Штангист: назад в СССР

Глава 1

Курганинск, Краснодарский край. Май 2024 года, Российская Федерация

— Вы не правы, — покачал я головой. — Я сам поговорю с ним.

— Как это не права, Василий Николаевич⁈ — Молодая учительница по имени Марина Ивановна возмущенно округлила глаза. — Это вы не правы. Вы только физрук, и такие вопросы решать не можете.

Учительница сердито глянула на виновника всего «торжества».

— Скажи, Никита, с кем ты подрался⁈ — Спросила она строго.

Белобрысый мальчишка двенадцати лет понуро опустил взгляд. На его мордашке фактурно горел свежий фингал. На губах раскрылась маленькая ссадина. Мальчик виновато опустил голову. Он будто бы боялся заглянуть своей классной руководительнице в глаза.

— Ни с кем, — буркнул мальчик. — Я упал.

— Так, — Марина Ивановна подбоченилась. — Драться нельзя! Нельзя, понимаешь? Вы же этими своими разборками и мне, и себе проблем доставите! Вам родителей в школу вызовут, а мне директор выволочку устроит! Ох… — Она устало тронула лоб, — класс сложный, а тут еще и вы…

— Марина Ивановна, — нахмурился я и встал между понурым мальчиком и его разозлившейся классной руководительницей. — И что вы хотите сделать? Отругать обоих мальчишек?

— Ну… Я… Как-нибудь решу этот вопрос. Может… проведу с ними какую-нибудь воспитательную беседу. Скажу, что так вести себя нехорошо…

— Это не поможет. Отойдите. Вы только хуже делаете. Травить мальчика точно никто не перестанет. Сказал же: я поговорю с ним сам.

Марина Ивановна раздраженно уставилась на меня. Я понимал что она переживает. Из-за драки учеников, у нее могут быть проблемы в школе. Правда, сдается мне, еще сильнее она боялась конфликта с родителями.

Да уж… Учительница молоденькая совсем, в дочки мне годится, а еще упирается.

— Слушайте, Василий Николаевич, я знаю, чему вы его научите! Вы что, не понимаете, что драться в школе строго запрещено? Надо скорее…

Я устало вздохнул и перебил девчонку:

— При всем уважении к вам, не мешайте.

— Что? — Удивилась молодая учительница. — В смысле?

— В смысле, — я с ухмылкой глянул на мальчика, мы встретились с ним взглядами. — Что у нас с Никитой сейчас будет настоящий мужской разговор. И уверяю вас, вы со своей стороны не посоветуете ему ничего полезного. Только, напротив, усугубите ситуацию.

— Да что тут можно посоветовать? — Ответила учительница, помолчав пару мгновений. — Это же нарушение школьной дисциплины! Драться нехорошо!

— Нехорошо, — согласился я. — Но иногда приходится. Обстоятельства бывают разные. Все. Подождите в сторонке. Мы недолго.

— Василий Николаевич, вы всего лишь физрук, это…

— Это мальчишки. Если вы вмешаетесь, только все усугубите, — с легким нажимом сказал я и терпеливо повторил: — Подождите в сторонке.

Учительница недовольно засопела, но все же, поддалась моему твердому взгляду. Хмыкнув, она сложила руки на груди, защелкала каблучками прочь. Пройдя вдоль высокой, полной широких окон стены школы, женщина поднялась по ступенькам к ее входу.

— Обиделась, — хмыкнул я. Потом с трудом, преодолевая боль в больной спине и коленях, я опустился к мальчишке.

На улице было прохладно. Первая часть мая выдалась дождливой. Бугристые тучи заполонили небо. Весенний, но зябкий ветер беспокоил стройные кроны высоких тополей, высаженных вдоль всего школьного корпуса.

— Поймался, да? — Спросил я с улыбкой.

Мальчик молчал, потупив взгляд.

— Ну скажи, с кем ты подрался?

— Я упал, — повторил Никита.

— Какой ты ювелир. Упал прямо налицо, причем умудрился приложиться именно скулой. Никит, ну хватит тебе. Обещаю, я ничего никому не расскажу. Все это останется между нами.

Мальчик помялся еще пару мгновений, потом все же ответил:

— Ну… Ну я и правда не подрался.

— Вот как?

Глазки школьника блеснули и помокрели. Он сконфуженно отвернулся и принялся утирать мордашку.

— Меня побили…

— Кто?

Он снова поджал губы, помотал головой.

— Если я расскажу, еще раз побьют.

— Я же сказал, — терпеливо повторил я. — Я никому ни ничего не скажу. Вообще никому. Наш мужской разговор останется только между нами.

Мальчик помолчал еще немного, потом решился:

— Федя Островной. Это он со своими дружками сделал. Они испортили мне пенал. Пинали его по коридору, как мячик. А когда я сказал, что б прекратили, мы поссорились, и они позвали меня за школу, на разборки.

— И там тебя побили, так? — Спросил я.

— Н-нет. Я хотел убежать, но меня караулили, и, когда поймали, отвели за школу, — Там меня Федя и ударил.

— Федя Островной, — я хмыкнул. — Он же на полголовы ниже тебя. Килограмма на три легче. Чего же ты сдачи не дал?

Мальчик снова замялся, стал топтаться на месте, не зная, куда деть руки.

— Мама говорит, что драться нехорошо.

— А что говорит папа?

— А у меня нет папы, — ответил мальчик несмело.

— Понятно, — протянул я, — Ладно. Смотри, что я тебе скажу, Никита. Драться и правда нехорошо. Однако мальчикам и мужчинам иногда приходится. Ничего тут не поделать. И если тебе нужно защитить себя или своих близких, иной раз по-другому никак. Лучше уж подраться один раз, чем самому быть грушей для битья всю жизнь.

Мальчишка молчал в угрюмой задумчивости.

— Я не хочу быть всю жизнь грушей для битья, — проговорил он несмело.

Я улыбнулся его словам. Мальчик кое-кого напоминал мне — меня самого. В детстве я тоже был слабым и робким, но смог воспитать в себе стержень характера. И спорт мне в этом очень помог. Уверен, так сможет и Никита. Только мальчишке нужно немного помочь.

— Скажи, ты спортом занимаешься?

— Ну… Нет…

Я оценивающе осмотрел мальчика.

— А ты неплохо сложен. Когда подрастешь, костяк у тебя будет крепкий. Не думал заняться тяжелой атлетикой? При определенных усилиях ты бы добился хороших результатов. Ну и многому научился бы. Например, не бояться Феди Остравнова. Да вообще никого не бояться.

— Как это? — Заинтересовался мальчишка.

— А так это. Тяжелая штанга на соревнованиях бывает страшнее пяти Федь Островных. А штангист все равно перебарывает себя и подходит к ней, чтобы покорить.

— Лена Селезнева, с которой я сижу, — немного стеснительно сказал мальчик, — говорила мне как-то, что мне не хватает характера.

— Любой спорт воспитывает характер, — кивнул я. — Тяжелая атлетика тоже. Вот смотри. В субботу я везу детей на местные краевые соревнования, в Невинномысск. Если хочешь, поезжай с нами. Только мне нужно письменное разрешение от твоей мамы. Заодно и посмотришь, что это за спорт такой. Ну так что? Хочешь с нами?

— Х-хочу, — несмело решился мальчик.

— Только есть один момент, — я хитровато ухмыльнулся. — Федя Островной тоже едет. Он у меня в группе по тяжелой атлетике тренируется.

Глаза мальчишки наполнились страхом.

— Вот тебе и первое испытание, — поднялся я. — Если не побоишься Феди и придешь, то это будет твоим первым шагом в воспитании характера. Да не абы какого, а мужского. Ну пойдем. Скажем Марине Ивановне, что мы придумали, как тебе помочь.

После разговора с Никитой я вернулся в свой кабинет. Ну как кабинет? Каморка при входе в широкий спортивный зал школы. Заваленная различным спортинвентарем, коморка вмещала, кроме них, стол — мое рабочее место, стеллаж для документов, другой стелаж со школьными наградами, которые завоевали в разных соревнованиях ребята, и еще один, самый важный. Там хранились и мои советские награды по тяжелой атлетике.

Я тяжело уселся за свой письменный стол. Этот мальчишка, Никита, не шел у меня из головы. Я понимал, почему мне так хотелось помочь ему.

Вспомнилось, как мой отец, который был офицером, говорил мне, еще совсем ребенку, что обидчикам нельзя прощать оскорбления. Что всегда надо давать сдачи, что бы ни случилось. Всегда и во всем идти до конца. Если подумать, если бы не его слова, возможно, в юности, я и не добился бы в спорте таких высоких результатов.

Поднявшись, я подошел к своему стеллажу с наградами. Там висела целая стопка старинных, еще советских медалей. Их я заработал еще в школе, пока покорял юношеские спортивные разряды. Однако, были там и другие медали.

Взяв одну из них, я осмотрел ее. На маленьком золотистом кругляшке был изображен мужчина, воздевший над головой штангу. Под фигурой мужчины была надпись: «Первенство ДСО 'Ударник». Ее я заработал после школы, практически за две недели до ухода в армию. Вместе с этой медалью я получил и «Кандидата в мастера спорта».

На миг, в душе моей даже зазвучали отголоски того волнения, что я чувствовал на соревнованиях в молодости. В груди потеплело от воспоминаний о моем прошлом, о победах, проигрышах, тяжелой работе и, после нее, новых победах.

Я пробежался взглядом по медалям, заработанным в армии, когда я выступал за сборную части. На глаза сразу попалась весящая на верхнем уголке стеллажа медаль за первое место в соревнованиях первенства Белорусского военного округа. Тогда, служа в армии, я взял первое место и звание мастера спорта. Эх… были времена…

Тогда, в СССР, чтобы покорять вершины, нужны были только желание и трудолюбие. Все остальное даст тебе страна. А сейчас, без денег, даже в нормальную спортшколу не попасть…

Было там и множество других наград: медали, почетные грамоты, кубки первенств края, медали за второе и первое место на первенстве РСФСР. С этих соревнований у меня, молодого двадцатиоднолетнего штангиста начался путь в по-настоящему большом советском спорте.

А потом взгляд упал на памятные фотографии. Я, молодой, крепкий и сильный, с моим тренером по тяжелой атлетике, Николаем Владимировичем. Он готовил меня к первенству СССР. В те времена, будучи горячим, наивным молодым человеком, не раскусил я, что меня вгоняют в перетренированность, что Владимирович тренирует меня не ради моих побед, а ради собственных тренерских амбиций.

— Вернуть бы то время, — прошептал я, погрузившись в собственные мысли. — Уж сегодняшний я бы вывел тебя на чистую воду, Николай Владимирович Черенков…

От этих мыслей заныла левая кисть, пальцы будто бы вспомнили тяжелый разрыв сухожилий, после которого путь в большой спорт стал мне закрыт.

Из мыслей меня вырвал телефонный звонок. Смартфон вибрировал на рабочем столе. Я сел на стул, ответил. Звонила бывшая жена.

— Вася, — раздался в динамике ее голос. — Ты не забыл?

— И тебе привет, Таня, — сказал я. — Если ты звонишь по поводу денег Лене на обучение, я уже перевел их ей.

На том конце провода на секунду повисла тишина.

— Почему ты отправил их ей? Мы договаривались, на мою карточку.

— Если деньги предназначены моей дочери, пусть она их и получает.

— Вася… Мы же договаривались… Ты же знаешь, какое у нас положение сейчас…

— Поэтому я и перевел деньги сразу Лене. Я не собираюсь гасить долги твоего мужа, как получилось в прошлый раз.

— У Коли сейчас проблемы в бизнесе… Но…

— А в девяностые был такой перспективный. «Новый русский», — проговорил я. — Ты сама сделала этот выбор.

— Вася, тогда, на своих трех работах, ты совсем про семью забыл! Мне было тяжело!

— Я работал, чтобы содержать тебя и наших детей, Таня. В девяностые всем было тяжело. Не одной тебе.

— Ну, хватит! — Разозлилась Татьяна, — я уже сто раз слышала и про твои сложности, ты еще про свое больное сердце начни мне рассказывать!

— Больное сердце, которое я посадил, стараясь прокормить вас, — напомнил я. — Я все сказал. Деньги Лена будет получать от меня напрямую. Разговор окончен.

— Вася! У нее семь пятниц на неделе, она…

— Все, пока, — перебил ее я и положил трубку.

Отложив телефон, я тронул прикрытые веки. Обернулся, снова взглянул на свои медали.

«Будь у меня шанс на вторую жизнь, — подумал я, — я не допустил бы всех тех ошибок. Все было бы по-другому».

В субботу стояла привычная уже серая погода. Всю ночь лил обильный весенний дождь. Старенький школьный автобус ПАЗ-4234 немного натужно тарахтел своим поношенным двигателем. У открытой кабины стоял старичок-водитель Степаныч. Вместе с молодой классной руководительницей Мариной Ивановной они наблюдали, как дети грузятся в машину, готовятся ехать в Невинномысск.

В то утро сердце у меня шалило с самого утра. Наевшись таблеток и решив, что мне все же полегче, я собрался и поехал в школу на велосипеде.

— Василий Николаевич, — позвала меня Марина Ивановна, когда я подошел к автобусу, — у меня тут недобор по ученикам. Пятерых нету.

— Не пришли? — Спросил я.

— Да нет, бегали тут где-то, — пожала она плечами. — Да только в автобус не сели. Вы их нигде не видели?

Я глянул на свои старенькие часы «Луч», которые ходили у меня еще с советских времен. До отправки оставалось минут двадцать.

— А кого нет? — Спросил я.

— Так, — учительница заглянула в свой смартфон, в котором, видимо, хранила список учеников, — Нет Никиты Трофимова, Сергея Барышникова, Артема Сиренко, Вадима Мельникова и Федя Островного. Я пробовала звонить мальчика, но не берут. Наверное, телефоны на беззвучный поставили.

Понятно. Значит, у ребят очередные разборки. Ну ладно. Щас уладим.

— Постойте здесь, — сказал я. — Я их поищу. Наверняка где-то тут, на территории школы балуются.

— Я с вами, Василий Николаевич, — выступила вперед классная руководительница.

— Будьте здесь, — возразил я.

— Я догадалась, в чем тут дело, — не унималась девушка. — У этих пятерых снова драка! Я наблюдала за Никитой и Федей. Они явно не дружат.

— Надеюсь, вы не вмешивались? Не читали им нотации и не воспитывали? — Нахмурился я.

Девушка хотела что-то сказать, даже открыла рот, но замолчала. Опустила взгляд.

— Будьте здесь. Я все улажу сам, — сказал я.

Ребят было найти несложно. Я почти сразу наткнулся на них у приземистого здания старого уличного туалета, которым никто не пользовался уже много лет. Пацаны собрались в кучку за ним, и галдели, выясняя отношения.

Я аккуратно подкрался со стороны задней, дальней от мальчишек стены, стал слушать их звонкие голоса. Хоть и не совсем разборчиво, но кое-что уловить я мог.

— И что ты сделаешь, сопля? — Надменно проговорил Федя Островной, — Опять заплачешь?

Окруженный четверыми мальчишками Никита, опустив голову, стоял у стенки.

— Что вы стоите? — Прошептала мне неизвестно откуда взявшаяся у меня за спиной Марина Ивановна. — Вы же видите, они его щас побьют! Что, боитесь вмешаться⁈ Тогда я сама!

Девушка попыталась было выйти из-за стены, но я остановил ее.

— Я велел вам оставаться у автобуса.

— Но я…

— Не вздумай ходить туда, девочка, — покачал я головой строго. — Если ты вмешаешься, то Никите не будет жизни в этой школе. Он должен разобраться сам.

— Я… да вы что?..

— Все будет хорошо, — заверил я. — Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь.

— Да его же щас побьют… — пискнула девушка.

— Я много лет работаю с мальчишками. Своим вмешательством ты только навредишь Никите. Навредишь так, что всю оставшуюся жизнь он будет трусом. Будет самой жизни бояться.

Удивившаяся девушка молчала.

— Просто доверься мне, — добавил я.

Отвернувшись, Марина Ивановна кивнула.

— Хорошо, — кивнул я в ответ. И глянул на ребят, которые, занятые своими делами, даже и не замечали нас.

— Отойди от меня, — решился сказать обидчику Никита.

Слова мальчика заставили меня улыбнуться. Сам факт, что он пришел, не побоялся Островного, многое говорил об этом пацаненке.

— А то что? — Хмыкнул Федор.

— А то я тебя ударю.

— Что⁈ — Рассмеялся он, и его дружки поддержали своего лидера мерзковатыми смешками. — Ты? Меня?

Он толкнул Никиту в грудь.

— Ну, давай. Бей. Чего ты?

Толкнул второй раз.

— Чего не бьешь?

— Василий Николаевич… — Обеспокоенно шепнула мне на ухо учительница.

— Тихо, — Шикнул я на нее.

— Ну⁈ Чего ж не бьешь⁈ — Распалялся Островной, в очередной раз, пихая Никиту. — Че? Трусишь?

— Отвали от меня, — проговорил холодным тоном Никита.

— А то че? — Он заглянул в глаза Никите, стал пихать его грудью в грудь. — Че ты сделаешь, сопля?

Внезапно Никита сам оттолкнул Остравнова. Опешивший от этого хулиган уставился на мальчишку дурными глазами.

— Ну, — проговорил я себе под нос. — Давай, Никита.

Никита смело шагнул к обидчику и дал ему кулачком прямо в глаз. Островной бухнулся на попу, уставился на Никиту, а потом искривился, стараясь не заплакать. Дружки Остравнова удивленно и даже изумленно смотрели на вставшего над Федей Никиту.

— Не лезь ко мне больше, понял⁈ Ни то получишь! — Зло крикнул Никита.

Остальные ребята даже отступили, попятились от мальчишки и не зная, что делать.

— Ты… Да я тебя… — Всхлипывая, встал Островной. — Я тебе сейчас врежу!

— Только попробуй, будешь тогда знать!

— Федя, да пошли, — сказал один из мальчишек. — Мы на автобус опоздаем. Ехать надо.

— Подождите! — Крикнул Островной. — Я его так не оставлю!

— Да харе, Остров, — поддакнул второй. — Ты че, Николаича не знаешь? Он щас возьмет да и без нас уедет. А я эту поездку ждал.

— Ну, — добавил третий. — А че ты вообще до Никиты докопался? Он же нормальный пацан вроде.

Мальчишки поддержали третьего и один за одним потоптали из-за туалета. Островной, в бессильной обиде еще пару мгновений смотрел на Никиту, а потом встал и ушел. Последним, с улыбкой на лице, отправился к автобусу и Никита.

— Вот видишь? — сказал я, оборачиваясь к Марине, — он справился сам.

— Василий Николаевич? — Учительница нахмурилась. — Вам плохо? Вы какой-то бледный.

— Все хорошо. Сердце с утра пошаливает, — отмахнулся я. — Возвращайся к автобусу. Я сейчас приму таблетки и подойду.

— Ну че? — Спросил я у белого, как смерть мальчишки. — Полегчало?

— Ага, Василий Николаевич, — покивал мальчик, только что вернувшийся в автобус.

Ребенку стало плохо, и пришлось остановиться, чтобы его не вырвало прямо в салон.

— Витя, — Выпрямился я и глянул назад, на заполненные детьми места. — Тебя как, укачивает в автобусе?

— Нет, Василий Николаевич!

— Поменяйся с Вадимом местами. Ему нельзя над колесом сидеть. Плохо становится.

Отправив мальчишек меняться местами, я занял свое.

Автобус остановился в полях, на обочине узкой трассы, пролегающей между морем зреющей пшеницы и редколесиной посадкой.

— Двигай, Степаныч! — Крикнул я шоферу.

Водитель хрустнул передней передачей, дал газу. Автобус было натужно двинулся, но вдруг забуксовал, мы услышали, как грязь грохочет в коленных арках. Степаныч еще несколько раз попытался тронуть автобус, потом выбрался из кабины. Пошел к заднему мосту, посмотреть, в чем же дело.

Вернувшись в салон, он заявил:

— Обочину размыло дождями. Мы застряли.

— Сильно? — поднялся я с трудом.

— Порядком. Задний мост завяз. Мы там нихилую такую колею выкопали.

— И что делать? — Растерянно заозиралась вокруг Марина Ивановна. — Нам до Новиномысска еще сорок минут дороги. А соревнования начнутся через час!

— Я, конечно, могу еще погазовать, — пожал плечами старый шофер. — Но мы можем так завязнуть, что только трактором вытянешь. А если обочина поедет, так вообще, в кювет скатимся.

— Не надо газовать, мы пихнем, — сказал я. Обернулся на ребят, кто был постарше: девятые, десятые классы. — Ну что, мужики? Подтолкнем нашу ласточку? Мне надо человек пять добровольцев.

Вызвались несколько парней, все крепкие, из моей группы тяжелоатлетов.

— Может, нам всем выйти? — Спросила Марина Ивановна.

— Нет, оставайтесь. Вы своим весом утяжеляете автобус, — сказал я. — Сцепление с грунтом будет крепче.

Выбравшись наружу, мы пошли к заднему мосту и налегли. Степаныч поддал газу, и колеса стали бешено вращаться, разбрасывая грязь.

Ребята упирались как надо, я тоже толкал изо всех сил. Даже почувствовал, как больно кольнуло сердце. Больнее, чем раньше. Автобус же, даже и не думал сходить с места.

— Не, так не выйдет, — отступил я. — А ну давай его в раскачку! И раз!

Мы налегли снова, и Степаныч вдавил педаль. Автобус немного качнулся вперед, и когда мы ослабили напор, откатился. Показывая своим примером, как надо, я налег снова. Сердце стрельнуло так, что я с трудом сдержал стон. Только крикнул вместо этого:

— И раз!

С каждым движением, с каждым толчком, боль в груди разгоралась только сильнее. Я старался ее не замечать.

— И раз! — Крикнул я снова, и снова нажал изо всех сил.

Автобус, секунду назад откатившийся чуть ни на полметра, газанул и, под нашим общим напором, выбрался из глубокой колеи.

— Пошел! Пошел! — Закричал кто-то из мальчишек.

— Вытолкали!

— Вытолкали, — устало сказал я, а потом скривился от сильной боли в груди. Схватился за сердце.

— Василий Николаевич! — подскочил ко мне рослый десятиклассник по имени Витя. — Вы чего?

— Хорошо все, — отмахнулся я. — Просто…

Я недоговорил. Новый удар сердца принес такую боль, что подкосились ноги. Я упал на колени.

— Василий Николаевич! — Кинулись ко мне ребята. — Что с вами⁈

«Все хорошо, — спокойно крутилось в голове. — Сейчас я приду в себя. Все хорошо».

Я уже не почувствовал, как упал на землю. Несколько мгновений для меня существовала только боль в груди. Потом прошла и она. Наступило небывалое спокойствие, а за ним темнота.

* * *

Город Усть-Кубанск, Краснодарский край. Май 1973 года. СССР

Сначала я почувствовал яркое солнце, пробивавшееся к глазам сквозь закрытые веки. Что-то мягкое, устилавшие землю, кололо пальцы, щекотало затылок. Кажется, это была трава. Потом появился и звук: детский хохот, доносившийся со всех сторон.

— А че ж ты падаешь, а? Медведи вон как хорошо по деревьям лазят, а ты чего⁈

— Так все ж правильно! Медведи, может быть, и лазят, а где ты видал, чтобы по веткам лазили батоны⁈

Снова раздался тот же дружный хохот.

Я распахнул глаза. Солнце, зависшее на ясном небе, у кроны большой абрикосы, распростёршейся в поле моего зрения, неприятно защипало глаза. Потом пришла боль, но не в сердце, как секунду назад, а в голове и спине. Создавалось впечатление, будто я упал и сильно ударился о землю.

Когда я сощурился, увидел еще кое-что: коричневый школьный портфель, болтавшийся прямо над головой. Лямкой его зацепили за небольшой сучек, росший из толстой, оттопыренной от ствола дерева ветки. Самое интересное, портфель был старинным, но не выглядел старым. Сейчас дети таких не носят. Простоя сумка из кожзама напоминала мне ту… с которой я сам ходил в школьные годы. В советские годы.

С трудом поднявшись, я принял сидячее положение. Удивленно уставился на свои руки. Мои пальцы были пухлыми белыми и… детскими?..

— Смотри! Видать, мозги отшиб! Себя не узнает!

— А-ха-ха-ха-ха-ха!

Я поднял взгляд. Передо мной стояли трое ребят. Первым, что бросилось мне в глаза, были пионерские галстуки. Они красными пятнами светились на шеях мальчишек. Правда, только двоих. Третий, стоявший посередине, был без галстука.

Все как один, пацаны носили школьную форму. Советскую форму. Их синие курточки блестели большими белыми пуговицами на груди, плечах, манжетах. На левом плече у всех троих виднелись нашивки из козжама, на которых должна была изображаться вроде раскрытая книга. Однако книжек на их эмблемах не было. На стертых добела нашивках были от руки накаляканы какие-то непонятные закорюки.

А ведь… Ведь в детстве мы тоже рисовали на эмблемах старой школьной формы, что в голову придет…

Ошарашенный, я осмотрел свои рукава. Белая рубашка, синяя курточка, нашивка с открытой книгой… Я одет в советскую школьную форму… И я ребенок.

— Ну так че, Батон? — Обратился ко мне парень, что был посередине. — полезешь доставать свою сумку? У тебя две попытки осталось!

Светловолосый и немного всклокоченный, он нахально смотрел на меня своими голубыми глазами. Щерился немного кривозубой улыбкой.

— Ага, — со смешком добавил второй, пониже и покоренастее, темный и с маленьким носом, — Или Денис щас твой портфель повыше перевесит! Он-то, не как ты, он как обезьяна! Везде залетит!

Третий, названный Денисом, и правда был худой и рыжий. Он притворно запрыгал на месте, изображая, то ли мартышку, то ли макаку. Скривился и показал мне язык.

Вся троица расхохоталась.

Я же, все еще не мог понять, что вообще происходит. Вот, только что я — физрук средней школы номер четырнадцать, умирал себе у задних колес автобуса, а тут возьми да и очнись… ребенком… Да и где я вообще?.. И… Я ли это?

В теле совсем не чувствовалось старческой тяжести: колени не ломило, не болела спина, движения, даже сквозь боль, были легки словно… словно в детском теле…

Не отвечая на их ужимки, я осмотрелся. Я сидел на большой зеленой поляне под деревом — старой раскидистой абрикосной. У края поляны, за спинами ребят, пробегала неширокая грунтовка. Дальше раскинулось озеро. Справа, вдали, за пригорком я заметил монументальное строение какого-то предприятия. Его высокие трубы царапали синее, покрытое редкими облаками небо.

А передо мною, за озером, раскрылся белостенный низкоэтажный город.

— Гля, да он свалился и, видать, свихнулся, — с интересом посмотрел на меня парень, что изображал обезьяну пару мгновений назад. — Э, Батон, ты чего?

— Вставай, рохля. У тебя две попытки, — напомнил и еще нахальнее посмотрел на меня белобрысый.

— Чего? — Хмуро спросил я и даже удивился своему высокому мальчишечьему голосу. Это что, какой-то предсмертный сон?

— Две попытки снять свой портфель! Иначе будешь нам должен три рубля! Хоть что-то же ты должен же вернуть!

— Фигу с маслом, — с трудом поднялся я на ноги.

— Чего? У Батона прорезался голосок? — Притворно задумался белобрысый. — А че ты не мямлишь как всегда?

Я решительно не понимал, что происходит, но кое-что стало до меня доходить… Пионерские галстуки, коричневый портфель, школьная форма… Что-то тут не так… Неужели? Да не, бред какой-то.

Тем не менее что бы ни случилось, характер не давал мне отступить в такой явно несправедливой ситуации.

— Кто закинул портфель, ты? — Глянул я на рыжего обезьяну.

Он удивленно переглянулся с остальными.

— Чего глаза вылупил? Лезай обратно и снимай. — Сказал я.

Парни удивились и снова переглянулись. Белобрысый выступил вперед, начал угрожающе:

— Батон, да ты никак головой бухнулся. Мы тут доброе дело делаем. По деревьям тебя лазать учим. А ты этого ну совершенно не ценишь.

— Хочешь, чтобы я залез? — Я заглянул белобрысому прямо в глаза. — Ну тогда давай, заставь меня.

Глава 2

Удивившись моему напору, он даже отступил на шаг. Остальные двое тоже, кажется, опешили.

— Так твой портфель, ты и лезай.

— Без сопливых разберусь, — нахмурил я брови. — А ну, давайте отсюда, мелюзга.

— Чего? — Белобрысый изумился еще сильнее. — Ты кого мелюзгой назвал⁈

— Уши давно чистил? — Дерзко кивнул я.

— Ах ты… Вот получишь сейчас по шее, будешь знать…

Белобрысый не выдержал, вцепился мне в одежду. Я не отступил, схватил его в ответ. Мы повалились на землю.

Кое-что я успел заметить. Хоть был я и ниже белобрысого, но крупнее, тяжелея него. А потому… В борьбе у меня будет преимущество.

— Давай! Давай, Гриша! — Закричали мальчишки.

— Батон расхрабрился! Покажи ему, кто тут главный!

— Да!

Мы стали бороться на траве. В руках мальчишки, которым я очутился, было немного силы. Слабенький он совсем. Зато в теле было немало веса. Потому я просто пересилил белобрысого, которого звали Гришей, и, к изумлению окружающих, оказался сверху.

— Ты че, Батон⁈ — закричал он. — Совсем осмелел⁈ Я ж тебя по всей дороге раскатаю!

— А раскатывалка-то отросла уже? — Сквозь зубы протянул я.

— Атас! — Крикнул вдруг рыжий, — кто-то идет! Кто-то из взрослых!

Двое пацанов кинулись ко мне, стянули с Гриши. Тот с трудом поднялся. Пытаясь отдышаться, торопливо полез в карман, достал свой галстук и абы как повязал на шею.

— Мы с тобой еще поговорим, Батон, — зло сказал он.

— Милости просим, — проговорил я, поднимаясь на ноги.

— Идет! Это дед Фомка идет! — Крикнул рыжий.

Ребята, все как один, метнулись к абрикосе, похватали сваленные там портфели и дали деру через лужайку, к рощице, что росла неподалеку.

— Эх вы, шалопаи! — Услышал я старческий прокуренный голос.

Обратив взгляд к озеру, откуда кричали, я увидел старика. Мужчина, одетый в поношенные брюки, высокие резиновые сапоги и стары й пиджак, бежал вверх, к дороге. Торопливо и неуклюже поднявшись, он вышел на грунтовку, отдышался.

— Ты посмотри! — Крикнул он вслед умчавшейся троице, — а еще пионеры! Уши бы вам пооборвать!

Потом дедок направился под абрикосу.

— Здорова, Володя. Опять ты тут? — Спросил он. — Я ж тебе еще после прошлого раза говорил, что б ты этой дорогой со школы домой ни ходил. Ты городом, городом топай.

Володя? Значит, зовут меня теперь Владимиром, эко чудо… Я умер и перенесся… Куда?

— Здрасте, — поздоровался я

— А чего ж ты городом не пошел? — Нахмурился старик.

У него была красное, рябое лицо и большой нос. За ухом, под кепкой-пирожком, старик держал сигарету-самокрутку.

Не ответив, я поднял взгляд на свой портфель. А то, что это был именно мой школьный портфель, у меня не было сомнений. Вернее… портфель этого мальчишки. А значит, именно в нем я смогу найти ответы, куда я попал.

Старик тоже задрал голову.

— Это твой, что ли?

— Мой, — ответил я.

— От засранцы. Ты погляди на них…

— Надо достать, — буркнул я.

— Так, — старик задумался. — По веткам мы с тобой плохие верхолазы. Мне возраст не позволяет, а ты…

Он глянул на меня. Я тоже осмотрел свое тельце. М-да… Оказался я в пухлом, совсем неспортивном теле мальчишки, который явно любит уплетать блинчики и всякие прочие оладушки…

— Лады. Пойдем, Володя. До меня домой сходим, принесем лестницу. Ну и достанем твое добро. Только удочки смотаю, что б наживка за зря ни пропала.

— Нет, деда… — Замялся я, не зная, как назвать этого старика.

Белобрысый с дружками назвали его дедом Фомкой. Совершенно ясно, что было это прозвище, а не настоящее имя. И почему он Фомка? Да черт его знает…

А по поводу лестницы… была у меня другая идея, получше. Очень уж мне хотелось мой портфель вернуть. Вернуть и понять где… или даже… Когда я оказался.

То, что это прошлое, советское время, сомнений у меня уже вызывало. Спросить у старика напрямую было странно, а в портфеле точно есть тетрадки и школьный дневник.

— Чего… Нет?..

— Давай мы без лестницы, деда, — начал я. — Она, пади, тяжелая. Тащить долго. А мы с тобой такие себе носильщики. У тебя возраст, а я…

Я многозначительно развел руки. Дед Фомка хмыкнул.

— И как же ты его хочешь достать? Уж не взобраться ли на такую верхотуру?

— Не, у меня другая идея.

С этими словами я, как ни в чем не бывало, направился к рощице.

— Это какая же? — Дед Фомка неловким шагом последовал за мной. — Слышь, Володя, ты чего задумал-то? А то у меня ж там удочки…

М-да… Ситуация была интересная. Старик, очевидно, меня знал. Я же его нет. Да и, чего говорить, все сейчас было странно. Сложно понять: это какой-то предсмертный сон или явь? Как я оказался в теле пухлого мальца? А может та, моя прошлая жизнь штангиста была одним сплошным сном ребенка? Да ну… Глупости какие-то. Слишком уж я хорошо помню себя настоящего. В общем, ладно. Будем разбираться.

— Ничего, деда, — обернулся я. — Ты иди, если надо. Только скажи, а ножика у тебя с собой случайно нету?

— Ножика? — Дед Фомка нахмурился, — а зачем тебе ножик?

— Ну, ни топора, ни пилки ты с собой, очевидно, не носишь. Так может, у тебя ножик где по карманам валяется?

— Странный ты какой-то, Володя, — дед Фомка пригнулся, пристальнее посмотрел на меня. — Вроде бы как ты, а вроде бы как и не ты.

На эти его слова я только пожал плечами. Еще раз спросил про ножик.

Дед Фомка кивнул.

— Есть, но перочинный только.

— Давай какой есть.

Дед Фомка вынул из кармана коричневую пластиковую рукоять складного ножа. Сунул мне. Рукоять была очень красивая, выполненная в форме прыгающей белочки. С одной ее стороны, под беличьей мордочкой я прочитал: «Ц 1Р 60К». То есть «цена один рубль шестьдесят копеек».

