, затронув неприкасаемые семьи. Это ошибочное решение. Поэтому меня уполномочили сообщить, что мы вынуждены отказаться от наших договоренностей. Это принесёт нам большие убытки, но… На нас давят, очень сильно давят, так что…

Марко Локкерини выглядел искренне расстроенным. Более того, чувствовалось, что факты, которыми оперировал его собеседник, вызывали у настоящего итальянца искренний отклик, что такое месть он понимал всеми фибрами своей души. Право на кровную месть — один из основополагающих принципов жизни итальянского мужчины.

— Скажите, Марко, а что произойдёт, если на международный рынок хлынет большое число технических и ювелирных алмазов?

— Цены на них резко упадут, впрочем, это целиком и полностью зависит от количества и качества предложенного ассортимента.

— О! Качество получше южноафриканских, на уровне лучших индийских, а количество — более чем достаточное! Считайте, что объем рынка за год удвоится, а за три года — утроится!

— О1 Нет, нет, это невозможно! Это будет катастрофа века!

— Скажите, какова доля Ротшильдов в Де Бирс? — задаю прямой и резкий вопрос.

— Я не могу это сказать, это закрытая информация.

Произнеся эти слова, Марко косится на шкаф, который стоил неподалеку от стола, за которым проходят переговоры. Более точно намекнуть, что разговор записывают, он не мог.

— В таком случае, я уполномочен заявить, что в СССР найдены большие месторождения алмазов, точнее, это выходы кемберлитовых трубок. Как вы понимаете, я тут выступаю в роли посредника. Мы заинтересованы в реализации наших алмазов, но не хотим и обрушения рынка. А вот долевое участие Ротшильдов в освоении этих месторождений более чем интересно и вашей семье, и нашему государству.

— Вот как? И какие условия сотрудничества?

— Как вы понимаете, это уже не наша компетенция, нужно, чтобы сюда приехал тот представитель семьи, который в праве решат такие вопросы, не обижайтесь, Марко, это пока что не вы.

— Нет, нет, Мигель, вы абсолютно правы. Такие вопросы могут решать только первые лица государства, мы только доносим до их ушей высказанные намерения. Поэтому, думаю, сюда приедет самый компетентный в данном вопросе представитель семьи.

— И теперь еще раз по тем семьям… Знаете, наш великий писатель Горький написал, что если враг не сдаётся, то его уничтожают.

— Горький? Говорят, он у ваших вождей в плену и большевики не выпускают его на лечение туберкулеза в Италию?

— Это чистой воды бред, Марко! Для нашего писателя создали условия, ничуть не хуже итальянских. У нас тоже есть места, где сама природа лечит туберкулёз. Но мы сейчас не о нём. Что мешало младшей ветке семейства Барухов пойти на переговоры с нами? Что мешало старинному аристократическому роду Вермикатти, который является управляющим состояниями настоящих старых семей Рима и Венеции пойти на переговоры? НИ-ЧЕ-ГО! Кроме самомнения и раздутого эго! Но теперь именно мы устанавливаем правила игры: финансирование (даже косвенное) контрреволюционных, подпольных или оппозиционных группировок ведет финансовую семью к полному уничтожению. Если вы боретесь с нашей страной на легальных площадках — финансирование или кредитование наших врагов — это тюрьма, как минимум, двадцать пять лет каторги, когда мы побеждаем. Чаще всего будем применять пожизненное заключение. Сотрудничество с СССР становится смягчающим фактором. Вот и все новые правили игры. И да, для нас нет и не будет неприкасаемых. Весьма просто и эффективно. И всё согласно Библии, которую вы уважаете, а мы отрицаем как извечную ценность, но некоторые ее принципы притворяем в жизнь. В том числе око за око зуб за зуб. Только в нашей интерпретации это звучит так: за око выбьем противнику оба, пусть ходит слепым, за один зуб — выбьем врагу все зубы до одного!

Я взял со стола папироску и с удовольствием закурил. И уже сквозь дым добавил:

— И поверьте мне, Марко, мы еще не не начали резать старые семьи, которые владеют старыми деньгами. Пока только их ближайшие слуги. Но если еще одно шевеление, и тогда никто нас не остановит. И очень много денег в старушке Европе поменяют своих хозяев.

* * *

Кремль. Кабинет Сталина

11 августа 1935 года

Сталин, прослушав запись разговора представителя Ротшильдов, Марко Локкерини и его неофициального представителя, Михаила Кольцова (Пятницына) остался доволен. Именно в такой неформальной обстановке и передаются самые важные условия, которые становятся ключами переговоров. Иногда они (негласными пунктами) ложатся в основании уже официальных договоренностей, их не отражают в бумагах, про них не говорят дипломаты, но эти кулуарные соглашения соблюдаются не менее точно, чем те, на которых стоят подписи глав государств. И выполняются они даже более строго, чем признанные и зафиксированные трудом дипломатов пункты и соглашения. Ибо дипломатические договора можно нарушить, отказаться от них, переиначить в свою пользу и извратить в выгодном для себя ключе. Но такие неформальные договоренности всегда соблюдаются точно согласно каждой произнесенной за кулисами событий буквы.

Иосифу Виссарионовичу пришлось по душе факт, что у него появился канал неформального общения с Западом, пусть и через посредников, при котором его человек оказался контактером с представителями Ротшильдов. Казалось бы — это не глава какого-то правительства или военный специалист, главнокомандующий армией или военный диктатор какого-то государства, а всего лишь семья финансистов, за которыми стоят более крупные акулы капитализма. Но эти акулы решают, кого можно съесть сейчас, а кого оставить на потом. И для Советского Союза критически важно, чтобы его оставили «на потом». А потом он настолько окрепнет, что даже таким акулам станет не по зубам! Особенно четко осознавая, что и как необходимо развивать, по каким путям прогресса идти, а какие стали тупиковыми, нереализованными на данном этапе исторического развития.

Что особо порадовало вождя, так то, что резко возрос спрос на бронированные автомобили по всей старушке Европе, и не только. Почему порадовало? Потому что три фирмы, которые производили в мире чистогана такие машины и переоборудовали (блиндировали) авто представительского класса принадлежали агентам влияния СССР в Англии, Германии и Италии. И сейчас они были завалены заказами, а небольшой заводик в Испании, который производил такие авто, сразу же реализовал все свои остатки со складов и получил заказы на год вперёд, что принесло хорошую прибыль республиканской казне.

Внезапно вождю показалось, что он упустил что-то очень важное. Минуту подумав, Иосиф Виссарионович перемотал пленку и начал слушать весь разговор с самого начала.

[1] Герб Ротшильдов — красный щит — рот (красный) шильд — собственно щит.

[2] Фраза из кинофильма «Бриллиантовая рука»

Глава двадцатая

Разговор по существу

Глава двадцатая

Разговор по существу

Московская область. Ступинский район. Семёновское. Дальняя дача.

13 августа 1935 года

Я не ожидал, что меня вызовут на разговор к Сталину. Еще большим сюрпризом оказалось то, что разговор будет происходить на Дальней даче. В моем мире её начали строить в тридцать седьмом, в этой же реальности — в тридцать третьем. Удивительно, но это сооружение весьма напоминало место жительства вождя в Кунцево, известное как Ближняя дача — такой же простой одноэтажный дом, чуть больше по размерам, с ухоженным парком, аккуратными дорожками, детской площадкой, если можно так назвать те несколько простеньких сооружений, которые предназначались именно для подрастающего поколения. Впервые я застал вождя в домашней обстановке, в окружении семьи. Молчаливый охранник, после тщательного досмотра провел меня к пруду, на берегу которого в кресле сидел вождь, в соседнем расположилась Надя, его жена, она выглядела не слишком хорошо — несмотря на то, что операция прошла успешно, процесс реабилитации затянулся. Дети занимались своими делами, шумно носились по берегу и купались.

— А Миша! Проходи! Наденька — познакомься, это товарищ Кольцов, наш выдающийся журналист. Правда, он сейчас нашел себя в другом деле, открылся с неизвестной стороны. Окна на даче — это его придумка.

— Здравствуйте, Миша, почему же, помню, вы брали у меня интервью. — Надя улыбнулась, но видно было, что настроение у нее аховое. Иосиф Виссарионович встал с кресла и произнёс:

— Как хороший хозяин покажу тебе мое место обитания. — посмотрел на часы и добавил: — Надя, отдыхай, тебе пора пить микстуру.

Тут же, как по мановению волшебной палочки появился человек в гражданской одежде, который поставил перед женщиной небольшой пузырек с темной жидкостью и стакан с водой. Вот только острый взгляд и военную выправку никуда не деть. Точно, охранник. Надежда морщась накапала в стакан какое-то количество капель и выпила, с чувством отвращения. Мы же направились по дорожке вдоль пруда. С дерева неподалеку орала какая-то пичуга, назвать это пением было бы сильным преувеличением, но вождя это совершенно не раздражало. Меня почему-то напрягало. Вообще я был весь на нервах, не понимая, к чему меня вызвали и что несет мне этот разговор.

— Миша, хочу узнать твое мнение, что всё-таи означает визит господина Локкерини? Насколько серьезным было, на твой взгляд, его заявление, что Ротшильды хотят прекратить сотрудничество с нами?

Ну вот, пошли вопросы по сути. К чему-то подобному я готовился. Посмотрим, насколько мое мнение совпадет с мыслями Хозяина. Но и кривить душой я не намерен. Буду говорить то, что думаю.

— Думаю, что Ротшильды решили воспользоваться ситуацией, и урвать у нас кусок побольше. Бросать эту программу им невыгодно — они получают от нас полновесное золото, а этот металл — хлеб этой семейки. Поэтому я воспользовался вашим разрешением слить информацию о якутских алмазах. Тем более, что нам выгодно это сотрудничество: Де Бирс старательно удерживает цены на драгоценные камни на достаточно высоком уровне — преимущество монопольного положения в отрасли. Но и нам продавать свои ресурсы за бесценок нет смысла. Так что, скорее всего, сюда на переговоры приедет целая делегация — не только Ротшильды, но и наследники Родса подсуетятся. Как говориться — лучшие друзья миллионеров — это бриллианты.

— Ха… скажешь тоже. — Иосиф Виссарионович шутку оценил. Кстати, при слове «слил» он немного поморщился, но смысл этого жаргонизма угадал, не стал меня поправлять.

— По намекам Марко Локкерини, под большим вопросом станет передача нам некоторых передовых технологий, имеющих и военное значение. Вот это самый трудный момент — именно эти договоренности не закреплены на бумаге, и их наши бароны могут попытаться обойти. Предлог — недовольство капиталистов, запреты правительств и такое прочее. В мире резко возрос спрос на охранные агентства, автомобили с блиндированием, в общем, нувориши серьезно опасаются за свои жизни. Я ведь намекнул своему собеседнику, что тем, кто честно работает с Советским союзом за свою жизнь опасаться не стоит. Но чего стоит нам опасаться — это усиление активности спецслужб западных стран. Особенно контрразведок. Им такое вольное поведение наших ликвидаторов как серпом по одному месту. И теперь на эти организации польется золотой дождь. Хорошо, что далеко не всё можно решить исключительно деньгами. Имеют значение и другие факторы, в первую очередь, человеческий. Пока мы строим социализм, создавая людям труда высокий уровень социальной защиты — репутация страны Советов как прообраза справедливого государства будет работать на нас. Репутация в этом мире имеет весьма серьезный вес. Даже Геринг вынужден вводить в Германии высокие социальные стандарты для рабочих.

— Хорошо, Миша, скажи, ты же понимаешь, что война неизбежна. В той или иной конфигурации, но она обязательно будет. Почему ты так активно занялся именно строительными делами? Внедрение новых технологий, массовое строительство? Чем это поможет в будущей войне?

— А разве строители социализма не достойны хорошего жилья? Уже сейчас? Не когда-то потом, а сейчас, чтобы люди почувствовали, что светлое будущее оно вот тут. Рядом, за углом. Стоит сделать еще несколько шагов — и вот оно, социализм? Патриотизм должен строиться и на том, что людям будет что защищать. Свой дом, свою семью, свою хорошую работу, возможность получения образования, наконец. Пенсии своих родителей, детские сады и бесплатные школы для подрастающего поколения. Они должны чувствовать, что не винтики в большом государственном аппарате. А важная часть государства… наверное так…

— А ты не допускал такой вариант, что тебе бы не поверили? Посчитали бы сумасшедшим, шпионом, врагом? Просто расстреляли бы, не разобравшись, и всё, нет человека, нет проблемы?

Мы дошли до небольшой уютной беседки, где и расположились с удобством: на лавках предусмотрительно разложили небольшие подушечки, так что сидеть было более чем комфортно. На столике, как будто специально для нас, расставили вазочки с вареньем и печеньем, стоял заварник, накрытый аккуратной вязаной салфеткой, горячий чайник исходил паром. Но чай меня сейчас не заботил совершенно.

— В моё время, Иосиф Виссарионович, была очень популярна литература про «попаданцев». Ну, это как «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена.

Сталин утвердительно кивнул головой, мол, в курсе, он тоже не притрагивался ни к чаю, ни к печенью.

— Так вот, очень много книг было именно про попаданцев или на Великую Отечественную войну, или перед ней. И модели поведения героев были разными, очень разными, в зависимости от авторских убеждений. Кто-то просто воевал, стараясь убить как можно больше врагов, стараясь при этом оставаться незаметным, кто-то пытался выйти на партийное руководство и стать советником Сталина, кто-то прятался от всех и заботился только о своей шкуре, прикрываясь красивыми лозунгами и либеральными идеями. И, если честно, то те, кто просто спасал свою шкуру вызывали у меня только презрение, то те, кто честно воевал, но не пытался как-то кардинально что-то изменить — только сочувствие. Но и осуждение. Почему?

Я не заметил, что разволновался, встал со скамейки и стал ходить вдоль беседки, что удивительно, вождь меня не осадил, напротив, внимательно наблюдал за моими перемещениями, что-то анализируя.

— Я не могу понять, как можно жить с осознанием того, что эта война унесет двадцать семь миллионов жизней наших сограждан, большинство из которых — мирное население, и не пытаться хоть как-то передать стратегически важную информацию руководству? Как можно не пытаться прорваться наверх, да. рискуя жизнью, рискуя быть признанным идиотом, рискуя всем. Но если на одной чашке весов — твоя жизнь, а на другой — миллионов соотечественников, то говорить, по-моему, не о чем. Знаете, как расплодились в стране подпольные миллионеры? Была такая тема: в осажденном Ленинграде, где дефицит продовольствия был кошмарным, некоторые дельцы за продукты выменивали бесценные произведения искусства, драгоценности. Это стало основой их будущих состояний. Мразь человеческая! Они еще утверждали, что спасали жизни людей! Твари! А сколько ценностей немцы вывезли из СССР? Поездами прятали их в тайных тоннелях. Почему бы не добраться до такого поезда и счастливо жить за границей. Наплевав на всех и на всё? Моя-то семья выжила? Что МНЕ до этого? Но я так жить не могу. Совесть не позволяет. Наверное, всё-таки совесть. Мне было очень страшно открыться, товарищ Сталин. Не скрою, очень страшно. Но боялся я не столько за свою жизнь, сколько за то, что мне не поверят. Но я был готов к тому, что эту жертву надо принести, что так поступить будет правильно.

Сказав последние слова, я без сил опустился на лавку.

— Чай пей, остынет. — буркнул Иосиф Виссарионович, а потом добавил, неожиданно с теплотой в голосе: — Хорошо, что я не ошибся в тебе, товарищ Пятницын.

* * *

Москва. Улица Строителей

5 ноября 1935 года

Ноябрь тридцать пятого года должен был быть теплым, но прогноз погоды ошибся — сегодня прошел первый снежок. Вот только люди, собравшиеся на митинг, этого не ощущали. Совершенно. Их лица сияли от восторга, ибо происходило событие, прямо скажем, эпохальное. На большой трибуне расположились руководители советского государства. Из громкоговорителей звучал усиленный голос первого секретаря Московского горкома партии Лазаря Кагановича.

— Товарищи! Накануне великого праздника — годовщины победы Октябрьской революции мы сдаем в эксплуатацию целый жилой район, выстроенный для работников столицы. Впервые строительство проводилось по единому плану, новыми, ускоренными методами панельного строительства. И выстроен весь район был в рекордные сроки! Наша главная цель — расселить рабочие бараки, дать советским гражданам достойное жилье. И такой опыт массового строительства обязательно будет подхвачен и использоваться во всем нашем рабоче-крестьянском государстве! Партия и правительство проявили неусыпную заботу и постоянно держали возведение этого района, который получит название «Строителей» под контролем! Двести многодетных семей получат отдельные квартиры, более тысячи двухсот семей из бараков переселятся в коммунальные квартиры. Мы в рекордные сроки возвели двадцать пять тысяч квадратных метров жилья, с сопутствующей инфраструктурой- школами, детскими садами, магазинами, кинотеатром. Почти шесть тысяч москвичей переселятся из бараков в приличные условия! И это только первый шаг! Нам предстоит строительство множества таких районов. Партия и правительство, товарищ Сталин лично заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее решить квартирный вопрос не только в столице, но и во всей стране.

Чувствовалось, что Каганович будет еще вещать и вещать. А что тут такого? У него работа такая. Правда. надо отдать должное Лазарю Моисеевичу, организатор он мощный. И сразу придумал, как одним махом решить несколько проблем. Стоило только сказать метростроевцам, что при выполнении плана по вводу в строительство первой очереди метрополитена они получат ведомственное жилье в новостройке, как темпы прокладки метро выросли почти вдвое! И да, среди тех, кто получил ключи от квартир и комнат — не только метростроевцы, но и строители, поэтому и квартал решили так назвать. А что? Знали, что строят и для себя. Поэтому трудились как положено, а не как умеют. А квартиры разыгрывались среди отобранных товарищей лотереей. Что вытянул — то и твоё. А ещё более удивительным оказалось отсутствие на стройке обычного бардака и воровства. Как сказал Лазарь Моисеевич, личная заинтересованность товарища Сталина? Ну-ну…

Надо сказать сразу, что Иосифу Виссарионовичу дома-панельки, которые в наше время назвали хрущёвками, не понравились. Он приезжал сюда, смотрел, откровенно крутил носом. Сталин любил высокие потолки, у него и на дачах в одноэтажных домах, высота помещений была от пяти до десяти метров, не ниже! А тут стандартные два семьдесят. Почему так? Ниже потолки — больше жилья можно вместить в определенную кубатуру помещения. Дело в том, что по такой технологии супервысокого жилья не построить. Оптимально — четырех-пяти — этажки. Единственное отличие от хрущоб — это довольно большие кухни. Коммунальные квартиры на четыре семьи с перспективой расселения все-таки требуют, чтобы на кухне поместились, как минимум, четыре плиты. Но учитывая низкую себестоимость жилья и скорость его возведения, то пришлось с этим смириться. А вот тот факт, что рабочие семьи получат более приемлемые условия жизни, имел серьезный пропагандистский эффект. И еще один из факторов решения вопросов текучести кадров. Перспектива жить лучше, если ты передовик производства, кого угодно заставить задуматься. Оказывается, у нас умеют строить быстро и качественно, если захотят.

В общем, для моей строительной эпопеи этот пуск — вроде лебединой песни. Еще о время августовской встречи сказал мне вождь, что хватит заниматься этими делами, да, они важны, но ты нужен мне для других задач. У тебя взгляд на вещи с другой точки зрения, не так, как у местных товарищей, так сказать, хроноаборигенов. А ситуация на дворе — предвоенная, Германия быстро восстанавливает именно производство оружия, готовиться к реваншу. И партии, и товарищу Сталину лично важна аналитика именно с этой точки зрения, мол, что делать, чтобы война не пошла по тому сценарию, что в моём времени, чтобы победа над миром капитала и чистогана была полной. Пусть пока что только в Европе. Мы тогда много говорили и о весьма вероятном аншлюсе Австрии, фактически, как о неизбежном зле. Слишком многие карты легли так, что этот процесс не остановить. И о Чехословакии. Ведь именно Мюнхенский сговор стал той отправной точкой, после которой Вторая мировая война стала неизбежной реальностью. О чём точно сказал Черчилль. И тут было решено создать небольшой отдел чисто под меня, аналитика и ничего более. И предложения. Исходя из изменившейся обстановки надо понимать, что можно остановить захват Чехословакии, даже военной силой — Польша сейчас контролируется нами и препятствий для оказания помощи чехам не будет. Но не приведет ли это к образованию альянса Великобритании и Германии, направленной против СССР? Залегендировали конторку как литературное агентство, издательство «Фантастика». Типа собрали молодых толковых писателей, будем книги про будущее писать и про это самое будущее рассуждать. И чего-то даже печатать будем. Пригодилось, что я журналист и писатель. Да, припомнили мне литературные таланты моего бывшего… Я Кольцова имею ввиду, если что.

А сейчас на трибуну вышел Сталин. Народ замер, хотя давно бы ломанулись в новое жильё, но тут площадь сразу же притихла. Ждут. Сталин меня своим выступлением ошарашил.

— Мы строили, строили, и, наконец, построили! Хватит разговоры разговаривать! С новосельем вас, товарищи!

Всё! Коротко и по существу! Только кто ему про Чебурашку рассказал? Или это был я? Не… не припомню! А народ сразу ломанулся по домам, надо сказать, что Каганович, если это был он, думаю, что да, организовал это дело на высшем уровне. Кордоны милиции направляли людей, разделив на потоки, к нужным домам — всё проходило спокойно, чинно, без давки и криков, новосельцы имели ордера, на месте получали документы на жилье, тут же находился транспорт для перевозки вещей и команды грузчиков из добровольцев, которые за пол-литра помогали перенести вещи из подъехавших машин по домам. Из громкоговорителей лилась веселая музыка, накрывались импровизированные столы, наши люди на такое дело умеют самоорганизоваться, только волю дай. А я отправился домой. И меня грело ощущение того, что сделал что-то важное и нужное. Еще один эпизод жизни остался позади. А что впереди — это не известно. Ну и ладно. Придет время — будет и пища.