Нож, очевидно, был советский. Точно такой, какой был у одного моего одноклассника, имя которого уже давно вымылось из памяти. К двадцать четвертому году, если такие и найдешь, то точеные-переточенные. А этот был почти новый, как вчера из магазина.

Я вынул лезвие за когтевой шлиц на клинке, оно щелкнуло и зафиксировалось под прямым углом от рукояти. В памяти тут же всплыли воспоминания о том, за что мы в детстве ценили такие ножи. Ими, открытыми вот так, наполовину, очень удобно было играть в ножички.

Я хмыкнул, раскрыл лезвие до конца.

— Чего такое? Да острый-острый. Только вчера наточил, — сказал дед Фомка.

— Да вижу, — попробовав на палец наточенное острие, сказал я. — Ладно, пойду. Ты, дедушка, если надо, иди к своим удочкам. Дальше я сам.

— Сам? — Нахмурился дед Фомка. — Точно?

— Точно. А что тут такого? — Я улыбнулся.

Дед Фомка не ответил, только удивленно заморгал.

— Ты что, никогда не видел, как пацан ходит с ножиком в лес? — Спросил я с улыбкой.

— Нет, Володя, — поторопился он покачать головой. — Я никогда не видел, чтобы в лес с ножиком ходил ты.

— Все когда-то бывает в первый раз, — пожал я плечами и потоптал по подросшей почти по щиколотку зелененькой травке.

Дед Фомка потащился за мной, я, впрочем, был и не против. Рощица вымахала совсем недалеко и от дороги, и от одинокой абрикосы.

— А чего ты хочешь тут сделать, Володя? — Спросил дед Фомка, пробираясь за мной по зарослям.

— Сейчас дедушка. Подожди минутку, — сказал я, примеряясь к молоденькой и тонкой, но уже высокой акации. — Вот, эта подойдет.

— Рагатину вырезать. Чтобы снять рюкзак, — догадался дед Фомка. — Ну ножиком ты будешь долго возиться.

— За неимением других инструментов будем исходить из того, что есть.

— Давай я, — подошел дед Фомка — Вдруг форму попортишь. Мамка ж тебя тогда заругает.

— Да не, я разберусь, дедушка, — улыбнулся я, обернувшись к Фомке. — Но если хочешь помочь, то подержи деревце. Что б сподручней было резать.

Я опустился где потолще, чтобы ровная часть стволика получилась подлиннее, а потом принялся резать мягкую сочную кору, делая выемки по обе стороны ветки. Надо сказать, физическое состояние Вовы оставляло желать лучшего. Уже минуты через две работы, я покрылся испаренной и почувствовал, как майка под рубашкой липнет к телу. Мышцы на слабых руках мальчика просто горели огнем.

Когда акация поддалась, мы с дедом Фомкой, остерегаясь молодых иголок, сняли деревце с аккуратного пенечка. Стали очищать от лишних веток и игл. Срезав шарообразную, едва-едва отросшую крону, оставили самые крепкие палочки рогаткой.

Так, вооружившись своим кустарным инструментом, я и пошел под абрикос.

— Давай помогу, Володя, — дед Фомка тоже взялся за стволик, когда я потянулся им к лямке портфеля.

Мы стали пытаться поддеть лямку, чтобы отцепить мою сумку от сучка. Не сразу, но это у нас получилось.

— Лови! Лови, Володя! Щас рухнет! — Крикнул задравший голову дед Фомка.

Потревоженный портфель зашатался, а потом соскользнул с сучка и упал прямо мне в руки.

— Сняли, — улыбнулся старик, откладывая рогатину. — Ну ты молодчина, Володя. Вон как придумал.

Потом дед недоуменно посмотрел на то, как я тут же опустился на корточки, открыл золотистый нажимной замок сумки, стал рыться в учебниках. Тут же достал учебник русского языка за пятый класс. Так, ясно. Значит, я заканчиваю пятый класс. Выходит, мне одиннадцать или двенадцать лет.

Торопливо раскрыв учебник, я извлек хранящуюся в нем зеленую тетрадку. Стал читать. Лицевая ее сторона гласила: 'тетрадь по русскому языку. Ученика пятого «Д» класса Медведя Владимира Сергеевича.

— Медведя, — произнес я задумчиво. — Вот так фамилия мне досталась.

— Володя, а ты чего? — Услышав, как я бормочу себе под нос, спросил дед Фомка.

— Да ничего-ничего. Проверяю, не потерялось ли чего.

Торопливо развернув тетрадь, я дошел до первого пустого листа. Прочитал: «Двенадцатого мая. Классная работа».

Значит, сегодня двенадцатое мая. Пятница. Закрыв тетрадку, я обратил ее задней стороной. Там меня встретили Законы Пионеров Советского союза. Что ж, ситуация обрисовывалась все яснее и яснее. Я умер и очнулся в теле мальчика Вовы Медведя из пятого «Д» класса. Мне двенадцать лет, и живу я в… А какой это город? На мой родной Курганинск совсем не похоже.

Я вернул тетрадь в учебник, сунул книжку обратно в сумку. Потом достал дневник.

— Слышь, Вов, — опустился рядом дед Фомка. — Так, может, все-таки расскажешь, чего у тебя такого в школе твориться?

— В каком это смысле, дедушка? — Спросил я, не отрываясь от поисков.

— Да в таком. Этих троих ребят я знаю. Они вполне нормальные, не раздолбаи. Гриша вообще отличник, первый спортсмен в твоем классе. А они так с тобой поступают.

Я извлек дневник. Бледно-малиновая книжица несла на себе своей шершавой обложке надпись с моим именем, фамилией и номером школы. Школа, к слову, была девятая. Но главное я увидел отметку об учебном году: тысяча девятьсот семьдесят второй — семьдесят третий учебный год… Значит… Я в СССР в семьдесят третьем году.

До чемпионата мира по тяжелой атлетике два года… До олимпиады восемьдесят — семь лет. Черт… Может быть, даже… успею.

— Ты мне, Вова, расскажи. Что ты такого сделал, что на тебя эти мальчишка взъелись? Просто так они бы не стали тебя так шпынять. А тут… Какой это раз? Третий? Пятый?

— Я не знаю, — отвлекшись от дневника, сказал я.

— Не знаешь, какой раз?

— Нет, дедушка. Не знаю, за что.

Дед Фомка нахмурил кустистые брови, но промолчал. Я же вернулся к дневнику. На обложке я прочитал и город, в котором нахожусь: Усть-Кубанск. Что ж. Город, на Кубани. Я в нем не бывал, но это Краснодарский край. Все же, как ни крути, а места знакомые, даже родные. Вот только неплохо было бы теперь отыскать, где я живу. Очевидным способом было попросить деда Фомку. Раз уж он так хорошо со мной знаком, просто не может не знать, где я живу.

— Странно как, — старик нахмурил брови глубже к переносице.

— Слушай, деда, — сказал я, вернув дневник на место, — проводи меня домой, пожалуйста.

— А. Боишься, что эти ребята к тебе опять пристанут?

Конечно же, я не боялся. Я еще в детстве привык стоять за себя. Папа мой был офицером, и мы часто переезжали туда, куда пошлет его Родина. Мне же, всякий раз приходилось менять круг знакомств. И не все пацаны в новом кругу бывали ко мне дружелюбны. Часто случалось все совсем наоборот. Однако на вопрос старика я промолчал. Пусть думает, как ему удобно.

— Конечно, Володя, — согласился старик. — Путь, правда, неблизкий. Но я тебя провожу. Удочки только смотаю.

Как только старик сложил свои удочки-бамбуки и убрал их в чехол от охотничьего ружья, мы отправились в путь. Обойдя озеро, пошли к городу. Быстро попали в низкоэтажный пригород, состоящий в основном из низеньких хат, да небольших кирпичных домов с приусадебными участками.

Потом мы вышли на проезжую улицу. Потопали вдоль нее по свежеуложенному бетонному тротуару. Автомобильный поток был, хоть и не чета тому, к которому я привык к две тысячи двадцать четвертому году, но все же оставался отнюдь не скромным.

Мимо нас проносились москвичи, жигули, большие груженые самосвалы ГАЗ и новенькие КаМАЗ.

Вот, мимо проехал белый ИЖ-412. А тут и вовсе важно едет белая Волга. Видимо, везет она серьезного человека из горсовета или начальника какого-нибудь завода.

Город Усть-Кубанск был, как я потом узнал, небольшим. Старый центр его, низкоэтажный и состоящий в основном из маленьких многоквартирных домов-жактов, соседствовал с «новым», построенным преимущественно из пятиэтажных хрущевок. Дальше, ближе к Кубани, возводили новые, высотные «брежневки».

Я, следуя по городу вместе с дедом Фомкой, то и дело наблюдал, как вдали, машут своими стрелами высокие строительные краны.

Город кипел, разрастался, полнился новыми советскими людьми. Все вокруг, с высоты детских глазок, казалось мне большим, просто монументальным.

Даже «Продовольственный магазин номер пять», который мы с дедом Фомкой миновали, показался мне огромным и даже каким-то величественным.

Большое белоснежное здание красовалось своими декоративными колоннами. У входа, в его тени, улыбчивые мужики пили за круглыми стоячими столиками пиво, болтали и шутили.

Все тут было наполнено какой-то давно забытой мною жизнью. Советские люди, которых я встречал на пути к дому, виделись мне улыбчивыми, веселыми, или, напротив, серьезными и уверенно смотрящими в будущее.

Как же это контрастировало с отстраненными, холодными людьми из двадцать четвертого. С людьми, погрязшими в своих кредитах и проблемах, не знающими, что будет завтра и боящимися этого будущего. Не чувствовалось в их взглядах и позах того, что я видел в советских гражданах — спокойствия и уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера.

Эта их уверенность вдохновляла, будоражила меня. На миг мне показалось, что я… счастлив.

Это ж выходит что? Я снова ребенок, снова все у меня впереди. Целая жизнь впереди, и я могу прожить ее так, чтобы не совершить печальных ошибок прошлого. Могу снова сделать то, чего желаю больше всего — добраться до большого спорта, до большой тяжелой атлетики.

Я могу снова пройти этот путь, но быстрее, увереннее, лучше. Теперь-то все не закончится на злосчастном тренере-шкурнике. Вот только есть пару моментов…

Мое теперешнее тело — слабее некуда. Толстый мальчишка, в котором я очутился, совсем не был готов к началу тренировок, к появлению в его жизни хоть каких-то непривычных ему физических нагрузок. Это первое. Второе же — нужно понять, где тут, в Устрь-Кубанске секция тяжелой атлетики? А то, что она тут есть, я не сомневался. Это же Советский Союз!

От мысли, что я снова могу вернуться к снарядам, к весам, к тренировкам, меня будоражило. Я чувствовал, как в душе прямо сейчас зарождается спортивный азарт.

— Ну вот, почти пришли, — сказал дед Фомка, когда мы завернули на широкую гравийную улицу, полнящуюся небольшими домиками.

Всюду тут, перед зелеными, синими, желтыми деревянными заборами, росли у дороги высокие орехи, приземистые вишни, стройные, хвастающие своей бугристой корой сливы. Улица буквально тонула в зелени и тени, которая была такой приятной под полуденным солнцем.

Старик, решивший поздороваться с моей, как я понял, бабушкой, повел меня до самой калитки. В каком именно из домов проживал я — Владимир Медведь, сказать я, конечно, не мог. Потому просто последовал за дедом Фомкой.

— О! Смотри, Вовка, — улыбнулся старик, глядя на худенького мальчонку, заворачивающего из-за угла. — А вот и Глеб идет.

Невысокий и тоненький, словно палочка, он топал нам на встречу в расхлябанной синей курточке от школьной формы. Красный галстук весело играл с ветром на его шее. Темно-русый мальчишка со смешным, приплюснутым носом и веснушками, лихо забросил портфель за плечо, и нес его, держа за лямку.

Увидев меня, Глеб изменился в лице. Секунду назад он щурился от солнца, а тут вдруг посмурнел.

— Здорова, Глебушка! — Крикнул ему дед Фомка.

— Здравствуйте, Фома Никитич! А вы чего тут?

Значит, Фомка — все же имя. Вон оно как получается.

— Да вот, с Вовкой домой идем. Я… хм… К бабушке его в гости хочу зайти. Поздороваться.

— А! Ну до свидания!

Мальчик торопливо сошел с дороги, направился к своей калитке.

А мне стала интересна одна вещь — Глебова реакция на меня. Выходит, Вову Медведя одноклассники обижают не просто так. Видимо, чем-то Вова Медведь их первым обидел. Ну или сделал еще что-нибудь неприличное. М-да… Это была проблема. И ее надо было решать. Вот только чтобы решить, надо сначала разобраться в ее сути. Поэтому я и захотел поговорить с соседом Глебом. Наверняка мы учились с ним в одной школе, если не в одном классе.

— Деда Фома, — начал я. — Ты иди. Я с Глебом поздороваюсь!

Глеб, услышав это, зыркнул на меня странно. Потом ускорил шаг.

— Чего, в школе не нагулялись? — Хмыкнул старик.

— Ага! — Только и ответил я, поспешив к Глебу.

Перехватил мальчишку у самой калитки, когда он уже вошел к себе во двор. Недолго думая, я подставил носок туфли, чтобы Глеб не смог закрыть передо мной дверь.

— Э! — Возмутился он. — Пусти! Ты чего, Батон⁈

— Разговор есть, — сказал я серьезным тоном.

— Да какой разговор? Нельзя мне с тобой разговаривать! Ты ж знаешь!

— Почему это нельзя? — Схватился я за железную ручку деревянной калитки. — А?

Я потянул, налег всеем весом, и худенький против меня Глеб, сдался.

— Ну чего⁈ — Вышел он за двор.

— Что за дела, сосед? — спросил я тут же. — Чего это ты от меня убегаешь?

— Ты че, Батон? — Удивился Глеб. — ты же…

— Еще раз батоном назовешь, я на тебя сяду. Понял? — Нахмурил я брови.

Глеб, напротив, удивленно вскинул свои.

— Э-э-э-э… ну…

— Не нукай. Скажи лучше, чего ты убегаешь?

— Мне нельзя с тобой разговаривать, ба… Вова. Если кто из наших увидит, хана мне.

— Почему? — Спросил я. — Че я, прокаженный, что ли?

— Как это почему⁈ — Удивился Глеб. — Ты что, не помнишь⁈

— А ты представь, что не помню.

Глеб недовольно поджал губы, выпрямился как по струнке и выдал:

— Медведю бойкот!

Глава 3

— Бойкот? Это за что же? — Спросил я задумчиво.

— Да не притворяйся ты, Вова, — Глеб скрестил ручонки на груди. — За предательство, конечно! Ну, хватит. А то я уже и себе на бойкот наговорил.

— А чего ж, выходит, со мной разговаривать никому нельзя?

— Конечно, никому! Если кто заговорит с предателем, сам станет предателем. И ему тоже бойкот!

— А чего ж тогда эти трое со мной разговаривали? — Спросил я с ухмылкой.

— Кто? — Удивился Глеб.

— Гриша, например. И Денис, — припомнил я известные имена тех мальчишек.

— Этого быть не может, — покачал головой Глеб. — Врешь ты все. Наговариваешь. Это ж Денис тебе бойкот и придумал объявить. И чтобы он сам, так просто заговорил? Не верю я.

— А ты у деда Фомки спроси. Мы там, с Денисом подрались немного. А перед этим разговаривали. Так что, выходит, и он тоже теперь предатель.

Глеб задумчиво помрачнел. Потом сказал:

— После того, что ты, Вова, сделал, нет тебе больше веры. Мы все из-за тебя пострадали. Весь класс. А теперь ты просто хочешь на других наговорить, чтобы оправдаться.

— Так, — решил спросить я напрямую. — Что я сделал? В чем заключалось мое предательство?

Глеб было раскрыл рот, чтобы заговорить, но вдруг глянул куда-то поверх моего плеча, и глаза мальчишки наполнились страхом. Я тоже обернулся, чтобы посмотреть: чего ж он там такого увидел?

По улице шли три девчонки. Одетые в такую уже не привычную, но теплую сердцу черно-белую форму, они, видимо, провожали до дома одну из подружек.

Невысокая красивенькая девчонка с каре темно-русых волос, помахала двум другим: высокой и худенькой блондиночке и брюнетке, что была пополнее. Потом она весело помахивая портфелем, побежала до калитки.

Оставшаяся пара дружно посмотрела на нас, остановилась.

— Привет, Глеб, — сказала та, что повыше, — ты что же, с предателем разговариваешь?

— Я? Да нет! Предателю бойкот!

— Разговаривает-разговаривает! — Поддакнула вторая, полненькая и щекастенькая с двумя темными косичками, украшенными белыми форменными бантами. — Они же с Батончиком у нас самые-присамые друзья! Я так и знала, что Глеб первый сломается!

— Как дела, девчонки? — Насмешливо спросил я, чтобы избавиться от их ехидных мордашек. — Как вам нынче погодка?

Девчонки удивленно переглянулись.

— Мы не будем тебе отвечать, Батончик, — сказала высокая. — У нас бойкот. Нам с тобой говорить нельзя.

— Да! — снова поддакнула пухлощекая. — У нас бойкот!

— Так вы же уже разговариваете, — рассмеялся я. — Выходит, вы и сами теперь предатели!

Девчонки испугались и быстро-быстро, взявшись за руки, побежали прочь.

— Друг значит, — обернулся я к Глебу, провожавшему школьниц взглядом. — Да что же я такого сделал, что даже друг от меня так легко отвернулся?

Смесь обиды и какой-то досады отразилась на лице Глеба. Такое выражение бывает у людей, кто чувствует несправедливость, но боится с ней что-то сделать.

— Прости, Вова. Мне домой пара. Уроки делать надо.

Не ответив, я кивнул, и Глеб, погрустневший, захлопнул передо мной калитку.

— Нюра! Нюрочка! — Дед Фомка постучался в окно деревянной веранды нашего дома. — Нюра, ты дома?

Я вошел в неширокий, поросший низенькой травой двор. Дом мой оказался небольшим, но сложенным из кирпича. У него был синий конек и шиферная, посеревшая от времени крыша. Небольшие окошки с такими же, как конек, синими обналичниками, смотрели на меня, распахнув ставни.

Во дворе, под фасадными окнами, раскинулся маленький палисадник, полный кустистых рос, шиповника и цветов-однолеток. Справа, у деревянного забора, сгорбился дровник.

За домом, в проходе между стеной и сараем, приглядывался тенистый и какой-то загадочный, сад, полный плодовых деревьев.

— Нету дома, — развел руки дед Фомка. — Убежала куда-то, видать. Ну, ничего. Главное задание я исполнил. Тебя до дома довел. Пойду теперь тоже домой. Рыбачить уже поздно. Жарко стало.

Я забежал на деревянные сходни, осмотрел навесной замочек.

— А как я внутрь-то попаду? — Спросил я.

Дед Фомка удивленно поднял брови.

— А ты что, не помнишь, где у тебя тут ключи висят? Вова, ты чего?

— Да я упал с ветки, когда пытался за портфелем влезть, — пожал я плечами. — Головой ударился, вот память и отбило.

— Правда, что ли? — Старик испуганно расширил глаза, кинулся ко мне, стал осматривать голову. — И ты только сейчас мне такое сказал? А мож, у тебя черепушка где рассажена? А? Так, тебе в поликлинику надо! А чего мы сюда пошли⁈

— Не надо, — отстранился я вежливо. — Не надо мне в поликлинику. Хорошо все. Чуть-чуть память отшибло. Лоскутами. Вот, про ключи я забыл.

Дед Фомка засопел.

— Точно все хорошо? Не врешь?

— Точно все хорошо.

Старик хмыкнул.

— Ну, пойдем. Даже я знаю, где у тебя тут ключи.

Старик повел меня за собой, и мы прошли в сад. Тут я заметил большие деревянные клетки, в которых держат кроликов или нутрий. Правда, клетки были пусты и выглядели совершенно заброшенными. Подгнившие, они явно очень давно пустовали.

Дед Фомка снял с гвоздика, вбитого в заднюю стенку сарая, маленький ключик на веревочке, протянул мне.

— На вот. Не забывай больше.

Вместе мы вернулись к входу, и я снял замок. Вошел внутрь. Из веранды мы сразу попали в узенький коридор-кухоньку. Была тут небольшой обеденный стол, кухонный пенал, умывальник с бочком. Рядом, на табурете, стояло железное ведро, полное воды. У дальней стены красовалась когда-то белая, но уже подкопченная кухонная печь на дровах. На дальней стене, у печки, весели кухонные ящики. Словно царь всего помещения, у самой двери стоял холодильник «Ока III».

Заглянув в зеркальце, висевшее у умывальника, я, наконец, смог рассмотреть себя. В ответ на меня глядел пухлощекий, голубоглазый мальчишка. Его светло-русые волосы растрепались. Маленький нос успел загореть и выделялся на фоне румяных, немного веснушчатых щек. Ямочка на подбородке говорила о том, что в будущем, лицо мальчика станет волевым и мужественным, особенно если избавить его тельце от излишней полноты.

— Воды напьюсь, — сказал дед Фомка и взялся за ковшик, плавающий в ведре.

Оставив Фому на кухне, я прошел дальше, в дом. Было тут еще три комнаты — большая гостиная и две поменьше. Между ними, в стене, ютилась печь для отопления. Ее черная топка красовалась на свежевыбеленной стене.

Первая из маленьких комнат оказалась, как это ни странно, моей. Я узнал ее по письменному столу и полке, что висела над ним. Были тут еще небольшая койка и красный, налаченный шкаф для одежды.

— А Вова у нас — прилежный ученик, — сказал я себе под нос, осматривая, как аккуратно убрано его рабочее место.

Учебники и тетрадки лежали стопокй в уголке стола. Полка полнилась детскими журналами и разными книгами.

Приблизившись к ней, я с интересом взял один из журналов. Это оказался «Юный натуралист». У Вовы был целый набор таких. Мальчик, кажется, интересовался животными да и живой природой в целом.

На столе лежала другая солидная книга. Вернув журнал на полку, я взял ее. Это было третье издание «Большой советской энциклопедии». Мальчик почитывал первый том. Причем усердно. Полистав книгу, я заметил многочисленные загнутые Вовой уголки страничек.

Однако, в середине книги, сквозь страницы, я почувствовал какой-то маленький предмет. Перевернул сразу стопку страничек, чтобы добраться до него.

— Ну что, я пойду? — Раздался за спиной голос деда Фомки.

Я обернулся. Краем глаза увидел, как пестрая мелочь выпала из книжки. Он щелкнул о деревянные полы и улетел под кровать.

— Да, спасибо, деда Фома, — улыбнулся я старику.

— Да не за что, — старик тоже улыбнулся в ответ. Потом посерьезнел. — Знаешь, Вова, это ведь совсем не дело.

— Что не дело?

— Ну, когда в классе у тебя такие вещи творятся. Вы ж все пионеры. Должны друг за друга горой стоять. Помогать друг другу, а не вот так враждовать. Как у нас говорят — если плюнуть в коллектив — он утрется. А если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь.

— Знаю. Слышал. Да вот только я не уверен еще, кто в кого первый плюнул.

— Это как? — Удивился старик.

— Не знаю. Но ты, дедушка, не переживай. Я справлюсь.

Дед Фомка нахмурил брови. Потемнел лицом.

— Ну… Ты ж знаешь, что если что, я всегда тебе приду на помощь. Ты, если надо, не стесняйся. Мы с твоей бабушкой, как никак, кумовья. И с тобой мы тоже не чужие друг другу люди.

Кумовья? Вон, значит, как получается.

— Раньше ты мне много что рассказывал. Только сейчас все молчишь да молчишь, — продолжал старик. — Вот я и беспокоюсь.

Я приблизился к деду Фомке, задрав ручку, положил ладонь ему на плечо. Тот хмыкнул.

— Ты, деда, не переживай, — повторил я. — Если что, я у тебя обязательно спрошу совета.

— Это хорошо, Вова, — улыбнулся он.

Когда мы распрощались, и старик ушел, я полез под кровать, чтобы достать безделицу, что выпала из книжки.

Заглянув в полное пыли пространство под койкой, я быстро нашел значок. А это был именно значок. Значок победителя спортивных соревнований. Но, кроме него, я нашел и еще кое-что интересное — жестяную коробку.

Кругленькая, похожая на ведерко с ручкой, она была красная, но выцветшая. С нее на меня глянул Дед Мороз в синей шубе. На крышке красовалась потертая надпись: «С Новым годом! 1962»

Первым делом я осмотрел значок. Медно-желтый, он смотрел на меня золотой на красном надписью «Победитель». Под ней в алом кружке нарисовали букву «Ю», а в самом низу полукруглого значка написали 'Соревнований!

— Победителю соревнований, — прочел я. — Это чье? Вовы, что ли?

Потом пришел черед жестянки. Когда я открыл крышку, увидел внутри чье-то, заработанное потом сокровище. Это были многочисленные значки и медальки. Ими полнилась вся жестянка чуть не до половины. Я зачерпнул сразу несколько.

— Районные соревнования, призер, — прочитал я на одном из значков.

Была тут их целая россыпь. И большинство…

— По тяжелой атлетике, — сказал себе я.

Их было, правда, много: медали за различные места в городских и межрайонных соревнованиях, значки призеров в состязаниях между предприятиями и спортивными обществами. В особенности меня привлек один из значков. Серебристый, украшенный красной звездой и пшеничными колосьями, он нес на себе надписи «СССР» и «Мастер спорта». В прошлой жизни у меня был такой же.

Порывшись в банке, я нашел не менее примечательную медаль. Золотая, она несла на себе изображение атлета, одной рукой воздевшего штангу над головой. На ней, выделенная синим, была надпись «ДСО Буревестник».

Выходит, в этой семье был или есть какой-то спортсмен. Не просто спортсмен, а тяжелоатлет.

— Отцовские, что ли? — Прошептал себе под нос я.

— Володя, ты дома? — Раздался женский голос из прихожей.

— Дома. — Откликнулся я, недолго думая.

Собрав значки в жестянку, я поставил ее на стол. В комнату заглянули. Это была женщина под шестьдесят. Полненькая, она носила светлую блузку, цветастую юбку и покрыла голову белым платком от солнца. Значит, вернулась бабушка.

К моему удивлению, отреагировала она странно:

— Володя, ты опять папкино добро умыкнул? — Строго спросила она. — Ну ты же знаешь, что нельзя! Зачем лезешь-то?

— Почему нельзя?

Признаюсь, я удивился, но своих чувств не выдал.

— Ну что ты как маленький⁈ Дай сюда!

Бабушка вошла в комнату, отобрала жестяное ведерце.

— Мамка узнает — будет ругаться. Не лезь ты уже сюда. Чего ты там не видал?

— Это папино? — переспросил я спокойно.

Бабушка, которая хотела было уже выйти, обернулась, удивленно приподняла белесые брови.

— Вова. Ты что? Шутишь? Чего ты опять такой непослушный стал. Так. Садись делать уроки, — с этими словами бабушка унесла жестянку. Крикнула откуда-то из большой комнаты: — Ты голодный? Я на рынке была. Купила муки и яиц с молоком. Щас тебе напеку блинчиков, только печку растоплю. Хочешь? С сахаром.

Я пошел вслед за старушкой, успел заметить, как она спрятала жестянку в антресоли большого шкафа.

Что тут вообще происходит? Это ведь награды! Отцовские награды! Ими гордиться надо, а не прятать от ребенка!

Услышав про блинчики, я почувствовал большое желание наесться их до отвала. Тельце мальчишки буквально-таки требовало насытить себя мучной едой. Даже живот заурчал. Однако, я понимал, что на такой еде далеко не уедешь.

— Нет, ба, — ответил я.

— Чего? — не расслышала бабушка

— Не хочу я блины. Есть у тебя гречка? Я бы яиц вареных с гречкой поел.

Бабушка нахмурила брови. Приблизилась, пощупала меня за лоб.

— Вова, ты не заболел?

— Нет, — покачал я головой.

— Ну тогда не говори глупости. Сейчас я растоплю печку и будем кушать блинчики с чаем. Ну, иди. Делай уроки.

— Я не хочу блины, ба.

— Как это не хочешь? Ну все, хватит уже шутить.

Так, ладно. Я хмыкнул. Есть-то мне и правда хотелось. На с блинчиками да оладушками о спортивной карьере думать не стоит. Придется взять все в свои руки.

— Давай я тебе помогу растопить. Только переоденусь.

— Вова, да чего ты? Я сама. Тебе перенапрягаться нельзя. Иди давай, учись. А я…

— Сейчас я, быстро, — проговорил я, вернувшись в комнату.

Сняв и сложив форму, я порылся в шкафу и надел Вовины вещи: брючки, да рубашонку, рукава которой подкатил, чтобы не мешались. Затем я тут же отправился на двор, к дровнику. Нашел там топор, который оказался тупым, как валенок.

Пришлось поискать в сарае точило, к счастью, нашлась почти свежая долька точильного круга. О него я и стал править топор.

— Вова, ты чего⁈ — Вышла на сходни бабушка. — Да хватит тебе! Давай я сама!

Бабушка кинулась ко мне, но я остановил женщину.

— Ба, успокойся ты. Иди отдохни пока.

— Да ты же квеленький! Простудишься! Сляжешь! Сейчас взмокнешь — тут же продует!

— Бабушка, — встал я с пенька. — Я стану квеленьким, как ты говоришь, если окончательно жиром заплыву. А тут неплохая тренировка получается. Физическая нагрузка. В этом и есть здоровье.

— Здоровье⁈ Да ты вспомни, что с твоим папкой случилось⁈ Много ли у него было здоровья? — Испугалась бабушка. — Также хочешь⁈ А, ну отдай топор!

Бабушка потянулась, чтобы вырвать топорище у меня из рук. Запричитала при этом:

— Это ж топор! Это ж дрова! Будешь колоть — поранишься!

— Бабушка, — убрал я топорище. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты, если так будешь к своему внуку относиться — абы что вырастишь. Напрочь бесполезного человечишку воспитаешь. Значит так. Давай с тобой спорить не будем. Я тебе помогу растопить печь и приготовить чего-нибудь питательного.

— Вова…

— Даже не спорь со мной. Не отговаривай. Это решено.

— Вова, что на тебя нашло, — испугалась она вновь.

Я вздохнул.

— Ба. Я же как лучше хочу. Хочу тебе помочь, чтобы ты лишний раз не уставала. Дрова колоть — неженское дело. Ну?

— Тебя как подменили, — проговорила она ошарашенно.

— Крепким, сильным мужчиной хочу вырасти. А блинчики, хоть и вкусные, но мало их для этого.

В бабушкиных глазах стояло настоящее изумление. Кажется, они до такой степени забаловали своего внука, до такой степени окружили его своей заботой, что он и на мальчишку-то перестал быть похожим. Видимо, с отцом что-то стало, раз некому было их с мамой вразумить. Очертить границы, где свою заботу надо поубавить. Ну ничего. Теперь мужчина в доме появился.

— Дед твой был крепким, — сказала она помолчав. — У него, после войны, медали за рукопашную были. В одиночку двоих фашистов мог уложить. Голыми руками.

— Я буду как дедушка, — сказал я и улыбнулся.

Бабушка вдруг тоже улыбнулась. Правда оказалась эта улыбка какой-то грустной. Бабушкины глаза заблестели.

Признаться, колка дров далась мне непросто. Устал я уже на четвертом полене. Тело мальчики буквально сопротивлялось всякой физической работе: мышцы ныли, ноги тряслись. Оно просто кричало мне: «Оставть ты это дело! Пойди отдохни!»

Тогда я взял волю в кулак и продолжал работать. Раз за разом раскалывал я все новые и новые поленья. Строгал щепки для розжига.

А еще я все думал о том, что случилось с отцом Владимира. Выходит… С моим отцом? Видимо, был он спортсмен, скорее всего, тяжелоотлет-любитель. А может, даже профессионал.

Да только исчез он из семьи. Умер? Погиб? Или может быть, просто ушел? И снова, спрашивать напрямую было нельзя. Ведь ни бабушка, ни мама точно не поймут меня в таком случае. Станут задавать вопросы, которые прибавят только новых проблем. Я решил погодить и позже выяснить все сам.

— Может, хоть масличка добавить? — Спросила бабушка, видя, как я уплетаю гречку, закусывая вареным яйцом.

— Ба, ты только не обижайся, — сказал я, отодвигаясь от стола, — вот оно, твое масличко.

С этими словами я похлопал себя по объемному животу.

— Ты что же, совсем теперь не будешь блинчики есть? — Спросила бабушка.

— Ну почему же не буду? Я люблю твои блинчики, — прислушиваясь к телу мальчишки, сказал я. — Только надо всего в меру.

А на часах, к слову, было уже шесть вечера. Я ждал, когда же домой вернется мама Вовы. Ждал, потому что у меня появилась идея, как же сделать так, чтобы она сама мне рассказала об отце мальчика. О его наградах и медалях. О том, что с ним стало, раз женщины так сильно оберегают своего ребенка.

— Спасибо, — вдруг сказала бабуля.

— За что?

— Да для меня же дрова колоть — это как пытка настоящая. Наколешься — так не разогнуться. Не ожидала я, Вова, что ты решишь мне помочь. И что… — Она замолчала, отвела взгляд. — Что проявишь характер. Я горжусь тобой.

— Спасибо, ба, — ответил я. — Обещаю, в будущем станешь гордиться еще больше.

Мама вернулась домой. Мы услышали это сразу. Калитка громко лязгнула о железный столб забора.

Она вошла в дом, поставила на полкухоньки полную авоську и свою сумку.

— Ну что? Вы уже обедаете? — Сказала мама Вовы.

Невысокая и полненькая, свои темные волосы она стригла в короткое аккуратное каре. Женщина носила красное, ниже колена платье с короткими рукавами, крупными пуговками и карманами на груди, украшенными темно-синей окантовкой.

— А что так скромненько? — Удивилась мама. — Гречка да яйца. Мам, ставь чайник. Я на ранке была. Купила пряников и сушек. Щас с майским медиком чаю попьем.

— Не захочет Вова твои сушки, — пожала плечами бабушка.

— Что за глупости? Он их любит, — ответила женщина, вешая сумку на гвоздик у дверей.

— Уже не любит.

— Как это? — Хмыкнула мама.

— Ма, — вмешался я. — А можно мне папины награды посмотреть?

Глава 4

Улыбчивая поначалу мама мальчика тут же переменилась в лице. Стала хмурой, как грозовая туча.

— Вот что ты там не видел, Володя? Тебе оно надо?

— Надо, — сказал я.

— Зачем?