Глава двадцать первая

Астраханский бунт

Глава двадцать первая

Астраханский бунт

Астрахань. Красная набережная. Сетевязальная фабрика

12 марта 1936 года

Ничто не предвещало неприятностей, вообще ничего. По стране прокатилась волна обсуждений проекта новой Конституции СССР, в котором, во-первых, понятие «диктатура пролетариата» незаметно исчез, зато появился и обосновывался принцип народовластия. Во-вторых, предполагалось проведение выборов в органы народной власти на альтернативной основе, то есть, выдвижение на одну должность нескольких кандидатов, а уже народ выберет, кто из нах более достоин. Вся власть сосредотачивалась в руках советских органов, а партийные организации должны стать главной направляющей и окормляющей идеологию организацией, но в хозяйственные и управленческие органы не вмешиваться. Исчез и принцип самоуправления республик, как и термин «советская республика»– все образования входили в состав государства на правах автономий, без возможности выхода из состава страны. Наконец, снимались все правовые ограничения на представителей так называемой «буржуазии», куда была отнесена и интеллигенция — научная, техническая и творческая. Теперь их права уравнялись с остальными гражданами, исчез термин и о «социально близких» слоях населения, к которым, по молчаливой договоренности, относили антисоциальные элементы. Появилась и отдельная статья о возможности возвращения в страну белоэмигрантов, которым ничего не грозило, если они не являлись военными преступниками.

В общем, это был серьезный шаг в сторону демократизации страны, шаг, который Сталин пытался совершить и в ИНОЙ реальности, вот только ТАМ он не учел, что новая партийная бюрократия, которая ему безусловно подчинялась, пойдет на откровенный бунт, да еще привлечет на свою сторону репрессивные органы. Противостоять Ежову плюс партийным бонзам Сталин не сумел. Он свое отыграл, но позже. Тогда же пришлось отступить. Но теперь ситуация изменилась кардинально: во главе НКВД стоял преданный ему и делу построения социализма (который в сталинском варианте сильно напоминал государственный капитализм) Киров, да и бюрократов нового призыва он прижал весьма серьезно. А еще была его тайная гвардия — организация под руководством Абакумова, органы контроля (где верховодили такие изначально неподкупные личности, как Надежда Аллилуева, Мехлис, Землячка. Поэтому, запустив широкое обсуждения проекта новой Конституции в массы, Иосиф Виссарионович предполагал, что дискуссия будет жаркой, кому-то, особенно региональным элиткам, он станет костью поперек горла. Но ничего они поделать не смогут. Реальность же превзошла ожидания. Ты опираешься на народ и его мнение? Вот именно в эту цель и нанёс удар враг.

Астраханская сетевязальная фабрика переживала очередной подъем. Надо сказать, что это было предприятие с долгой историей, в которой случались и взлеты, и падения. И чего было больше? Наверное, борьбы. Поясню эту мысль: места тут рыбные, а рыбный промысел без сетей — это одно издевательство. С появлением больших артелей, которые занимались этим важным и доходным делом, плести сети самим работникам стало просто невыгодно. И в 1911 году началось строительство небольшого каменного корпуса, в котором через год запустили сетевязальную фабрику, установив машины, купленные за границей. Сперва их было всего пять штук, а фабрика имела такие отделения, как вязальный участок и вспомогательный, в котором расположились штопальный, шпульный, размоточный и упаковочный аппараты. Так что на фабрике не только делали новые сети, но и осуществляли ремонт уже проданной продукции. Этот завод появился по инициативе местных предпринимателей — Гаврилы Белугина и Петра Буракова. И называлось оно «Товарищество механической сетевязальной фабрики Белугина и Буракова». Директором производства на долгие десять лет стал один из владельцев — Белугин. В 1912 году предприятие запустили, а уже в тринадцатом расширили, добавив семь сетевязальных машин, закупив дополнительное оборудование, для которого надстроили второй этаж, ибо продукция оказалась весьма востребована на внутреннем рынке. Артели рвали сети буквально со складов.

(Астрахань рыболовная)

Надо сказать, что в погоне за наживой оба астраханских предпринимателя к рабочему люду относились как к скоту: условия работы на фабрике были крайне суровыми. И это учитывая, что большую часть работников составляли женщины. В помещениях не было нормального освещения, вентиляции, работающие по девять часов с одним пятнадцатиминутным перерывом в две смены работницы целый ряд процессов оказались вынуждены осуществлять вручную. И всё это за мизерную почасовую зарплату!

С началом Империалистической фабрика пережила первый серьезный кризис, связанный с упадком рыбных промыслов. Казалось бы, страна воюет, необходимо наращивать производство продуктов питания, наоборот, расширять поставки рыбы как ценного белкового продукта. Но не в этой России! Население голодает? Так это проблемы самих голодающих! Всегда царская власть к простым смертным относилась как к человеческому мусору. Спасла только благотворительность. Но скольких она смогла вытянуть из пучины голодной смерти по сравнению с теми, кто помощи так и не дождался? Тем не менее, фабрика как-то держалась на плаву, хотя несколько раз и возникала угроза ее полного закрытия. В самой Астрахани возникло множество мелких артелей, которые вязали сети — они обходились конечному потребителю немного дешевле. Всё изменилось в двадцать пятом году. Рыбную промышленность решено было поднимать, страну, истощенную Гражданской войной, следовало накормить. В этом году все сетевязальные кооперативы и фабрика Белугина и Буракова вошли в одно предприятие «Сетеснасть», всё оборудование и рабочая сила сконцентрировалась именно на фабрике, а производство возглавил новый директор, Дмитрий Ладягин.

(промышленное оборудование сетевязальной фабрики)

Благодаря его усилиям, было закуплено новое оборудование, произведена реконструкция производственных помещений, в тридцать третьем приобрели дополнительно три десятка импортных сетевязальных машин. В следующем году Летягин сумел добиться того, чтобы в ассортименте его продукции появились маскировочные сети. И это оказалось в буквальном смысле, прорывом на новые высоты. Количество только основных сетевязальных агрегатов перевалило за сотню! Армия стала заказчиком такого объема продукции, что предприятие стало чувствовать себя более чем уверено.

После рабочей смены рабочий коллектив Астраханской сетевязальной фабрики собрался на митинг, посвященный обсуждению недавно опубликованного проекта конституции СССР. Интерес был еще и в том, что в связи с изменениями в основном законе страны, предполагалось и изменить ее название, при этом гражданам для обсуждения были предложены такие варианты: Союз Советских Социальных Республик (фактически, тот же СССР, только в профиль), Союз Советских Автономных Республик (ССАР), Советская Социалистическая Россия (ССР), Советская Республика Россия (СРР), Советская Социалистическая Республика (ССР), Советская Социалистическая Республика Россия (ССРР). Наверное, наиболее точно концепции нового государства отвечало второе наименование, но решать должен был народ, о чем его заранее уведомили.

На пустыре у фабрики установили импровизированную трибуну, рядом с которой разместился актив предприятия: ее директор, Дмитрий Степанович Ладягин, главный инженер Алексей Трофимович Верхов, глава профсоюзного комитета Валентина Серафимовна Корчина, парторг Никита Сергеевич Хрущев. После оглушительного провала на экзаменах в Промакадемии, Никита Сергеевич пошёл по партийной линии, работал в Туркестане, на различных должностях, но, как только выпала возможность перебраться поближе к европейской части страны — в Астрахань, тут же ею воспользовался. И хотя размен поста второго секретаря райкома партии в каком-то полугорной дикой приграничной местности на освобожденного секретаря не самого большого в Астрахани завода[1] казался не самым выгодным делом, но убраться почти от самой границы Союза того, однозначно, стоило. Тем более, что Никита женился, как он смог снова выцепить ту же женщину, это знает только Господь. Оказывается, в этом варианте истории он встретил Нину Кухарчук почти в тоже время, что и в РИ, в двадцать втором, но тут они сошлись намного позже, не смотря на фиаско Никиты в Промакадемии, Нина вышла за него замуж и уехала с супругом в Тмутаракань. И это произошло в тридцать первом, причем они, в отличии от РИ сочетались официальным браком[2].

Собрание открыл парторг, кратко (что было удивительно) огласил повестку митинга и пригласил выступить директора завода Ладягина. Дмитрий Степанович подошел к своему докладу более чем ответственно: он внимательно заранее изучил проект, и теперь кратко, но по существу описал изменения в основном законе страны, высказал своё мнение о прогрессивном характере перемен, которые должны улучшить качество жизни трудового народа. Особенно уделил внимание тому, что инженерно-технический персонал приравнивался в правах к трудовому народу, что его лично особенно порадовало. И сказал, что ему больше всего импонировало бы оставить название СССР, так как изменение названия страны в глобальном ключе, это большие финансовые расходы, а государство у нас находится в режиме промышленного строительства и жесткой бюджетной экономии.

Еще более кратко и блекло прошли вполне себе дежурные выступления работницы сетевязального аппарата Нины Сомик и грузчика транспортного отдела Паши Рудого. И тут слово взял сам Никита Сергеевич, народ, уверенный, что он подобьет итоги их дежурного собрания и все, наконец-то, разойдутся по домам, в своих ожиданиях быстро разочаровались. Вот тут только все и начиналось!

— Товарищи! Предложенная коллективом авторов нашему Политбюро проект Конституции — это мина под советскую власть! Это извращение всех ленинских принципов, заложенных в основу нашего Советского государства, и я вынужден сказать об этом всему коллективу нашего завода!

Народ опешил. Времена митингов-дискуссий канули, вроде бы, в далекое прошлое. Это еще в Гражданскую, да первые послевоенные годы такое случалось. Сейчас, вроде как не было принято. Народ замер в предвкушении скандала или еще какого интересного действа. Народ внутренне приготовился наслаждаться скандалом: будет о чём рассказать соседям!

— Самые главные недостатки этого проекта в отступлении от нескольких ленинских принципов. И первый из них — это принцип руководящей и направляющей роли партии. Авторы проекта (Хрущев опасался назвать этот проект сталинским, ибо тогда с него народ мог и шкуру спустить) отходят от этого принципа, они допускают к конкуренции на выборах любых элементов, в том числе и тех, кто совсем недавно боролся с советской властью. Почему я так говорю? Да потому, что в проект заложена еще одна мина под нашу советскую власть — амнистия белогвардейцев и эксплуататоров-мироедов. Если ты не держал винтовку в руках или не воевал, так получай прощение и живи в нашей стране спокойно! И по той же Конституции твои права никто ущемлять не будет, значит, тебя могут выбрать в любые органы власти. И снова нами будут править буржуи и генералы!

Никита нагнулся, сорвал с ноги ботинок и заколотил им по трибуне, недавно прошел дождь, земля была влажная, и с подошвы ботинка срывались комки грязи, многие из которых оседали на лысом черепе и столь же лысой физиономии народного трибуна.

— Не допустим! — заорал он в политическом оргазме.

Народ охнул, но продолжал с интересом слушать.

— Руководящий и направляющий принцип руководства партии большевиков подразумевает неусыпный контроль за всеми сферами социальной жизни, в том числе и за состоянием дел в рабочих коллективах. Согласно эти положениям, недопустимо, чтобы таким большим коллективом руководил человек, не имеющий партийного билета!

Народ охнул.

— Гражданин Ладягин показал себя неплохим специалистом, но, не имея партийного образования, ведет недальновидную политику, не понимает сложившегося политического момента, не дает возможности предприятию развернуться во всю мощь и показать силу социалистического хозяйствования. Нам предлагают сейчас провести программу строительства жилья для работников фабрики. Я согласен с товарищем Летягиным, улучшить жилищное положение рабочего класса задача важная. Но не сейчас, товарищи! Отвлекать рабочее время и ресурсы на строительство, а оно может быть сделано только нашими силами. И это в то время, как мы перевыполнили план всего на полтора процента! Тратить наши силы, отвлекать работников предприятия от выполнения плана — это в корне неправильная тенденция. Тут попахивает саботажем, товарищи! Почему не принять решение о том, чтобы работать еще два часа в смену. За счет этого мы сможем увеличить производство нашей продукции, в том числе, по заказу нашей доблестной красной армии! Предлагаю немедленно принять решение об увеличении рабочего времени, товарищи! На добровольной основе!

— А скажи, как оплачиваться будут сверхурочные? — послышался грубый голос из толпы.

— Как вы можете, товарищи, этими мелкобуржуазными интересами жить? Это — наша святая обязанность, перевыполнить план, выйти в передовое предприятие треста «Главрыба»[3]. При чем тут эти меркантильные деньги? — возмутился оратор.

— Значит, не заплатят ни шиша? — догадались в толпе. Народ заволновался.

— Да, оплаты не будет, а будет переходящее красное знамя как передовому предприятию сетевязальной промышленности.[4] Но мы, коммунисты Астраханской сетевязальной фабрики, не только занимаемся огульным критиканством, как может показаться кому-то из несознательных товарищей! Мы предлагаем и выдвигаем прямо сейчас, на собрании, на должность директора нашего предприятия проверенного коммуниста с почти десятилетним стажем, простого рабочего упаковочного цеха, Вихрастого Степана Яковлевича!

Народ стал усиленно чесать затылки. Вихрастый был известен крупной статью, недюжинной силушкой, да совершенно диким пристрастием к спиртному. Таскать тяжелые тюки с сетями это ему не мешало. Более того, частенько он выпивал в коллективе с самим Никитой Сергеевичем, но представить Стёпку директором завода как-то ни у кого не получалось.

— А еще один важнейший, я бы сказал, принципиально важный недостаток нового проекта Конституции в том, что в нём убрано положение о самоопределении наций и народностей, исключена даже теоретическая возможность выхода из государства национальных образований, в первую очередь, союзных республик. Это же за что, получается, мы боролись, чтобы свергнуть царя и его приспешников и снова водрузить себе на шею генерал-губернаторов? Владимир Ильич Ленин лично отстаивал этот принцип самоопределения и возможности отделения республик, как основополагающий принцип советского государства! И как так получилось у неизвестных товарищей этот постулат так легко отбросить и вернуться к реакционным царским временам? Задумайтесь над этим, товарищи!

Народ задумался и усиленно залузгал семечками.

— Товарищи! Возникает впечатление, что группа заговорщиков просто ввели в заблуждение, обманули товарища Сталина! Нам надо помочь ему определиться с друзьями и врагами, найти ту самую гадину, которая извратила ленинские заветы и расстрелять эту гниду!

Раздались жидкие и несмелые аплодисменты. Народ недоумевал.

— Нам надо обратиться к нашим старшим товарищам, верным соратникам Ильича, его вдове, Надежде Константиновне Крупский, многие из них сейчас оттерли от власти, задвинули на незначительные посты! Нам надо помочь товарищу Сталину вернуть их к власти! А потому предлагаю прямо сейчас выдвинуть на областную партийную конференцию делегатами товарищей Сомик, Вихрастого и Колбасьева. И послать делегатом на внеочередной, XVIII съезд партии меня, товарищи, именно я смогу защитить интересы партии и открыть товарищу Сталину глаза на происходящее предательство партии и дела Маркса-Ленина-Сталина! Прошу голосовать, товарищи!!!

— Погодь, товарищ парторг. Тут у нас есть кому что сказать по твоим вопросам. — раздался тот самый, не менее противный и грубый голос из толпы.

[1] Традиционно, самыми большими предприятиями Астрахани были судостроительный и судоремонтный заводы, да еще вагоноремонтный завод, пожалуй.

[2] В РИ Никита и Нина повстречались в том же 1922, стали жить вместе с 1924, а брак оформили в 1965.

[3] Та самая, которая фигурировала в «Собачьем сердце»… Абырвалг…

[4] Всего было три крупных предприятий этой отрасли, которые к тридцать пятому году имели в общей сложности около двухсот сетевязальных машин.

Глава двадцать вторая

Всем сестрам по барабану

Глава двадцать вторая

Всем сестрам по барабану

Астрахань. Красная набережная. Сетевязальная фабрика

12 марта 1936 года

Сквозь толпу работников, представленную в основном женщинами, подобно могучему ледоколу старясь некому не отоптать ноги, осторожно, но целенаправленно к трибуне добрался мастер упаковочного цеха, Максуд Сафарович Мирзоев. Крупный, тяжеловесный, как говориться, косая сажень в плечах и пудовые кулаки в придачу. Этот касимовский татарин считался на заводе человеком авторитетным, более того, он был принят в партию за год до появления на заводе Хрущева и, откровенно говоря, Никите Сергеевичу активно не нравился.

— Но товарищи, мы должны… — попытался вставить свои пять копеек Никитка, только ему больше слова сказать не дали. Спокойным движением руки Мирзоев отодвинул парторга от трибуны и занял его место. Побагровевший Хрущ одел туфлю, которую еще сжимал в руке, как Ленин кепочку, медленно отошёл к столу президиума. Но на место не сел, готовый в любой момент выскочить на авансцену. Ему очень не понравилось, что сценарий митинга пошёл не по плану.

— Товарищи! Хочу сказать несколько слов по поводу выступления предыдущего оратора. — раздался над толпой густой, мощный бас татарина. — Начну с кадрового вопроса, потому как сказал товарищ Сталин, что кадры решают всё. Я имею ввиду нашего директора, товарища Ладягина. И кому это не нравиться, что наше предприятие постоянно перевыполняет план? Благодаря Дмитрию Степановичу, наш завод получил новое оборудование, обрел новое дыхание, мы получили большие заказы на маскировочные сети для армии, а теперь и флот прислал своих представителей, чтобы закупить маскировочные сети для катеров и кораблей речных флотилий, береговой охраны. Приезжали и представители НКВД, точнее, пограничной охраны, их тоже заинтересовала наша продукция. Именно благодаря нашему директору мы смогли расширить станочный парк и сейчас стали самым крупным предприятием в отрасли[1]. Но, самое главное, благодаря правильной организации работы наше предприятие в последние три года снизило показатель по браку до одного процента. Поэтому и премируют нас, и выделяют на фоне других фабрик. Более того, по итогам социалистического соревнования переходящее красное знамя в любом случае достанется нашему предприятию. Так зачем начинать перерабатывать по два часа в смену?

— Чтобы увеличить количество выпускаемой продукции! — не выдержал и выкрикнул от президиума Хрущёв.

— Так это, товарищи, натуральный волюнтаризм и очковтирательство!

У не ожидавшего такой резкой отповеди Никиты Сергеевича нижняя челюсть отвисла, а глаза вылезли из орбит от возмущения. Лицо побагровело еще больше, так что профорг, товарищ Корчина, испугавшись, что парторга хватит удар, силком усадила его на место и стала отпаивать водой.

— Поясню свою мысль. — невозмутимо продолжал вещать с трибуны мастер. — Мало того, что рабочие и работницы ничего не получат за переработку, как планирует сделать товарищ парторг, так еще и ухудшатся показатели брака, потому что уставшие работницы непроизвольно станут его допускать, да еще и износ оборудования, следовательно, больше остановок из-за поломок. И что мы получим в итоге? Незначительно нарастив выпуск продукции, увеличим процент брака. Наши показатели уйдут вниз и не видать нам переходящего красного знамени, как своих ушей! Хорошо! Пусть удастся всё-таки перевыполнить план. Но у нас экономика плановая. Трест «Главрыба» заберет ровно столько сетей, сколько они заказали, так и военные тоже не будут забирать больше, чем уже оплатили. Так?

— Верно говоришь, верно! — раздался женский звонкий голос.

— Значит, на складах у нас задержится нереализованная продукция. А на нее уже уйдет нитка, да упаковка. А лимиты нам выделили на план плюс два процента на вероятный брак. И перерасход ресурсов приведет к тому, что мы провалим месячные планы к концу года. Лишимся премий и зарплату нам снизят. Поэтому я и считаю, что рвать жилы, если план спущен и нет срочной необходимости перевыполнять его — это и есть волюнтаризм. Будет задание партии и правительства срочно нарастить выпуск, так в две смены работать будем, но выполним это задание. А так. лишь бы сеть плести, а там трава не расти — так мы делать не будем!

— Верно!

— Правильно говоришь, Максуд.

— Так это и есть задание партии, я ведь его озвучил! — трепыхнулся с места Хрущёв.

— То есть, ты хочешь сказать, Никита Сергеевич, что это задание тебе поставила партийная организация? Области или города? Говори, парторг, я ведь пойду и уточню, так что давай, кто конкретно тебе такое задание поставил? Или это твоя личная инициатива?

— Это инициатива партийной организации, поддержанная сверху. — попытался выкрутиться Хрущ, но не в этот раз.

— Что-то я не помню, чтобы такой вопрос на собрании партийной организации обсуждался, а я был на всех заседаниях, ни одного не пропустил. Предъявите протокол, товарищ парторг?

— А?… Что? Нет, в сейфе лежит, после собрания предъявлю…

— Нечего тебе предъявлять, Никита, не было такого! — неожиданно из зала осадили Хрущёва, который внезапно из бордово-красного стал мертвенно бледным.

— Теперь по поводу программы строительства жилья для работников и работниц фабрики.

Народ притих, потому что этот вопрос касался почти что каждого.

— Я был в горкоме партии и говорил с инструктором Подшиваловым, Лукой Силовичем. Ситуация такая, товарищи. Наш завод имеет отличные показатели по выпуску продукции и низкому уровню брака. Это действительно так, товарищи! В Астрахани мы вошли в тройку с самыми высокими показателями. И Лука Силович гарантировал нам выделение лимитов на стройматериалы для строительства жилья для наших работников. Хватит семьям наших работников и работниц ютится по баракам да съемным углам! Более того, низкий показатель брака позволяет выделить дополнительные лимиты, технику, от нас только строители для выполнения подручных работ. Мы тут в цеху покумекали и решили, что сможем уменьшить смену рабочую на десяток человек, как вы понимаете, сильных мужиков, которым грузы таскать не привыкать. Это без потери темпов работы в цеху. Еще два человека можно снять со склада и двух из транспортного цеха, одного даст заводоуправление. Вот, получится достаточное количество рабочих на подсобные работы. Так что нет никакого смысла эту программу останавливать, наоборот, городская партийная организация заинтересована в том, чтобы как можно быстрее наши товарищи переехали из бараков в улучшенное жилье. Так зачем нам ютится в бараках, если мы можем начать строится, да еще не снижать при этом плановые показатели фабрики?