— Мне интересно, мам. Мой папа занимался тяжелой атлетикой. Я хочу узнать об этом побольше.

Бабушка встревоженно посмотрела сначала на меня, потом на маму. Попыталась перевести разговор:

— А Вова мне готовить сегодня помогал. Еда у нас получилась не хитрая, зато Вова ее своими руками…

— Ты и так достаточно знаешь, — проговорила мама, проигнорировав слова бабушки. — Знаешь, что все эти тяжести до добра не доведут. Папу твоего не довели.

Мама разозлилась. Я буквально видел в ее взгляде, на миг ставшем каким-то отсутствующим, как пробегают в ее голове воспоминания. Воспоминания, которые точно кажутся ей совсем не приятными.

— А что? — Помечавшим тоном начала она, но тут же помягчела голосом. — Ты хочешь заняться каким-нибудь спортом? Вот, шахматы — хороший спорт. Мирный. Там железяки тягать не надо. И здоровье портить тоже не надо. Там мозги работают. Так что давай я с Федор Палычем поговорю, он тебя возьмет в свою секцию шахматистов.

— Не надо, мам, — покачал я головой спокойно. — Не надо мне в шахматисты.

— Ну… Хочешь в легкую атлетику? Футбол? Может быть, плаванье? Вот! Плаванье тоже отличный спорт! — Мама взяла авоську, засуетилась, выкладывая на кухонный стол продукты. — Давай сходим в спортшколу. Я поговорю с тренером и…

— Нет, мам, — снова покачал головой я. — Я хочу как отец. В тяжелую атлетику.

— Уай! — Крикнула бабушка, когда стекляшка молока выпала из маминых пальцев и разбилась в дребезги об пол.

Мама сначала застыла в ступоре, потом медленно опустилась на корточки. Дрожащими руками стала собирать осколки в быстрорастущей белой лужице.

Я тоже встал. Опустился рядом с ней, чтобы помочь.

— Не надо, — сказала она, — порежешься. Я сама.

Проигнорировав ее слова, я продолжил молча убирать битое стекло. Хотя реакция Вовиной мамы меня и удивила, я не выдал своих чувств. Стало ясно, что тяжелая атлетика ассоциируется в этой семье с каким-то несчастьем…

— Я же сказала! Порежешься! — Крикнула вдруг мама.

Я спокойно поднял на нее взгляд.

— Вова, ты что, забыл, что эти железяки с твоим отцом сделали⁈ Также хочешь, а? Хочешь, как он кончить⁈ Если б не поехал бы на те соревнования, если б по дороге не случилась с ним беда он бы…

Мама не закончила, утерла глаза тыльной стороной ладони.

Не скрою, мне бы хотелось прямо сейчас выспросить у женщины, что же конкретно стало с отцом мальчика. Однако я себя удержал. Видя ее состояние, я понимал, что сейчас давить нельзя. Не хотел бередить ее старые раны. Узнаю позже, сам.

— Давай я помогу тебе убраться, — вместо этого сказал я ровным тоном.

Я выбрал из разлитого молока самый большой осколок бутылки. Мама накрыла своей рукой мою маленькую кисть.

— Вова, разве ты не понимаешь? Я хочу тебе только хорошего. Хочешь заниматься спортом? Выбери что угодно другое. Хочешь, футбол. Хочешь, бег. Да хоть прыжки в длину. Любительский спорт всегда только в пользу идет. Но идти в большой…— Недоговорив, тяжело вздохнула. — Я понимаю, что ты любил папу. Что всегда хотел быть таким же сильным, как он. Но…

— На футболе можно сломать ногу, — мягко перебил я маму. — На плаванье захлебнуться. Метая ядро — порвать связки. В спорте есть риск, как и в любом деле. Даже самом любимом. Я запишусь в секцию тяжелой атлетики, мама. Потому что хочу этого. Хочу быть спортсменом. Хочу выбиться в большой спорт.

Мама посмотрела на меня со странной смесью непонимания и… гордости?

— Что с тобой, Вова? — спросила она, заглянув мне в глаза. — Когда ты так этим загорелся? Ведь еще недавно…

— Всегда горел, — сказал я с улыбкой. — Просто не говорил раньше. Ладно. Давай уберем весь этот беспорядок.

Мамины снова глаза заблестели. Она едва слышно всхлипнула. Казалось, Вовина мама хотела сказать мне еще что-то, но не решалась.

Когда в окно веранды застучали, мама вздрогнула.

— Нюра! — Раздался зычный высоковатый голос деда Фомки.

— Оу! — Отозвалась бабушка.

Старик появился в дверях кухни.

— Здрасте! Вся семья в сборе, а? — Дед Фомка показал в улыбке щербатый рот. — Че вы тут, молоко разлили? Ну ниче. Пускай это у вас на счастье будет.

— А что ты вернулся, деда? — Спросил я, подняв взгляд от склянок.

— Да представляешь, Вова, дотопал до дому и все думаю: чего я забыл? Будто бы чего-то мне не хватает. Ходил-ходил по двору, да потом и вспомнил! Удочки я у вас оставил!

Я бросил взгляд на чехол, который старик примостил за дверью.

— Не видали? — Спросил он.

— Видали, — ответил я. — Вон он, за дверью стоит.

— Ой! Да и правда! — Дед Фомка взял чехол, повесил на плечо, словно ружье. — Ну ладно, пойду я!

— Мож, останешься? — Поднялся я. — Мама сушек купила. И пряников. Давай чай пить.

Фомка пожал плечами, улыбнулся.

— Ну… И правда… — Мама, до этого момента старательно прятавшая блестящие глаза от старика, наконец подняла на него взгляд. — Оставайся, дядь Фома. На чай.

Старик весело разулыбался.

— Ну, раз хозяйка приглашает, так чего бы не остаться?

— Здрасьте!

— Здравствуйте.

— Здрасте, Вера Васильевна!

— Здравствуйте.

Ученики, один за одним вбегавшие в школьные двери, здоровались со стоящей на входе строгой женщиной. Женщина под пятьдесят, одетая в светлую блузку и черную юбку, внимательно наблюдала за тем, как школьники спешат на уроки.

Подражая окружающим, я прошел мимо нее и бросил: «Здравствуйте».

— Здравствуйте, — обратила она ко мне свое грубоватое лицо.

Школа номер девять располагалась в старинном четырехэтажном здании, красным своим фасадом смотревшим на широкий и не огороженный школьный двор.

Субботнее утро было прохладным, солнечным и приятным.

Видя, как детишки маленькими группками топают на занятия, мне просто невестилось, что я снова среди них. Все это: и школьный двор с железными турниками и лесенками, и задорный зов звонка, и веселый рокот детских голосов в школьных коридорах — пробуждало далекие и счастливые воспоминания. Будоражило тем, что я снова могу пережить это поистине беззаботное время. Время, в котором каждая проблема, каждый вызов, что вставал передо мной еще в детстве, с высоты прожитых лет, казались настоящими пустяками.

Детство, с его пустяковыми неурядицами и детскими невзгодами виделось мне одним сплошным отпуском после того, что мне пришлось пережить в зрелости. Когда я с головой окунулся в девяностые а потом и во времена новой России.

Миновав широкий актовый зал, я поднялся на второй этаж, к кабинету номер восемь, в котором мне предстояло присутствовать на первом, чуть ни за сорок лет, школьном уроке. Уроке математики.

Свой класс я нашел быстро. Стоило только глянуть на школьное расписание, весившее на большом стенде, расположившимся над гордым бюстом Ильича, стоящим в окружении советского флага и знамени РСФСР.

Когда я вошел в широкую, полную света аудиторию, шумевшие там одноклассники, почти сразу затихли. Все как один уставились на меня. Я обвел мальчишек и девчонок спокойным взглядом. В ответ видел бесхитростное детское презрение и холод.

По правде сказать, сейчас меня мало волновало отношение одноклассников. Еще вчера, перед сном, я твердо решил, что разберусь в том, что же за «предательство» совершил Вова Медведь. Если он и правда провинился — искуплю его вину. Однако что-то подсказывало мне, что дела обстояли совсем непросто. Чувствовалась во всем этом бойкоте какая-то несправедливость. Она читалась даже в глазах Глеба при нашем с ним последнем разговоре.

Не зная, какое место мне стоит занять, я наугад отправился к парте, за которой в одиночку сидел Глеб.

— Вон, видал какие? — Среди общего бубнёжа услышал я знакомый голос белобрысого Гриши.

— Кл-а-а-а-а-с! — Протянул ему в ответ рыжий Денис.

— Ага. Дядя с Краснодара привез. Я сегодня в них на тренировке играть буду.

У передней парты в кучу сбежались почти все мальчишки класса. Они окружили Гришу, гордо демонстрировавшего всем свои обновки — кеды «Два Мяча». Синяя обувь с белой подошвой и окантовкой шнуровки, носила справа, над пяткой, эмблему с изображением, собственно говоря, мячей и гордой надписью: «Два мяча, сделано в К. Н. Р.».

— И не жалко в них мячик-то пинать? — Опасливо спросил кто-то из мальчишек.

— Мне в них жалко просто ходить! — Гордо заявил Гриша. — А это мне дядя специально для футбола привез. Что б играть удобней было. Мама, конечно, не хотела мне их на поле давать. Говорит, испорчу. Но мы с дядей настояли, что эта обувь моя личная, спортивная, и предназначено только для тренировок.

— Ну кла-а-а-а-а-с, — повторил Денис. — А дай посмотреть?

Мальчик потянулся было к кедам, но Гриша тут же отдернул их.

— Не трогай! Испачкаешь!

— Да я аккуратно, не жадничай!

Пройдя мимо сборища, я без разговоров сел за громоздкую парту с наклонной столешницей. Спрятал портфель на полку, под парту. Краем глаза я видел, как зрачки Глеба испуганно забегали. Он хотел было что-то мне сказать, но не решился. Отвернулся.

— Глеб? — Сказал я полушепотом.

Мальчик пошевелился, и я понял, что он услышал меня, хотя сделал вид, что это не так.

— Я тебе не прошу отвечать мне, — начал я. — Не хочу, чтобы тебя тоже считали предателем. Да только у меня есть к тебе просьба. Мне надо, чтобы после урока ты мне немного помог.

Обернувшись, Глеб бросил на меня хмурый взгляд.

— Упал я с дерева, — сказал я, — Гриша со своими дружками мой портфель повесели на ветку. А я полез, вот и упал. И память отшибло.

— Что, правда? — Удивившись, сильнее повернулся ко мне Гриша.

— Тихо-тихо, — опередил его я. — Сделай вид, что ты меня не слушаешь. Короче так. Забыл я, почему объявили мне бойкот. Не помню совсем. Потому надо напомнить. Я хочу все поправить.

— Поправить? — Снова удивился Глеб. — Это что же? Ты деньги вернешь?

— Деньги? — Нахмурил я брови. — Какие…

Договорить я не успел. Прозвенел звонок на урок, и в класс зашла учительница. Была она молоденькая, не старше двадцати пяти лет. Темные волосы убирала в аккуратную дульку. Девушка надела белую рубашку с остреньким воротником, черные в полоску пиджачок и строгую юбку.

Весь класс тут же подорвался: группа, рассматривавшая кеды, рассосалась, ученики столбиками стали у своих мест. А потом, внезапно, стали скандировать хором:

— С д-нем рож-де-нья! С д-нем рож-де-нья!

Пионеры дружно зааплодировали, а гордый Гриша преподнес учительнице шикарный букет, который ему передали с задних парт.

Девушка расплылась в счастливой улыбке, подняв ровные брови, заблестела глазками от радости.

— С днем рождения, Ирина Сергеевна! — Гордо заявил Гриша. — Этот букет мы передаем вам, нашей любимой классной руководительнице, в честь вашего дня рождения!

— Спасибо! Спасибо, мои родные! — Ирина Сергеевна приняла цветы, с наслаждением понюхала смесь ромашек, роз и сухоцветов. — Я не ожидала такого чудесного подарка! Спасибо ребята!

Весь класс снова залился аплодисментами.

— Да это что! — Крикнул с места бестолковый Денис, — если б не Батон, мы бы…

— С днем рождения вас! — Перебил его Гриша. — Желаем вам счастья, любви, успехов в вашем труде и личной жизни!

— И мужа хорошего! — Пискнула кто-то из девчонок, и остальные школьницы заливисто рассмеялись.

— Спасибо! Спасибо! — Смущенно улыбнулась учительница.

Гриша строго посмотрел на Дениса. Рыжий мальчишка, не выдержав взгляда белобрысого, отвел глаза.

— Очень мне приятно, что вы не забыли, родные мои! — Учительница отложила букет на свой стол. — Спасибо большое! А теперь, пожалуйста, садитесь на свои места. Мы начинаем наш урок математики.

После звонка перемена была небольшой.

— Глеб, — тихо начал я, как только Глеб встал с места.

Когда я позвал его, мальчишка на миг застыл, глядя куда-то в большие окна кабинета

— Мы же с тобой дружим. Если хочешь мне помочь вернуть все как было, встретимся через минуту. На первом этаже под лестницей. Я буду ждать тебя там.

Ничего не ответив, он вышел из класса. Переждав полминуты, я тоже отправился в коридор. Осмотрелся.

Школьный коридор шумел. У окон, ведущих во внутренний школьный двор, стояли девчонки и мальчишки. Они галдели о своем, шутили, смеялись. Кто-то из пионеров торопился по своим делам, чтобы успеть до звонка. Девочки шептались, сидя на тяжелой, железной лавке у стенда с надписью «Из истории пионерской организации имени В. И. Ленина».

Я направился в широкий зал, чтобы спуститься на первый этаж. Когда мимо меня промчался мальчишка, я почувствовал толчок в плечо и грохнулся на красные деревянные полы. Чуть впереди меня упал еще один пионер. Мальчишки и девчонки, стоявшие у окна, залились громким хохотом. Короткостриженый худенький мальчишка поднялся быстрее. Обернулся. Этот, кажется, был из другого класса. В моем я его не видел.

— Не бегать! Не бегать! — Кричали промчавшемуся мимо них первому мальчишке дежурные, стоящие в арке зала.

Дежурных — хиленьких мальчишек, один из которых носил большие очки, кажется, совершенно не воспринимали в серьез.

— Батон! Ты чего на полкоридора ходишь⁈ — Обернулся ко мне поднявшийся на колени коротковолосый.

— А нечего по коридорам носиться, как ужаленный, — ответил я холодно.

С этими словами я тяжело, опершись о колено, встал на ноги. М-да… С весом Вовы надо срочно что-то делать. Нужно выстроить питание, чтобы сбросить до нужных кондиций. Чтобы в будущем тренироваться было легче.

— Иш какой? Голосок прорезался! — Встал передо мной короткостриженый, потом показал мне язык и пропел дразнилку: — Батон-Батон, не поместится в вагон!

Он было хотел снова дать стрекоча, но я успел подставить мальчишке подножку. Тот шлепнулся на пол второй раз и по коридору снова пронесся детский хохот школьников.

— Ты чего? — Короткостриженый поднял на меня обиженный взгляд.

— Не бегай по коридору, — бросил я и направился к лестнице.

— Вова! — Остановил меня очкарик-дежурный. — А лихо ты Вяземцева одернул!

Короткостриженый, которого назвали Вяземцевым, прошел мимо нас. Недовольно посмотрел на меня. Я только хмыкнул ему в ответ.

— Шура, чего ты с ним говоришь⁈ — Начал вдруг второй, маленький и какой-то лупоглазый мальчуган. — Ему же бойкот объявили! С ним нельзя разговаривать!

— Ой, — отмахнулся очкарик Шура. — Наш класс ему ничего не объявлял. Да мы даже не знаем, в чем там дело! А вдруг это несправедливый бойкот?

— Чего ты хотел-то? — Спросил я.

— Поблагодарить! Ну… что помогаешь важному делу дежурных по школе. Я, когда в следующий раз ваш класс будет дежурить, тоже тебе стану помогать, хочешь?

— Так кончается учебный год, — немного гундосо заметил лупоглазый. — Они уже в следующем году будут дежурить.

— Ну и какая разница? — Поправил Шура очки. — Видал, как он может, с этой подножкой?

— Применение силы — не есть решение, — сумничал лупоглазый.

— А как быть, если нас даже не слушают? Только силу и применять! Вот, пусть нас Вова тоже таким подножкам научит!

— Если Галина Васильевна увидит, будет нам строгое замечание!

— А как по-другому поддерживать дисциплину?

Вздохнув, я оставил спорящих дежурных в арке. Пошел к лестнице.

— Эй, Вова? Ты куда! — Окликнул меня Шура.

— Тороплюсь, — бросил я через плечо.

Мимо них вновь промчались мальчишки из младших классов, забредшие на второй этаж школы, где быть им не полагалось.

— А ну, не бегать! — Крикнул Шурик, но мальчишек это не остановило.

Перед тем как попасть на лестничную клетку, я увидел, как у проема другого, темного коридора, примкнувшего к школьному залу, стоят Гриша с его дружками. Они что-то обсуждали и хохотали. Рыжий Денис довольно жевал большую булку с маком.

Гриша глянул на меня, но я сделал вид, будто его не замечаю. Еще бы не хватало, чтобы эти следом увязались.

Спустившись под лестницу на первом этаже, я спрятался в тени. Тут, у длинной отопительной трубы, стояла пара оставленных кем-то велосипедов. Глеба не было. Решив, что я подожду до звонка, я присел на высокое бетонное основание лестницы, выкрашенное коричневой краской.

Глеб все же пришел. Он несмело заглянул под лестницу. Когда увидел меня, вздохнул. Прошел и стал у трубы, рядом с велосипедом. Скрестил руки на груди

— Тебе, правда, память отшибло? — Начал он первым. — Что, совсем ничего не помнишь?

— Кое-что не помню, — согласился я. — Вот про бойкот — совсем ничего.

Глеб снова вздохнул, опустив глаза.

— Если честно, — начал он, — я не поверил сразу, что ты мог так низко поступить. Ты никогда жадным не был. А, тем более, что б воровать у товарищей… Я ж тебя, Вова знаю.

— Воровать? Ты про деньги, о которых упоминал?

Он грустно покивал.

— Гриша говорит, что ты, Вова, деньги взял, что мы всем классом Ирине Сергеевне на подарок ко дню рождения заработали.

Внезапно под лестницу заглянули. Это был Гриша со своими друзьями.

— Оба на, — выдал Денис.

Гриша, мрачный, словно туча, спросил:

— А что это у тебя, Глеб, тут за тайное собрание с предателем?

Глава 5

Глеб испугался и совсем растерялся. Его лицо вмиг побелело. Не зная, куда деть руки, он стал шарить ими по груди, словно бы отирая от грязи, а потом и вовсе вытянулся по струнке, как перед учителем.

— Да я… Да я ничего…

Под лестницу зашла вся троица. Гриша посмотрел на Глеба с таким выражением лица, словно вычислил настоящего шпиона. Остальная пара — Денис и коренастый с маленьким носом, имени которого я не знал, застыли за спиной своего лидера. Они, с каменными лицами, словно солдаты, будто бы ждали приказа Гриши.

— Очень ты меня разочаровал, Глеб, — стал отчитывать Гриша. — Ты же знаешь правила. Разговаривать с предателем нельзя. Иначе ты сам станешь для всех предателем. Предателем бойкота.

Гриша, словно провинившийся ученик, понурил голову, упер взгляд в пол. Такого терпеть я не мог.

— Все, — вздохнул Гриша. — Раз есть у тебя с Батоном какие-то дела, я тоже объявляю тебе…

— Отстань ты от него, — встал я между Глебом и Гришей. — Он тут не виноват.

— Как это не виноват? — Вклинился языкастый Денис. — Он с тобой разговаривал и…

Гриша поднял руку во властном жесте, и Денис тут же замолчал.

— Правила одни для всех, — строго посмотрел на меня Гриша. — Ты провинился, ты подставил весь коллектив и теперь…

— Какие правила? — дерзко перебил я Гришу. — Которые ты сам выдумал?

От моего ответа Гриша даже удивился, его светлые брови вскинулись чуть не к белобрысой челке.

— Значит, у тебя и правда голосок прорезался, — мрачно проговорил Гриша. — А мы думали-гадали, что ты головой бухнулся, вот и стал буйный…

— А ты от темы не уходи, — кивнул я ему.

Я старался смотреть Грише прямо в глаза. Ростом я был пониже белобрысого, а стояли мы близко. Пришлось приподнять подбородок, чтобы не отрывать взгляда от Гришиных голубых зрачков. Но такая поза даже придавала мне решительного вида.

— Вы меня обвиняете в том, что я украл деньги у класса, который мы на подарок Ирине Сергеевне зарабатывали. Обвинение серьезное. Есть ли доказательства? Свидетели?

На мгновение Гриша растерялся, но быстро взял себя в руки, тут же попытался переменить тему:

— Да что нам с тобой разговаривать? У нас бойкот. Сейчас другой вопрос решается: вопрос по объявлению бойкота…

— Мне ты тоже в одиночку бойкот объявил, а остальных подначил присоединиться?

Белобрысый от такой дерзости даже разозлился. Его белые щеки покраснели, нахмурившись, он поджал губы.

— Повторяю: где свидетели? Где доказательства, что я взял? Есть? Так представьте. Если все так, как вы говорите, если моя вина доказана будет, так объявляйте мне хоть десять бойкотов. Я все приму спокойно. Но если ваш бойкот несправедливый, тут совсем другой разговор будет.

— Правильно, — помолчав пару секунд, ответил Гриша. — Другой разговор. Короче, так. Глеб, смотри на меня.

Глеб виновато уставился на белобрысого. В глазах мальчишки стояли слезы. Я видел, что щупленький и скромный мальчуган держался из последних сил, чтобы не заплакать при пацанах.

— Тебе объявляется…

— Глеб не виноват, — повторил я. — Давай свидетелей. Давай доказательства. А до тех пор вина моя не доказана, бойкот несправедливый, а значит, и его ты не тронешь. Понял? Кто видел, что я якобы взял деньги?

— Ну… Как кто? — Задумчиво подал голос мелконосый. — Гриша и видел. Вы же с ним в тот день вместе дежурили после уроков.

— Помолчи, Сеня, — строго обернулся к мелконосому Гриша.

— Значит, один свидетель. Он же следователь, он же судья, — сказал я. — Интересно выходит.

Гриша сначала даже растерялся. Он отступил на шаг, округлил глаза и заозирался на своих друзей, как бы ища их поддержки. Остальные двое с сомнением переглянулись.

— Ты на что намекаешь, Батон? — Злобно зашипел белобрысый.

— Назови меня еще раз батоном, — выступил я вперед. — Получишь по шее.

— От кого? — Хмыкнул он. — От тебя? Ну-ну. Да ты даже…

Договорить он не успел. Я схватил Гришу за грудки. Мы сцепились в клинче. Денис с Сеней бросились разнимать.

— Ты! Да я тебя разукрашу так, что мало не покажется! — Кричал Гриша. — Уж я тебя жалел, да теперь не буду!

— Ну попробуй разукрасить… — Проговорил я, сквозь сжатые зубы.

— Брейк! Брейк! — Влез между нами Семен. — Только в школе драться не вздумайте!

— Это что тут за цирк? — Прозвучал вдруг хрипловатый мужской голос.

Мы тут же расцепились. Гриша со своими вытянулись чуть не по струнке. Под лестницу заглянул немолодой мужчина. Невысокий и лысоватый, он носил синий спортивный костюм с белыми полосками на руках и ногах. На висках темных, редких волос выделялась седина. Мужчина выглядел уставшим. Под его глубоко посаженными карими глазами проглядывались мешки. Тем не менее, щеки были выбриты гладко, до синевы.

— Че вы за балаган тут развели? — Переспросил он строго.

— Да мы… Мы… — Попытался оправдать растерявшийся Гриша.

— Подраться решили, — пожал я плечами. — А до школьного двора как-то не дотерпели.

Вся троица вместе с Глебом изумленно уставились на меня.

Мужчина хмыкнул, кривовато улыбнулся.

— Школьный двор тоже не лучшее место для драк, — помолчав, ответил он. — Лучше на пруду. Там лужайка — хоть весь день на травке борись.

Вдруг мужчина, который, по всей видимости, был физруком, нахмурил брови, присмотрелся.

— Вова, ты что ли? — Уставился он на меня.

— Я.

— Ты, что ли, подраться решил? Ты ж всегда ниже травы, тише воды.

— Надо когда-то начинать, — хмыкнул я.

— Ага. Начинать, значит, — медленно кивнул мужчина. — Ох, надрать бы вам всем уши. Драчуны хреновы. Да к Лидии Георгиевне оттащить.

Под строгим голосом старого физрука Гриша и остальные опустили головы. Я же смотрел на мужчину спокойно и держал себя в руках. Уж будь что будет, раз попал в передрягу.

— Да только повезло вам, лоботрясы, что не до этого мне. Дуйте на уроки, чтобы духу вашего тут не было. Увижу еще раз, как беспорядок разводите — сам по шее дам. Поняли?

Все грустно закивали.

— Поняли, — беззаботно пожал плечами я.

— Ну и хорошо. А ну, марш отсюда!

Гриша с Денисом и Сеней первыми вышли из-под лестницы. Я с Глебом отправились за ними.

— Вова, — вдруг остановил меня физрук.

— Глеб, ты иди, — сказал я все еще испуганному мальчику. — Я догоню.

— С-спасибо, — вдруг ответил мальчишка. — Что заступился.

Я только кивнул, и Глеб быстро, через ступеньку, помчался вверх по лестнице.

— Твоя мама разозлится, если узнает, что ты записался в драчуны, — вздохнул тренер подбоченившись.

— Так что я, специально что ли записался? Уж если наседают, так надо давать сдачи.

— Надо, — согласился старый физрук, который, очевидно, был со мной знаком. — И еще надо, что б при этом не ловили. Но этот зачет ты пока что провалил.

— Согласен, — ухмыльнулся я.

Тренер всмотрелся мне в лицо, прищурился.

— Какой-то ты не такой. Ты ж обычно тихий был. А что б с кем-то драться — так это вообще из ряда вон. У тебя что-то случилось?

— Пришлось выбирать — быть тихим или битым.

Взгляд физрука сделался задумчивым. Он легонько кивнул.

— Ладно. Маме твоей я ничего не скажу. Но ты тоже сильно не балуй. Ну, биги на уроки. Скоро звонок.

— Угу, — ответил я и хотел уже отправиться на второй этаж, однако физрук меня окликнул.

— Вова, стой! Все забываю тебя попросить!

— М-м-м-м? — обернулся я.

— Ты же знаешь… — Как-то смутился мужчина. — Я, после того как с твоим папкой беда случилась, с твоей мамой не очень… Злится она на меня.

Не зная, что ответить, чтобы не выдать себя, я только кивнул.

— А у меня до сих пор вещи Сереги, папки твоего, остались. Попроси ее забрать. Неловко мне, что они у меня лежат.

Выходит, этот мужчина дружил с моим отцом. Может, они вместе тренировались или были еще как-то связаны. В любом случае, раз уж Вовина мама его невзлюбила, он прямым образом участвовал во всем том, что случилось с отцом. Возможно, от него я и смогу узнать подробности о его смерти.

— Может, я сам заберу? — Спросил я. — Раз уж мама с вами в контрах. Много там вещей?

— Немного, — задумался мужчина. — Может, так и лучше будет. Не думаю, что Зина вообще их забирать согласиться. Хотя, если ты сам принесешь… Ладно. У тебя, когда занятия заканчиваются?

— В половину второго.

Физрук потер крепкий подбородок.

— Я как раз к этому времени со своими делами разделаюсь. Лады, Вова. Буду тебя ждать после уроков на пионербольной площадке.

— Договорились, — кивнул я, и мужчина протянул мне руку. Я пожал.

— Хорошую ты мне идею предложил, — сказал он как-то грустно. — Так и мне будет сподручней, и Зине, маме твоей, лишний раз нервы трепать не придется.

— Константин Викторович! — Окликнули тренера, и он обернулся.

В школьном зале первого этажа появилась та самая строгая женщина, встречавшая учеников у дверей школы.

— Вы зал подготовили?

— Ну, беги, Вова. Как договаривались, после уроков увидимся, — шепнул мне физрук.

Я кивнул и пошел вверх по лестнице. Услышал в школьном зале, среди рокота разбегавшихся по кабинетам учеников, разговор тренера со строгой женщиной.

— Да вот, Марина Евгеньевна, — отозвался мужчина. — Как раз иду готовить. Машину выписали?

— Выписали. Самосвал с гаража придет во вторник. До того спортинвентарь надо подготовить к перевозке.

— Подготовим, — с каким-то тяжелым вздохом ответил ей физрук. — Только мне пару-тройку молодцов надо из старших классов. Таких, покрепче. Там же все-таки блины да грифы. Нелегкая работа будет.

Блины и грифы? При школе что, есть зал тяжелой атлетики?

Эти слова физрука заставили меня обернуться. Я хотел было сойти вниз. Догнать мужчину, чтобы расспросить, но увидел, как они, вместе со строгой Мариной Евгеньевной скрылись в коридоре, ведущем в неизвестное мне крыло школы. А потом раздался предательский звонок.

Как только прозвенел звонок, пионеры встали со своих мест, вытянулись у парт.

— Всем спасибо, — поднялся учитель Русского и Литературы Георгий Алексеевич — высокий молодой преподаватель в серебристом костюме с отливом. — Домашнее задание все записали? Очень хорошо.

Когда ученики в разнобой попрощались со своим преподавателем, учитель вышел из кабинета.

— Стойте, не спешите расходиться! Ну! Тихо всем! — тут же подоспел на его место Гриша, — у нас для всех есть важное объявление!

Класс притих, весь обратился в слух. Ученики, собирая учебники, внимательно смотрели на их белобрысого самоназванного лидера. Самоназванного, потому что старостой был другой мальчик, по имени Саша. Серьезный и воспитанный, он, однако, был слишком скромным, чтобы поставить спортсмена-Гришу на место.

— Вот блин, — расстроенно протянул Глеб, повесив голову. — Это он про меня сейчас всем скажет. Мне тоже будет бойкот.

— Не будет, — поспешил ответить я.

— Как не будет? Он же сейчас всем объявит…

— Да кто он такой? — Сказал я и, бросив портфель на столе, отправился к доске.

— Как вы знаете, — продолжал тем временем Гриша. — Мы объявили Батону бойкот. Любой, кто заговорит с ним, станет предателем бойкота. Сегодня такой предатель нашелся. Это…

— Твой бойкот несправедливый, — стал я рядом с Гришей.

Ошалевший от такого поворота событий класс притих еще сильнее.

— Бойкот, — холодно сказал мне Гриша, — бойкот предателю!

— Да! — Встал Денис. — Бойкот! Предателю бойкот!

— Бойкот! — Донеслось с задних парт.

— Бойкот!

— Бойкот предателю!

Уже через полминуты весь кабинет гремел от скандирования:

— Бойкот! Бойкот! Бойкот!

Гриша самодовольно уставился на меня. Я лишь наградил его свинцовым взглядом в ответ. Встал, бесстрашно скрестив руки на груди, и принялся уверенно осматривать скандирующих школьников.

— Бойкот! Бойкот! — Стихал общий хор.

Потом он перешел в разнобой голосов, а спустя еще несколько мгновений стих.

— Накричались? — Спросил я. — Ну вот и хорошо. А теперь послушайте меня.

— А когда это у Батона прорезался голос⁈ — Крикнул какой-то мальчишка с середины правого ряда.

— Прорезался, — кивнул я. — Вам бы тоже не мешало, а то идете слепо, как барашки за своим пастухом.

— Это кто ж? — Нахмурил брови Гриша. — Я, что ли, пастух?

— Ну, не я это сказал.

— Бред! Если ты плюнешь в коллектив…

— Да-да, слышал уже, — перебил я белобрысого. — А ты, Гриша, уверен, что сам в коллектив не плевал?

— Чего⁈ — Пошел он, было на меня, но остановился.

Остановился, потому что я не обратил на мальчишку никакого внимания, а только громко заговорил всему классу:

— Я знаю, что меня обвиняют в воровстве! Именно по этому обвинению вы объявили мне бойкот!

— Да! Верно!

— А нечего было общее брать!

— Да!

— Брать общее, — продолжил я. — И правда — тяжелый проступок. Но и наказание без вины виноватого — не легче. Так вот. Все говорят, что бойкот объявили мне общим голосованием! А ведь это не так!

— Как это не так⁈ — Крикнули из класса.

— Общим!

— Ведь все же были за!

— Да только я вижу иное, — продолжил я. — Всех подначивает Гриша, все с ним, не разобравшись, соглашаются!

— Как это не разобравшись⁈

— Разобрались же!

— Ты слышал, что коллектив говорит? — Хмыкнул Гриша. — Мы во всем разобрались.

— Помолчи, — Я наградил его мимолетным взглядом. — Разобрались, говорите? Так где же доказательства? Где свидетели, что именно я взял? Покажите мне, кто поймал меня за руку. Тогда я со всем соглашусь. Соглашусь с этим вашим бойкотом.

Класс затих. Школьники стали недоуменно переглядываться. Среди многочисленных детских глаз, мое внимание привлек один взгляд. Та самая девочка, с каре темных волос, что живет у меня по соседству, удивленно смотрела на меня, но отрывая карих глазенок.

Краем глаза я следил за ней. В отличие от остальных одноклассников, девочка не скандировала дружное «бойкот». Она только грустно стояла, с жалостью поглядывая на меня.

Признаюсь, ее жалость была мне неприятна. Однако и враждебности от нее я не чувствовал. Девочка сомневалась в моем преступлении, совсем как Глеб.

— Как это помолчи, ты что, опупел, Батон⁈ — Крикнул Глеб.

— Кто поймал меня за руку? — Проигнорировал я его слова.

— Как кто? Гриша!

— Гриша поймал!

— Да, он! Он дежурил с тобой, когда деньги исчезли!

— Вы там только вдвоем и были!

— Вдвоем, значит? — Глянул я на белобрысого исподлобья.

— Да! Вдвоем! — Зло крикнул он. — Да только я выходил в туалет! А ты с деньгами остался один на один! Полы там мыл! А как я пришел, так коробка оказалась пустой!

— Кто еще, кроме меня, видел, что ты выходил из кабинета?

— Ты что, — нахмурил брови Гриша. — Ты вывернуться пытаешься⁈ Смотрите! Он крутится, как ужак на сковородке! Все! Уже поймали! Поздно!

— А ведь, правда… — Сказал вдруг Глеб. — А ведь, правда!

Все обратили свое внимание на него.

— А ведь, правда! Никто, кроме Гриши и Вовы с деньгами не оставались! Гриша же был за них ответственный! Ему деньги поручили собирать! Он их в коробке носил!