— Даешь жильё! Хватит жить в бараках!

Да, аудитория явно оказалась на стороне Мирзоева. Тот невозмутимо переждал, когда выкрики смолкнут, и продолжил:

— Как написал товарищ Сталин, «достойному работнику — достойное жильё!» А раз мы получились этого достойны, то и нечего задних пасти! Если всё как следует организуем, то уже к концу года часть наших людей из бараков отселится! Кто «за» это предложение, прошу голосовать!

Поднялся лес рук.

— В речи товарища Хрущёв прозвучала критика некоторых положений проекта новой Конституции. Не понравилась товарищу парторгу положение о роли партии, так его руководство как раз и показывает, что в производственные дела, в которые он ни ухом, ни рылом, парторгу влезать и не надо! Партия направляет и занимается идеологией! И это правильное решение, товарищи! Как и правильно то, что выборы будут проходить среди нескольких кандидатов. И если тебя, партийного активиста, народ не хочет видеть в руководстве, ибо ты ничего в делах производственных не смыслишь, так прокатят тебя на выборах! И это заставит партийных руководителей к своей работе относится более ответственно и прислушиваться к голосу народа! И никакого комчванства, товарищи!

Раздались аплодисменты.

— И зря товарищ парторг боится, что понаехавшие бывшие смогут снова прийти к власти. Кто проголосует за белого офицера, который воевал против народа? Никто! Так чего нам боятся возвращения бывших? Пусть трудятся и своими силами доказывают, что достойны прощения за свои грехи перед народом! И еще, по поводу права наций и республик на отделение от СССР. Кто-то верит в то, что кто-то захочет отделиться? Нет! Так зачем держать этот принцип в Конституции, если им никто не будет пользоваться? Товарищ Сталин не раз подчёркивал, что теория Маркса-Ленина-Сталина не догма, а руководство к действию. И если сейчас нет никакого смысла в отделении от СССР, то зачем этот принцип оставлять в законе?

— Верно!

— Неча бумагу переводить!

— Народ и партия едины! Не надо нам отделения!

Раздались выкрики с мест.

— Теперь еще по поводу персоналий, тут товарищ парторг предложил выдвинуть в делегаты съезда и партийной конференции групп товарищей, с собой во главе. Хочу заметить, что тут наш партийный руководитель грубо нарушил устав и порядок, принятый в нашей большевистской организации. Делегатов съезда может выдвинуть только областная партийная конференция, а не рабочий коллектив. А кого выдвинули на партийную конференцию? Друзей и собутыльников товарища Хрущёва? Это что такое, как не групповщина и кумовство? Предлагаю за волюнтаризм и кумовство снять Никиту Сергеевича Хрущёва с должности парторга нашей фабрики! Кто за это решение? Кто против, кто воздержался? Подавляющим количеством голосов решение принято!

Никита с ужасом смотрел на лес рук, голосовавших против него. Он уже понимал, что это — конец. Его партийной карьере, его надеждам, его поддержке.

— Предлагаю выдвинуть парторгом организации мастера сетевязального цеха, Клавдию Васильевну Рощину.

И это предложение прошло практически единогласно, против голосовала только небольшая группка «друзей» Никиты Сергеевича.

— Поставить перед партийной организацией вопрос об исключении Никиты Хрущёва из партии за кумовство и волюнтаризм!

И это решение прошло уже практически единогласно, поскольку даже собутыльники бывшего парторга голосовать «против» не рискнули.

Митинг вскоре закончился принятием резолюции в поддержку нового проекта Конституции, большинством голосов предложили оставить название страны СССР.

* * *

Астрахань. Набережная

19 марта 1936 года

По набережной медленно шли два человека, оба одеты в полувоенные френчи без знаков отличия, у обоих в руках вместительные кожаные портфели. И, если в одном легко было узнать бывшего парторга и коммуниста, Никиту Сергеевича Хрущёва, то второй, невысокий, щуплый товарищ в очках с массивными плюсовыми линзами, постоянно прищуривавший близорукие глазки, сверкая гневным взглядом из-под тяжелых густых бровей, старался выглядеть максимально незаметно.

— Да, обосрался, ты Никита! Серьезно так обосрался! А мы возлагали на тебя серьезные надежды…

— Пал Ильич, так это… не ожидал я, что враги мои так резко выступят… Вот…

— Не ожидал он! Ты обязан был этого Мирзоева и всю его шайку заранее, подчёркиваю, заранее, исключить из партии и опорочить! А там, мы бы и донос сострочили, за них бы органы взялись. Потом отпустили бы. но это потом! После того, как дело сделано, они уже не страшны! Как же так. Никита, а?

— Да. сказать нечего, не доработал!

— Вот именно! Больше таких ошибок не допускай.

— Так я всё делал согласно инструкциям…

— Всё, да не всё! Я тебе на главную ошибку указал. Вторая — какого черта ты поднял вопрос о жилье? Тебе наоборот, надо было самому этот вопрос поднять! В положительном ключе! А потом его и саботировать! Что же ты так нелепо сработал, грубо… Людей надо привлечь не только красивыми лозунгами, а заботу о них показать. Переходящий флаг им до одного места, а вот своя квартирка или комната в коммуналке совсем не так, понимаешь?

— Верно, только я…

— Хватит, Никита. Товарищи наверху твою инициативность всё-таки оценили. И шанс тебе еще один дадут. Смотри, не напартачь! — говоривший как-то так скукожил свою физиономию, что показалось, что он съел целиком кислющий лимон.

— Буду стараться…

— Будешь, куда ты денешься. Конституцию примут в сталинской редакции, это уже ясно, как божий день. Нам удалось только в некоторых республиках продавить нужные резолюции, но их очень мало. Так что это дело мы провалили, не ты один, Никита, мы все дали маху. Теперь по тебе. Сразу после принятия Конституции пройдут выборы в местные советы. Тебя выдвинут в областной совет как беспартийного — альтернативную кандидатуру. Чтобы были лучше шансы — по району дальнему. Там, в основном, будешь работать с рыбацкими деревушками. Помощь мы тебе окажем. Вот, немного денег, чтобы продержался до выборов.

Из портфеля в портфель перекочевал сверток, обернутый в газетную бумагу.

— А когда станешь выдвиженцем, подкинем еще немного, и водкой обеспечим, чтобы агитация была более наглядной. Всё понял?

— Не подведу, пал Ильич, слово даю!

— Последний шанс, Никита, для тебя этот шанс — последний…

Вскоре они разошлись. Как в море корабли. Надо сказать, что и этот шанс Никита Сергеевич просрал, против него сработало сарафанное радио. Не учли товарищи, что рыбаки получали сети на фабрике сетевязальной, а там слухи про чудачества Хрущева нашли свое подтверждение. И нечего считать народ в селах глупым и отсталым. Прокатили они Никитку, как есть прокатили!

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

22 марта 1935 года

Сталин читал отчет по объекту «Насекомое», предоставленный сотрудником Абакумова. Читал, и сам себя хвалил, что не отдал приказ быстро разобраться с Никитой. Всё-таки троцкист троцкистом останется, особенно когда он иудушка по сути своей. Ему было интересно, сможет ли тот снова подняться, найдет ли себе новых покровителей, а если найдет, то кто будет тянуть этого клоуна вверх? И интересные ниточки стали появляться, интересные, потому что Иосиф Виссарионович понимал, что борьба за власть в стране не затихает ни на минуту. И с каждым поражением враг набирается опыта и начинает действовать иначе, пытаясь всё равно добраться до вожделенной цели — власти, которую никто и ничто не будет ограничивать.

Создавая культ Ленина, Сталин понимал, что инициирует и опасность идейной косности, замшелости мышления. То, что к культу Ленина прилепится культ Самого Сталина тоже понимал, но твердо знал, что иначе в России нельзя. В ЭТОЙ стране власть всегда персонифицирована. Царь, император, князь, секретарь партии — не имеет значения! Народу нужна безгрешная и сильная персона на троне, как ты это кресло не назови! Иначе — неверие, нигилизм. Падение авторитетов — и свержение власти, которая гниет очень быстро, если процесс начинается с головы.

Он сейчас понимал, что созданная им для обуздания ленинцев-троцкистов, продвигающих на повестку дня мировую революцию любой ценой, нарождающаяся советская бюрократия становится центром торможения, центром сопротивления сталинским реформам. И именно новая Конституция должна была эту гегемонию власти подорвать! Не всё было так просто. Первоначально этот проект даже в Политбюро поддержали только Маленков и Жданов, но, постепенно, Иосиф Виссарионович сумел перехватить инициативу и додавить своих соратников, хотя те и морщились, слишком резкие ограничения накладывал этот проект на всесилие партийной клики.

И вот сейчас сложился как раз тот момент, когда враги на местах стали срывать с себя маски. И надо было решать, что с этим делать. Главное — избегать простых и очевидных решений. Начать вал репрессий просто, остановить его — задача архисложная.

[1] Это было не так сложно — всего Главрыба имела в своем составе три сетевязальные фабрики.

Глава двадцать третья

Апрель — никому не верь!

Глава двадцать третья

Апрель — никому не верь!

Особняк Шехтеля на Большой Садовой. Издательство «Фантастика»

12 апреля 1936 года

Двенадцатое апреля — мой день рождения в ТОЙ реальности, которую я покинул и не по своей воле. И я его всегда отмечал. Очень скромно. На этот раз уже на новом рабочем месте, впрочем, вечером обещал прийти брат Боря, который всё так же плодотворно работает в ведущих сатирических журналах страны, впрочем, его политическими карикатурами не пренебрегает и «Правда». Талантлив он, собака!

(одна из карикатур Б. Ефимова, говорят, актуальна и по сей день)

Чем хорош брат Боря, так тем, что я с ним могу распить бутылочку водки и ничего при этом не говорить. Он прекрасно чувствует, когда «надо», и никогда не отказывается составить мне компанию. Почему не публикую меню нашего заседания? Типа, что мы будем кушать, так ее, водочку родимую и будем кушать, ибо на Руси водку (хлебное вино) не пьют, а именно кушают, вкушают, я бы даже так сказал. В общем, программа праздника проста до безобразия, вот его, безобразие, мы делать и будем.

А пока дело до праздничного стола не дошло, я занялся обычными своими делами: сначала папки с аналитикой, благо, ситуацию по Европе, и не только, наши товарищи отслеживают и приходят сообщения от самых разных источников. Военные атташе, газеты и журналы десятков стран, радиоперехваты и расшифровки информационных передач, донесения разведки и сотрудников Коминтерна. Хотя структуры Коминтерна, добывающие не слишком проверенную информацию, мы и разогнали, частично включив в систему внешней разведки (подчинив Артузову), частично отправив в свободное плаванье, информационную составляющую их работы «в поле» никто не отменял. Свободных агентов объединили в организацию «Информационный блок Коминтерна», сокращенно ИнфобКом. И с этой конторой нам пришлось тесно сотрудничать.