— Молчи! — Заорал на него белобрысый, — ты и сам предатель! Я видел, как ты шушукал с Медведем под лестницей! Вы там, небось, свои преступные дела обсуждали! Тебе тоже бойкот! Понял⁈

— Не понял, — покачал я головой. — Значит, что мы имеем? Ты деньги хранил, собирал, а потом, в школу принес. Зачем?

— Что за глупый вопрос⁈ После моего дежурства мы собирались идти за подарком! Меня Денис с Сеней и Вера с Машей во дворе ждали!

— Почему не в классе? — спросил я.

— Ну… Как это почему? — Замялся Гриша.

— Потому что ты нам сказал, — вклинился Сеня, недоуменно глядя на Гришу. — Сказал, чтобы мы в классе ни сидели. Что натопчем тебе по мытому.

— Ну да! Натопчете! А мне потом все перемывать⁈ Да вы что⁈ Не видите⁈ — Раскричался Гриша. — Не видите, что ли⁈ Он юлит! Он хочет вас надуть, чтобы оправдаться!

— Или в этом деле что-то нечисто, — возразил я. — Я хочу понять, что именно.

— Понять, значит, хочешь⁈ — Заорал на меня разозлившийся Гриша. — Ну, если хочешь, так давай и разберемся! Уроки кончились. Пойдем сейчас к старой церкви всем классом, там мы и разберемся! Ох, как разберемся, не отвертишься!

Глава 6

На миг в моей голове пронеслась мысль о том, что физрук Константин Викторович будет как раз сейчас, после уроков, ждать меня во дворе. Придется выбирать, куда пойти: с ним или с классом на разбор полетов.

Если я включу заднюю сейчас, если откажусь идти, сославшись на Константина Викторовича — это только укрепит Гришину позицию в глазах окружающих. Отступать было нельзя.

Белобрысый Гриша, самодовольно глядел на меня. Он скрестил руки на груди, ожидая моего ответа, и, кажется, пребывал в полной уверенности, что я испугаюсь его очной ставки. Все же, Гриша знал меня как трусливого и робкого Батона, который точно не согласился бы отстаивать перед всеми свое доброе имя. Вот только я больше не был Батоном.

— Я согласен, — сказал я решительно. — Идемте. Прямо сейчас.

Довольную ухмылку тут же смахнуло с лица Гриши. Я заметил, что в его светло-голубых глазах заблестел… Страх? Да, он совершенно точно испугался. Зрачки мальчишки-футболиста вдруг растерянно забегали.

— Ну… — Уже не так решительно начал он. — Пойдем. Пойдем, выведем тебя на чистую воду! — Снова захрабрился он перед всеми. — Да только ты еще глубже себя закопаешь!

— Вот и посмотрим, кто кого закопает, — ответил я.

В Кабинет тихо зарокотали, зашушукались. Я буквально почувствовал, как изменилось настроение класса. Я сделал, что хотел — своей уверенностью посеял в их душах сомнения.

— Знаете, что, — прозвучал вдруг все еще мальчишеский, но уже низковатый голос с задних парт, — я не вмешивался, потому что все мне казалось понятным.

Это был мальчишка, сидевший где-то в конце среднего ряда. Высокий, темно-русый и крепкий для своего возраста, он поднялся, отложил портфель. Потом он поправил густую челку, смахнув ее со лба.

Парень выглядел атлетично, он точно был спортсменом. Да только его усталый взгляд и бледноватое лицо говорили, что мальчишке почему-то явно нездоровится, хотя он и старается не показывать виду.

— Ты о чем это, Серега? — Нахмурил белесые брови Гриша.

— О том это, — начал высокий мальчишка, названный Сергеем. — Больно уж Медведь уверенно говорит. Раньше лепетал так, будто считал себя виноватым. Глянешь на него, и сразу понятно: он взял. А теперь он как-то изменился. По-другому стал разговаривать. Со своего не сходит. Вот мне и подумалось: а может, правда мы со всем этим делом поторопились?

— Да ты что же, не видишь⁈ — Крикнул на него Гриша. — Он же выкрутиться хочет!

— Не вижу, — ответил Сергей. — Не вижу я никаких от него выкрутасов. Зато вижу, что стоит на своем он крепко. Раньше за ним такого не замечалось.

— Я Вову хорошо знаю, — снова заговорил осмелевший Глеб. — Он честный. Что б Вова Медведь когда-нибудь чужого взял? Да такого даже и представить нельзя!

Класс снова зарокотал, ученики загудели, споря и перешептываясь.

— А можно мне сказать? — Донесся вдруг мягкий девчачий голосок.

Это встала кареглаза с темным каре — моя соседка.

Все тут же уставились на девочку, а та, явно скромная, даже засмущалась от такого количества внезапного внимания.

Когда никто не возразил, девочка продолжила:

— Мы с Вовой тоже очень хорошо знакомы. Соседи мы. И дружили с самых яслей. Так, я тоже хочу сказать, что для меня было полной неожиданностью, когда в школе заговорили, будто он взял наши деньги. Признаюсь, я бы никогда не поверила в такое. Если честно, я и сейчас не верю. Вова — добрый и мягкий мальчик. Он бы никогда такого не сделал.

— Ну, сейчас его мягким не назовешь, — хмыкнул Сережа, присаживаясь на место. — Вон как стоит, имя свое отстаивает. Честно, не ожидал от тебя, Володя. После того, что ты тут нам зарядил, даже мне кажется, что есть во всем этом бойкоте какая-то несправедливость.

— Да какая несправедливость⁈ — Крикнул ему Гриша. — Сергей, ну ты че? Он же выкручивается!

— Мне кажется, — ответил я. — Что выкручиваешься здесь только ты, Гриша.

— Так ты что? Считаешь, что я взял⁈ — Рявкнул на меня он. — Что я вор⁈

Он кинулся на меня грудью, и мальчики с первых рядов тут же бросились его держать, чтобы не случилось драки.

— Ну вот пойдем и выясним, — спокойно сказал я, заглядывая в его злые глаза.

На мгновение между нами повисла тишина. Он неотрывно сверлил меня взглядом. Губы его скривились в бессильной злобе.

— Пустите, — наконец сказал он, вырывая у Семена свою руку. — Пустите, говорю! Не буду я его тут бить. Не буду, ясно⁈

Мальчишки отступили, а я так и продолжил смотреть на белобрысого с ухмылкой.

— Ну что? Мы идем? — Снова донеся голос Сережи.

— Идем, — хмуро буркнул Гриша. Потом уставился на свои наручные часы «Юность», которые носил на черном кожаном ремне. — Только не сейчас.

— Как это не сейчас? — Хмыкнул я. — Твоя идея, а ты капитулируешь?

— И ничего я не капитулирую! — Зло крикнул Гриша. Потом сказал уже тише и как-то смущенно: — забыл я, со всеми вами, что у меня в три часа тренировка по футболу. Нельзя мне ее никак пропускать. Соревнования скоро. Но в понедельник… В понедельник ты, Батон, ну никак не отвертишься от очной ставки!

— Хорошо, — ответил я с ухмылкой. — В понедельник, после уроков, ты меня батоном уже называть не будешь.

— Что-то ты долго, Володя, — сказал мне Константин Викторович, когда мы встретились.

Физрук ждал меня на школьном дворе, внутри расчерченного под игру в пионербол участка. Константин Викторович сидел на синебокой люльке своего мотоцикла Юпитер-3. Когда я шел к мужчине, мальчишки кружились вокруг него, рассматривая его железного коня, засыпая физрука вопросами. Когда я подошел к мотоциклу, старик разогнал детишек, строго прикрикнув на них, что ему надо ехать.

— Задержали после уроков, — пожал я плечами.

— Понятно. Ну что? Поехали? Запрыгивай в люльку, — сказал Константин Викторович, пересаживаясь на седло. — Поедем.

Я закинул портфель внутрь синей коляски, ветровое стекло которой, куда-то делось. Потом не без труда, забрался сам.

М-да… Тяжелое для его лет тело мальчика, хоть и намного подвижней старческого, но все равно нуждалось в серьезных тренировках. А тренировки, кстати, я уже начал. Например, сегодня утром, после подъема, первым делом я занялся просто зарядкой на растяжку и подвижность суставов.

Однако даже такие легкие упражнения дались мне не без труда. В статичных фазах неподготовленные мышцы мальчика просто горели от напряжения.

Оказавшись в люльке, я увидел на ее застеленном линолеумом дне кое-что интересное. Там лежал спортинвентарь: две желтые гири по шестнадцать и тридцать два килограмма, да набор черных гантелей, самая тяжелая из которых оказалась весом в двенадцать килограмм.

— Ваше? — Спросил я, указывая взглядом на гири, примостившиеся со стороны колеса.

— Что? — Мужчина хотел было дернуть лапкой мотоцикла, но отвлекся. — А, это? Гантели с гирями, что ли? Ну да. Мое. Я в зале тяжелой атлетики школьников тренировал. Да только там было негусто снарядов. Кое-что привез из дому. Но теперь оно там безнадзорности. Зал-то закрыли.

— Почему закрыли?

— Маленький был, неудобный, — пожал плечами Константин Викторович. — Снарядов мало. Да и группа у меня была небольшая. Сейчас ребята все в спортшколу перевелись. Там будет попросторнее.

Выходит, физрук был не просто физрук, а еще и тренер по тяжелой атлетике? Вот так удача. Тренер, да еще и знакомый семьи. Через него я и решил начать свой путь в спорте.

— Значит, вы теперь будете тренировать в спортшколе? — Спросил я.

— Так, я и тренирую в спортшколе, — вздохнул старик. — Вернее, тренировал. Теперь буду только в школе работать. Физруком.

— А почему?

— Тебе, Вова, и правда интересно?

— Интересно, — кивнул я.

Физрук замолчал, снял с руля синий шлем с белым пластиковым козырьком. Принялся надевать. Когда закончил, наконец ответил:

— В школу к нам, в прошлом году, пришел новый тренер по тяжелой атлетике. Вадим Сергеевич. Молодой, энергичный. Дали ему сначала группу ребят разных возрастов. А он возьми, и сделай из них за полгода разрядников. Результативность, я тебе скажу — ого-го.

Я нахмурился. Все потому, что Константин Викторович говорил о новом тренере так, будто совсем и не хвалил его. Говорил он о нем с каким-то скепсисом что ли. Кисловатое выражение не сходило с лица старого физрука.

— Ну к нему ребята и стали переводиться. Новенькие поприходили. С других групп, от других тренеров тоже поперли к нему. А у меня в спортшколе и без того группа была небольшая. А потом и вовсе сократилась. Осталось шесть человек — самые преданные ребята, которые со мной дружили.

— А чего ж? Все остальные убежали к Вадиму Сергеевичу?

— Преимущественно, — ответил физрук. — Да только…

— Что, только?

— Только я не совсем согласен с его подходом к тренировкам.

— Почему?

— Ай, — отмахнулся старик. — Долго объяснять. Да и, ты, Вова, как, прости, конечно, далекий от спорта человек, наверное, так просто и не поймешь.

— Почему же? — Пожал плечами я. — Пойму. Мне это интересно.

— Спортом интересуешься? — Удивился будто бы Константин Викторович.

— Тяжелой атлетикой.

Физрук помрачнел. Тяжело засопел через широкие ноздри своего большого краснокожего носа.

— А мамка твоя на это как смотрит?

— Негативно, — беззаботно пожал я плечами.

— Ну еще бы, — он кивнул. — Из-за папки пади?

— Ага.

— М-д-а-а-а-а… — протянул физрук. — Обозлилась она на тяжелую атлетику. Будто бы… — Мужчина замолчал, горестно поджал губы. — Будто бы она виновата в том, что мы с Сережей попали в ту аварию. Ну ладно. Давай уж ни тебе, ни себе сердце бередить не будем. Поехали.

Вот как выходит… Значит Константин Викторович вместе с Володиным отцом ехали, видимо, на соревнования и… попали в аварию… Константин Викторович выжил, а Сергей, стало быть, нет.

Видя, что старику тяжело вспоминать эту трагичную историю, я решил напомнить про молодого тренера из спортшколы.

— Так а почему вы не согласны методами этого Вадима Сергеевича?

— Какой ты, Володя, любопытный, — сердито нахмурился Константин Викторович. — Все-то тебе надо. Вот не согласен, и все. Мой тебе совет: решишь идти в тяжелую атлетику, если, конечно, мама позволит, не записывайся к нему. Побереги свое здоровье. Все, не хочу я на эту тему разговаривать. Это только больную мозоль себе ковырять.

— Ну, тогда расскажите, почему ваш зал закрывают, — сказал я. — Может, я к вам пойду тренироваться.

— Ко мне? — Ухмыльнулся он. — Нет. Я решил с этим делом закончить. Хватит. Устал я и с директором школы воевать, и с этим Вадимом, язви его…

— Зацепились с ним? — Спросил я. — С Вадимом?

— Из-за него, — сердито продолжил тренер, — перекинули меня в зал поменьше, сюда, в ПТУ, что стоит за школой. Отобрали у меня нормальное место для тренировок.

Мужчина словно бы сначала разозлился, когда речь зашла про Вадима Сергеевича, но потом взял себя в руки, выдохнул.

— Ты прости. Говорю ж, мозоль больная… Да и… Ребята у меня были все старших возрастов. Выпускаются в этом году. Кто учиться идет, кто в армию. А новой группы ко мне на следующий учебный и не набралось. Некого мне тренировать. В том числе и поэтому я решил с тяжелой атлетикой покончить.

— Знаете, Константин Викторович, — начал я, — атлеты бывшими не бывают. И тренера тоже. Зря вы решили закончить с тренировками.

Физрук снова вздохнул, начал было:

— Так, может если б хоть один записался, я бы и… Ай… ладно. Поехали.

— Может, быть один и запишется, — проговорил я вполголоса.

Константин Викторович, конечно же, не услышал моих слов. Он привстал, несколько раз топнул лапкой стартера. Когда двигатель Юпитера звонко затарахтел, физрук уселся на седло, прибавив газу, тронулся.

Мы аккуратно покатили по двору, полнящемуся учениками второй смены, выехали на пустое беговое кольцо дорожки, опоясывающее широкий школьный стадион. По нему, под сенью давно зазеленевших каштанов, покатили кругом, к небольшому диковатому парку.

Въехав в парк, мы запрыгали на своих сидениях, когда мотоцикл принялся преодолевать бугристую от древесных корней грунтовку парка.

Внутри парка развернулось большое белостенное сдание районного ДК. По его маленькой площади, выложенной брусчаткой, спешили к школе дети. Перед фасадом, украшенным мозаикой, прятался в тени деревьев памятник Ильичу.

Выскочив из парка, юркий Юпитер застыл на перекрестке, пропуская гужевую повозку из местного совхоза. Потом выехал на главную, вклинился в скромный, на окраине города, поток автомобилей. Погнал между ними по асфальтированной, узковатой улице.

Двигатель мотоцикла весело трещал под Константином Викторовичем. Ветер усилился, когда Юпитер набрал скорость. Поток бил мне в лицо, трепал волосы. Заставлял щуриться.

Физрук обогнал большой самосвал ЗИЛ-130. Легко оставил его белоносую голову позади. Юпитер все набирал и набирал ход, а я чувствовал, как с каждым километром на спидометре, растут в моей душе совсем детские радость и задор, которые дарит скорость. А потом я ощутил, что невольно улыбаюсь. Что я счастлив.

Свой путь мы закончили во дворе двухэтажной многоквартирки. Невысокий дом на два подъезда соседствовал с еще одним, таким же. По другую сторону от домов тянулась линия десятка добротных гаражей из белого кирпича. Сложенные единым массивом, они встретили нас свежевыкрашенными разноцветными воротами.

В самом дворе кипела жизнь: детишки-дошколята играли среди цветущих вишен, старики сидели на лавочках, коротали время за лото и домино. Женщины развешивали душистое белье на сушку.

Константин Викторович погнал мотоцикл к дальнему гаражу, заглушил двигатель под его красными створками. Снял шлем.

— Ну че? Пойдем, возьмешь, — сказал он, слезая, — а потом я тебя домой домчу. Договорились?

— Договорились, — сказал я, улыбаясь.

Я выбрался из коляски. В глаза мне тут же бросился красный четыреста двенадцатый москвич, лежавший под большим кустом сирени, росшим у забора.

Москвич был искорежен: крышу примяло к кузову, лобовое лопнуло, искалеченная рожица смотрела на нас пустыми глазницами фар. Ни колес, ни капота, ни больше части содержимого моторного отсека у машины не было.

— Все никак не сдам его на металл, — сказал Константин Викторович. — Уже второй год лежит.

— На нем вы с папой и попали в аварию, — не спросил, а утвердил я.

— Угу, — вздохнул физрук. — Совсем новый был. Да и черт бы с ним, если б Сережа… Короче, ладно. Потоптали.

Здороваясь с соседями, мы пересекли тенистый, полный низкорослых вишен, ореха и кустов фундука двор, направились в первый подъезд. Там, на втором этаже, и жил Константин Викторович.

Жил он один. Я понял это по убранству его скромной однокомнатной квартиры, которой не помешала бы женская рука. Тем не менее, квартира полнилась кое-чем интересным.

В просторной комнате стояла привычная мебельная стенка во всю левую стену. В ней, на полках и за стеклянными дверьми, я увидел множество лежащих медалей, почетных грамот и писем в рамочках, фотографий с соревнований.

По ним можно было понять, что Константин Викторович Перегудин, как я прочитал на одной из грамот, был мастером спорта по тяжелой атлетике. В молодости брал призовые места на чемпионатах Украинской и Белорусской ССР.

— Нравится? — Хмыкнул он, заметив, что я рассматриваю его грамоты.

— У тебя была неплохая спортивная карьера, дядь Кость, — с улыбкой сказал я.

— Да… была… — Ответил он. — Но, оказалась, что к преподаванию у меня больше душа лежит, чем к гонкам за весами и соревнованиями. Почему-то всегда было мне приятней, когда взращенные этими руками спортсмены берут призовые места.

Старик показал мне грубые, раздавленные тяжестями руки. В глазах его замерцали мечтательные огоньки.

Тогда я понял, что физрук мне соврал. Не устал он от тренерской деятельности. Причина его ухода была, скорее, в конфликте с молодым тренером и руководством спортшколы, чем в усталости.

— Ну ладно, — сказал он вдруг, — пойдем. Я отдам тебе батины вещи.

Тренер повел меня в маленький прихожий коридорчик. Полез в двери кладовой и извлек оттуда большую спортивную сумку.

Объемная и красная, сделанная из кожзама, она несла на себе эмблему и гордое имя спортивного общества «Спартак».

— На вот, — положил он сумку у моих ног. — Не переживай. Она не тяжелая.

— Хочу посмотреть, что внутри, — сказал я.

— Ну… — почему-то замялся мужчина. — Ну, посмотри.

А я, не дожидаясь его ответа, уже опустился к сумке, расстегнул молнию и заглянул внутрь.

— Ого, — улыбнувшись, сказал я удивленно.

Глава 7

Первыми на глаза мне попались штангетки. Красно-черная кожаная обувь с широкими ремешками примостилась справа от красного трико с советским гербом и обычной спортивной одежды. А удивило меня то, что штангетки были просто огромными. Размер, наверное, сорок шестой. А папа Сережа был у меня гигант…

Я достал крепкую обувь из сумки. Осмотрел. Кожа на штангетках потерлась. На плоской подошве с деревянным каблуком виднелись следы использования. Тем не менее обувь оставалась крепкой.

— Штангетки, — опустился рядом со мной Константин Викторович. — Отцовские.

Он посмотрел на них с теплотой. Взял у меня из рук, покрутил разглядывая.

— Да… Папаня был у тебя большой. Подстать фамилии.

Я принял обувь из рук тренера, бережно вложил в сумку. Потом достал красное трико. И тут размер оказался исполинским. Я встал, в шутку приложил его к себе, словно примеряя.

— А тебе бы пошло, — по-доброму улыбнулся Константин Викторович. — Лет через десять.

— Кто знает, — пожал я плечами, аккуратно сложил трико и вернул в сумку.

При этом я почувствовал у себя в душе что-то странное. Что-то екнуло там. Я ощутил какую-то теплоту в груди. Она мерно, по-доброму пульсировала где-то под сердцем. Хоть я видел вещи этого человека в первый раз в жизни, мне казалось, что это что-то знакомое, родное. Будто бы совсем свое.

Может, это организм мальчика отреагировал на такое яркое напоминание о родном человеке? А может быть, я сам, взяв в руки атрибуты любимого спорта, вдохнув запах кожи штангеток, расчувствовался? Хотя… Возможно была в этом ощущении доля и того и другого.

— Володя, ты чего это? — Спросил Константин Викторович. — Ну… Да… Папкино ж.

Не ответив, я только кивнул. Снова опустился к сумке. Еще там лежали напульсники, компрессионные чулки, бинты на колени. Отрыв старый, видавший виды атлетический пояс из толстой коричневой кожи, я взял и его.

— А это мой подарок, — вспомнил Константин Викторович. — Папке твоему подарил на день рождения.

Пояс тоже оставался крепким. Весь в потертостях, он больше всего износился у двойного ряда дыр для застежки. Рассматривая ремень, на его широкой, поясничной части, я увидел декоративную строчку, напоминающую знак бесконечности.

— А у меня такой был, — прошептал я свои мысли. — Только белый.

— Чего? — Нахмурившись, спросил физрук.

— Ничего, — одернул себя я. — Так, мысли вслух.

Я вернул пояс в сумку. А потом заметил еще кое-что — какой-то конверт, затерявшийся среди вещей. Нахмурив брови, я было потянулся к нему, чтобы взять.

— Костя! — Прозвучал вдруг с улицы сердитый женский голос. — Костя! Да сколько ж раз я тебя просила!

— Вот зараза, — выругался тренер и поднялся. Торопливо пошел в кухоньку.

Понимая, что что-то случилось, я последовал за ним. Тренер отодвинул кружевную занавеску, выглянул в приоткрытое окно. Я тоже был тут как тут. Посмотреть, что твориться внизу, росту мне не хватило, и я взобрался на кухонный табурет.

Там стояла сердитая женщина лет шестидесяти. Задрав голову и подбоченившись, она строго смотрела в наше окно. Однако тренер уставился не на нее.

— Вот сорванцы… Уши бы им надрать, — пробубнил себе под нос Константин Викторович и распахнул окно шире.

Проследив за его взглядом, я увидел, как на мотоцикле физрука «катаются» детишки. Дошколята залезли на седло и в люльку. Было их человек семь, и все как один, облепили мотоцикл. Беленький мальчишка в светлой кепочке, видимо, самый смелый, взялся за руль и скакал на бедном Юпитере, словно тот был настоящим конем.

Константин Викторович не растерялся. Он сунул мизинцы в губы, изо всех сил свистнул так, что у меня в ушах зазвенело.

— Эй! — Крикнул он, когда детишки испуганно глянули на двухэтажку. — А че это вы там делаете, а? Ану! Брысь с мотоцикла! Ни то уши надеру!

Вся братия неловко поспрыгивала с многострадального тела мотоцикла, смеясь, понеслась куда-то вдоль гаражей.

— Просила же, — напомнила сердитая женщина. — А ты опять мотоцикл свой во дворе бросил! А если сейчас кто-нибудь с него бухнется⁈ Голову себе разобьет⁈

— Прости, Аль, — улыбнулся сконфуженной Константин Викторович. — Я ж хотел быстро. Ну… К дому и обратно. Я ж еще поеду.

— Ну так езжай! А то они, — она махнула в сторону детишек, — вместо тебя поедут!

— Ну что? — Спросил Константин Викторович, устраиваясь на седле. — Поехали домой?

— А который час? — Спросил я, сжимая отцовскую сумку.

Старый тренер бросил взгляд на свои командирские, которые носил по-солдатски, циферблатом к телу.

— Начало третьего, — буркнул он. — А что такое?

— Дома нету никого, — улыбнулся я. — Мама на работе, а бабушка говорила, что на рынок пойдет, за творогом, пока он не закрылся.

— И что?

— Дядь Кость, просьба у меня к тебе есть. Я хочу заниматься тяжелой атлетикой. По-серьезному. Хочу летом тренироваться, в спортшколу поступить. В соревнованиях участвовать.

Физрук нахмурился, глянул мне прямо в глаза. Внезапно он посветлел лицом, и грубые его, немного обветренные губы, изогнулись в робкой улыбке.

— М-да… — Спустя несколько мгновений, протянул Константин Викторович. — Весь в отца. Ну ты же знаешь, что мамка твоя по этому поводу думает. Что она против.

— Знаю, — кивнул я. — и что же мне, под маминой юбкой теперь сидеть? Да к тому же не права она.

— Как это, не права?

— Так. Не права. Она горюет по папе. Все у нас горюют. Ну и она тоже. А еще мама злится. Да только не знает, на ком или на чем ей свою злость спускать. Вот и спускает на тебе, да на деле, что было папиному сердцу дорого.

Ничего не сказав в ответ, Константин Викторович только задумчиво поджал губы.

— Но неправильно это, — продолжил я. — Если уж кто тут и виноват, то точно не ты, дядь Витя. И не тяжелая атлетика. Да только она этого не понимает.

— Не понимает, — согласился Константин Викторович.

— Ну вот. А надо понять. Но тут уже я сам с ней поговорю. Сам смогу убедить, что ошибается она. Да к тому же если она постоянно меня так будет оберегать, навредить может и себе, и мне, когда повзрослею.

— Тут уж я согласен, — грустно усмехнулся Константин Викторович. — Пока Сережа был живой, ты такой кхм… Пухлый не был. Обычный мальчишка и все тут. А как он погиб — тут же вон как раздобрел.

— Вот видишь? — Глянул я на него. — Не дело это — мужское в мальчике глушить. А она, без злого умысла, именно этим и занимается. Да только думает, что делает мне добро.

Константин Викторович устремил взгляд куда-то в синее, подернутое редкими облачками небо. Слегка покивал.

— Уж и не думал я, что ты в свои годы, Володя, станешь таким мудрым. Иные взрослые не могут понять того, что ты уже понял.

— Знаю, — сказал я.

— И что ты хочешь? Тренироваться? В спортшколу отвезти?

— Нет, — покачал я головой. — Сначала в твой зал хочу. Хочу, чтобы ты мне помог прийти в форму.

Константин Викторович свел пушистые брови к переносице.

— Нехорошая это идея, Вова. Очень нехорошая. Твоя мать узнает — три шкуры с меня сымет.

— И с меня, — улыбнулся я. — Да только что же? Нам теперь ее до конца жизни бояться? Ты не переживай, дядь Кость. Она поймет. Пусть не сразу, пусть через время, но поймет, что была не права. Что нельзя человеку, если уж у него к какому-то делу душа лежит, путь перекрывать.

— А у тебя к этому делу лежит? — Спросил он, снова заглянув мне в глаза.

— Лежит, дядь Кость. Очень лежит.

— Вижу, — согласился старик и улыбнулся, показав золотой зуб, — Вижу, Вова, что лежит.

— Это ты что ж, сам такое придумал? — Хмыкнул Константин Викторович, сидя на лавке старенького тренажера для тяги на грудь. — А мамка не заругает?

Прежде чем вернуться в школу, мы с Константином Викторовичем забежали ко мне домой. Оказалось, что нормальной спортивной формы у меня нету, потому я нашел какие-то летние шорты, немного жавшие в животе, да белую майку. Вместо обуви я взял свои школьные туфли. Тут сыграл у меня опыт. Потому что знал я, что обычная спортивная обувь не очень уж подходит для тяжелой атлетики. Подошва у нее слишком мягкая. Неудобно делать глубокий сед, чтобы пятка не оторвалась. А без навыка это и вовсе в мучение превращается. А где я найду подходящие штангетки? Потому оставались только туфли.

— Заругает, конечно, — сказал я, натягивая свои черные, тупорылые туфли. — Но в них будет удобнее. Удобнее и сед учиться делать, и подходы на технику. Посмотри, какая тут жесткая подошва. И каблуки, почти как на штангетках.

— Надо же, — улыбнулся он, возвращая мне башмак. — Это тебе папка рассказал?

— Не. Сам придумал.

— Да ладно? — Не поверил он сразу. — Это ж старая наша хитрость. И сам придумал?

— Сам. Папаня со мной мало говорил про тяжелую атлетику.

Конечно, тут я приврал. Не мог я знать, часто ли Сергей с Володей по этому делу общались. А сказать тренеру что-то было надо.

— Понимаю, — покивал Константин Викторович. — Зине вообще Сережено занятие не очень нравилось. Вот она и тебя от отца оберегала. Тут ее понять можно. Какой бабе понравится, когда на первом месте не она, а какой-то там спорт? Пусть даже и высоких достижений.

— Большой спорт измен не терпит, — сказал я со знанием дела, и Константин Викторович даже удивился моим словам. Весело хмыкнул.

Спортзал, к слову, был и правда маленький. Размером примерно в половину учебного класса, он вмещал четыре помоста, снабженных толстыми листами резины в полу, чтобы отрабатывать классику. А еще шведскую стенку, старого козла, пару лавок и стоек для штанги, ну и тот самый древний тренажер для жима. Грифов тоже было тут негусто: три двадцати килограммовых, классических, а еще малыши: на восемь, десять и пятнадцать килограммов.

Блинов в спортзале уже практически не было. Остался лишь один набор старой и потертой «Ленинградки», общим весом килограммов в сто, да несколько десяти, пяти и двух с половиной килограммовых блинчиков. Что ж. Последние для меня будут в самый раз.

— Ну что? — Хмыкнул тренер. — Начнем с общей разминки?

— А потом перейдем к отработке классики, чтобы фундамент построить, — согласился я.

Тренер немножко удивленно вскинул брови.

— Папа тебе ничего не рассказывал, говоришь? — Недоверчиво спросил он.

— Не рассказывал, — улыбнулся я в ответ.

— Ну-ну…

Тренировку мы начали с разминки. Перед продолговатым, одноэтажным зданием третьего ПТУ, что развернулось сразу за школой, была разбита восьмерка — широкая дорога для отработки вождения легковых автомобилей.

В субботу, к четырем часам, ПТУ уже пустовало, и я под присмотром Константина Викторовича легкой трусцой пробежал восьмерку, чтобы разогреться. Признаюсь, неподготовленное тело мальчика запротестовало уже на середине пути, но я заставил себя добежать до конца.

Следом я проделал простую, школьную разминку на подвижность суставов и растяжку связок и мышц, совсем такую, как утром. Только я дополнил ее выпрыгивающем из полного седа, чтобы хорошенько разогреть ноги.

— Хорошая разминка, — покивал тренер. — Я думал, мне тебе подсказывать придется, а ты вон, сам.

— Я делаю ее по утрам, — сказал я с улыбкой.

Затем мы переместились в зал, расположившийся тут же, в ПТУ. Тренер, вооружившись пустым грифом, попытался объяснить мне основные упражнения в тяжелой атлетике.

— Сейчас мы уже по новой программе тренируем, — пояснил он. — Как в прошлом году жим убрали из троеборья, оно осталось, соответственно, двоеборьем.

— Состоящим из рывка и толчка, — подхватил я.

— Правильно. Давай я покажу тебе основные упражнения, что б ты имел о них какое-никакое понятие.

Конечно же, я знал и рывок, и толчок. За долгие годы моей карьеры их техника записалась у меня на подкорку. Однако из уважения к тренеру, я не стал его прерывать.

— Вот, рывок, — начал он, встав на помост, над штангой. — Смотри. Подходишь. Ноги чуть шире плеч. Носки развернуты. Подсаживаемся, хват широкий, грудь раскрыта.

С этими словами он взял гриф у меток, сделанных синей изолентой, видимо, для удобства учащихся. Метки эти, были разнесены почти к самым втулкам грифа.

— Первым делом, подсел, вставил спину, — описывал он свои движения, встав в стойку у грифа. — Обрати внимание: плечи накрывают штангу. Ну ничего. Это мы еще отработаем. Потом съем.

Тренер привстал всем телом, потянул за собой пустую штангу.

— А затем…

Доведя ее до пояса, он резко рванул снаряд, поднырнул под него, замер на крепких, зафиксированных ногах со штангой над головой. В заключение выпрямился. Добавил:

— Потом подрыв, жесткая фиксация снаряда над головой и поднимаешься. Вообще, рывок — самое технически сложное упражнение в тяжелой атлетике. А еще самое опасное.

— Чуть угол не выдержал, — дополнил я, — и не штанга или на помосте, или на тебе.

— Правильно, — довольно кивнул Константин Викторович. — Что ж ты, готовился, пади?

Эх, Константин Викторович… Знал бы ты, как я долго к этому готовился. Чуть не всю свою прошлую жизнь.

— Немного читал журналы, — ответил я.

Затем тренер продемонстрировал мне толчок: подсел, взявшись за гриф гораздо более узким хватом, снял штангу, сорвал, принял ее на грудь, и, выпрыгнув в ножницы, воздел над головой. Каждое свое движение он комментировал.

— Ух, староват я стал для такого, — сказал он, отходя от штанги. — Ну что? Начнем тренировку? Для начала будут у тебя три базовых упражнения, чтобы с техникой познакомиться. Все-таки первая тренировка.

— Давайте, — согласился я.

Тренировка пролетела незаметно. Работал я с совсем крошечными весами, надетыми на гриф-десятку. Тело мальчика всячески сопротивлялось нагрузке: на отработке снятия штанги ныли ноги и спина; на приседаниях — тем более. На рывковых уходах я и вовсе взмок так, что лило в три ручья. Излишняя полнота мальчика дала о себе знать во всей красе, однако я не сдавался. Каждый раз заставлял себя доводить упражнение до конца.

Странно, но я обнаружил в себе один интересный момент. Обнаружил его и Константин Викторович. При исполнении каждого упражнения, каждого подхода, он все тщательнее и тщательнее присматривался ко мне. Все сильнее и сильнее хмурился. А я понимал, в чем тут было дело: каждое мое движение было идеальным с точки зрения техники. Казалось, двигательные навыки, вбитые в меня за всю карьеру, перенеслись в новое тельце мальчика вместе с моим со знанием. Они, словно бы, навеки неразрывно связались с моей душой.

— Слушай, Вова, — начал тренер, когда мы с ним отдыхали перед заминкой. — А ты никогда не занимался? Просто… Да ну нет… Быть такого не может. Честно… Такой безукоризненной техники у новичков просто не бывает… Это физиологически невозможно. Тем более с твоим нетренированным тельцем.

— Может это у меня в крови? — Хмыкнул я. — Я хочу попробовать классику. По одному повторению и на то и на другое.

Константин Викторович задумался. С хрустом потер подбородок.

— Не устал? — Спросил он.

— Пустяки.

— Ну… Давай попробуем.

Я взял свою десятку, положил гриф на помост. Подошел к нему, готовясь к рывку. Когда подсел и выровнял ноги, взял гриф в хват, привстал, вставив спину, а потом ловко совершил снятие, рванул штангу и жестко зафиксировал ее над головой. Когда встал, по старой памяти кинул гриф, и тот, с грохотом упал на резиновую подложку.

Когда я посмотрел на тренера, он тут же скрыл свое изумление, ярко горевшее на грубом лице.

— Давай-ка толчок, — предложил он ошарашенно.

Я кивнул. Попарвил гриф и подсел снова. Сняв штангу, рванул ее и легко взял на грудь. Потом, выровняв хват, выпрыгнул в ножницы, подняв гриф над головой.

— Признаться, — начал Константин Викторович, когда я бросил штангу. — В моей практике такое впервые… Пухленькие двенадцатилетний мальчонка первый раз приходит в зал, и с ходу выдает идеальную технику… Такого просто не бывает… Или… Или же у тебя какой-то талант?..

— Будем считать, — сказал я, приведя дыхание в норму. — Что у меня талант.

Признаюсь, мои собственные способности удивили и меня. Удивили и воодушевили. Не успела пройти эйфория, которая бывает после тренировки, как снова захотелось в зал. Захотелось работать, чтобы скорее привести свою форму в норму, чтобы начать, наконец, серьезный спортивный путь.

Константин Викторович тоже преобразился. Если сначала он показался мне угрюмым и немножко нелюдимым, теперь он просто загорелся, увидев мои результаты после первой тренировки.

Всю дорогу домой, когда громкий двигатель мотоцикла нам это позволял, мы разговаривали про тренировки и атлетику.

— Тебе точно лежит путь в тяжелую атлетику! — Кричал мне сквозь гул мотора, тренер, пока пропускал красные Жигули на главной дороге. — Только не отступай! Тогда таких результатов добьешься! Таких, что… что у меня самого дух захватывает!

— Добьюсь, — кивнул я ему с улыбкой.

Наконец, мы свернули с трассы и поехали по гравийным улицам городской окраины. Промчавшись под тенью ореховых крон, Константин Викторович свернул на тонущую в вишневом цветении улицу, по которой я жил. Подъехав к моему зеленому забору, физрук заглушил двигатель, снял Шлем.

— Глупостью будет, если мама станет стоять против твоих тренировок, — убежденно сказал он. — Настоящей глупостью. Она такой талант загубит!

— Не загубит, — сказал я, выбираясь из люльки. — Я же сказал, на этом пути меня ничего не остановит.

— Ну, дай бог, — улыбнулся мне Константин Викторович.

Внезапно калитка лязгнула и распахнулась. В проеме нас встретила мама.

— Костя? — Удивленно спросила она, а потом зло добавила: — Володя, куда ты с ним ездил?

Глава 8

— Зина, да подожди ты, не пугайся, — добродушно отмахнулся Константин Викторович. — Ты лучше послушай, что я тебе сейчас расскажу. Твой сын…

— Вот именно. Это мой сын. — Зло проговорила мама. — И, кажется, я тебе говорила, что больше не хочу, чтобы ты рядом со мной, а тем более, рядом с ним околачивался. Ты нашей семье одни только беды приносишь.

— Ну тише ты, Зина. Соседей перепугаешь. — попытался охладить ее пыл тренер. — Ты просто послушай.

— Нет, Костя, это ты послушай, — вполголоса, так, чтобы не слышали соседи, заговорила Мама. — Пожалуйста, не подходи больше к Вове.

— У него талант…

— Я хочу заниматься тяжелой атлетикой, — встрял я в разговор, чувствуя, что Константин Викторович теряет контроль над ситуацией. — Мы с дядей Костей были на моей первой тренировке по тяжелой атлетике. У меня отлично получается, и я хочу продолжать заниматься этим спортом.

Мама расширила глаза от удивления и какого-то ужаса. Сглотнув, глянула на поникшего Константина Викторовича.

— Костя… Ну что же ты а? Сначала Сережу на все эти железяки надоумил, а теперь, вот, и Володю?

— Зина, — тихо заговорил было Константин Викторович, но я перебил его.

— Если кто-то здесь кого-то надоумил, то это я дядь Костю, — проговорил я, выбираясь из люльки его мотоцикла. — Это я уговорил его взять меня на тренировку.

— И вещи папины ты тоже у него решил забрал? — Спросила мама, видимо, нашедшая отцовскую спортивную сумку.

— Вещи… — Несмело начал дядя Костя.

— Да, я, — опередил его я.

Константин Викторович глянул на меня немного удивленным взглядом, но не решился ничего ответить. Было видно, что он чувствует себя очень виноватым перед моей мамой. Что не осмеливается говорить ей чего-то против.

— Не верю я ни единому твоему слову, Костя, — проговорила мама спустя пару мгновений. — Зачем ты надоумил Вову на все это? Зачем заставил себя выгораживать?

Не успел Константин Викторович ей что-либо ответить, как мама просто вернулась во двор. Не закрыв калитку, торопливо пошла к деревянной веранде.

Я понимал, что Константин Викторович переживает. Опустив взгляд куда-то между рогами руля, он просто сидел, бессильно сложив руки на седле.

— Я поговорю с мамой, дядь Кость. Она все поймет. Не сразу, но поймет.

— Я не могу тренировать тебя, Витя, — вдруг ответил физрук. — Права мамка твоя. Ты ее сын, а я лезу тут со своим уставом в чужой монастырь. Так что, ты не серчай на меня. Просто… Просто так будет правильно.

— Ты же видел, как хорошо у меня получается, — сказал я холодно. — Ты же видел, что есть у меня к этому делу способности.

— В детстве я плотником хотел стать, — начал он грустно. — Очень мне нравилось с деревом работать. Да только не стал, хотя способности у меня к этому были хорошие. Не все в жизни получается так, как мы хотим, Витя. Иногда выходит по-другому.

— Я не оставлю тренировок, — заявил я спокойно. — Пойду в спортшколу, если надо. А ты, видимо, тяжелую атлетику больше любил, раз пошел по этой дорожке, а не по плотницкой.

Константин Викторович ничего не ответил. Щурясь от весеннего солнца, он посмотрел куда-то в небо.

— Не переживай, дядя Кость, — решил я заполнить неприятную тишину. — Я и сам пробьюсь, раз уж придется.

Поджав губы, старый тренер легонько покивал.

— Трудно тебе будет, — добавил он.

— Знаю. Ну, бывай. Пойду я.

Когда я вернулся в дом, мама хлопотала на кухне. Я успел заметить, что лицо ее опухло от слез. Она принялась торопливо вытирать щеки, когда увидела, что я зашел.

— Бабушка на рынок за творогом пошла, — сказала она, стараясь делать вид, что ничего не случилось. — Сейчас вернется — напечем плюшек. Хочешь плюшек, Вова?

— Мам, — я приблизился, легонько тронул маму за локоть.

Та вдруг вздрогнула, будто мое прикосновение показалось ей каким-то чужим.

— Ты зря на дядь Костю злишься. Он не виноват в том, что так уж с папой вышло. И папа тоже не виноват, а его любимый спорт — тем более.

— Вова…

— Не перебивай, пожалуйста. Я понимаю, тебе горько. Всем горько. Но не повод это — на людей злиться. Не повод всех винить. Горе случилось, и в этом никто не виноват. Просто так уж сложилась судьба.

Мама с трудом сглотнула, утирая слезы. Потом поторопилась отвернуться.

— У меня талант к тяжелой атлетике. Это и хотел тебе сказать дядя Костя. Я способный. Я хочу и буду заниматься. Хочу, потому что у меня к этому душа лежит. А еще, чтобы показать тебе, что ничего плохого со мной не будет. Будет только хорошее. Скоро ты это поймешь.

— У твоего папы спорт всегда был на первом месте. А мы все — на втором. Думаешь, это хорошо?

— У Королева на первом месте были ракеты. У Гагарина — космос. У Юрия Павловича Власова, олимпийского чемпиона по тяжелой атлетике, тоже спорт был на первом месте. Но это не значит, что они свою семью не любили.

Я прислушался к своим чувствам. Эти чувства исходили от тела мальчика, в котором я очутился. Оно давало мне понять, что на уровне ощущений, такой разговор дается телу непросто. В моей груди щемило.

Однако этим чувствам я не поддавался, а только ориентировался на них, как отлет ориентируется на боль в мышцах, при очередном подходе до отказа. И я знал, что они означают.

— Я буду любить тебя, мама, — сказал я, прислушиваясь к телу мальчика. — Даже если тяжелая атлетика станет для меня моей жизнью, от этого ты не перестанешь быть моей мамой.

Мама, протиравшая стол в этот момент, на миг остановилась, застыла на месте без движения, словно пораженная в самое сердце. Она ничего мне не ответила. Не решилась.

— Я пойду делать уроки, — сказал я спокойно и отправился в свою комнату.

Церковь, к которой направился весь класс, представляла собой полуразрушенные стены, оставшиеся стоять недалеко от школы.

Как я узнал позже, после революции, долгое время церковь использовали как сельскохозяйственное хранилище: держали пшеницу и зерно, складывали там орудия труда для новоиспеченных колхозников.

Когда началась война, в церковь угодила фашистская бомба, оставив от каменного здания одни только стены.

Теперь же развалены переживали новую жизнь. Они стали местом, где мальчишки и девчонки проводили свои беззаботные дни: гуляли, лазили среди руин, играли в «чухи» и «море волнуется».

Как только кончились уроки, весь класс единым отрядом направился к старым церковным стенам.

Дети смеялись и непрерывно галдели о своем. Впереди класса гордо шагал Гриша со своими друзьями. Не менее гордый рыжий Денис, шествующий рядом со своим белобрысым лидером, нес в руках распевшийся магнитофон «Протон-402», который, утянул у родителей и притащил в школу. Надо думать, рыжий серьезно рисковал, вытащив такую дорогую вещь из дома. Узнают — получит по шее. Однако всем своим видом Денис показывал, что его это ни капли не волнует.

Протон приглушенно пел знакомую песню ансамбля «ВИА Веселые ребята»:

Ты не можешь не заметить, —

Соловьи живут на свете

И простые сизари.

Как прекрасен этот мир, посмотри.

Как прекрасен этот мир.

Девчонки, весело шедшие вслед за рыжим, хором подпевали песенке. Создавалось такое впечатление, будто класс топает не выяснять, кто же стянул деньги, а просто весело прогуливаются после школы в своем полном составе.

— Переживаешь, наверное, — шепнул мне Глеб, когда я молча шел к церкви.

— А чего мне переживать?

— Ну как же… Это же очная ставка! Я, вот, очень переживаю. За тебя переживаю. И что мне тоже объявят бойкот…

— Ты думаешь, что я взял? — Глянул я на Глеба искоса. — Что я украл деньги?

— Нет, да что ты⁈ — Испугался мальчик. — У меня такого и в мыслях не было! Просто, когда все тебе бойкот объявили… Я как-то… Тоже объявил. Побоялся… Теперь мне стыдно…

— Ничего, Глеб, — ответил я. — Я на тебя не в обиде. Ты все-таки проявил смелость, когда пришел под лестницу. И потом, в классе тоже.

— С-спасибо… — Несмело проговорил мальчишка.

Школьники пересекли пустую проезжую часть. Пошли по узкой гравийке и спустились в низину, поросшую молодой акацией, душистой сиренью и колючими кустами боярышника.

Тут, на пустыре, развернувшемся перед широкими лоскутами сельскохозяйственных полей, высился древний остов церкви. Низкие каменные столбики и стенки обозначали некогда высокую ограду, внутри которой высились полуразрушенные, потерявшие крышу стены церкви.

Мы вошли во дворик, превратившийся в поросшую низенькой травой полянку. Всюду здесь лежали большие валуны и фрагменты кладки. Кто-то притащил и сложил здесь несколько старых бетонных столбов электропередач. Видимо, некуда было девать, после замены.

Класс, словно присяжные, разместился на этих развалинах. Денис приглушил громкость на своем «Платоне», примостил магнитофон у большого валуна, на который уселся сам.

Мы с Глебом заняли места на бетонных столбах.

— Все будет хорошо, Вова, — пытался подбодрить меня Глеб робко. — Я буду за тебя болеть.

— Спасибо, — улыбнулся я снисходительно.

Признаюсь, весь этот детский «суд присяжных», меня даже забавлял. Походил он на игру, которую, однако, пионеры воспринимали очень серьезно. Да и я ясно понимал, что от нее во многом зависит моя репутация в классе.

В том, что Вова Медведь не брал денег, я был практически уверен. Не той породы был мальчик, чтобы на такое решиться. Не того воспитания. Самое забавное, по моему мнению, белобрысый спортсмен Гриша тоже их не брал. Такой поступок горделивый мальчишка, скорей всего, посчитал бы ниже своего достоинства. А вот ложь… Ложь — это уже дело другое. Он вполне мог солгать, чтобы оправдаться.

— Вова? — Позвали вдруг меня. Я обернулся.

Это была темненькая девчонка Ксюша, моя соседка. Она смущенно поправила волосы, убрала их с лица за ушко.

— Привет, — улыбнулся я.

— Я хотела тебе удачи пожелать, — сказала девочка. — Я не верю, что это ты взял.

— Конечно, он не брал, Ксюша, — глуповато заулыбался Глеб. — Мы ж с тобой его с садика знаем. Вова добрый. Последнюю горбушку отдаст, если надо будет.

— Ага, — убежденно кивнула девчушка. — Ты всегда со всеми делишься. Но теперь вот это все случилось… и… Я переживаю. Мы ж с тобой давно дружим. Кажется, мне, что бойкот несправедливый получился.

— Спасибо, — с улыбкой кивнул я. — И не переживай. Сдюжим как-нибудь. Выясним, куда пропали деньги.

Ксюша улыбнулась, и наперекор недоуменным взглядам своих подружек, сел рядом с нами.

Детишки галдели, переговаривались. Высокий Сережа, вставший на мою сторону, тогда, в кабинете, задумчиво смотрел во тьму арки, что была входом в темное нутро старинных руин.

Гриша с Денисом и Семеном о чем-то совещались у замшелой стены. Потом Гриша решился.

— Ну так что? — Вышел на полянку он. — Начнем нашу очную ставку? Ну что, Медведь. Сейчас мы будем тебе перекрестный допрос устраивать.

— Не мне устраивать, — я тоже вышел на полянку. — А выяснять, куда делись деньги, собранные классом. Мы с тобой вместе присутствовали, когда они пропали, — сказал я. — Так что к тебе тоже будут вопросы.

— Я выходил в туалет! Ты сам это видел! — Нахмурил брови Гриша. — Ты один в классе остался. А коробка лежала как раз на учительском столе! Кто еще их мог взять?

— А зачем ты деньги в школу притащил? — Спросил я тут же.

Гриша удивился. Дети, притихшие, когда мы начали разговор, зашептались.

— Так, я же говорил, — хмыкнул он, состроив нахальную рожицу. — Я взял деньги с собой, потому что после школы мы должны были пойти с девчонками и Семой с Димой в магазин. Купить Ирине Сергеевне сапоги зимние!

— Сапоги? — удивился я.

— Ну да, — сказала одни из девчонок, та самая, блондиночка, которую я видел, когда первый раз приехал домой. — Ирина Сергеевна весь год жаловалась, что ее сапожки зимние на ладан дышат. Что она их ремонтировать устала. Вот мы и подумали купить ей новые, на будущий год.

— И собрали ей сорок рублей на новую обувь, — деловито дополнил Гриша. — А ты их бессовестно украл!

— Мы еще посмотрим, кто тут вор, — холодно глянул я на Гришу. — Давай-ка разберемся. Кто заметил пропажу?

— Как кто? Я заметил! — Подбоченился Гриша.

— А ты, по дороге в школу, оставлял где-нибудь коробку?

— Нет, конечно. Она всегда была со мной!

— А произошло это в прошлый понедельник, — сказал я, — хотя вы хотели в воскресенье подарок купить.

Я немного подготовился и расспросил обо всем Глеба перед очной ставкой. Когда мальчишка мне рассказал, все, что знал об этом нашем происшествии, появились у меня некоторые мысли по поводу кражи.

— Так почему в воскресенье не пошли?

— Почему не пошли? Так занят я был! — Удивился Гриша. — До обеда помогал папе масло в машине менять. А после, вдруг, вызвали в спортшколу, на тренировку! У нас же соревнования скоро. Готовимся вот. Тренер утром заехал, сказал, что надо идти! Меня все видели, как я на тренировку шел!

— И кто тебя Видел? — Спросил я, оглядывая ребятишек.

— Как кто? Денис, Сема, Ксюша с Мариной! Я же пришел к ним, сказал, что все отменяется.

Я бросил взгляд на мою соседку Ксюшу.

— Это правда, — несмело пискнула девушка.

— Ну вот. Какие ко мне могут быть вопросы? — Пожал плечами Гриша. — А теперь давай-ка ты отвечай. Зачем взял? Куда деньги потратил?

— Не торопись, — осадил его я. — Так. А не могли деньги пропасть раньше? Еще до того, как ты их в школу принес? Ты где их хранил? Где-нибудь оставлял?

— На что это ты намекаешь? — Нахмурил белесые брови Гриша.

— Гриша, — вдруг подал голос Сергей, — Когда ты, говоришь, была твоя тренировка? В воскресенье?

— Ну да, а что? — Подбоченился белобрысый.

Он пытался выглядеть уверенным, но я заметил, что мальчишка занервничал. Что его зрачки на миг растерянно забегали.

— А то, — продолжал Сергей, выглядевший, после выходных, еще более уставшим. — Что у меня в воскресенье тоже была тренировка. А из зала тяжелой атлетики хорошо видно, что на стадионе происходит. В тот день ребята мячик не гоняли. Да и Сергея Станиславовича — футбольного тренера я в спортшколе не видал.

Так, значит, Сережа занимается тяжелой атлетикой? Вот так поворот. Казалось бы, надо было думать об этой детской «очной ставке», но мои мысли сразу же переключились в другую сторону. Я подумал, что надо бы Сергея расспросить о тренировках. Да хотя бы о том, где тут спортшкола находится. Ведь сейчас я даже этого не знал.

— У вас тренировка во сколько? — Спросил Гриша.

— В четыре, — ответил Сергей буднично.

— Ну вот. А у нас в три была. Просто не пересеклись, вот ты и не видел.

— У футболистов тренировки полтора-два часа идут. Мы, время от времени, пересекаемся, — ответил Сережа. — В тот день тоже пересеклись бы. А я никого из вашей команды не видел. Только старшики играли. Так что, Гриша, меня по поводу твоих слов терзают, так сказать, смутные сомнения.

Услышав цитату из знаменитого фильма, многие из детишек рассмеялись. Кто-то из мальчишек крикнул, сделав вид, что перечисляет на пальцах:

— Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая… Три… куртки.

Класс снова разразился смехом.

— Тихо вы! Тихо! — поднял я руки, чтобы успокоить детей. Потом обратился к белобрысому: кто еще в твоей команде есть? Кто может подтвердить, что у тебя и правда была тренировка по футболу?

— Ну… Э… — растерялся тот.

— А разве Руслан не в твоей команде? — Подала голосок темненькая Ксюша.

Во дворике церкви повисла краткая пауза. Потом кто-то из класса подал голосок:

— А ведь и правда… Русик с Гришей играет.

— Да! Руслан с ним! Он же вратарь!

— Русик! Скажи, правда у вас была тренировка?

— Да, скажи, а то как-то не по путевому получается!

— Давай, Русик!

— Чего молчишь⁈

Под нажимом коллектива поднялся худощавый черноволосый мальчишка. Темноглазый, он походил то ли на грузина, то ли на армянина. Понять было сложно.

Мальчишка явно испугался внезапных вопросов, посыпавшихся на него, словно из кузова самосвала. Он несмело обвел взглядом присутствовавших. Отвел глаза, когда уперся им в не менее остолбеневшего от неожиданности Гришу.

— Ну… — Начал он. — Как бы…

— Не бойся, — сказал я. — Никто тебя сейчас не судит. Ты тут просто, как свидетель нужен. Говори, пожалуйста, правду.

— Ну… Иногда не всю команду зовут… Иногда… — Начал он мямлить под ожесточившемся взглядом Гриши. — Иногда там отработки всякие… Иногда…

— Не бойся Гриши, — перебил его я. — Ничего он тебе не сделает. Если надо будет, я за тебя заступлюсь.

— Ты? — Рассмеялся белобрысый. — Да ты…

— Не мешай свидетелю выступать, — бросил я холодный взгляд на Гришу, и тот, от неожиданности, даже опешил: вскинул брови, приоткрыл рот.

— Если какая-то тренировка и была, — несмело продолжил Руслан, когда я снова спросил его, — то я на ней не присутствовал.

— Тренер предупреждал тебя, что будет тренировка? — Спросил я в лоб.

— Нет, — покачал тот головой, помявшись. — Не предупреждал.

— Футбол — спорт командный. Как же так бывает, что команда не в полном составе, а почестям тренируется?

— Я не понял! — Вклинился белобрысый. — Мы сейчас футбол обсуждаем, или как Батон деньги украл⁈

— Замолчи, — осадил я Гришу.

— А ты мне не папа с мамой, чтобы указывать!

— Хочешь, совет дам, — я хмыкнул. — Если уж на чистую воду выводят, хоть уверенный вид делай. А то ты совсем разволновался. Продолжай, Русик.

— Я… Да я… — Остолбенел от удивления Гриша.

— Нет. Не было тренировки, — признался, наконец, Руслан.

Все уставились на Гришу. Я тоже глянул на него с укором.

— Ну тогда скажи, — скрестил я руки на груди. — Зачем ты, Гриша, соврал про тренировку?

Глава 9

Гриша испугался, когда весь класс, в ожидании его ответа, устремил свои взгляды на него одного. Он просто окоченел, словно оленек перед стаей волков. Даже его друзья: Денис с Семеном, раскрыв рты, глядели на своего лидера, в ожидании его ответа.

— Я не воровал денег, — сказал тихо Гриша. — Не брал я их, слышите?

— Зачем тогда ты про тренировку соврал? — меланхолично спросил Сережа, массируя усталые глаза. — Может, тогда, и все твои слова про Вову — вранье?

— Никто не говорит, что ты украл деньги, — сказал я. — А вот что потерял — это может быть. Потерял, а потом попытался отбрехаться, чтобы на тебя не подумали. Это так?

— Это… Это… — Глаза Гриши заблестели. — Я… Я только чуть-чуть… Я думал немного… Пацаны там в выбивного гоняли. И меня позвали… А я бросил коробку на бровке пустыря… А когда пришел…

— Денег в коробке не было, — докончил я.

Гриша, опустив взгляд, всхлипнул.

— Так, ясно, — встал Сережа. — А почему ты сразу все не рассказал? Почему просто не признался?

— Гриша гордый. Он, поди, сам вызвался деньги оберегать? — Спросил я у класса.

— Сам!

— Ну да!

— Его это была идея!

— Ну вот. А тут, выходит, не справился. Выходит, потерял деньги. Это ж какой позор. Да, Гриша? Ты, и вот так глупо деньги потерять. Вот ты и решил всю свою ответственность на чужие плечи перекинуть. Так? На плечи того, кто за себя, по твоему мнению, и постоять-то не сможет.

Гриша не выдержал.

— Знаете что⁈ Да знаете что⁈ Если б не вы со своими дурацкими сапогами, ничего бы этого не было! Надо было сразу, как я предлагал, просто цветы дарить! А нет же! Вы со своими сапогами!

С этими словами мальчишка бросился бежать со двора. Изумленные Денис и Сеня, не понимая, что делать, переглянулись. Я видел, как несколько мгновений Сеня колебался: а не уйти ли ему вместе с Гришей? Однако он так и не решился этого сделать.

— Значит, Гриша на Вову просто так наговаривал?

Высокая блондиночка, которую я видел возле своего двора, первая развеяла молчание, вызванное всеобщим удивлением.

— Значит, Володя тут совсем и ни при чем?

— Ни при чем, — сказал Сережа, поднявшись со своего валуна. — Оговорили его. Гриша, не смотри, что первый спортсмен в классе, хорошист учебы, пионер. Поступил он недостойно такого своего высокого звания. Вместо того чтобы, как подобает, признать свою вину, он решил через другого оправдаться. Это низко.

— Низко и подло, — встала низенькая строгая девочка, с аккуратно уложенными в единственный хвост темно-русыми волосами. — Таких людей надо на перевоспитание отдавать.

Всю очную ставку девочка сидела и внимательно слушала наш с Гришей спор. С видом судьи она переводила свой немного надменный взгляд от меня к Грише. Теперь с таким же видом, встала, заговорила, словно какой-то обвинитель.

— А это значит, — продолжила она. — Это ему, а не Медведю надо объявлять бойкот. Кто за? Поднимите руки.

Большинство детей из класса, все как один, подняли ручонки. Подняла руку и сама строгая девочка. Поднял руку Глеб. Ксюша с сомнением оглядывала окружающих, не понимая, как же ей поступить. Сережа притормозил выносить свой приговор. Не поднял руки и я.

Строгая девочка нахмурила ярко-черные густые бровки. Поджала губы, отчего ее вздернутый нос смешно пошевелился.

— Это чего же ты, Медведь, руки не поднимаешь? — Спросила она требовательно. — Белов тебя оклеветал. Против тебя навязал всем бойкот, а ты ему ответить тем же не хочешь?

— Ну, начнем с того, что он навязал, почти, а никто из вас даже не усомнился, — проговорил я.

Пионеры стали смущенно прятать взгляды, недоуменно переглядываться. Строгая девочка не повела и бровью. Смущение только легким румянцем отразилось на ее лице.

Да и зачем? — Пожал я плечами. — Этот дурацкий бойкот ничему его не научит. Только озлобит, сделает отстраненным и еще более вредным. Денег бойкот тоже не вернет. Я считаю, не нужно бойкота. Нужно выводы сделать, относительно поведения Григория Белова. В уме держать, что способен он на подлость. Только тогда, видя, как к нему все относятся, может он чего-нибудь и поймет. Не знаю, как вы. А я его бойкотировать не собираюсь. Глупо это.

Притихшие школьники снова зашушукались. Все, кто поднял руки, устыдились. Это было видно по их сконфуженным выражениям лиц. Не осмеливаясь что-либо сказать, дети лишь смотрели на меня, широко раскрыв глаза. В их взгляде удивление соседствовало с уважением.

— Опусти ты руку, Кнопка, — обратившись к строгой девочке, встал Сергей. — А то затечет, писать не сможешь. Я с Вовой согласен. Хватит баловаться с этими бойкотами. Гриша уже свое получил. Опозорился перед всем классом. Ну и достаточно ему. Короче, не знаю, как вы, а я домой пошел. Мне еще на тренировку сегодня ехать.

Сережа взял свой портфель, поправил пионерский галстук, и, выбирая, куда в развалинах ставить ногу, пошел ко мне.

Остальные пионеры тоже стали подниматься с валунов и развалин. Загалдели, кто-то засмеялся. Кто-то зашушукался в сторонке.

— А ты молодец, Володя, — с улыбкой сказал мне Сергей, когда приблизился. — Не дал себя в обиду. Характер проявил и решил все, как надо. По-человечески. Имя свое очистил. Признаться, я даже не думал, что у тебя хватит воли против Гриши выйти. А, оказывается, ты только притворялся скромным.

— Отчаянные времена требуют отчаянных решений, — улыбнулся я, глядя на высокого мальчишку снизу вверх.

— Это правильно, — кивнул он. — Ну ладно. Я пойду. На тренировку мне надо.

— Стой, Сережа, — позвал я его. — Вопрос у меня к тебе есть.

— Ну? — Заинтересовался Сергей.

— Так значит, ты тяжелой атлетикой занимаешься?

Детско-юношеская спортивная школа «Надежда», располагалась недалеко от Усть-Кубанского машиностроительного завода. Школа входила в местное спортивное общество «Машиностроитель», работающее на базе заводского профсоюза.

В «Надежде» тренировались преимущественно дети заводских рабочих, а основными ее спортивными направлениями были футбол, волейбол, легкая и тяжелая атлетика.

— Ну вот и приехали, — устало сказал Сережа, тяжело вращая педали своего зеленого «Уральца».

Когда велосипед заехал в распахнутые вороты двора спортивной школы, Сережа поспешил остановиться, а я — спрыгнуть с неудобного багажника. Мы даже чуть не завалились набок, когда попытались вразнобой покинуть велосипед.

— М-да… Тяжеловат ты, Вова, — утер пот со лба Сережа, а потом поправил спортивную сумку, всю дорогу норовившую слезть со спины на живот. — Я еле доехал. Думал, ноги отвалятся.

— Ну, страдал тут не ты один, — сказал я, растерся непривычные к нагрузкам ноги, которые всю поездку пришлось держать на весу.

— Ты, Володя, сколько весишь-то? — Спросил Сережа.

— Не знаю, — пожал я плечами. — На вскидку, килограмм сорок пять, сорок семь.

— А росту в тебе сантиметров сто пятьдесят, — прикинул Сережа. — Так это ты примерно в моей весовой категории получаешься. М-да… Надо сгонять, чтобы вечно на соревнованиях в хвосте не болтаться.

— Знаю, — сказал я с улыбкой. — Этим я сейчас и занимаюсь. А до соревнований мне пока далековато.

Мы пошли по широкому асфальтированному двору спортшколы. М-да… Школа, на первый взгляд, была прям что надо.

За продолговатым зданием, в котором, видимо, расположились спортзалы, зеленел широкий футбольный стадион, опоясанные беговыми дорожками. По обе его стороны протянулись свежевыкрашенные разноцветные трибуны. Со стороны спортшколы в них вдавался высокое, крытое шифером судейское место.

Сейчас тут проходила тренировка по легкой атлетике. Я видел, как девчонки-легкоатлетки, в цветастых спортивных шортиках и белых футболках разминались, под присмотром суровой женщины тренера. Крепкие Юноши — класс десятый или одиннадцатый, медленно шли вдали, к какой-то, скрытой от меня беговой отметке.

— Гля, — кивнул мне Сережа. — Вон, братья Лаврушины сейчас бегать будут.

— Лаврушины? — спросил я.

— Ну да. Ты че, забыл? Женька с Сашкой из нашей школы. Оба легкоатлеты. Один спринтер, другой — марафонец. Да только они вечно спорят, кто из них кто. Вот и соревнуются друг с другом в спринтах и марафонах.

— Сейчас, видимо, спринт у них будет, — хмыкнул я.

— Видимо, — согласился Сережа.

— Кам-чат-ка! — Собрав руки в рупор, крикнул один из братьев.

— Чего это он? — Улыбнулся я.

— А. Это он Камчатку просит, что б отмашку дала.

— Камчатку?

— Ну, Евгению Васильевну. Тренера по легкой атлетике.

— А почему Камчатка?

— Такая же суровая, — рассмеялся Сережа.

Женщина в спортивном костюме отвлеклась от девочек, уставилась в свой секундомер. Потом она подняла руку с красным флажком. Опустила.

Браться Лаврушины, приготовившиеся к старту, синхронно рванули в разные стороны, деля четыреста метровый круг пополам.

— И кто первый придет? — Улыбнулся я.

— А кто из них сегодня спринтер, тот и придет, — пошутил Сережа.

— Давай посмотрим.

— Ну, давай. Время есть еще.

Хотя всю дистанцию казалось, что юные атлеты идут практически синхронно, победил тот из братьев, что был пониже и покоренастей.

— Саня сегодня, видать, спринтер, — с усмешкой заметил Сережа.

Когда мы вошли в двери спортивной школы, первым делом встретил нас небольшой зал, полный наград и медалей. Они, заключенные под стекло, красовались у стены в деревянный, свеженалаченных пеналах.

— Что-то по тяжелой атлетике у вас маловато наград, — заметил я. — По футболу вон сколько. По волейболу много.

— Ну да, что-то в этом году мы не очень выступили, — пожал плечами Сережа.

— Это почему ж? Я слышал, тут у вас тренер новый появился. Говорят, из ребят быстро спортсменов делает. Мне даже, интересно как.

Сережа нахмурил брови.

— У нас на соревнованиях много, кто разряды забирает. У меня, у самого уже третий взрослый. Хотя я тяжелой атлетикой летом только год, как буду заниматься. Но на соревнованиях мало кто из наших выдерживает с другими соперничать.

— Почему? — Спросил я.

Не ответив, Сережа только пожал плечами.

М-да. Признаюсь, были у меня определенные мысли по поводу всей этой ситуации. Константин Викторович говорит, что не разделяет мнения нового тренера по поводу его подхода к тренировкам. А Сережа говорил, что у него тренировка в воскресенье. А сегодня понедельник. Странный какой-то график. У Сергея явно тренировок больше трех в неделю. А это в его возрасте вредно.

Бросается в глаза и то, что у Сергея вечно усталый вид. Это были первые признаки перетренированности. Сережу тренируют так, будто его гонят куда-то. Будто торопят нарабатывать тоннаж.

Из зала мы вышли в широкий коридор. Спереди я увидел двери раздевалок: для мальчиков и для девочек. Налево и направо расположились спортивные залы.

Мы пошли направо.

— Вот тут раздевалка, — показывал мне Сережа. — Тут тренерская. Здесь зал силовых тренировок. Там у нас тренажеры стоят. А еще гантели и гири. А вот тут…

— Зал тяжелой атлетики, — сказал я.

Мы вошли в широкий, наполненный светом больших окон зал. Зал был большой. По сравнению с тем, что я видел в ПТУ — просто огромный. Да даже по меркам залов, где тренируются профессиональные атлеты, совсем не маленький.

Тут и там, у стен, высились стойки для грифов. Добрый десяток помостов протянулся по обе стороны зала. На каждом лежало по олимпийскому двадцати килограммовому грифу. По углам стояли полные дисков стойки-держатели.

Наполненные светом широкие окна развернулись перед нами. По правую руку оказалась стена, полная стендов с фотографиями тренеров, ребят-спортсменов, и добившихся спортивных успехов учеников школы.

Задумавшись, я быстро пробежал взглядом стенд с тренерами. Хотел отыскать среди них Константина Викторовича. Да только, так и не нашел. Он же работал в «Надежде». Куда делась его фотография?

Зато я разглядел другую фотографию. С черно-белого фото на меня смотрел уже взрослый мужчина. Крупные, но правильные черты лица выдавали в нем крепкого мужика. Под фото от руки каллиграфически написали: Медведь Сергей Иванович.