Надо сказать, что сотрудников у меня в наличии, откровенно говоря, недостаточно. Сами судите: шесть человек аналитиков по основным направлениям: два — Европа, два — СССР, один — Америка, один — Азия и Африка. Тот, что Азия и Африка, еще отвечает и за Тихоокеанский регион, точнее, Австралию с Океанией. И пока что расширение штатов не предвидится. Ибо мы официально — издательство, занимающееся фантастикой. И тут у меня есть небольшой штат: один редактор, один корректор, два полуредактора (в смысле, работают на полставки каждый) и один журналист. Это при том, что нам в план поставлено публикацию шести книг фантастического содержания в год и еще я пробил издание журнала «Советская фантастика», первый номер которого мы запланировали выпустить в мае этого года. Так что редакционная часть отдела пашет в мыле. Правда, у меня еще есть ставка секретаря. Тут такое дело, работавшая на этом месте Панагея Павловна Патрошинская уволилась по семейным обстоятельствам. А выглядели эти обстоятельства в виде ревнивого мужа, которому наш веселый и общительный коллектив категорически не нравился. Дабы избежать постоянных сцен, Панагея вынуждено поменяла работу. Не знаю, спасло ли ее это от представлений в стиле Шекспировского Отелло, но я даже вздохнул облегченно, ибо не без основания полагал, что эту даму мне аккуратно навязали из ведомства товарища Кирова. Впрочем, тут все прошли проверку и какое-то отношение к этой конторе имели.

(особняк Шехтеля на Большой Садовой)

Отдельная история вышла с нашим местом расположения. Прежде всего, скажу несколько слов о человеке, этот особняк построившем. Фёдор Осипович (он же Франц-Альберт) Шехтель происходил из семьи баварских колонистов, которые в 1766 году перебрались в колонию Шукк[1] Саратовской губернии. Дед архитектора переехал в Саратов и вскоре стал довольно крупным купцом, причем своим пятерым сыновьям оставил свое имущество «в нераздельном капитале», то есть, не дал его раздерибанить по кускам, чем заложил основу финансового благосостояния семьи. В 1855 году инженер-технолог Осип Осипович Шехтель женился на дочери известного столичного купца Дарье Карловне (Розалии Доротее) Готлиб. В 1859 году на свет появился Адя (Франц-Альберт). Семья перебралась в Саратов, где вскоре отец семейства умер, дела Шехтелей пошатнулись и все они остались без средств к существованию. Старшие дети из семи отпрысков Осипа Шехтеля воспитывались в чужих семьях, настолько положение стало критическим. Судьбой же Франца-Альберта опекался дальний родственник, Тимофей Ефимович Жегин, в доме которого он и воспитывался, а на одной из дочерей своего благодетеля впоследствии и женился.

Вскоре семья Жегиных переезжает в Москву. И тут молодому человеку выпадает джек-пот. Его личностью заинтересовался Павел Михайлович Третьяков, тот самый, который Третьяковская галерея. Шехтель начинает работать в мастерской известного архитектора Александра Степановича Каминского. Он начинает учебу в архитектурном отделении Московского училища живописи, ваяния и зодчества на курсе у известного архитектора Дмитрия Николаевича Чичагова, впрочем, вскоре оттуда был отчислен за постоянные пропуски занятий. Его однокурсником был Левитан, там он сдружился с Николаем Чеховым, позже познакомился и с его младшим братом, Антоном. И это знакомство переросло в крепкую дружбу.

В девяностых Федор Осипович приобрел известность как архитектор, по его проекту строилось множество зданий, и не только в старой столице. В том числе особняки самых богатых представителей купечества, Второвы, Рябушинские, Морозовы заказывали у архитектора проекты своих домов. Для своей семьи он тоже построил несколько зданий, третье, последнее расположилось на небольшом участке на Большой Садовой и строительство завершилось в 1910 году. Будучи ярким представителем направления модерна, этот дом архитектор выполнил в стиле неоклассицизма. Его Особенностью стал принцип асимметрии, воплощенный с весьма скромным изяществом. Этот стиль не был характерен для архитектуры прошлого века, но стал доминирующим в зданиях десятых годов века двадцатого, время расцвета стиля модерн. Само строительство завершилось за рекордные три месяца: Шехтель умел строить не только красиво и качественно, но и быстро. В этом доме его семья прожила восемь лет, пока само здание не было конфисковано новой властью. Надо сказать, что большевикам творчество ведущего московского архитектора не пришлось по душе. Шехтель пытался что-то предложить, он участвовал в конкурсах по проекту Мавзолея В. И. Ленина, создал проект памятника тридцати бакинским комиссарам, однако нашел он себя на другом поприще. Ему предложили должность профессора во ВХУТЕМАС[2]е, от которой он не мог отказаться, ибо семья осталась без средств к существованию. При этом некоторые его проекты все-таки нашли свое воплощение, например, архитектурное решение памятника А. Н. Островскому. Умер он от рака, в бедности, получая небольшую пенсию в двадцать шестом году.

В его доме на Большой Садовой до нашего вселения жил краском Роберт Петрович Эйдеман, левый эсер, который в восемнадцатом примкнул к большевикам, известность получил во время Гражданской войны, участвовал в боях против Колчака, Деникина, Врангеля. Был одним из руководителей борьбы с бандитизмом в Советской Украине. Стал заместителем командующего Вооруженными силами Украины и Крыма. Прославился жестокими действиями, захватом и расстрелом заложников, массовыми казнями непокорных. Прошел обучение в Германии, в тридцатых его выдвинули на должность члена Реввоенсовета республики, вскоре назначили председателем Центрального совета Осоавиахима. В ЭТОМ варианте истории бунта Нахаева[3] не случилось: хорошо сработала НКВД под руководством Кирова, но внимание к своей деятельности Эйдеман привлёк. Правда, подозрения к его причастности к заговору Гамарника не подтвердились, но, привлеченный к проверке Осоавиахима Мехлис выдал такое заключение, что Роберта Петровича надо было бы к стенке поставить (на чем Лев Захарович и настаивал). Сталин поступил по-другому, отправив Эйдемана в Западную Сибирь, на должность военкома небольшого и крайне негустонаселенного района. Такое резкое снижение в должности всё-таки было лучше расстрела. А Осовиахимомстал Павел Прокофьевич Кобелев, участник Империалистической и Гражданской войн.

Для нашей небольшой конторы этот особняк более чем подошёл. На сегодня моё внимание более всего привлекал Ливийский проект. Генералу Миллеру удалось договориться через Лигу Наций с Италией, которая согласилась на создание русского анклава в районе Бенгази, к которому отошел контроль и над участком пустыни, где располагались нефтеносные участки, о которых пока что никто не знал. На сегодня туда переселилось восемнадцать тысяч белоэмигрантов, среди которых значительную часть составляли ветераны прошедших войн. Подросшая в эмиграции молодежь стала мясом новой русской армии, костяком которой были закаленные ветераны, в том числе переселилось более трех тысяч казачьих семей. А уж станичники для борьбы с бедуинами подходили как никто другой.

Дело в том, что война с повстанцами в Киренаике для итальянцев складывалась неважно, особенно после того, как потерпел крушение танкер «Фиоре», который вел горюче-смазочные материалы для оккупационного корпуса макаронников. То, что эта крупнейшая в Средиземном море катастрофа была рукотворной мало кто сомневался. Вот только доказательств никаких не было — люди Артузова провели эту операцию филигранно. Итальянцы, чья мобильность зависела от моторизованных частей (а концерн Фиат разработал и выпускал довольно неплохую военную технику, рассчитанную именно на работу в условиях пустыни) сразу же почувствовали себя скованными и удары кочевников стали для них весьма неприятными. В этих условиях создание русского анклава должно было стать отвлекающим фактором, итальянцы рассчитывали, что это отвлечет бедуинов на новых оккупантов. Для Лиги Наций появление такого микрогосударства тоже было выгодно — теперь можно было владельцев нансеновских паспортов, которые создавали напряжение на рынках труда в европейских странах (особенно на фоне экономического кризиса) на законных основаниях переселить к черту на кулички. Окончательно макаронников подкупили возможностью льготных поставок нефти, для чего СССР начал строительство двух новых танкеров, способных проходить Босфор.

Я как раз заканчивал работать с материалами по Бенгази, когда ко мне постучали, дверь кабинета открылась и ко мне вошла очень красивая девушка, которая произнесла:

— Добрый день, товарищ Кольцов! Я принесла вам фантастический рассказ в ваш журнал, но мне хотелось бы узнать ваше мнение.

— Присаживайтесь, одну минуту и я займусь вами… э…

— Ариадна. Ариадна Григорьевна Давиденко.

— Прекрасно. Одну минуту.

Я быстро закончил мысль, которая возникла у меня по поводу проработанных документов. Надо будет ее потом обкатать вместе с ребятами. Иногда мы устраивали мозговые штурмы, выкладывая и критикуя самые различные идеи, порой даже бредовые. Но зерно рациональное из таких штурмов все-таки вырастало. И пока заканчивал записи, присматривался к девушке, которой на вид было лет восемнадцать, не более того. Красивые волнистые русые волосы заплетены в простую косу, глубоко посаженные выразительные серо-голубые глаза (они чуть меняли свой цвет в зависимости от освещения), прямой нос, чувствительные тонкие губы — очень милое личико, стройная фигурка, небольшой рост, очень стремительные движения, но при этом очень уверенная в себе особа, несмотря на возраст. Интересно!

(Ариадна Григорьевна Давиденко)

Я сложил документы в папку и закрыл ее в сейф. После чего взял рассказ на трех листах и стал вычитывать его. Это было неплохо, немного наивно, немного сумбурно, но идея присутствовала, как и ее реализация, причем в довольно малой форме, что особенно ценно. Написать бездарный роман — довольно просто. Написать небольшой рассказ, который по содержанию будет равен роману — очень и очень сложно. Не зря многие считают гений Чехова, который и писал в малых форматах выше, нежели таланты Толстого и даже Достоевского. И вот, если говорить кратко, то тут в рассказе было всё — завязка, интрига, несколько неожиданных поворотов сюжета и развязка, причём далеко не очевидная и не идеологически выверенная, скорее всё-таки психологически обоснованная. И тут мне в голову пришли одна весьма интересная мысль.

— Скажите, Ариадна, вы с пишущей машинкой знакомы?

— Я училась на курсах машинописи. — скромно потупив голову в пол, произнесла девушка.

— Прекрасно. Смотрите, вот тут и тут надо переделать. Первый фрагмент — этот сюжетный ход не логичен, понимаю, он должен тут быть по логике рассказа, но он противоречит ходу событий, а весь рассказ ваш строится на психологической закономерности и достоверности. Тут надо что-то другое. И вот в этом фрагменте — вы слишком грубо описали поступки вашего героя, резкими мазками, без детализации, он по стилю очень сильно выпадает из общей канвы рассказа. Теперь мое предложение: сядьте за машинку и переработайте его, я вам мешать не буду. За час справитесь?

Ариадна довольно симпатично прикусила губу, что-то раздумывая, потом кивнула себе головой и произнесла:

— Справлюсь!