— Папа, — сказал я задумчиво. — Значит, и он к нашему спортивному обществу причастный?

— Вова, ну ты чего там? — Поторопил меня Сережа. — Вадима Сергеевича еще нету. Иди, познакомишься с пацанами!

Под окнами, на длинных и низких лавках сидели ребята. Другие, постарше, разминались перед тренировкой. Я заметил, что среди разминающихся были даже девчонки. В общем, если смотреть по возрасту, увидел я тут детей от десяти до пятнадцати — шестнадцати лет.

— О, Серег, а кого это ты привел? — Спросил чернобровый мальчишка лет четырнадцати и убрал со лба прядь жестких, вихрастых волос.

— Знакомьтесь, это Володя Медведь, — улыбнулся Сережа. — Хочет с нами тренироваться.

Ребята окружили меня, стали жать руку.

— Ого, Медведь, — спросил кто-то из ребят. — Это у тебя что, фамилия такая?

— Фамилия, — с легкой улыбкой ответил я.

— Ого! Отличная!

— А Сергей Иванович Медведь тебе не родственник? — Спросил крепкий и жилистый, но низенький паренек. Его короткие волосы подчеркивали забавно торчащие уши.

— Родственник. Это отец мой.

— Ого… — Чуть не хором протянули ребята.

— Да это ж один из лучших спортсменов города был! — Продолжил лопоухий. — Ты, его сын, и никогда не занимался, что ли, новичок?

— Че за глупый вопрос? — Удивился другой, широкоплечий парнишка лет тринадцати.

Светло-русый и веснушчатый, он приветливо мне улыбнулся. — Видишь, Матвей, он же не тренированный совсем. Работать и работать.

— Поработаем, — согласился я, добродушно улыбнувшись.

— Вот это мне нравится. Вот это настрой, — тоже заулыбался веснушчатый. — Меня, кстати, Артемием звать. Но все величают Тёмой. Рад знакомству.

— Володя, — пожал я его руку.

— Новичок? — раздался вдруг низковатый мальчишеский голос.

Артемий раздраженно поджал губы. Ребята, пришедшие познакомиться со мной, расступились, и в круг вошли другие. Их была целая группа. Пять или шесть разновозрастных пацанов, одетых в тренировочное трико, отделились от тех, кто делал разминку перед тренировкой и подошли к нам.

Низковатый голос принадлежал парню лет тринадцати-четырнадцати. Крепкий и высокий для своего возраста, он носил черные, волосы с ровно подстриженной над бровями челкой. Большое лицо его было наполнена крупным чертами: нос картошкой, крупный подбородок, широко посаженные, большие и темные глаза.

Он глянул на меня с сомнением и каким-то будто бы недоверием. Ребята, собравшиеся у него за спиной, тоже глядели на меня, изучая, словно музейный экспонат. Это мне совсем не понравилось, и я глянул в глаза черноволосому, чтобы заставить его отвести глаза.

— Чего ты так смотришь? — Спросил он, но глаз не отвел.

— А ты? — Спросил я в ответ.

— Марат, да че ты цепляешься к новенькому? — Вклинился Сережа.

— У тебя ко мне какое-то дело? — Кивнул я черноволосому, которого назвали Маратом.

— Ты хочешь записаться в секцию? — Спросил он.

— А ты что, против?

Марат не отрывал от меня своего равнодушного взгляда. Потом, наконец, сказал:

— Против, мелкий. Такие, как ты ничего не добьются. Тяжелая атлетика — спорт тяжелый. Спорт для упорных людей. А ты посмотри на свои рученьки. Ты, наверное, ничего тяжелее ложки и в руках-то не держал.

— Очень хорошо, — ухмыльнулся я немного нахально.

Черноволосый Марат даже удивился, но быстро скрыл свое удивление. Кажется, он ожидал от меня другой реакции.

— Почему, хорошо? — Спросил он как-то настороженно.

— Хорошо, что не тебе решать, брать меня или нет.

— Вадим Сергеевич тебя не возьмет, — помолчав секунду-другую, ответил Марат.

— Это почему ты так решил? — Хмыкнул я.

— Потому что такие, как ты только снаряды занимают. Да внимание тренера отбирают. Нормальным атлетам мешают заниматься.

— Это ты себя имеешь в виду, что ли? — Спросил я, сделав вид, что удивился.

Марат нахмурил черные брови.

— Ну насмешил, — я хмыкнул. — нормальные отлеты не хорохорятся. Они на помосте, штанге доказывают, из чего сделаны, а не цепляют новичков почем зря.

— Ишь, какой умный выискался, — выпятил грудь Марат и пошел было на меня.

Я и с места не сдвинулся. Уперся в него холодным взглядом.

— Ну, ты чего это⁈ — Остановил его Сережа.

— Тренировка же щас начнется! Остынь давай! — Схватил Марата за плечо Артемий. — Нечего разводить тут балаган!

— Нечего языкастых новичков приводить. Да еще таких, кто из себя ничего не представляет, — задрал подбородок Марат.

— Какая у тебя сумма двоеборья? — Спросил я холодно.

— Такая, что тебе и не снилось, — хмыкнул Марат.

— Килограмм шестьдесят? — Рассмеялся я.

Марат потемнел лицом.

— Девяносто три. При весе в сорок пять килограмм, — самодовольно хмыкнул Марат.

— Через семь месяцев я тебя побью по сумме, — сказал я с легкой ухмылкой.

Марат сначала удивился, а потом стал громко смеяться. Его дружки тоже заулыбались, захихикали.

— Ты? Через семь месяцев?

— Поспорим? — Улыбнулся я.

— Построиться! — Раздался вдруг низкий мужской голос.

Ребята торопливо забегали, исполняя требование тренера. Я обернулся. Увидел, как в спортзал вошел мужчина. Не старше тридцати трех, он был высоким и крепким. Свои почти серые волосы он зачесывал на пробор. Мужчина носил зеленый импортный спортивный костюм с белыми полосами на груди и такими же белыми лампасами. Его молодое, но грубое лицо показалось мне каким-то отталкивающим.

Сначала я не понял, в чем было дело, но потом до меня дошло. Равнодушный взгляд тренера — именно это меня и оттолкнуло. А еще кое-кого напомнило — моего тренера из прошлой жизни по фамилии Черенков. Это из-за него я получил свою роковую травму.

Выходит, в спорт зал сейчас вошел тот самый Вадим Сергеевич. Он нем рассказывал мне дядя Костя. И смотрел на нас этот Вадим Сергеевич не как на детей, не как на спортсменов, а как на инструменты.

— Размялись? — Бросил он резко, а потом заговорил быстро и отрывисто: — Нет? Ну, давайте. Чего стоять? Работы море. На носу соревнования. Всего три месяца осталось.

— Вадим Сергеевич, — вклинился я, стоя в хвосте шеренги. — Я хочу записаться к вам в группу.

Не сказать, что я горел желанием идти к этому тренеру. Тут был у меня другой интерес. Хотел я посмотреть, как он подходит к тренировкам своих подопечных. Что же такого плохого разглядел в нем дядя Костя, раз не советовал мне к нему записываться? Ведь если все, как я думаю, Вадим Сергеевич не тренирует, а только калечит своих учеников. Губит судьбы потенциальных спортсменов совсем так же, как Черенков загубил мою.

Тренер сделал вид, что услышал мои слова не сразу. Потом быстро нашел меня взглядом. Приблизился. Меньше двух секунд ему понадобилось, чтобы оценить меня.

— Нет, — сказал он. — Ты нам не подходишь.

Глава 10

Стоявший через несколько ребят от меня Марат украдкой выглянул из шеренги. Самодовольно ухмыльнулся мне: «я, мол, говорил».

Когда тренер зыркнул на него, Марат тут же вытянулся по струнке.

— Это почему же не подхожу? — Удивился я. — Тут что, есть какие-то ограничения? Должны брать всех желающих.

— А кто это у нас такой языкатый? — Нахмурил свои светлые брови Вадим Сергеевич.

— Так что, есть ограничения?

— У тебя, мальчик, молоко еще на губах не обсохло. Вот похудеешь килограмм на пятнадцать, тогда и приходи. А пока у меня нету времени с тобой возиться. Ни в одну нормальную категорию тебя не пропихнешь. А у меня на носу соревнования. Мне надо команду готовить. Мож, тебя возьмут к кому-нибудь другому: к Павлу Евгеньевичу, или Зинаиде Никитичне.

Из начала шеренги донеслось вредное хихиканье. Вадим Сергеевич немедленно устремил туда свой взгляд, и хохотни тут же прекратились.

— А сейчас у меня нету времени внимание распылять на новичков, — продолжил тренер. — Мне нужно на моих пацанах, которых я отобрал, сосредоточится. Все, давай. Мне тренировку вести надо. — Тренер крутанул над головой указательным пальцем, обращаясь ко всем. — Давайте пять кругов по залу, для разогрева.

— Какой-то у вас ленивый подход получается, — громко сказал я.

Зашумевшие, приготовившиеся было бежать ребята вмиг притихли. Тренер, который уже отвлекся на свой журнал тренировок, застал и напрягся. Потом медленно поднял на меня злые глаза.

— Чего? — Неприятно бросил он.

— Ленивый, говорю, у вас подход. Вы тренер. Вы должны сами спортсменов вылепливать, а не пользоваться теми, кто, по вашему мнению, уже подходит для тяжелой атлетики.

Вадим Сергеевич стоял без движения и сверлил меня взглядом. Его нахмуренное лицо не переменилась в выражении. На нем не дрогнула ни единая мышца.

— И находимся мы в спортивной школе. Она взращивать талантливых спортсменов должна. Развивать в них потенциал. А если только с самыми одаренными ребятами работать — на этом далеко не уехать. Одаренных по пальцам можно перечесть.

— Ты у нас в директора спортивной школы заделался? Такой мелкий, а уже знаешь как надо? — Кивнул мне Вадим Сергеевич.

— У меня были хорошие учителя, — не растерялся я.

— Это кто ж?

— Константин Викторович Перегудин. Он моего отца — Сергея Медведя тренировал.

— Медведь — это папка твой? — Удивился тренер. — Мелковатый у него получился сынок.

— Мы и дальше штуковать друг с другом будем? — Спросил я. — Или начнем заниматься? Давайте так: выдержу первую вашу тренировку — моя взяла. Тогда вы будете меня тренировать. А нет… ну что ж. Тогда получится, что вы правы. Что нечего мне в вашей группе делать.

— М-да… — Тренер задумался. — Мож, ты и правда, мелковат, нечета своему папке, но характер у тебя егошний. Тут не поспоришь. Ладно. Переодевайся и присоединяйся к разминке. Посмотрим, из чего ты, Медведь, сделан: из железа, как надо. Или так, из не пойми чего.

Я пожал плечами и не спеша пошел на выход. Когда переоделся и натянул свои школьные башмаки, вернулся в зал. Там группа уже оканчивала очередной круг, и я вклинился в нестройную шеренгу бегущих.

Когда мы закончили, тренер скомандовал провести разминку. Юные спортсмены принялись синхронно разминать суставы, растягивать мышцы. Когда закончили, он скомандовал:

— Первым у нас сегодня подъем штанги на грудь. Пять подходов по шесть-восемь повторений. Вес — восемьдесят процентов от максимума на толчке.

Восемьдесят процентов? Многовато будет. С таким соотношением тренируются сильные от природы спортсмены. Ну или, по крайней мере, опытные. Для большинства, а тем более детей, многим из которых по двенадцать-тринадцать лет это не подойдет. В кратковременный срок, конечно, результат будет, но есть высокий риск заполучить перетренированность. Не говоря уже о травмах.

— Кто максимальный вес не знает, — покосился на меня тренер, — да, Медведь, я о тебе говорю. Ставь двадцать пять килограммов. С этим поработай.

— Много, — покачал я головой. — Или вы меня решили на первой же тренировке укокошить?

— Я тебе говорю, ставь, значит, ставь, — рявкнул он, и тут же отвлекся на кого-то из других ребят.

— Ему палец в рот не клади, — подошел ко мне вспотевший Сережа. — Как у тебя вообще духу хватает ему наперекор говорить?

— У него неправильный подход, — покачал я головой.

— Как это, неправильный? — Удивился Сережа.

— Тяжелая атлетика — это работа вдолгую. При таких нагрузках дети вдолгую работать не смогут. Много у вас народу не возвращаются на занятия?

— Бывает, — покивал Сережа. — Отсев есть. Вадим Сергеевич говорит, что бросают тренировки только слабаки.

— И много отсеялось за последний месяц?

— Порядком, — пожал плечами Сергей. — Но новые приходят иногда. Вот как ты сегодня. К Вадиму Сергеевичу много ребят хотят. Он же на хорошем счету. Результативность у него есть. Он же комсомолец бывший. Уже несколько лет, как в партии состоит. У нас половина мальчишек на него равняется.

— В партии разные люди состоят, — задумчиво сказал я.

— Никитин! — Заметил тренер Сережу. — Ты с Медведем потом побеседовать успеешь. А ну, к штанге!

Группа была немаленькая. Человек тридцать ребят разбились на несколько небольших групп. Заняли каждая свой помост и гриф. Стали по очереди подходить к штанге, выполняя толчковый подъем штанги на грудь.

Нужно было снять гриф с помоста, правильно, согласно технике, подвести к поясу, а потом, резким движением вздернуть штангу и поднырнуть под нее, взяв снаряд на выдвинутые вперед плечи.

Первые несколько подходов делали вхолостую, с пустым грифом. Потом брали разметочный вес, ну и, наконец, рабочий. Мне же и вовсе пришлось взять десятку. Я знал, что даже пустого двадцатикилограммового мне будет многовато.

А еще я заметил вот что: Денис Сергеевич не уделял почти никакого внимания большинству ребят. Он выбрал для себя одну группу, в которой были Марат, Сережа, веснушчатый Артемий и еще несколько самых крепких из всей группы ребят.

Остальные, прямо скажем, занимались абы как. Я тут и там видел в их технике такие ошибки, с которыми дальше работать не просто нельзя, а даже опасно. Правда, Денис Сергеевич, кажется, не обращал на них никакого внимания, крутясь только вокруг самых крепких парней. Как он вообще умудрился показать такие статистические результаты? Нарисовал, что ли?

— Куда все замки подевались? — Ходил между помостов рассерженный Марат — Мне нужны замки! Есть тут свободные?

Тем временем я занимался, в отдалении от всех, с десяткой. Веса одного только грифа для взятия на грудь мне было маловато, к двадцати пяти килограммам я и прикасаться не собирался, а единственную пару пятнадцатикилограммовых грифов на весь зал заняли девчонки.

Выход из положения я нашел. Взял у Сергея замки, которые ему были совершенно не нужны, и навесил на свою десятку. Получив вполне удобоваримые пятнадцать килограммов, стал продлевать подъем на грудь.

Непривычное к таким нагрузкам тело страдало от натуги. Выносливость у меня, конечно, была ни к черту. Я то и дело боролся с желанием бросить занятие. На шестом повторении мышцы начинало жечь так, будто я работаю в отказ. Я понимал, что это временное явление. Через пару недель я привыкну к нагрузкам, и работать станет проще.

Гораздо больше неудобства доставлял голод. Да, тельце Вовы Медведя требовало еды, чтобы пополнить быстро горевшие в организме калории.

Я подавил в себе острое желание съесть большую ватрушку и подошел к штанге, чтобы приступить к новому подходу.

— Опа! А вот же они!

Невоспитанный Марат просто подскочил к моему грифу, приподнял левую втулку и принялся стягивать замок. Я нахмурился, а потом просто наступил на гриф. Звякнул металл. Марат одернул руки.

— Ты че творишь⁈ Чуть пальцы мне не прищемил!

— Я тут занимаюсь. Не видишь? — Сказал я ледяным тоном.

— Ты не занимаешься, а Ваньку валяешь! А ну, снимай замки! Мне они для дела нужны!

— Хорошо, — беззаботно пожал я плечами. — Найди мне блинчики по два с половиной кило, я тебе замки отдам. Вон, у тебя на грифе как раз такие есть. Поменяемся не глядя?

— Не глядя? — Надул ноздри своего крупного носа Марат. — А вот щас дам тебе по шее, и…

— Дай, — оценив крупного мальчишку, который был на полголовы выше меня, я опустился и взял маленький, в черной резине блинчик, под узкую втулку восьмерки. — Только я в долгу не останусь.

— Ты че это? На меня с блином пойдешь? — Разозлился Марат.

— Шарифов! Ты че не на помосте⁈ — Раздался строгий голос Вадима Сергеевича.

Рассерженный тренер примчался к нам с того края зала.

— Вадим Сергеевич, мне вот, Медведь мешает, — залепетал испугавшийся Марат. — Он у меня свистнул замки, пока я не видел. А теперь не отдает!

— Ты еще и брешешь, змеюка, — зло протянул я сквозь стиснутые зубы. — Сережа!

— А? — Отозвался Сергей, переводя дыхание.

Он только что отошел от штанги, и отдав ее следующему в очереди, поспешил к нам.

— Чего случилось-то? — Удивился он.

— Это ж ты мне замки отдал? — Спросил я.

— Ну, — он кивнул. — Мне сейчас не надо. Вот я и отдал Вове.

Вадим Сергеевич строго посмотрел на Марата, и тот, будто бы, даже немного уменьшился в размерах. Втянул голову в плечи.

— Иди работай. Нечего тут за зря распотякивать, — зло бросил тренер.

Недовольный Марат еще сильнее надул ноздри и ушел к своему снаряду. Отогнал какого-то мальчишку, что было хотел подойти к весу.

— Ну как, Медведь? Еще домой не хочется? — Хмыкнул Вадим Сергеевич, осматривая мой вспотевший лоб.

— А там не Маратик у какой-то девчонки замки отбирает?

Вадим Сергеевич обернулся и, громко ругаясь, пошел ставить Маратика, пристававшего к девочкам, на место.

Я же, подошел к грифу, сделал свои честные шесть повторений. Когда отошел, переводя дыхание, заметил, что тренер, с того конца зала, как-то странно, строго нахмурившись, смотрит на меня. В глазах его светилось недоверчивое изумление.

Я быстро смекнул, в чем было дело. Он увидел, с какой техникой я проделал каждый подход на подъем. Техника была идеальной.

— Следующее у упражнения — рывок! — Крикнул он. — Вес — семьдесят от максимального!

Когда кончился небольшой перерыв, зал вновь наполнился грохотом железа и топотом ног занимавшихся детей. Эхо этого шума отражалось от высоких потолков помещения и возвращалось к ушам чуть не с утроенной силой. Нагретый, влажный воздух пах потом и влажной кожей атлетических ремней, и кисловатым запахом железа.

Я сделал очередной рывок со своей пятнашкой.

— Ану, стой-ка, — вдруг появился рядом с помостом тренер. — Не спиши. Проделай как подход еще разок.

— Я закончил этот подход, — отдышавшись, проговорил я.

— Ниче страшного. Еще от одного раза не умрешь.

— А вдруг помру? — Хмыкнул я с самой гаденькой ухмылкой, на которую только был способен. — Вы ж сами говорили, я человек ну совсем неспортивный.

Тренер раздражено засопел и цокнул языком. Потом ушел смотреть за другими ребятами. К моему удивлению, он подгадал, когда я начал новый подход и вернулся. Скрестив руки, стал молча за мной наблюдать.

Медленно, сосредоточенно, я проделал все шесть повторений на рывок. Когда закончил, отошел от штанги. Подбоченился, переводя дыхание. А потом заглянул Денису Сергеевичу в глаза. Тот, ничего не сказав, только поджал губы и отвернулся. Кажется, он не мог поверить, что новичок, всем своим видом показывавший, что щупает штангу первый раз в жизни, так идеально выполнил каждый подход.

— Слушай, а ты молодец, — подошел Сережа, намазывая мозолистые руки мелом. — Ты где так технике научился?

— Папа поднатаскал, — ответил я уклончиво и улыбнулся.

Сережа, хмыкнул и покивал, а потом вновь пошел на помост.

Когда кончилась заминка, ребята собрались на лавочке. Они смеялись, шутили, обсуждали прошедшую тренировку.

— Слушай, Володя, — спросил у меня веснушчатый Тёма, — а ты правда в первый раз? Я просто видел, как ты делал рывок. Техника — класс. Мне, чтоб ее освоить без ошибок несколько месяцев понадобилось.

— Ну, — подтвердил лопоухий Матвей. — У меня до сих пор бывают просчеты. Я то горблюсь в седе, то рву чуть не с груди. Иногда пятки отрываются. А ты прям вообще без ошибок.

— Папаня немножко показывал как надо, — с улыбкой ответил я.

— Артемий! Сергей! — Крикнул Денис Сергеевич, и ребята тут же обернулись. — Сюда-ка!

Парни переглянулись и пошли к тренеру. Вокруг него уже стояла группа самых крепких юных атлетов, которым он уделял больше всех внимания.

Вадим Сергеевич что-то тихо растолковывал остальным. Ребята внимательно слушали, кивали.

— А что это они? — Спросил я у Матвея.

— А шут их знает, — пожал лопоухий плечами. — Что-то объясняет.

После этого парни в полном составе отправились за тренеров.

— Куда пошли? — Спросил я.

— Тоже не знаю, — Матвей сел на лавку, стал стягивать свои мягкие кеды. — Эта команда у Вадима Сергеевича на хорошем счету. На будущих соревнованиях он на них очень надеяться. Хочет забрать у Кубанцев призы во всех весовых. Вот и подбирает ребят, чтоб в каждой занять место.

— Амбициозно, — сказал я, наблюдая, как мальчишки с тренером выходят из зала.

Интересное кино. Зачем это Вадим Сергеевич их с собой зовет? Что у них там, может, быть за тайное совещание? Да еще такое, что не хочется проводить на глазах других ребят?

— Может, он им будет какие-нибудь секреты рассказывать, а? — Матвей задумчиво собрал свой покатый лоб в складки. — Какие-нибудь чемпионские техники?

— Хочешь, я тебе чемпионскую технику расскажу? — Улыбнулся я.

— Какую?

— У тебя башмаки такие есть? С каблуками. — спросил я, показывая Матвею свою школьную туфлю.

— Ну, есть.

— Надень не следующую тренировку. Пятки вовремя седа отрывать не будешь.

— Все, ребят! — Тренер в одиночестве вернулся в зал. — На сегодня тренировка окончена! Все свободны!

Дети вразнобой встали с лавок, направились к выходу, чтобы пойти в раздевалки.

— Ну как самочувствие, Вова? — спросил Вадим Сергеевич, когда я проходил мимо него.

— Хорошее.

— Я решил, что ты можешь заниматься, — сказал он серьезно, — жду тебя на следующей тренировке.

— Хорошо, — пожал я плечами. — Но я решил, что не приду.

— Чего? — Удивился тренер.

— Подход мне ваш не нравится. Попробую сходить к Зинаиде Никитичне. Может, она внимательнее к своим подопечным относится.

Вадим Сергеевич ничего мне не ответил. Провожая меня злым взглядом, тренер только гневно засопел мне в спину.

— Ну как тебе тренировка? — Спросил Сережа, ведя свой Уралец за руль.

— Так себе, — ответил я.

— Устал?

— Дело не в усталости.

— А в чем?

— В тренере.

— А что с ним не так? — Удивился Сережа зевнув.

— Гонит он вас, будто вы не штангисты, а скаковые лошади. Если так продолжится, твоя карьера к концу следующего года уже кончится.

— Это еще почему? — Нахмурил брови Сергей.

— Перегоришь.

— Что?

— Сменить тренера надо, — сказал я. — К другому записаться.

— Да к кому другому? К Зинаиде Никитичне? Или, может к Павлу Евгеньевичу? Нет уж.

— А что с ними не так? — Удивился я, поправляя отцовскую спортивную сумку, с которой я приехал на тренировку.

— Да в общем-то, ничего. Оба они — хорошие тренера. Да только Зинаида Никитична совсем малышей тренирует. У нее группа до двенадцати лет. Там больше гимнастика и основы техники. А Павел Евгеньевич старенький уже. У него тренировки без огонька. Все, кто у него, результатов почти и не показывают. Константин Викторович хороший был. Я у него начинал. Жаль только, ушел из школы.

— А чего ж ты с ним в ПТУ тренироваться не перешел? — Спросил я.

— Зал там — один только тихий ужас. Снарядов на всех не хватает. А летом там так душно — что хоть вешайся. Вообще, никаких условий. Ну вот я и пошел к Вадиму Сергеевичу.

— А почему дядя Кося ушел, знаешь?

— Ну… — Замялся Сережа, потом вдруг глянул куда-то в сторону и указал пальцем: — О! Пойдем-ка, воды напьемся!

На той стороне дороги, у тротуару притаился большой красный автомат с надписью «Газированная вода».

Пропустив «Запорожец», мы перебежали дорогу. Сережа прислонил свой велосипед к пухлому боку автомата, достал из кармана и стал считать копейки.

— Я угощаю, — сказал он с улыбкой. — Тебе какой воды? Просто газированной или с сиропом? Деньги у меня есть!

— Спасибо, — улыбнулся я. — Мне просто газированной.

— Ну лады!

Сережа кинул копейку в прорезь, взял в окошке граненый стакан, поставил в мойку, вверх дном, промыл. Потом сунул под кран. С шипением газировка побежала в стакан, наполнила его пузырящейся водой.

— На, — протянул он мне его с улыбкой.

Напившись, я поблагодарил Сергея, вручил стакан ему. Сережа сунул и вторую копейку. Потом налил себе.

— Подержи ка, — снова протянул он мне стакан, а сам полез в карман.

— Чего ты?— Спросил я.

— Мне витамины надо выпить, — похвастался Сережа, доставая из кармана что-то, завернутое в лоскутик газетки. — Тренер сегодня нам дал. Сказал, спортивные витамины. Для здоровья.

— Какие-какие витамины? — Нахмурил я брови. — Дай-ка посмотреть.

Глава 11

— Ну… Ну на… — Сережа протянул мне свою завернутую в газету таблетку.

Я задумчиво ее развернул. Внимательно осмотрел.

Таблетка была совсем непримечательной. Белая, похожая на аспирин. Я сразу смекнул, что к чему. Понял, что Вадим Сергеевич раздает детям метанадиенон, или как называют его в простанороде метан. Это дело в любой аптеке по два рубля можно найти.

Метандростенолон — препарат, полученный еще в пятьдесят восьмом. Относился он к анаболическим стероидам, и многие культуристы или спортсмены силовых видов спорта нередко принимали его даже в двадцать четвертом. А в СССР… В СССР, этих лет, такими вещами пользовались большинство спортсменов силовых видов спорта. Ведь стероидом он еще не считался, а простые советские люди, в большинстве своем, мало знали о его побочных эффектах, вредных для организма. Особенно для детского.

Ну а я всегда отрицал применение любых стероидов в соревновательном спорте, хотя и понимал, что в спорте высоких достижений всегда найдутся люди, готовые пожертвовать всем ради победы. Готовые воспринимать свое здоровье всего лишь как ресурс для достижения целей.

И ладно бы свое здоровье… Но воспринимать чужое, особенно детское, как ресурс, — это уже за гранью. Для мальчиков, особенно до полового созревания, метан может быть по-настоящему вреден. Да, при физических нагрузках будет расти сила, вес и мышцы. Мальчишка станет выглядеть взрослее. Будет сильнее и злее. Станет показывать лучшие результаты.

Да только… у молодого организма в этот период совсем друге планы на рост. Он строит и вытягивает скелет, настраивает гормональную систему, чтобы правильно подготовить организм к взрослению. А такая штука, как метан немедленно все испортит.

Для ребенка это чревато хрупкостью костей и замедленным ростом. Это, уже не говоря об угрях, больной коже и проблемах с мочеполовой системой. Короче — давать такое детям, значит, быть моральным уродом.

Вот только была одна проблема: как убедить окружающих, что Вадим Сергеевич детям только гадит своими витаминами? Вряд ли кто-то из руководства школы увидит в этих «Спортивных» витаминах что-то опасное для детишек. Сейчас, в семидесятые, мало кто может себе представить, с какой осторожностью следую подходить к такой фарме. Хотя, я бы на месте воспитателей в спортшколе, даже не зная всех побочек метана, поостерегся давать подобное детям, хотя б в силу возраста.

— А часто он такое вам дает? — Спросил я.

— Да… да нет, — пожал плечами Сережа. Мне первый раз дал и то одну таблетку. Остальным по три-четыре штуки раздали, а мне уже не хватило. Марат, вот, рассказывал, что ему уже несколько раз давали. А что ты так нахмурился? Витаминов никогда не видал, что ли?

— Не пей это, Сережа, — нахмурил брови я. — Не пей от греха подальше.

— Чего? Почему?

— Это может быть вредно.

— Вова, да это ж витамины! Чего тут вредного?

— Если это витамины, — покачал я головой. — Тогда чего ж тренер всем их не раздал? Почему только небольшому кругу самых крепких ребят?

— Слушай, Вова, ну ты прям как Ваня Мельников. Подозрительный какой-то.

— Что еще за Ваня Мельников? — Спросил я.

Сережа заговорщически огляделся. Заговорил, понизив голос:

— Вова, ты тайны хранить умеешь?

— Умею, — ухмыльнулся я.

— А чего ты смеешься? Я тебе вполне серьезно говорю. То, что я тебе расскажу — мало кто знает. Тайна это.

— А почему ты хочешь мне ее раскрыть?

— Да что б ты не думал себе глупости. Я ж сразу понял, что ты решил, будто Вадим Сергеевич нам дает эти, как их там… Ана…

— Анаболики, — докончил я.

— Ну. Так вот. Глупости все это. Уж я точно знаю. И тебя хочу успокоить, чтобы ты там себе всяких гадостей не надумывал.

— Ну давай, расскажи.

— Только ты обещай, что никому не проболтаешься, — с серьезным видом сказал Сережа. — Слово даешь?

— Даю, — кивнул я, изобразив не меньшую серьезность.

— Честное пионерское?

— Честное пионерское.

— Ну хорошо, — он кивнул. — Тогда слушай. Был у нас в спортшколе, в прошлом году один скандал. Тогда Константин Викторович Перегудин и с директором нашим, Павлом Николаевичем, и с тренером Вадимом Сергеевичем поругался.

— Подробнее, — я весь превратился в один большой сгусток внимания.

— В общем, все началось с Вани Мельникова. Он тоже тяжелоатлет. Кандидат в мастера спорта. У Константина Викторовича тренировался. Теперь вот, школу закачивает и собирается в армию. И брат у него есть младший. Виталик. Они соседи мои. Ну Виталю ты знаешь. Он из шестого «А» класса. На год старше нас.

— Знаю, — подыграл Сереже я. — Ну и что?

— А то, что Виталя тоже на тяжелую атлетику ходил. Щас уже бросил. Ну перед тем как бросить, мне все и рассказал. Короче, вот как дело было. Когда к нам Вадим Сергеевич пришел, Виталя перевелся к нему от Константина Викторовича. Очень уж ему новый тренер понравился. А потом Ваня Мельников от своего младшего узнал, что Вадим Сергеевич дает некоторым из группы какие-то таблетки. Ну и испугался почему-то. Все рассказал Константину Викторовичу. А Константин Викторович уже с этим вопросом пошел к директору.

— И что потом?

— А ничего, — пожал плечами Сережа. — Директор вызвал Константина Викторовича, вызвал Вадима Сергеевича, ну и рассказал ему, что Викторович того подозревает в том, что он ана… ана-бо-лики в своей группе раздает. Вадим Сергеевич страшно на Константина Викторовича разозлился. Вроде как, они даже чуть не подрались. А потом Вадим Сергеевич возьми, да и расскажи всем, что, мол, да. Дает он детям таблетки. Да только это витамины — аскорбиновая кислота, жир рыбий, ну и другие, спортивные. Ничего такого. Когда директор стал все это проверять, решил, что у Вадима Сергеевича никаких опасных таблеток сроду нету. Что для детского здоровья угрозы тут никакой. Да только Константин Викторович почему-то с таким решением директора не согласился.

— Вот, значит, как. — Нахмурил я брови. — Потому Константин Викторович в Надежде и не тренирует. Он с Вадимом Сергеевичем враждует.

— Ну да. Правда, вроде как, директор Константина Викторовича уговорил не горячиться. Убедил его как-то, чтобы их с Вадимом Сергеевичем ссору на люди не выносить.

— А Константин Викторович почему-то согласился, но в одном зале с Вадимом Сергеевичем работать не захотел, — сказал я задумчиво.

— Правильно, — кивнул Сережа. — Не захотел. Вот и перевелся в ПТУ. Сам перевелся. Его никто не гнал.

Вот, значит, как выходит… А Константин Викторович оказался твердый. Все равно на своем стоит. Но как директор спортшколы его уговорил спустить все на тормоза? Константин Викторович за своих подопечных переживает, это сразу видно. Если б он был уверен, что Вадим Сергеевич пичкает детей всякой дрянью, так просто он бы не отступился. Значит… есть тут еще какая-то загвоздка. Надо бы по этому поводу с ним поговорить. Только как-то аккуратно, чтобы у него меньше вопросов ко мне возникло.

— Ну смотри, — продолжил Сережа. — Ты мне слово дал, что никому не скажешь, что это я тебе все рассказал.

— Не скажу. Сережа, но у меня все равно к тебе просьба будет.

— Какая? — Заинтересовался Сергей.

— Не пей свои спортивные витамины. Отдай их мне. Раз уж это просто витамины, тебе тренер потом новые даст. А если один раз пропустишь — ничего страшного не будет.

— А тебе они зачем? — Нахмурил брови Сергей.

— Хочу оставить себе. Хочу убедиться как-то, что это и правда витамины, а не какая-нибудь гадость.

— Ну ладно, — раздумав недолго согласился Сергей. — На, возьми, раз уж тебе так будет спокойнее. Но я тебе и так скажу — витамины это. Раз уж даже директор школы ничего плохого у Вадима Сергеевича не нашел, то глупо будет сомневаться.

— Доверяй, но проверяй, — сказал я, заворачивая таблетку и пряча ее в карман.

— Какой ты, Володя, подозрительный, а? — Приподнял Сережа бровь.

— Ладно, Сережа. Поехали с тобой домой. Времени уже, наверно, шестой час. А нам еще уроки делать.

— Слушай, Мальчик, ну че ты пристал? — Нахмурился полноватый мужик в клетчатой, не заправленной в брюки рубашке. — Деньги я вам отдал? Отдал. Ну давайте тогда гуляйте отсюда!

Он поднял от нас с Глебом взгляд, уставился куда-то вдаль.

— Вон! Люди же ждут! Не задерживайте!

— Чего вы вредничаете? — Не сдавался я. — я вам что, весы, что ли поломаю? Или весь день на них тут буду стоять?

Большой склад металлолома, находившийся в пользование городской заготконторы, расположился в широком огражденном железным забором дворе. Разместился он на окраине нашего района там, где хатенки и низенькие кирпичные домишки начинали соседствовать с широкими дворами пятиэтажных хрущевок.

За гаражами одного такого жилого массива и притаилось отделение заготконторы по чермету.

Когда ко мне домой заявился Глеб, утро воскресенья уже плавно перетекало в полдень. Было тепло. Ласковое майское солнце поднималось все выше и выше, чтобы занять свое обеденное место на синем небе. Глеб попросил меня помочь с металлоломом.

Еще на неделе они с отцом-шофером собрали во дворе хлам — несколько старых ржавых железяк, бывших запчастей от отцовского самосвала «Газон», и решил на выходном отвезти их в заготконтору, но домой к отцу заявился начальник гаража. Велел срочно ехать на работу по какому-то важному делу.

Глеб же, вдохновленный таким интересным для советских детей делом, как сбор металлолома, пришел ко мне за помощью. Конечно, я не отказал.

Уроки я выучил еще утром и собирался было пойти на местную площадку, чтобы позаниматься, но не расстроился, когда Глеб нарушил мои планы.

К слову, в спортшоку на этой неделе я больше не ходил. Занимался пока что сам. Худел, соблюдая диету. А еще, всю неделю я старался поговорить с Константином Викторовичем. Да только никак не получалось. Старый физрук будто бы сторонился меня. Избегал.

Даже посоле урока физкультуры, который проходил в четверг, он постарался скорее убежать, когда я вошел в его коморку, чтобы уговорить если и не заниматься, то хотя бы позволить посещать спортзал на ПТУ. А заодно расспросить про скандал с таблетками.

— Мне надо к завучу, — сказал он мне тогда. — Прости, Вова, у тебя дело какое-то? Ну, давай потом.

— Ну, давайте потом, — сказал я ему вслед, твердо решив, что в воскресенье, во второй половине дня, съезжу к нему домой.

Глеб, кстати, вызвался составить мне компанию, как только мы закончим с его железяками. Вот мы и заканчивали.

— Времени у меня нету! Обед скоро! — Противился приемщик, — а вон, еще людей принять надо!

Он указал на двух мужиков, тащивших на плоскодонной тачке с узкими колесами целую гору металла. Гору составляла радиаторная батарея, рама от велосипеда, уличная водяная колонка и древний остов от детской коляски. Это, конечно, не говоря о всякой железной мелочи, присутствующей там в количестве, внушающем уважение.

— А че тут у тебя, Михалыч? — Спросил старый тощий мужик, переводя дыхание и доставая из-за уха папиросу.

— Да вот, пацан прицепился, — приемщик указал на меня взглядом. — Представляешь, требует, что б я его взвесил.

Приемщик глуповато хохотнул.

— Ну взвесь, раз ему так надо, — пожал плечами второй, пузатый мужик в тельняшке с рукавами. — Ниче. Мы с Валерой подождем.

— Они подождут, — хмыкнул приемщику я.

Приемщик засопел, раздув ноздри. Нахмурился.

— Ну че ты? Давай быстрей! — Поторопил приемщика толстый.

— Ну ладно, — решился приемщик. — Становись на весы, богатырь. Ща посмотрим.

Глеб, которого вся ситуация заинтересовала так, что озорная улыбка не сходила с лица мальчика, пискнул приемщику.

— А меня? А меня можно?

— Ой, етить твою налево, — плюнул приемщик. Ну хорошо. Тебя следом.

Я встал на широкий поддон старых железных весов, и приемщик нагнулся к шкалам. Смешно высунув язык, стал легонько передвигать грузчики.

— Так, — сосредоточенно глядя на отчеканенные циферки, начал он. — Ты у нас получаешься… Дай прикинуть… Сорок девять килограммов.

— Да? — Удивился Глеб и всмотрелся в шкалы. — А почему ваши весы показывают двадцать девять?

— Чего?.. — Вдруг растерялся, а потом разозлился приемщик. — Какие двадцать девять⁈ Да ты, пацан, считать не умеешь!

— Двадцать девять? — Удивился толстяк в тельняшке? — Какие двадцать девять?

— Михалыч, — вклинился второй. — Ты че? Ты нас обвешивал все это время, что ли?

— Пошли отсюда, — сдерживая смех, сбежал я с весов.

— Погоди! Только тачку заберу!

Мы побежали вон из приемки. По пути подцепили Глебову тачку, и она теперь весело тарахтела позади нас.

— Слышь, Михалыч, че за дела⁈ — Слышалось у нас за плечами.

— Мужики, да вы че? Да нормально у меня все с весами! Это мальчишка какой-то безграмотный попался!

— Ага! Свисти больше!

Вот, наконец я смог узнать мой более-менее верный вес. До этого взвесится было особо негде. И признаться, я ожидал меньших цифр на весах. Тем не менее я понимал, что работаю не зря, и моя диета с упражнениями дали свои результаты. Скорее всего, до нее я был тяжелее килограмма на три.

Я похудел, это было видно: щеки чуть-чуть спали, а одежда стала немного свободнее.

— Ты что, Вова, расстроился? — не сбавляя ходу и немного запыхавшись, спросил Глеб.

— Нет. А чего мне расстраиваться?

— Ну… Целых пятьдесят килограмм… это…

— Пустяки, — сказал я. — Сгоню до сорока пяти. Ладно, Глеб. Давай закатим тачку до тебя домой, а потом к Константину Викторовичу.

* * *

Константин Викторович отсоединил бронепровод от свечи на левом цилиндре своего Юпитера. Надев на свечку ключ, стал ее откручивать. Когда вынул, критически осмотрел черный нагар на электродах и отложил отработанный расходник. Потом он поднялся. Полез в карман за новыми свечами.

Солнце стояло высоко, и старый физрук, прищурившись, уставился в небо.

Во дворе его дома кипела жизнь: школьники, большой компанией играли в чухи. Отмахивались от малышей-дошколят, норовивших влезть в их игру.

На лавке, под орехом, служившим одной из опор для небольшого деревянно-шиферного навеса, прятались от солнца старушки. Громко сплетничали о какой-то Ире.

Витек, сосед Константина Викторовича снизу, с гулкими хлопками выбивал красный половик, перекинутый через турник.

На него, с ненавистью в глазах, глядели ребята постарше, явно желавшие вернуть дворовой, сделанный из двух бревен и железной трубы, спортивный снаряд в свои руки.

— М-да… — Протянул Константин Викторович.

Потом он осмотрел электроды и новой свечи. Поругавшись под нос, чуть-чуть разжал их ножом.

Когда он закончил с мотоциклом и сел в седло, чтобы проверить работу цилиндров, он как-то невзначай обернулся. Внезапно он увидел Володю Медведя и его друга Глеба, заворачивающих во двор. Константина словно молнией прошибло.

В один миг в памяти прокрутился неприятный разговор с Вовиной мамой Зиной, в тот день, когда они с мальчиком вернулись с тренировки. Чувство вины, которые испытал тогда Константин, вновь проснулось в его душе.

Устыдившись того, что он собирается сделать, Константин Викторович торопливо слез с мотоцикла. Прячась за низко-растущими кронами вишен, он покрался к подъезду, стараясь не попасться мальчишкам на глаза.

— Костя! — Раздался вдруг зычный голос соседки Али.

— Тьфу ты! Алька! — Напугался Константин Викторович и даже за сердце схватился. — Ты чего кричишь⁈ Совсем, что ли по-человечески разговаривать не умеешь?

— А ты начерта снова свой драндулет бросил во дворе? В гараж нельзя его закатить⁈ — Подбоченилась соседка.

— Да я ж на нем свечи меняю!

— Ты поменял уже! Я видела!

— А ты побольше нос в чужие дела суй!

— Ага! Вот внучек мой упадет с твоего мотоцикла, будешь тогда знать!

— А ты его не пускай! Все! Не мешай мне! Я сейчас приду!

Константин Викторович заторопился домой, стараясь опередить Вову Медведя. Неожиданно прытко он взбежал по лестнице и скрылся за дверью квартиры.

— Да чего ж я это делаю? — Спросил он у себя вслух отдышавшись.

Константин Викторович прислонился спиной к входной двери, уперся в нее затылком.

— Докатился ты Костя, — снова заговорил он с самим собой. — От дитя прячешься. Убегаешь… Ух… Стыдно! Да чего ж этот Вова такой настырный стал в последнее время?

Когда в дверь постучали, Константин Викторович аж вздрогнул. Затих, делая вид, что никого нет дома. Постучали снова, но уже настырнее.

— Константин Викторович, я знаю, что вы там, — раздался из-за двери приглушенный голос Вовы Медведя.— Я слышал, что вы сам с собой говорите.

— Елки-палки… — Прошептал себе под нос Константин Викторович.

— А еще вас баба Аля сдала, — добавил Медведь.

— Ага, — раздался высоконький голосок Глеба. — С потрохами.

— Открывайте, дядь Кость. Ну что вы как маленький?

— Тьфу… — Сухо сплюнул Константин Викторович и отпрянул от двери.

Когда он открыл детишкам, оба мальчика уставились на него своими взглядами: Глеб — наивным, Вова — упрямым.

— Дело у меня к вам, дядь Кость, — начал Вова Медведь.

— Володь, — Константин вздохнул. — Ну я же тебе русским языком сказал: не могу я тебя тренировать. Я…

— Смотрите, что нам раздают в спортшколе, — перебил его Вова и протянул свою пухлую ручку.

Когда раскрыл ладонь, но ней покоилась маленькая беленькая таблетка.

— Вы про это знаете? — Спросил Вова Медведь.

Глава 12

— Это Вадим тебе дал? — Нахмурив брови, спросил Константин Викторович.

Он взял таблетку из моей ладони, покрутил в толстых, грязноватых пальцах.

— Нет. Одному из ребят. А я уже у него забрал.

— Вот сука такая, этот Рыков.

— Рыков? — Я вопросительно приподнял бровь.

— Вадим Сергеевич Рыков, — дополнил дядя Костя. — А это — метан. Анаболик. А эта поскуда ею детей пичкает.

— Знаю, — покивал я.

— Откуда ты про такие вещи знаешь? — Нахмурил брови Константин Викторович.

— Ну, мы так и будем у вас на пороге мяться? Или, может, пустите нас на разговор? — Спросил я с улыбкой.

Константин Викторович повел по нам с Глебом задумчивым взглядом. Глеб, при этом, смешно шмыгнул носом.

— Ну ладно, — решился тренер. — Заходите. Чай будите?

Не дожидаясь нас, Константин Викторович пошел вглубь своей квартиры. Со спины показался он мне каким-то ссутулившимся, уставшим человеком.

А ведь еще недавно, после первой моей тренировки, он просто просиял, когда увидел мою технику. Казалось, в нем снова проснулся вкус к тренерскому делу. А теперь, дядя Костя опять потух. Ссора с мамой, кажется, не слабо подкосила дух старого тренера.

— Давайте чай.

Мы с Глебом прошли в прихожую, и я закрыл за собой дверь. Константин Викторович уже стоял на кухне, у покрытой слоем застарелого жира плиты. Поставив на огонь эмалированный чайник, он зажег конфорку. Потом сел за грязноватый стол.

— Извиняйте, мальчики, — сказал он. — Ничего к чаю у меня нету. Только вон, сухари остались. Могу сделать вам хлеба с сахаром. Будите?

Я, конечно же, отказался. Но Глеб был не против.

Пока грелся чайник, я почувствовал, как в маленькой кухоньке густеет унылая тишина. Потому решил разогнать ее первым.

— Вы знали, что в спортшколе детям раздают метан? — Спросил я, помня об обещании, которое дал Сереже.

Все же, мне не хотелось без большой надобности приплетать Сергея ко всему этому делу. Покрайней мере, пока что. Поэтому я решил сделать вид, что не знаю про ссору двух тренеров.

— Знаю, — буркнул Константин Викторович, заливая заварник кипятком.

— И что вы по этому поводу скажете?

— Паскудство это, — разозлившись, обернулся к нам Константин Викторович. — Паскудство и срамота. Я против всякого допинга в спорте: в любительском, в большом, и тем более в детском. Работой, пОтом своим нужно завоевывать новые вершины, а не таблетки глотать.

— Об этом вы говорили, когда имели в виду, что против подхода Вадима Сергеевича?

Константин Викторович выдохнул. Опершись руками о стол, опустил голову. Потом все же успокоился и выпрямился. Принес нам с Глебом по чашке чая. Глебу, кроме того, подставил блюдце со смоченной водой и посыпанной сахаром хлебной горбушкой.

— Тебе не сахарил, — сказал он мне, ставя передо мной маленькую кружечку.

Константин Викторович сел за стол перед нами.

— Не только об этом, — покачал он головой. — Детский спорт, он же нужен не только чтобы всех, поголовно, великими чемпионами делать. У кого-то хватит на это воли и трудолюбия, у кого-то нет. Чемпион, он на то и чемпион, что ни каждый способен им стать.

— Да только это не значит, что нужно плевать на остальных, — согласился я. — Способный ребенок, или нет, ему все равно нужно внимание тренера, чтобы мог он стать лучше себя самого прошлого.

— Вот именно! — Кивнул Константин Викторович. — Ты мальчишка совсем, и то понимаешь. А Вадим на все это чхал.

— Я был у него на тренировке, — сказал я. — Он целенаправленно отбирает только самых способных. На ребят, кто слабее, если у них даже и есть нераскрытый потенциал, ему все равно. И все тренировки он подстраивает под самых крепких детей, да еще и таких, кто сидит на его таблетках. Они при таком режиме, да, будут делать результаты. И даже делают. Но остальным это все только во вред идет. Я даже замечал ребят, кто уже в явной перетренированности.

— Знаешь симптомы? — Немного недоверчиво нахмурил брови Константин Викторович.

— Внешние. Да.

— Не перестаешь удивлять, — хмыкнул он, немного посветлев лицом. — Ты теперь тренируешься у Вадима?

— Нет. Я ушел. Когда увидел, что он ведет только несколько человек, и всю программу, весь тоннаж, под них рассчитывает, а на остальных ему плевать, понял — с таким тренером мне не по пути. Он простой карьерист. Хочет быстро показать результат руководству и прыгнуть на следующую ступеньку.

— Вот. Я тоже это сразу увидел. Думаю, Алексей Владимирович — директор наш, тоже это видит. Он же не дурак. Но держит Вадима за его результаты. Уцепился за него так, будто тот из золота сделанный, — кивнул Константин Викторович.

— Вы что-нибудь с этим всем предприняли? — Спросил я.

— Хотел предпринять, — помолчав пару мгновений, сказал старый тренер. — Когда я, от одного из моих ребят узнал, что Вадим дает своим метан, тут же помчался к директору. Рассказал ему все, да только доказательств у меня с собой никаких не было. Ну вот, директор нам с Вадимом очную ставку и устроил. Вызвал его и передал ему мои обвинения. Вадим тогда возмутился, вспылил так, что мы с ним чуть прямо в кабинете не подрались.

— Он сказал, что дает детям просто витамины?

— Да. Это ж нормально. Я тоже своим ребятам раздаю. Много кто так делает. Ну и Вадим сказал, что это нормальная практика. Когда мы втроем пошли к нему в кабинет, оказалось, что у него там и правда только витамины лежат. Но знаешь что, Вова?

— Вы ему не поверили, — покачал я головой.

— Да. Метан можно спрятать куда угодно. Можно в аптеке купить в любое время. Так что проверять кабинет — это просто курам на смех. А своим ребятам я верю. Они мне как родные дети все и врать не станут.

— Но все же вы не стали додавливать Рыкова. Ведь в ПТУ вы оказались именно после всей этой истории.

Константин Викторович отвел взгляд. Поджал губы.

— Я не жалею, что пошел на попятную. — Сказал он.

— Почему?

— Я бы мог пожаловаться руководству спортивного общества, дать делу ход. Но нужны были серьезные доказательства. Иначе выходит, мое слово, против слова Вадима Рыкова. А доказательств у меня не было. Мальчишки Рыкова, с которыми я пытался поговорить, расспросить их, все как один твердили про витамины. Винить их нельзя. Они, может, и сами не знают, что им дает тренер.

— Сережа был уверен, что это витамины, — согласился я.

— Ну вот. Наверное, все так думают, — вздохнул тренер. — Потому, писать жалобу — значит рисковать. Директор мне так и сказал, пиши мол, но помни о последствиях. Вот только он считает, что я просто завидую Рыкову. У меня ж группа совсем исхудала, когда он появился. Ну и зарплата тоже. Если бы начались разборки, а доказать, что Рыков подсовывает детям анаболики у меня найти не получилось бы, фигу мне с маслом, а не работу тренера.

— Вы и так собираетесь завязывать, — сказал я.

— Скандал этот у нас произошел в где-то в октябре. Мне нужно было ребят моих до конца школы дотянуть. Я ж знаю все ихние ошибки, знаю, кому ноги поднаростить надо, кому взрывную силу увеличить. У меня Федор Малинин в то время готовился брать кандидата. И что? Я его так подставлю? Ну не мог я подвести тех, кто мне доверился. Не до риска мне уже. В прошлый раз, когда я на риск пошел, всем это боком вышло.

— В прошлый раз? — Спросил я.

На миг Константин Викторович замер. В глазах его блеснул какой-то страх. Он нахмурился, и, опустив голову, спрятал взгляд под своими выдающимися надбровными дугами.

— Да… Да неважно, Вова. То дело былое. Короче, — тут же перевел Константин Викторович тему, — короче, я спасовал. Сказал, что хочу дело замять. Правда, Рыков уже закусил удила. Сказал, что не станет с таким, как я делить спортзал. Делать было нечего. Я плюнул и пошел ребят в ПТУ тренировать. В тесноте, да не в обиде.

— Вы же понимаете, что так это оставлять нельзя.

— Понимаю, — покивал он. — Да только что я сейчас сделать могу? Если выскочу, а доказательств не будет, обвинят меня в клевете. В том, что моральный облик советского тренера позорю.

— А если будут доказательства? — Вдруг вмешался Глеб, все это время слушавший нас, с таким интересом, словно в руки ему попался остросюжетный роман.

— Да как ты их получишь-то? — Хмыкнул тренер. — Это только в детских книжках да в кино сыщики играючи распутывают сложные дела. А это жизнь, Глеб. Тут все сложнее. Я на кое-что другое надеюсь. Все же детей в беде оставлять я не хочу.

— На что? — Спросил я.

— На кого. Так вернее будет. Есть у меня старый друг. Мы с ним вместе росли. Вместе первые шаги в спорте делали, когда у нас, в городском ДК, первые секции стали появляться. Всю Великую Отечественную прошли, переписывались, друг друга старались не потерять.

Когда Константин Викторович замолчал, а взгляд его наполнили какие-то одному ему известные воспоминания, мы с Глебом переглянулись.

— Я про Максима Валерьевич Иващенко говорю, — сказал он. — был он в молодости спортсмен. Тяжелой атлетикой, как и я, в армии увлекся. Потом, как и у меня, была у него спортивная карьера, тренерство. Да только я в городе остался, а Максима судьба, после войны, забросила в Ленинград. Стал он там тренером на хорошем счету. Потом переехал в Краснодар, поближе к родителям, пока они живы были. Так что, про родной Усть-Кубанск не забывал. Приезжал сюда, на малую родину. Он и у истоков нашего спортивного общества «Машиностроитель» стоял. Помогал организовывать нашу «Надежду». В общем, все его у нас в городе знают и уважают. Кстати, с твоим отцом, Володя, он тоже был знаком.

— Вы хотели попросить его помочь? — Спросил я.

— Да. Письма писал ему про то, что детям у нас раздают метан в спортшколе. Да только он ни на одно не ответил. — Константин Викторович сконфуженно кашлянул. — Мы с ним с семидесятого в контрах. Сильно поссорились. Не общались. Вот он, наверное, на меня обиду сейчас и держит. Не хочет на письма отвечать.

— А может, письма потерялись? — Наивно спросил Глеб. — Или, он еще ответит. Может, он просто занят.

— Да нет, Глеб, — вздохнул Константин Викторович. — Если б хотел, давно бы ответил. А жаль. Его бы руководство общества послушало. Он очень авторитетный человек. Да только… Пока никак с ним не связаться.

— Почему пока? — Спросил я задумчиво.

— Он приедет через три месяца, — сказал Константин Викторович. — В начале сентября будут межрайонные соревнования. Юбилейные для нашей «Надежды». Максим на них выступит судьей. Возможно, я смогу встретится с ним там.

— Три месяца… Долго, — покачал я головой. — Они ж там, у Рыкова, все это время будут жрать метан горстями. Здоровье портить. Да и нельзя надеяться на одного только вашего друга, Константин Викторович.

— А у тебя, Вова, никак получше предложение есть? — Спросил недоверчиво дядя Костя.

— Может и есть, — улыбнулся я. — Хотя оно не отрицает ваш план действий. Скорее, они друг друга дополняют.

Старый тренер нахмурил брови. Задумчиво сморщил лоб.

— И в чем же твой план, Вова, заключается?

* * *

— Значит, Костя, ты говоришь, что у тебя группа появилась?

Директор спортивной школы, полноватый и седой мужчина за шестьдесят, по имени Алексей Владимирович, откинулся на спинке своего кресла. Сплел морщинистые руки на животе. У Алексея Владимировича было обрюзгшее лицо и большой нос картошкой. Маленькие очки, в которых он обычно читал школьную отчетность и документы, смотрелись очень потешно на его широком лице.

— Так точно, Андрей Владимирович, — пожал плечами сидящий на стуле, перед директорским столом, Константин Викторович. — Я так-то, не планировал новых ребят брать. Думал, доведу своих пятерых орлов до конца учебного года, и хватит. Пойду в школу работать. Уж до пенсии-то, не так и далеко.

Константин Викторович при этих словах рассмеялся, и директор школы на это кисловато ему улыбнулся.

— А тут, на тебе. Появились и у меня желающие тренироваться. Так что я пока остаюсь.

— Очень хорошо, — Андрей Владимирович заметил, что значок мастера спорта на лацкане его пиджака висит неровно, и тут же поправил его. — Не хотелось бы терять такого талантливого и профессионального тренера.

— Большое спасибо, — немного притворно разулыбался Константин Викторович.

На самом деле, директор школы Бунин, занявший эту должность семь лет назад, не вызывал у Константина Викторовича никаких положительных чувств.

Старый тренер знал, что директор школы, очень равнодушный к спорту человек, хотя и в прошлом мастер спорта по городкам, мало интересовался, чем живет спортивная школа «Надежда» на самом деле.

Пожилой мужчина с головой ушел в бюрократию, общественную и партийную работу. Активно поддерживал комсомольское движение города. Школа же, по сути, была у директора далеко не на первом плане. Это еще не говоря о том, что он держит у себя такого человека, как тренер Рыков.

У Константина было бы меньше вопросов к директору, если бы он видел, что Андрей Владимирович работает от чистого сердца. Что своей деятельностью старается принести пользу партийным и общественным движениям города. Однако тренер знал одно обстоятельство, которое во многом все перечеркивало — директор спортивной школы «Надежда», стал активно работать в партийном и комсомольском направлении как раз в тот момент, когда его четырнадцатилетний внук вступил в комсомол.

Директор детско-юношеской спортивной школы «Надежда» Алексей Владимирович Бунин был карьеристом. А Константин терпеть не мог карьеристов.

— Ну только есть у нас одна проблема, — вздохнул директор. — тренировать-то ты где будешь? В ПТУ? Весь спортинвентарь оттуда уже перевезли на склад. Ну… Если хочешь, я позвоню Василий Петровичу, в гараж. Попрошу у него машину. Тебе только найти с кем погрузить.

— Был я в зале на ПТУ, — Константин Викторович изобразил расстроенный вид. — Местный мастер там уже весь зал хламом заставил. Видать, все лишнее из кабинетов и гаража туда припер. Теперь так просто нераскопаешься.

— Ну хорошо, — директор пожал плечами. — Начнешь, как только летние каникулы настанут. Тогда, в первой половине дня, зал будет свободен, вот и можешь со своей группой работать.

— В первой половине дня у меня не выйдет, — улыбнулся Константин Викторович.

— Это почему ж?

— Вожатым приглашают в девятую школу, — сказал тренер. — Как трудовая четверть начнется, буду за ребятами смотреть на досуговой площадке. Да и Александр Иванович, трудовик тамошний, на пенсию уходит. Ему от коллектива и профсоюза выделили путевку в честь этого. В Пятигорск поедет. В санаторий. А трудовую отработку кому-то вести надо. Вот я и вызвался дружину возглавить.

— И что ты предлагаешь?

— Есть у меня идея, — улыбнулся Константин Викторович. — Группа у меня небольшая, много места мы в зале не займем. А зал-то вон какой — ого-го. Мне три дня в неделю надо. С четырех до пяти, ну, может быть до полшестого.

— В это время у нас Вадим Сергеевич ведет занятия, — нахмурил брови директор

— Знаю, — кивнул Константин Викторович. — Ну я ему мешать не буду. А если вы переживаете, что мы с ним ссориться будем, то нет. Не будем. Я стану вести себя тише воды — ниже травы.

— Что-то мне не кажется, что вести тренировки двух групп разом — это хорошая идея, — директор школы свел свои широкие, кустистые брови к переносице. — Особенно после того, что между тобой, Костя, и Вадимом случилось.

— Да не, мы совершенно не будем ему мешать, — улыбнулся Константин Викторович. — А с Вадимом я поговорю. Извинюсь, скажу, мол, не прав был. Чего мы с ним, общий язык не найдем, что ли?

— Это как же? Это ж группа… — Недовольно засопел директор.

Неожиданно в дверь постучали, а потом, не дожидаясь приглашения, открыли. В кабинет заглянул пухленький светловолосый мальчонка.

— Дядь Кость, вы что-то долго. Все у вас тут хорошо? — Спросил он.

— А! Вот и моя группа! — Улыбнулся Константин Викторович.

— Чего? В коридоре ждет, в полном составе что ли? — Удивился директор.

Мальчонка хмыкнул, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Нет, — он улыбнулся. — Я и есть группа Константина Викторовича в полном составе.

Удивленный директор вскинул брови. Поправил съехавшие на кончик носа очки.

— Что? — Он быстро-быстро заморгал. — Группа всего из одного человека, что ли?

Глава 13

— А сколько вам надо? — Спросил я у старого директора школы.

Директор, развалившийся до этого в своем кресле, привстал. Уселся ровнее.

— Ну… Один человек как-то маловато…

— А у вас что, установлен какой-то минимум по набору?

— Численность в группе произвольная, — поддержал меня дядя Костя. — По правилам она устанавливается самой школой. Тут ограничений быть не должно. К тому же вы знаете, кто этот мальчик?

— Кто? — Нахмурил седые брови директор.

— Владимир я. Владимир Медведь, — с легкой улыбкой представился я.

— Сын Сережи Медведя, — задумчиво сказал директор. — А я все думаю, кого ж ты мне напоминаешь?

Директор заулыбался, подался немного вперед в своем кресле.

— Ну так что? — Спросил я. — Даете нам добро на тренировки?

— Ну… Даю. Я-то, напротив, — растерянно заулыбался директор. — Даже, я б сказал, за! Да только не знаю, как на это Вадим Сергеевич посмотрит.

С этими словами директор бросил многозначительный взгляд на дядю Костю.

— За это вы не переживайте, — кивнул я. — Мы с дядь Костей как-нибудь договоримся с Вадимом Сергеевичем.

— Ну, если договоритесь, — директор потер крыло своего большого носа. — То хорошо. Добро я даю.

Когда мы вышли из кабинета директора спортивной школы, дядя Костя стал каким-то угрюмым и задумчивым. Я понимал, в чем тут дело. Теперь нам предстояла самая сложная задача — убедить вредного тренера Рыкова, чтобы он согласился вести тренировки в одном зале, а тем более, в одно время, со мной и Константином Викторовичем. И была у меня насчет этого одна идея.

— Если не согласиться, — задумчиво сказал Константин Викторович, когда мы вышли во двор школы. — Вся твоя задумка не выгорит.

Мы пересекли дворик и сели на одну из лавочек, стоявших на полянке, в тени высоких, растущих тут каштанов и размашистых тополей. Погода была чудесной. Май, становившийся все теплее и теплее с каждым днем, быстро двигался к тому, чтобы передать свою вахту первому месяцу лета.

— Я думаю, он согласится, — сказал я, наблюдая, как часть юных футболистов занимается, а несколько ребятишек вешают на дальние ворота сеть.

При этом один из них забрался на верхнюю трубу больших ворот и, сидя на ней верхом, прилаживал край сетки к перекладине.

— Почему же? — спросил Константин Викторович. — Меня он терпеть не может.

— А меня он заметил, — парировал я. — Я когда не согласился у Вадима заниматься, видать, гордость его задел.

— Ничего в этом хорошего нету, — пожал плечами тренер. — Может, он и на тебя разозлился.

— Нам, дядь Костя, надо сосредоточиться на работе. Если все получится, мы сразу двух зайцев убьем: я смогу заниматься тяжелой атлетикой, а вы сможете держать под присмотром Вадима. Вместе мы попробуем добыть какие-нибудь доказательства, что он детей пичкает анаболиками. Как говорится: держи друга близко, а врага еще ближе.

— Рискованный план, — вздохнул Константин Викторович. — Говорю ж, если Рыков не согласится…

— Согласится, — уверенно заявил я.

— Почему ты так думаешь, а, Вова?

— Вот увидите. Согласится. Есть у меня кое-какие мысли по этому поводу.

— Какие мысли? — Заинтересовался Константин Викторович.

— Как, нормально двадцать пять? — Спросил у меня Константин Викторович.

Я, взявшись за гриф, стоящий передо мной на стойках, кивнул.

— Сейчас посмотрим, как пойдет на приседания, — сказал я. — А там, может быть, и накинем. Ноги у меня крепкие. Еще бы, носить избыточный вес несколько лет.

Я поднырнул под гриф, чтобы приступить к приседаниям. Взял штангу на плечи и оторвал от стоек. Держать такой небольшой вес оказалось совсем несложно. А вот к девятому повторению ноги все же подустали. Я почувствовал, как забиваются совсем не выносливые детские мышцы.

Тренировку мы начали минут на двадцать раньше четырех часов. Я успел размяться, растянуть мышцы и приступил к приседаниям со штангой на плечах. Только когда отработал первый подход, услышал в коридоре звонкие детские голоски и смех.

Подопечные Рыкова кучкой вошли в зал. Мы с Константином Викторовичем обернулись к ребятам, застывшим у входа.

— Здрасьте, Константин Викторович! — Крикнул Сережа. — Привет, Вова!

— Здорова, ребят, — ответил тренер.

Дети стали вразнобой здороваться с нами. Некоторые подходили и приветствовали и меня, и дядю Костю за руку.

Чернявый Марат с несколькими своими товарищами сначала сделали вид, что не увидели нас. Потом мальчишка, наконец, соизволил поздороваться с Константином Викторовичем.

Только когда я закончил очередной подход на присед и ослабил концентрацию после упражнения, заметил, что, вместо того чтобы разминаться, Марат с дружками, посмеиваясь, обсуждают меня. Мальчишки указывали на меня пальцем, с мерзковатыми ухмылками о чем-то болтали.

Когда веснушчатый Артемий подошел к Марату и что-то резко ему сказал, видимо, указав, что пара начинать разминку, Марат, только смеясь, отмахнулся.

— Марат Кайметов, — увидел Константин Викторович, куда я смотрю. — Его брат Каймет тоже тяжелой атлетикой занимался. Сейчас уже второй год как в армии. А отец нового сына в штангу привел. Паренек сильный, сразу видно. Сложен хорошо, да и первые успехи у него в спорте имеются.

— Он один из тех ребят, кому дают таблетки, — заметил я. — Рыков на него какую-то ставку в грядущих соревнованиях делает.

— Наверняка, — покивал Константин Викторович.

А спустя мгновение в спортзал зашел и сам Рыков. Одетый в синие спортивные штаны от костюма и белую футболку, он тут же заметил нас с Константином Викторовичем. Я видел, как молодое, но грубое лицо тренера исказила злость. Впрочем, он немедленно выпустил ее на своих подопечных:

— Че вы тут сбились в кучу, как квочки на насесте⁈ — Крикнул он на ребят, устроившихся на лавке и возле нее. — А ну, бегом на стадион! Разминочный круг трусцой!

Ребята тут же подчинились. В полном составе они вышли из зала.

— Костя, на пару слов, — без затей сказал Вадим Сергеевич, когда подошел к нам с дядей Костей.

Старый тренер бросил на меня полный опасений взгляд.

— Я знаю, о чем вы хотите поговорить с Константином Викторовичем, — вклинился я.

Рыков, и без того хмурый, словно палено, упер в меня свой недовольный взгляд.

— Я тебя поздравляю, Вова, — сказал он. — А теперь не лезь в разговор, когда взрослые свои вопросы решают.

— Вова, давай мы с Вадимом сами поговорим, — мягко сказал мне Константин Викторович. — Сами все решим. Ты не переживай.

— Спасибо за поздравления, — не повел я и бровью на слова Рыкова. — Да и не переживаю. Только хочу сказать вот что: спортзал один для всех. Он не ваша собственность. В нем может заниматься каждый ученик школы, когда захочет. Я бы понял, если бы мы с Константином Викторовичем у вас тут много места занимали. Тогда бы был у вас еще хоть какой-то повод возмущаться. Но нас только двое.

— Мне это время выделено, значит, я сейчас здесь и буду группу тренировать. С четырех до полшестого тут я и моя группа работаем, — зло сказал Вадим Сергеевич.

— Вадик, ты не горячись, — хотел было мягко подступить к нему Константин Викторович.

— Директор нам разрешил, — не отступал я. — Сказал, что мы можем вести тут и наши тренировки тоже.

— Слушай, Костя, — выдохнул зло Рыков. — Я тебе честно скажу, что на дух тебя не переношу. Скажу, что не стану с тобой заниматься в одном зале. Если тут останешься ты, я прекращу вести тренировки, понял?

— У директора нет оснований нас из зала выгонять, — пожал я плечами.

— Верно, — подхватил Константин Викторович. — А ведь и правда нет оснований. Другое время я взять не могу, потому как у меня летняя работа в школе. Да и группа у меня есть, — он глянул на меня. — Пусть и состоит она из одного человека, так и ничего. У нас нигде не запрещается вести группу, в которой всего один человек занимается.