Я усадил ее за рабочее место, дал бумагу, а сам занялся чтением очередного доклада, который не имел гриф секретности. При этом посматривал за работой девушки, которая сосредоточенно и очень быстро застучала по клавишам. А через сорок минут она предоставила мне три с половиной страницы уже переработанного произведения. Что я могу сказать по этому поводу? Рассказ стал, однозначно, лучше. Параллельно с этим Ариадна смогла переработать и начало рассказа, сделала его немного динамичнее, получилось симпатично и почти все недостатки (кроме некоторой социальной наивности) исчезли. Но это, как раз, результат молодости, которая быстро проходит, особенно в годы сложных испытаний. Кроме того, мне понравились две вещи — девушка прекрасно и быстро печатала на пишущей машинке. И еще, она печатала практически без ошибок, в том числе это касалось вновь созданных фрагментов рассказа. Прочитав до конца, я красным карандашом написал на рукописи — «В печать» и кудряво расписался.

— Ой, спасибо! — увидев мою резолюцию, девушка зарделась, смущенно опустила глаза, получилось у нее это весьма мило.

— Ариадна, расскажите мне пару слов о себе, я же должен что-то знать о своем авторе, как мне кажется, это далеко не первый ваш литературный опыт?

— Вы правы, я печаталась в киевских газетах, статьи о жизни, один рассказ в приложении, но он слабенький.

— Самокритичность — хорошая черта.

— Я родилась в Москве, но родители еще до революции переехали в Киев, в тех пор там. Интересно, я ведь тоже жил в Киеве, причем жили мы в одно, приблизительно, время.

— Наверняка, только мне тогда было годик, максимум, два. Я родилась в шестнадцатом.

— Ну да. точек пересечения у нас не было.

— Сейчас я студентка филологического факультета Киевского государственного университета. В Москву приехала навестить родственников, по маминой линии. А тут узнала о вашем журнале, что его собираются издавать, вот, принесла.

— Скажу так, в первый номер у нас материал уже набран. А вот во втором ваш рассказ будет напечатан. Но у меня есть к вам одно предложение. Не знаю, согласитесь ли вы, но оно следующее: мне сюда нужен секретарь. Вы мне подходите. Зарплата будет чуть выше, чем по столице. Учиться сможете продолжить в Московском университете заочно. Перевод в МГУ я вам обеспечу. С жильем помогу. Пожалуй, всё. Что скажете?

— Ой! Мне надо подумать… я не собиралась переезжать в Москву.

— У вас есть любимый человек в Киеве? Говорите откровенно, что может вас держать в Украине? Родители? Подруги? Вам предлагают интересную и перспективную работу. Наберетесь литературного опыта. Будущее у вас есть, надо только реализовать свой талант.

— Сколько у меня времени для принятия решения?

— Два дня. Позвоните мне по вот этому номеру. В любом случае, скажите, что решили.

Через два дня я получил в свою контору секретаря. И что, только секретаря, или некого больше? Время покажет.

[1]Село Партизанское, теперь исчезнувшее

[2] Высхие художественно-технические мастерские, учебные заведения, которые были созданы не только в Москве и Петрограде, но и многих городах страны в двадцатые годы.

[3] Выступление красноармейцев под началом краскома Нахаева в тридцать четвертом году. Фактически,ьпопытка государственного переворота.

Глава двадцать четвертая

Накануне

Глава двадцать четвертая

Накануне

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

1 мая 1936 года

Это был уже поздний вечер, когда Сталин, устав от праздничной суеты, отправился в свой кабинет и заперся в комнате отдыха. Торжественным маршем промаршировали части московского гарнизона, проехала военная техника, та, которую решили показать мировому сообществу (а наблюдателей разных стран хватало). Затем красочной толпой прошла праздничная демонстрация трудящихся. Потом было торжественное заседание, произнесение поздравительной речи, выступление по радио. И только сейчас Иосиф Виссарионович смог выдохнуть, перекурив наскоро папироской, ибо сил и желания набивать трубку уже не было. Через несколько минут, усталость чуть отпустила, но зато всё настойчивее стал напоминать о себе голод. Протянув руку он поднял трубку и попросил Поскребышева принести что-нибудь на ужин. Ровно через четверть часа секретарь накрыл на стол, который стоял в углу комнаты, так, чтобы не мешать хозяину и не занимать слишком много места. Меню было простое, но питательное: две котлеты с картофельным гарниром, тарелка с аккуратно нарезанными овощами, зелень да пара кусков свежайшего белого хлеба. Кроме этого, чуть в сторонке разместились заварник, и небольшой самовар. Толику праздничного настроения добавили вазочка с персиковым вареньем и горка сухофруктов из Узбекистана. Правда, котлеты оказались, как всегда, выше всяких похвал, картофельное пюре — нежное, с тонким сливочным вкусом (никакого масла или молока — только свежайшие сливки), недаром кремлевские повара славились умением даже простейшее блюдо перевести в произведение поварского искусства. Кроме того, присутствовало в этом «изобилии» и любимое вождём печенье. Надо сказать, что Иосиф Виссарионович слыл человеком, неприхотливым к пище, чем он сильно отличался от многих «властителей», которые став то ли королем, то ли президентом, набивали брюхо деликатесами, как будто еда и определяет статус очередного клоуна в высоком кресле. Ибо не может правитель вкушать тоже, что и быдло из его подданных. А тут еще и супруга не баловала Иосифа готовкой домашней пищи, потому что вкусно готовить не умела и не любила это дело вообще.

Но вот стол убран. И, взяв заветный зеленый блокнот, Сталин проходит в свой кабинет, где на рабочем столе возвышается стопка книг, к которым он сегодня притронутся не успел. Вождь накануне заказал их в кремлевской библиотеке, собирался кое-что сегодня проработать, но понял, что мысли его постоянно возвращаются к записям в этом блокноте.

Внешняя политика: изменение политической структуры Европы и мира. В этом разделе удалось сделать немало: во-первых, СССР уже была не единственной страной, где у власти пришли левые партии в блоке с коммунистами, пока что считалось нецелесообразными однопартийные политические схемы. В Европе, кроме Германской Демократической Республики, которая занимала почти всю территорию Восточной Пруссии с некоторыми другими районами страны, к нашим активам необходимо отнести Финляндию и Польшу, причём пути в социалистический блок у них были разные. Буржуазно-националистическое правительство Польши решило на свою голову принять участие в Гражданской войне в Германии, вот и огребла по полной программе, которая закончилась четвёртым (надеюсь, что последним, разделом Польши. Страна потеряла выход к морю, от неё остался огрызок со столицей — древним Краковом. А вот в Финляндии победила хорошо подготовленная социалистическая революция, которая окончательно поставила точку в финском вопросе — это независимая страна, союзная СССР. К сожалению, приход левых во Франции постепенно сменился дрейфом правительства народного фронта в сторону мелкобуржуазных партий, а социал-демократы, как всегда, продали свой народ за звонкие английские фунты и соверены. Поэтому полноценного «красного пояса» Европа не получила. Но вот Испания в ходе Гражданской войны стала на нашу сторону, победили республиканцы с разгромным счетом. И пока что эта страна — наша опора в Западной части континента. В Африке успешно развивается Ливийский проект, создается русский анклав, который в ближайшее время имеет все возможности стать независимым государством с дружественным или нейтральным нам населением. Во всяком случае, нам удалось убрать из Европы тысячи бывших, которые могли стать наёмниками нацистов в их будущем походе на СССР. А в том, что такой поход состоится, никаких сомнений не оставалось.

Намного интереснее наш дела развиваются в Азии, где удалось половить рыбку в мутном болоте китайской революции. Мы выбили японцев из Маньчжурии, обезопасив линию КВЖД, а после обидных щелчков по носу милитаристам с островов смогли договориться о разделе сфер влияния, фактически, установив в Северном Китае марионеточные режимы, увеличив территорию союзной Монголии, создав в этом регионе серьезную зону ответственности нашей страны. Что мы за это получили? Плодородные земли Маньчжурии, некоторое количество корейского и китайского населения для Сибири (причём тут проводили очень аккуратную политику расселения, чтобы не допустить основания китайских или корейских анклавов с собственным укладом, оно нам надо?). Перенаправили активность японских колонизаторов на Южный Китай с огромным количеством населения. Там они и увязнут. Поддержали в гражданской войне коммунистов-националистов. А тут был выбор такой: или социалистов-националистов (гоминьдан) или маоистов, правда, Мао уже с нами нет, как нет в Европе Гитлера. Но в Китае почти все коммунисты заражены вирусом национального превосходства — это у них тысячелетние традиции, что тут поделать? Единый мощный Китай нам не нужен, а вот пять-шесть слабых царств, почему бы и нет? А еще наши люди уверенно проторили тропинку в Тибет, откуда начали проникать в самое чувствительное подбрюшье Британии — их колониальную Индию. Там тоже полыхнет — придет только время! Ну и не будем забывать про Ляодунский полуостров с его Желтороссией — еще одним белогвардейским анклавом, который возник благодаря нашей помощи и поддержке. Так что Порт-Артур и Дальний снова за нами, пусть и за прежними, теми, кто не захотел вернуться. Ну так Бог[1] им судья.

Внутренняя политика. Последствия голода — тут сделано намного больше, чем в истории ТОЙ реальности, из которой пришёл Пятницын. Во всяком случае, число смертей от голода, по официальной и неофициальной статистике не превысило ста двадцати тысяч человек, большая половина которых списана на отравления спорыньей. Точнее, не так, они действительно отравились спорыньей, но причиной этому — употребление в пищу невызревшего зерна с этим опасным ядовитым растением. В сельском хозяйстве удалось добиться повышения урожайности зерновых и создать стратегические запасы зерна, построены сотни элеваторов и современных зернохранилищ. Колхозный строй победил, и в этом несомненная заслуга партии и правительства. Сталин остался верен идее коллективизации, хотя бы потом, что иного способа прокормить страну и сделать необходимые стратегические запасы продовольствия не было. Правда, на присоединенных землях Прибалтики и Восточных кресах Польши (Западная Украина и Западная Белоруссия) с коллективизацией не спешили. Там традиционно распространены довольно крупные фермерского типа сельские хозяйства, к тому же, активно пользующиеся техникой, металлическим плугом, а не деревянной сохой, были в достаточном количестве представлены сеялки и молотилки, землю обрабатывали сравнительно прогрессивными методами, не забывая удобрить. Поэтому и урожаи были получше. Проводить тотальную коллективизацию в этих условиях — не просто натолкнуться на сопротивление местного населения, но и потерять в продуктах, которых в стране в изобилии не наблюдалось. Так что извините, там колхозы и совхозы появятся позже, через развитие сельхозкооперации. Промышленное строительство. Тут, вроде бы, все более-менее реализуется по планам. Самая большая проблема — отсутствие квалифицированных кадров, текучка на производствах, множество «летунов», которые меняют места работы, как перчатки буржуйские барышни. Правда, тут тоже есть кое-какие подвижки. В строительство новых заводов заложено командировки иностранных (американских) рабочих, которые обучают советскую молодежь работать на новых станках, тем более, удалось закупить самое современное оборудование и передовые технологии. Кстати, советских технологов запланировано начать выпускать в три раза больше, и первые результаты этих выпусков мы увидим уже в следующем году. И реальное начальное всеобщее образование реализовано, а всеобщее бесплатное среднее– до восьмого класса в городах поголовное и по селам да деревням уже в более чем половине населенных пунктов. Реально не хватает учителей. Старшие классы (девятый и десятый) пока что платные, как и взымается чисто номинальная плата за высшее образование. Но это результат нашей бедности и кадрового голода.

Если говорить о политической жизни, то тут есть серьезные сдвиги: новая Конституция будет принята к концу года, а в начале следующего пройдут первые выборы на альтернативной основе. И удалось сделать две вещи: разгромить старую ленинскую гвардию и приструнить новую партийную бюрократию, которая почувствовала себя хозяйкой жизни. В этом деле сыграли два фактора: человеческий — когда на руководстве репрессивными органами (НКВД) стал доверенный человек Сталина — Киров, и отсутствие массовых репрессий, которые использовались как инструмент властных полномочий этой самой новой элиты. Кроме того, личная гвардия вождя, которую сначала возглавил Нестор Лакоба, а после убийства последнего Абакумов. И тут удалось сделать самое важное — не было громких процессов над оппозицией, многие ленинские соратники продолжали работать на благо государства, только на незначительных должностях. И это не повредило имиджу страны и партии, сохранило привлекательность коммунистической идеи. Намного раньше, чем в иной реальности, был устранен Троцкий, опять-таки, не возник Четвёртый Интернационал, а Сталин смог переступить через себя и даже воздал Льву революции достойную хвалу, что привело к тому, что не произошло раскола в мировом коммунистическом движении, некому было создавать параллельные структуры и полностью троцкистской можно было считать разве что компартию САСШ, но это, как раз, ожидаемый результат. Но именно отсутствие этого раскола помогло одержать победу в Испании.

Как это правильно сформулировано «попаданцем»: «вместо массовых репрессий точечные вмешательства». Это была политика последних лет. Отменили и пересмотрели массового изгнания из армии квалифицированных командиров, в большинстве своем, бывших царских офицеров, «военспецов». Более того, значительная часть из них вернулась на командные должности. Массовых репрессий ни с делом «Красного Бонопарта» Тухачевского, ни с делом Гамарника и его группы не случилось — только точечные акции и устранение самых оголтелых ниспровергателей режима. Ежов и Хрущёв так и не добрались до рычагов власти. Не произошло разгрома квалифицированных инженерно-технических кадров, дело «Промпартии» вовремя пересмотрели и массовых репрессий в производстве тоже не случилось, правда, это не избавило страну от кадрового голода. Инженеров, технологов, организаторов производства катастрофически не хватало, как и врачей, учителей, краскомов.

При этом многое делалось для улучшения жизни трудящихся, началось массовое строительство блочными технологиями жилья для рабочих, с расселением бараков, пусть основная масса переселялась в коммуналки, но это было однозначно лучше бараков. Важно было не просто показать рабочим заботу со стороны государства, но и реально улучшить условия их существования, при этом фактор того, что войну удалось отодвинуть от границ СССР имел в этом деле решающее значение. Это был запас прочности, гарантия того, что даже при самом неблагоприятном развитии событий гибель многих миллионов мирного населения не произойдет.

Иосиф Виссарионович позволил себе небольшой перекур. Надо бы собираться и ехать домой, но как-то не до того. Жена еще не вернулась из очередной командировки, куда направилась в компании Землячки, да, женский дуэт получился такой, что на местах проверяемые дрожали от страха. А о том, что представителей этого ведомства не подкупишь, знала вся страна. Вытряхнув и почистив трубку, вождь вернулся к блокноту, который помогал ему контролировать списки проблем.

Вот в решении технических задач мы еще далеко от того, что нам необходимо. Танки и самолеты пока что у нас недостаточно хороши. Вопрос упирается, в первую очередь, моторы, во вторую — механическую часть, в третью очередь — отсутствие устойчивой связи. И если строительство новых моторостроительных заводов должно через год эту проблему решить, как и создание устойчивых моторов нового поколения, то усовершенствование брони и механики танков, как и создание принципиально новых планеров для самолетов — это еще и вопрос развития и доверия к коллективам конструкторов. А вот со связью всё продвигается медленно, откровенно медленно. Хотя уже созданы устойчивые к помехам стержневые радиолампы, ведутся работы над созданием полупроводников, но даже единичные экспериментальные экземпляры — это еще далеко от технологии и массового их производства, а до создания миниатюрной и устойчиво работающей радиотехники, тем более, путь неблизкий. И тут, именно в этом направлении, сейчас работают несколько конкурирующих между собой коллективов исследователей. Посмотрим, кто окажется, в итоге, на коне. Тут пришлось пойти на не слишком популярные меры — создать три «шарашки», в которых у ученой братии мотивация добиться успеха стала просто зашкаливать. Плюс самое лучшее финансирование из возможного. Имеется в виду лабораторно-материальную базу. Проблему в грамотных технологах мы решили путем увеличения набора в технологические вузы, которых открыли еще два. Но первые плоды начнем пожинать не ранее чем через три года, когда первые выпускники выйдут на работу. Потому как сделать какое-то открытие у нас ученые способны, но вот довести это открытие до практической реализации, да еще и с применением недорогих технологий массового производства, это в их научных кругах чуть ли не мусорными вопросами считается. Мы, мол, высокой наукой занимаемся, а государство должно наше любопытство оплачивать. Ага, у него, у нашего социалистического государства карманы далеко не бездонные. Поэтому одна шарашка выдала вполне себе годные стержневые радиолампы, с технологией их производства и занимается их массовым выпуском на новой линии, сроки им уже за это скостили, а как только пойдет продукция — получат и весомые государственные награды. Вторая шарашка — полупроводниковая. Тут пока процесс идет медленно, но научных открытий они уже на пару Нобелевок сделали. Вот только пока что перспектива ясная, но до ее практического воплощения — три-четыре года, может быть, имеет смыл, разбить эту тему на несколько направлений, чтобы ускорить решение проблем? Третья шарашка занимается вопросами радиолокации. И тут дела лучше, чем у полупроводниковых товарищей, но хуже, чем у стержневиков.

Но самый большой застой, по-прежнему в делах армейских. Очень сложно преодолевать косность мышления краскомов Гражданской войны. Они все герои, так их… А современные войны стали мобильными, совсем другие инструменты в руках военных, а они ими собираются оперировать так, как привыкли два десятка лет назад. Это недопустимо! Правда, в РККА удалось вернуть некоторое количество профессионалов с подготовкой в военных училищах и академиях Российской империи еще царских времен. Далеко не всех. Но удалось создать третий полюс силы, который находится меж двух огней: между бывшими тухачевцами (военачальниками, которые набрали свой вес благодаря Троцкому и Тухачевскому) и, условно говоря, буденовцами (выходцами из Первой и Второй конных армий). Впрочем, события последних двух лет показали, что вести маневренную войну пока что никто не умеет. Поэтому учиться, учиться и еще раз учиться! Создание новой военной техники: танков, самолетов, самоходных артиллерийских орудий, реактивных минометов и ракет — тут у нас есть некоторые подвижки. Но очень важно стало соблюсти режим секретности, не дать вероятному (очень вероятному) противнику выяснить наши реальные возможности, поэтому на парадах сотрясая землю грохочут пятибашенные уродцы, артиллерия представлена до сих пор трёхдюймовками, хотя Грабин уже работает над принципиально новыми орудиями в разных классах. И очень большое внимание уделяется артиллерии большого калибра — свыше 100 мм. Но тут мы стараемся применить комплексный подход. Получается? С трудом. Очень большим трудом. Но к сороковому году мы должны провести перевооружение приблизительно трети армейских соединений на новую перспективную технику. По нашим расчетам, на первом этапе нового мирового противостояния этого должно нам хватить. При условии, что основные события станут разворачиваться не на наших границах.

[1] Официально будучи атеистом, тем не менее, в глубине души Сталин оставался верующим человеком. Поэтому автор тут и пишет слово Бог с большой буквы, извините, если кто с этим не согласен, ваше право.

Эпилог

ЭПИЛОГ

Хороший роман, тем более серию романов, правильно заканчивать свадьбой. Любых — исторических, альтернативно-исторических, просто романтических историй жизни и любви. К сожалению, у нас так не получилось. Свадьбы с Ариадной у меня не было. В августе она устроилась ко мне на работу в качестве секретаря, все обещания по отношению к новому сотруднику я выполнил. В сентябре на должность заместителя редактора издательства приехал Александр Беляев, тот самый, наш знаменитый фантаст, умерший в РИ от голода при немецкой оккупации. Он у меня забрал большой кусок работы, связанный с издательством, развязав руки для работы аналитика. А у Ариадны с ним, по первым временам, сотрудничество не ладилось. В октябре девушка переехала жить ко мне. Тогда же мы тихо и скромно расписались, отметили это в рабочем коллективе небольшим скромным застольем, просто не хватало времени на что-то более торжественное. Зато с братом Борей мы это дело отмечали еще неделю. И как это Аря нас не разогнала ссаными тряпками, не понимаю! Но вскоре мой быт наладился, семейная жизнь вошла в какое-то подобие правильной и размеренной. А страна… страна готовилась к войне. Это чувствовалось во всем: крепилась производственная дисциплина. Большое внимание уделялось развитию техники, обучению молодежи военным специальностям. Открылись десятки военных училищ, самого разного профиля. В конце тридцать шестого года СССР принял небольшой поток эмигрантов, которые стали спасться от нацистского режима в Германии, среди которых было достаточно много квалифицированных рабочих, что позволило поднять культуру производства и добиться серьезного уменьшения выпуска бракованной продукции[1].

Мне даже стало казаться, что удастся предотвратить скатывание мира к новой мировой бойне. Но историю трудно свернуть с проторенного однажды пути. Как оказалось, почти что и невозможно.

От автора: Это последняя книга серии «Мы, Мигель Мартинес». Продолжение событий в мире Кольцова/Пятницына возможны, если ваши положительные отклики дадут вдохновение для нового витка этой альтернативной истории.

С уважением. Автор.

[1] В РИ в СССР до войны на многих предприятиях более трети продукции шло в брак.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мы, Мигель Мартинес. Накануне

Content

Мы, Мигель Мартинес. Накануне

Предисловие

Глава первая Санаторий

Глава вторая Все тайное когда-нибудь становится явным

Глава третья Лечебно-профилактическая

Глава четвертая Забота наша такая

Глава пятая Личная просьба

Глава шестая Красная чухна

Глава седьмая Их только испортил квартирный вопрос

Глава восьмая Повседневные проблемы

Глава девятая Короткие встречи

Глава десятая Разговоры стихнут скоро…

Глава одиннадцатая Презентация

Глава двенадцатая В одной связке

Глава тринадцатая Конфликт

Глава четырнадцатая Все познается в сравнении

Глава пятнадцатая Зеленый блокнот

Глава шестнадцатая Карающая длань

Глава семнадцатая Месть — холодное блюдо?

Глава восемнадцатая Каждой твари по справедливости

Глава девятнадцатая Когда враг не сдается

Глава двадцатая Разговор по существу

Глава двадцать первая Астраханский бунт

Глава двадцать вторая Всем сестрам по барабану

Глава двадцать третья Апрель — никому не верь!

Глава двадцать четвертая Накануне

Эпилог

Nota bene