— Или ты, или я. Понял? — Рыков раздул ноздри и уставился на дядю Костю злым взглядом. — Вместе мы заниматься не будем.

— И что вы сделаете? Пригрозите директору, что прекратите вести тренировки? — Хмыкнул я. — Так это уже нарушение ваших обязанностей. За это вас могут и с должности снять. Это, уже не говоря о том, что вы и себе репутацию так подпортите, и ребят своих подведете.

— Группа есть, и тебе от этого деваться некуда, Вадим, — кивнул Константин Викторович. — К тому же нам многого не надо.

— Только один помост займем, — сказал я. — А инвентаря у нас на всех хватит. Но если вы начнете нарочно вредничать, это уже плохо будет выглядеть. Если вы устроите забастовку, то председателю Машиностроителя придется обратить на это внимание.

Рыков злобно зыркнул на меня, как только услышал про председателя нашего спортивного общества. Молодой тренер хмуро свел брови к переносице. Я заметил, как он сжимает и разжимает кулаки. Уверен, будь я ближе, услышал бы даже скрип его стиснутых от злости зубов.

— Я этого так не оставлю, — Прошипел Вадим Сергеевич, а потом вышел вон из зала.

— Не к добру это, — дядя Костя устало помассировал прикрытые веки. — Этот гад злопамятный.

— На него все равно пришлось бы надавить, — сказал я. — Никак он нас не вынудит уйти. В расписании нас уже внесли. Да и весь этот конфликт провоцирует Рыков, а не мы. Он будет выглядеть невыгодно в этой ситуации. Не станет бороться в открытую, потому что побоится, что и его делишки всплывут.

— Ну да, — Константин Викторович согласно покивал. — Если и будет действовать, то как-нибудь исподтишка.

Вдруг Константин Викторович задумался.

— Он же может на ту нашу ссору сослаться. Сказать, что сейчас я его провоцирую на скандал.

— Нет, — покачал я головой. — Тогда он сам рискует попасть на проверку со стороны спортивного общества. Сор из избы он точно не захочет выметать. Рискованно.

— Ну ладно, — снова вздохнул старый тренер. — Поживем увидим.

— Одно я могу сказать точно, — ответил я. — Наше с ним противостояние еще совсем незаконченно.

Всю тренировку я обращал внимание, как Вадим Сергеевич мечется между мной и Маратом. Когда чернявый мальчишка подходил к очередному снаряду, Рыков внимательно следил за выполнением упражнений, командовал, какой поставить вес, указывал на ошибки и ругал мальчугана, если тот не мог поправить технику сразу. Заставлял его произвести лишнее повторение, когда у того не оставалось сил. К остальным же ребятам он был далеко не так внимателен.

Мы с дядей Костей это видели. Остальные же юные спортсмены не обращали на такое поведение своего тренера никакого внимания. Неопытным детям казалось, что это нормально, вполне в порядке вещей.

Однако, когда Марат отдыхал, Вадим Сергеевич постоянно следил за мной. Глядя своим задумчивым, оценивающим взглядом, он наблюдал, не пропуская буквально ни одного моего упражнения.

Когда я стал подходить к толчку, Рыков даже велел Марату передохнуть подольше после тяги, а сам, прислонившись плечом к стене, стал наблюдать за мной. Конечно же, Маратику это страшно не понравилось. Я видел, как он, прохаживаясь по залу между подходами, бросал на меня злобные взгляды.

— Вот так! Молодец, Володя! — Кричал мне довольный Константин Викторович. — Отлично получилось! По технике у тебя все прекрасно!

Я в очередной раз снял штангу и силой ног и спины отправил ее на грудь. Мягко принял. Потом, напрягшись, толкнул свои тридцать килограмм, воздев штангу над головой.

Расслабившись, опустил ее на помост.

— Ну что? Закончим проходку? Или еще пару подходов? Попробуем узнать, какой максимальный вес ты сможешь сейчас взять, — сказал тренер.

— Давайте,— сказал я. — Думаю, надо сосредоточиться на физической подготовке. Статистику собрать хотя бы за месяц, чтобы понять, как распределить тоннаж и КПШ в расписании.

— Не волнуйся, Вова, — довольно улыбнулся Константин Викторович. — Это я сделаю.

— Я помогу вам.

— А откуда ты знаешь, как это делается? — Удивился тренер. — Как расписание занятий составлять?

— Так, в общих чертах знаю, — солгал я. — Ну, вы мне можете показать же. Интересно научиться.

На самом деле, конечно, я понимал, как строится тренировочное расписание. Просто не хотел показывать этого Константину Викторовичу, чтобы не вызывать у него вопросов.

— Хорошо, — кивнул он с улыбкой.

После заминки, когда я уже хотел было пойти в раздевалку, а группа Рыкова и вовсе десять минут как разошлась, нас с дядей Костей подкараулил Вадим.

Он ждал на выходе из спортзала, опершись спиной о стену и сложив руки на груди.

— Володя, можно тебя на серьезный мужской разговор? — Спросил Рыков.

Константин Викторович нахмурил брови, и мы с ним переглянулись.

— Чего тебе от дитя надо? — Бросил дядя Костя.

— Не твое это дело, Перегудин, — огрызнулся Рыков.

— Это мой подопечный. И дело тоже мое.

— Все нормально, дядь Кость, — сказал я и подмигнул старому тренеру. — Мужчине грех от мужского разговора отказываться.

На самом деле стало мне очень интересно, что же такое задумал Рыков. Возможно, я смогу узнать от него что-нибудь интересное. Вдруг он о чем-нибудь проболтается? Вдруг бросит что-нибудь такое, за что мы с Константином Викторовичем могли бы уцепиться?

И пусть, я чувствовал жуткую усталость в теле, смешенную с приятной эйфорией. Пусть хотелось мне скорее отправиться домой, чтобы поужинать, но все равно я не мог потерять шанса поработать «двойным агентом».

— Ты точно уверен? — Нахмурил брови Константин Викторович.

— Точно, дядь Кость.

— Ну хорошо, — выдохнул он. — Я тебя жду во дворе, у мотоцикла.

Старый тренер пошел по коридору, и Рыков проводил его хмурым взглядом.

— Технику с отцом разучивал? — Спросил Рыков, когда Константин Викторович хлопнул дверью в прихожем залике.

— С отцом, — солгал я.

— Хорошо у тебя получается, — серьезно кивнул Рыков. — Ты, Володя, прости меня. В первый день нашего с тобой знакомства, неправильно я себя повел. Не прав был, сказав, что ты не подходишь нам. Очень даже подходишь. Поработать с тобой правильно, и получится перспективный спортсмен. Слажон ты будешь хорошо, когда подрастешь. Я уже вижу. Жирок набираешь нормально, значит, и с ростом мышц проблем не будет. Через три года будешь сильный, как буйвол. И станешь уже мастером спорта.

— Вы мне, Вадим Сергеевич, Америку не открыли. Я и сам знаю, что есть у меня талант к тяжелой атлетике, — пожал я плечами беззаботно.

— Таланта мало. Надо еще тренера способного. А я у нас в городе — лучший тренер. И это я не хвастаюсь, — сказал Рыков. — Только факты говорю. Лучше меня тебе, Вова, никого не найти. Я тебя на такой уровень выведу… Таким спортсменом сделаю, что тебе сейчас такое даже и не приснится. Когда-нибудь твое имя в один ряд с Власовым, с Жаботинским впишут. Как Медведев будешь.

— И какими же вы такими методами меня выведите с ними в один ряд? — Хмыкнул я.

— Грамотными, усердными тренировками.

— Константин Викторович грамотный — тренер, — сказал я. — Чем вы лучше?

— Он грамотный? — Рассмеялся Рыков. — Да он застрял в начале века. Никакого современного подхода к работе с тяжелыми весами он не знает.

— А вы, значит, знаете?

— Конечно, — серьезно кивнул тренер. — Такой подход, что и сам не заметишь, как станешь сильным атлетом. Даже сильнее многих.

— Говорите так, будто у вас есть какая-то волшебная таблетка для этого. Принял, и на тебе, сразу великий атлет.

Рыков подозрительно глянул на меня и тут же увел разговор в сторону:

— Мой подход к тренировкам — лучшая таблетка. — Вот увидишь, еще десять лет, и обо мне будет весь союз говорить. И ты, если глупость не сделаешь, можешь в это время уже вовсю рвать рекорды под моим тренерским покровительством.

— Мечтаете вырастить чемпиона, — хмыкнул я.

— Не без этого, — серьезно кивнул Рыков. — А кто ж не мечтает? Кто ж не хочет стать заслуженным тренером Союза?

— Стать заслуженным тренером, ради высокого звания? Ради хорошей зарплаты, машины и квартиры в Москве? Или чтобы отечественную тяжелую атлетику вперед двигать? Что бы новые пределы человеческих сил раздвигать?

— Ну… — Замялся мужчина. — И ради того и ради другого. Потому как одного без другого и не сделать. Короче. Хватит распотякивать. Хочешь добиться высот в этом спорте — ко мне иди. Вместе расти будем: ты как спортсмен, я как тренер. А если ты будешь с этим Перегудиным, считай за просто так свое время потратишь. У него ж в копилке ни одного серьезного спортсмена. Ни одного чемпиона хотя бы регионального уровня. Да хотя бы уровня республики! Никчемный он. Никчемный и непрофессиональный.

— Как вы хорошо его знаете, Вадим Сергеевич, — я поправил отцовскую спортивную сумку на плече, потом сложил руки на груди. — Мало того что вы «лучший» тренер города, так еще и эксперт по Константину Викторовичу.

Рыков нахмурил брови. По своему обыкновению неприятно поджал губы. От этого его лицо сделалось каким-то мерзким.

— Я тебя, Вова, пытаюсь наставить на правильный путь. Зря ты кривляешься, как дите. Я два раза предлагать не буду. Переводись ко мне в группу. Так тебе лучше будет. Поверь.

— Я не кривляюсь, Вадим Сергеевич, — покачал я головой. — Просто я так считаю. И не пойду к вам тренироваться. Если ваше мнение обо мне изменилось, то мое о вас осталось прежним.

Константин Викторович недовольно раздул ноздри. Глянул на меня исподлобья.

— Ладно. Бывайте. Пора мне домой, — сказал я, а потом как ни в чем небывало отправился невыход.

По пути я чувствовал, как неприятный взгляд Рыкова щиплет мне спину. Правда, мне было все равно.

Когда я покинул здание школы и пошел через дворик к воротам, за которыми меня, у своего мотоцикла, ждал дядя Костя, то увидел ребят-тяжелоатлетов, сидящих на лавке, под тополем.

Было их пятеро. Среди них я увидел и Марата Кайметова. Он что-то звонко сказал остальным ребятам, и все засмеялись. Когда один из них, низенький полноватый мальчишка заметил меня и ткнул Марата в плечо, все они уставились в мою сторону.

Наши с Маратом взгляды встретились. Никто не отвел глаз. Марат встал с лавки, остальные ребята тоже поднялись. Весь взвод мальчишек направился ко мне.

— Знаешь, Медведь, — крикнул мне Кайметов. — А у нас тут выскочек не любят!

Глава 14

— Это ты про себя, что ли? — Не повел я и бровью, остановившись перед ребятами.

Марат, услышав мои слова, сморщил от злости лоб, неприятно искривил губы. С решительным видом он направился ко мне в компании своих дружков. Мальчишки остановились передо мной полукругом.

— Ты что же это? — Начал Марат, — Как Вадим Сергеевич тебя не взял, так притащился сам? С Перегудиным тренируешься?

— А что тебе Перегудин? — Кивнул я дерзко, заглядывая рослому мальчишке в глаза.

— Да то! Все знают, что он Вадиму Сергеевичу завидует! Что хочет на его место!

— Да, — подтвердил полноватый, но крепкий мальчик, который ткнул Марата в плечо, чтобы показать меня, — Перегудин знает, что Вадим Сергеевич лучше него, вот и бесится!

— Чего тебе надо, Кайметов? — Спросил я в лоб.

— Значит, слушай меня, — Кайметов приблизился чуть не вплотную ко мне, уставившись мне прямо в глаза. — Что б я тебя больше не видел в зале, понял? Что б духу твоего тут не было! А если придешь, так и знай, получишь по шее!

Вот, значит, как выходит. Значит мальчишка… приревновал меня к тренеру. По его полному глупой детской злости взгляду я видел, что Маратово самолюбие очень задето. Неприятно ему стало, когда он заметил, что Вадим Сергеевич за мной наблюдает. Что интересуется мной, как будущим спортсменом.

— Подраться хочешь? — Нахмурил я брови. — А давай. Прямо сейчас.

Чернявый мальчик, надеявшийся меня напугать, даже удивился моим словам. На миг в его глазах блеснуло изумление. Впрочем, почти сразу оно сменилось той же мальчишеской злобой.

А вот ребят, которые были с Маратом, мой ответ явно впечатлил. Краем глаза я видел, как они недоуменно переглядываются. Удивился даже полный мальчишка, до этого надменно уставившийся на меня.

— Да я ж тебя прямо тут уложу. Костей потом не соберешь, — хмыкнул Маратик, показывая всем напускную уверенность.

Но я видел, что он совершенно не ожидал, что я перейду в контратаку.

— Драться будем? — Не отступал я. — Вон там, за школьным туалетом.

Я указал на кирпичное приземистое зданьице с шиферной крышей, стоявшее вдали, за стадионом и заворотом бегового кольца.

— Я драки не боюсь, — покачал я головой. — Стоять буду сколько понадобиться. Понял?

Конечно, я понимал, что мне не победить крепкого и высокого Марата. Но и отступить просто так я не мог. Характер не позволял. Кроме того, долго проработав с мальчишками, я знал, что только трусы сразу грозят дракой. Только слабые люди, надеясь, что до кулаков не дойдет, пытаются напугать своего соперника. Таким раз дашь отпор, и они тут же сдуваются, прекращают лезть со своими угрозами. А Марат был явно из слабых. Я видел по поведению мальчика, что он хочет внимания. Что надо ему, чтобы кто-то извне постоянно напоминал самому Марату, что он сильный парень. Что многое может. Не было в этом мальчишке внутренней силы. Потому он старался всем вокруг свою телесную силу доказать. В том числе и Рыкову.

— Не станешь ты хорошим спортсменом, — уже не так пылко ответил Маратик. — Тебя Вадим Сергеевич не возьмет к себе. Так и будешь с Перегудиным болтаться, пока штангу не бросишь.

— Если будем драться, то пошли, — сказал я. — А если нет, не о чем мне с тобой разговаривать, время тратить.

Не отрывая друг от друга взглядов, мы простояли так еще несколько мгновений. Потом Кайметов отвел глаза.

Хмыкнув, я поправил отцовскую сумку и повернулся к выходу.

— Стоять! — Схватил меня за футболку Марат. — Я с тобой еще недоговорил!

Не проронив ни слова, я оттолкнул мальчишку. Тот, изумленный, толкнул меня в ответ, да так, что я еле на ногах устоял. Силы в нем было немерено.

Я не растерялся. Размахнувшись, я ударил. Врезал Марату кулаком в щеку изо всех сил. Мальчишка только отпрянул от удара. Изумленный, что получил по лицу, уставился на меня дурными глазами. Спустя мгновение его лицо исказилось злобной гримасой, и мальчик кинулся.

Мы сцепились в клинче, и Марат замахнулся. Ребята тут же стали разнимать нас.

— Э! Э! — Борясь с Маратом, услышал я, как кричит Константин Викторович. — Э! Вы че творите, черти маленькие⁈

Его словам я не придал особого значения. Все потому, что изо всех сил старался не дать Марату завалить меня на землю. Старался устоять на ногах. Тело мальчика тряслось от страха. Ноги подкашивались, а в руках иссякала последняя сила. Одной только волей я заставил тельце не отступить. Приказал ему стоять до конца, что бы ни случилось. Драться, до последней капли силы.

— А ну! — Вклинился между нами подоспевший дядя Костя. — А ну, расцепитесь! Кому сказано⁈

Он разнял нас, широкими своими, взрослыми руками. Растолкал по разные стороны.

— Вы что творите⁈ Да еще и на территории школы!

— Он первый начал! — Крикнул вдруг перепугавшийся Маратик. — Он меня ударил! Вот, видите⁈

— За дело, — буркнул я вполголоса.

— Это правда, Вова? Это ты? — Опустился ко мне дядя Костя.

Устремив в него свой тяжелый взгляд, я не ответил. Константин Викторович вздохнул и выпрямился, заозирался по сторонам, чтобы посмотреть, не видел ли кто потасовки. Потом глянул на перепуганного Маратика. А Марат и правда испугался. По-настоящему. Я видел это в его взгляде.

Еще бы. Я прекрасно знал, что за драку, если конечно, поймают, могут вызвать на дисциплинарный совет спортивного общества. Там ты обязательно получишь замечание, а могут и от тренировок отстранить, а то и вовсе выгнать из спортшколы. Этого Марат и испугался.

— Все, — буркнул Кностантин Викторович вполголоса. — Идите отсюда. Идите по своим делам. Ничего не было. Никто ниче не видел.

— Еще раз станешь меня задирать, — холодно посмотрел я на Марата Кайметова, — Просто так ты уже не отделаешься, понял?

Марат спрятал угрюмые глаза. Поддавшись уговором своих друзей, пошел прочь, к выходу со двора спортшколы.

Наступило двадцать пятое мая. Прошли скучные контрольные работы, предвещавшие конец учебного года. Нам выставили оценки за год и за четверть. Работы были скучные, конечно же, по сравнению с тренировками, на которых скучать просто было некогда. Все мое внимание, всю концентрацию и силы в первую очередь занимали именно походы в спортшколу.

Год я закончил хорошистом. Это было несложно. Гораздо сложнее было воевать с мамой, не оставившей своего намерения отговорить меня от тренировок. Временами казалось, что она смирилась. Я видел, как, подавая мне на ужин, после очередной тренировки, вареные яйца или белое куриное мясо с гречкой, а иногда пшеном или макаронами, мама смотрит на меня с гордостью и грустью.

Правда, часто не обходилось и без споров. Взбредет ей в голову что-нибудь, и начиналось:

— Снова туфли в своем спортзале изшеркал! Все люди как люди, а ты как оборвыш в школу пойдешь! А потом… А потом и вовсе, как папка закончишь!

В такие моменты приходилось ее утешать и обещать, что все будет хорошо. Забавно, но эти разговоры сближали меня с новыми, совсем недавно появившимися у меня родственниками. Я все чаще стал ловить себя на мысли, что про себя зову бабушку и маму Вовы Медведя просто бабушкой и мамой. «Вовина мама» или «Вовина бабушка» со временем ушли в прошлое. За эти несколько недель они стали моими.

В школе, в оставшиеся недели учебного года, тоже все шло своим чередом. После «очной ставки» у старой разрушенной церкви относиться ко мне стали иначе. Одноклассники теперь были приветливы и больше не называли меня Батоном.

Гриша Белов — футболенок, потерявший деньги, так и не нашел вора. Хотя сначала, чуть не пяткой в грудь себя бил, что найдет.

Класс стал относиться к нему с подозрением, и дети, помня его несправедливую ложь, мало общались со своим злосчастным одноклассником. Даже рыжий Денис и плосконосый Сема сторонились бывшего друга. Я видел, что Белов изо дня в день все сильнее отдаляется от остальных. Делается злее, угрюмее и нелюдимей.

Признаюсь, было мне его немного жаль. Хотя я понимал, что в сущности, он еще легко отделался. Ведь дело до взрослых так и не дошло. Сейчас сам пожинает плоды своей же лжи.

Впрочем, школьная жизнь отошла для меня на второй план. Изо дня в день я с самого утра только и думал, как к четырем часам отправлюсь на юрком Юпитере дяди Кости в спортивный зал.

Тренировки шли и стали возрастать повторения, на которые у меня хватило сил. За ними, совсем по чуть чуть, но возрастал и вес. А вот вес тела, напротив, уходил. Последний раз, когда я взвесился на спортшкольных весах, стрелка показала мне сорок семь килограммов.

Сбросив лишнюю воду и немного жирка, я стал стройнее. На руках робко проявлялись очертания хлестких мальчишечьих мышц.

Как мы с дядей Костей и предполагали, Вадим Сергеевич стал аккуратнее. Больше, так просто он не собирал ребят, чтобы выдать им метановых таблеток. А когда пытался спрятаться в своем кабинете или в раздевалке, внезапно являлся я или Константин Викторович с какой-нибудь дурацкой просьбой или вопросом. Молодой тренер злился, даже пару раз чуть не послал дядю Костю по матушке, но все же, у нас получилось замедлить его планы. Это было видно по похудевшему после перерыва в курсе Маратику.

Пятница двадцать пятого мая выдалась солнечной и даже по-летнему жаркой. Заканчивался последний звонок. Мы, одетые в начищенную школьную форму, при красных галстуках стояли в плотном построении школьников и наблюдали, как дети читают выпускникам прощальные стихи. Поют им песни о том, что пора уходить в новую, совсем взрослую жизнь.

— А теперь, — громко заговорила пожилая директриса, Ирина Васильевна, — напутственное слово нашим выпускникам скажет мастер спорта, заслуженный тренер Советского Союза уроженец нашего города Максим Валерьевич Иващенко!

Директор зааплодировала и линейка последнего звонка поддержала ее своим рукоплесканием.

— Иващенко? — Прошептал я. — Это ж тот тренер, о котором мне говорил дядя Костя. Друг его.

— Чего? — Не расслышал стоящий рядом со мной Глеб.

— Нет, ничего.

Я привстал на носочках, стараясь через головы увидеть, тут ли Константин Викторович. Тренер должен прийти. Он не раз рассказывал, как с теплотой и грустью в сердце ждет дня, когда его подопечные выйдут из стен девятой школы во взрослую жизнь.

Дядю Костю я не увидел. Зато увидел самого Иващенко. Высокий и крепкий пожилой мужчина, стоявший до этого за спиной директрисы, вышел вперед. Широкие плечи и ровная, офицерская выправка говорила о том, что Иващенко был не только атлетом и тренером, но еще и военным человеком.

Его строгое лицо явно имело когда-то резкие, точеные черты. Сейчас с возрастом, они округлились, слегка обрыхлели. Когда-то темные, но теперь серые от седины волосы мужчина зачесывал назад.

Поздоровавшись, Иващенко начал:

— Когда-то, еще до войны, я тоже отправился во взрослую жизнь из этих стен. А повзрослеть мне пришлось гораздо, гораздо раньше, чем вам. Потому помните и цените каждый миг вашей мимолетной, но такой важной в жизни каждого человека, школьной жизни. Готовьтесь к новым трудовым, спортивным свершениям. Свершениям в жизни, которая у вас еще только начинается…

Украдкой ища дядю Костю взглядом в стройных рядах линейки, я надеялся, что он все же пришел.

Тренера я отыскал стоящим за спиной теперь уже шестого класса «Б». Прячась от зоркого взора нашей классной руководительницы Ирины Сергеевны, я стал аккуратно пробираться к тренеру сквозь одноклассников.

— Ты Куда, Медведь? — Шептали мне некоторые недовольно.

— Куда ты? Линейка же!

— Вова, ты чего?

Выбравшись, я торопливо направился к Константину Викторовичу.

— Дядь Кость, — сказал я тренеру серьезно. — Вы видели? Ваш друг здесь.

— Я не знал, что он приедет, — сказал Константин Викторович, глядя на своего старого друга поверх голов школьников. — Да откуда ж мне было знать?

— Нам надо поговорить с ним.

— Надо, — согласился Тренер. — Надо поговорить.

— Хорошо, — кивнул я. — Я буду ждать вас вон там, где мой класс стоит. Как все закончится, сразу пойдем.

Не ответив, тренер кивнул.

* * *

Рома Маслов — один из ребят-тяжелоатлетов бережно посадил себе на плечо девчушку с красивыми пышными бантиками. Когда он встал, девочка, улыбаясь, принялась звонить последний звонок своим маленьким колокольчиком.

Константин Викторович не стал дожидаться, когда она закончит. За спинами пионеров он торопливо направился к стоянке, развернувшейся у школьной котельной. Туда уже спешил и Максим. Кажется, у него были какие-то дела, настолько важные, что Иващенко не дождался окончания линейки.

Константин Викторович видел, как, извинившись и попрощавшись с директором Максим, быстро направился к Волге, ждущей его на стоянке.

Константин Викторович боялся. Боялся посмотреть в глаза своему старому другу. Боялся его холодного, чужого взгляда. Совсем такого, каким наградил его Максим, после похорон Кристины. Константин Викторович боялся, но все равно шел.

Он обогнул угол коробки, которую выстроили ученики, и быстро пошел к Волге. Когда увидел Максима совсем близко, замер. Метров шесть разделяли старых друзей. Оставалось только руку протянуть, позвать, окликнуть. Заглянуть Максиму в глаза.

Воспоминания о том старом предательстве, что раскололо их дружбу, вдруг нахлынули на Константина Викторовича. Он почувствовал, как от волнения немеют кончики пальцев. Как злой ступор сковывает поношенные железным спортом мышцы и кости.

Как ему следовало поступить в тот раз, три года назад? К кому поехать? С кем остаться? Он решил, что выбирать нельзя. Что он всюду успеет. Он не успел. И все равно получилось предательство.

Страх снова взглянуть в глаза Максиму взял над Константином Викторовичем верх. Он не решился позвать старого и теперь уже бывшего друга, а только отвернулся, притворившись незнакомцем.

* * *

Когда последний звонок закончился, я первым делом стал искать Константина Викторовича.

Школьники поздравляли учителей и выпускников с окончанием последнего в их жизни учебного года. Они же, в свою очередь, готовились отправиться в актовый зал, где бывших старшеклассников уже ждали накрытые столы — их выпускное прощальное чаепитие.

Константина Викторовича я нашел только минут через десять. Он в одиночестве стоял сбоку, у школьного корпуса. Весь народ отмечал последний звонок во дворе школы, тут же было безлюдно.

Присев у черного от битума цоколя здания, Константин Викторович курил. Когда я приблизился, он с какой-то спокойной грустью в глазах, поднял на меня взгляд.

— Курите? — Спросил я, в общем-то, догадываясь, что что-то не так.

— Ага, — сказал он. — Вот, у старшеклассников сигареткой угостился.

Тренер горько хмыкнул. Потом затушил бычок об асфальт. Я подошел, сел рядом, оперевшись о цоколь спиной.

— Иващенко исчез, — уставился я в небо. — Я не видел, как он уехал с территории школы.

— Ага, — повторил дядя Костя.

— Вы видели, куда он делся?

— Сел в машину и уехал. Он же очень занятой человек.

— Видились с ним?

Константин Викторович медленно покачал головой.

— Почему?

Тренер молчал долго. Я не торопил. Кажется, то, из-за чего случился разлад в их дружбе, до сих пор сильно тяготило тренера. Мешало ему идти вперед. Мешало заниматься любимым делом. Старые раны до сих пор ныли.

Константин Викторович был разбитым. Я это видел. И, казалось мне, что случившееся тогда, три года назад, гложет его. Это может обернуться несчастьем как для него самого, так и для меня, его подопечного в спортшколе.

— Расскажите мне, — тихо проговорил я, опустив взгляд к асфальту.

Свежеуложенный, еще черный, он полнился всякими мелочами: мелкими осколками стекла, окурками, шелухой от семечек, в россыпи которой синел колпачок от ручки.

— Что рассказать?

— Константин Викторович, — я вздохнул. — Вы опытный тренер. Вы моего отца тренировали. Тренировали взрослого, сильного человека. Тренировали настоящего бойца, который не станет пасовать ни перед тяжеленной штангой, ни перед жизненными невзгодами.

«Я тоже был таким когда-то, — пронеслось в голове. — И снова стану им. Восстановлю равновесие между моей сильной волей и пока еще слабым телом. Я это знаю».

— А теперь вы боитесь поговорить с другом, хоть и бывшим. Бежите от него, как от огня.

— Ты хочешь назвать меня трусом? — Поднял взгляд дядя Костя. — Ну назови, давай. Сейчас для меня это самое подходящее прозвище. Я ведь и правда струсил, Вова. Струсил поговорить с Максимом, после всего, что тогда случилось.

— Уж нам ли не знать, что такое страх, — сказал я, глядя, как высокие тополя спокойно шевелят своими верхушками, поддаваясь ветру. — Уж нам ли не знать, что такое страх перед соревнованиями. Страх перед штангой. Страх за своих подопечных, когда они идут к помосту. Но раз за разом мы этот страх преодолеваем. Покоряем его. Перебарываем себя, чтобы побороть штангу. И если даже с первого раза не получается, часто у нас есть еще, как минимум два подхода.

— О чем ты говоришь? — Удивился тренер. — В смысле «нам ли не знать»?

— А у нас с вами еще один подход, — сказал я, пропустив вопрос дяди Кости мимо ушей. — Мы увидим Иващенко на грядущих соревнованиях. К которым, кстати, я должен подготовиться.

— Ты… Хочешь выступить? — Спросил вдруг тренер.

— Хочу, — согласился я.

«Хочу снова ощутить этот азарт от выступления, — промчалась в голове мысль. — Хочу знать, на что я сейчас способен. С чего я начинаю свой путь в этой новой жизни».

— Ты еще не можешь по-настоящему выступать, — сказал Константин Викторович. — Ты только две недели, как в зале.

— Так подготовьте меня, — улыбнулся я. — У нас еще три месяца впереди.

— Да… да кого я могу подготовить? — Помолчав, ответил Константин Викторович. — Я даже с Максимом не смог поговорить… А тут… Подготовить тебя к выступлению за три месяца? Да это просто невозможно.

— Все возможно, если приложить трудолюбие и волю, — сказал я. — Особенно волю. Так проявите же и вы волю сейчас.

— О чем ты говоришь? — Нахмурил брови тренер.

— Расскажите мне все. Что произошло между вами и Иващенко?

Глава 15

Константин Викторович тоже устремил свой взгляд в небо. Прищурился от солнца, которое совсем по-летнему жгло над корпусом школы.

— В тот год я ездил на спортивные сборы со своими ребятами, — продолжил он. — По их окончании планировалось у нас первенство края среди юниоров. Ну я и готовил ребят к выступлению. Ох и на взводе все тогда были. Ребята очень переживали, нервные все ходили. Злые. Ругались вечно. Между собой собачились. Да даже со мной у них начались конфликты. Приходилось все улаживать, настрой им сохранять. Я тогда тоже переживал, хотя виду не показывал. Нервничал, что они перегорят перед самым помостом. Да и других поводов переживать у меня хватало.

Не ответив, я только понимающе покачал головой.

— Я только год, как оправился от смерти жены. Моей Аннушке и пятидесяти еще не было. Сердце у нее больное, — глаза тренера заблестели, и он отвернулся, сделав вид, что сморит на корпус ПТУ, видневшийся вдали, за школой. — Ох и подломила меня тогда ее смерть. Думал, не выкарабкаюсь. Спасли меня ребята. Чуть не силой вытянули тренировку вести, когда я стал пьянствовать.

— Соболезную, дядь Кость, — сказал я.

— Спасибо, — не глядя на меня, кивнул Константин Викторович. — Уж кто-кто, а ты знаешь, каково это — терять близких людей. Такой маленький, а уже знаешь.

— Вы справились. Стали жить дальше. Это главное.

— Да, — он вздохнул. — Вот как я после того, что пацаны для меня сделали, мог бросить их в такой ответственный момент? Они меня чуть не с того света вырвали, а я их возьми да брось? И помыслить я о таком не мог.

— А почему вам могло понадобиться их бросить? — спросил я.

Тренер не ответил сразу. Он долго смотрел вдаль, между могучими стволами стройных тополей, защищавших школу от неспокойных южных ветров. Лицо Константина Викторовича, грубое лицо, лицо рабочего, стало каким-то скорбным. Хотя было видно, что он борется, чтобы не выдать мне всей той бури эмоций, что бушует у него в душе.

— Мы с Максимом, ведь, не просто друзьями были. Были родственниками. — Наконец, сказал он. — Он женился на моей младшей сестре, Кристине. Как только школу закончила, уехала она к Максиму, в Ленинград. Поступила там учиться. Красивая была, только квеленькая. Всю жизнь болела. У них с Максимом даже только один ребенок получился, Леня. На второго не решились, хоть и очень хотели.

— Почему была? — Догадываясь об ответе, спросил я, больше чтобы связать разговор.

— Потому что умерла, — неожиданно быстро ответил Константин Викторович. — Тогда они уже жили в Краснодаре, и Кристина сильно мчалась с онкологией. Рак кишечника к пятидесяти годам заработала. Долго боролась. Когда ей делали операцию, я как раз на сборах был, в Сочи. Так уж совпало, что проходили они в день операции.

На третьем этаже, из окна, над которым мы сидели, раздался звонкий девичий смех. Из окна выбрался паренек и закричал на всю округу:

— Задоркина! Я тебя люблю, Задоркина!

Мы почти синхронно подняли взгляд. Со смехом и суетой, высунувшегося чуть не по пояс выпускника, товарищи затянули обратно в класс.

— Первый раз Максим позвонил мне утром, — продолжил тренер, — сразу после взвешивания. Он сказал, что операция прошла успешно, хоть и с осложнениями. Что Кристина приходит в себя. Я пообещал, что после обеда, первым же автобусом поеду в Краснодар. Часам к семи буду там. А потом…

Тренер недоговорил. Он внезапно замолчал так, словно тяжелый ком появился у него в горле.

— А потом начались соревнования. Тогда Витя Сергеев был на помосте, боролся со Славиком Ильиным в рывке. Витя сильный был, — отвлекся тренер, — но нервный. Штангу зашвыривал слишком далеко назад. Волновался. Не чувствовал меры, когда начинал ее рвать. Как раз перед его выходом меня снова вызвали к телефону. То опять был Максим. Он сказал, что Кристина пришла в себя, но состояние ее ухудшается, что она зовет меня. Что хочет видеть. Я пообещал, что немедленно выезжаю. А когда вернулся в спортзал, чтобы предупредить своих, все уже случилось.

— Что случилось? — Спросил я тихо.

— Витя снова штангу далеко за спину закинул, но теперь не удержал. Выступал он в весе до шестидесяти пяти килограмм, а рвал семьдесят. Вот эти семьдесят ему прямо на спину и рухнули. Несчастный случай. Травму он получил серьезную, слава богу, хоть не перелом позвоночника.

— И вы остались с ним, — вздохнув, сказал я.

— Остался. Пока скорая приехала, пока его госпитализировали, пока вместе с ним доехал я до больницы. А тут уже и вечер. Короче, в Краснодаре я был только к часу ночи следующего дня. Но к тому времени…

Константин Викторович поджал губы, словно не решаясь произносить эти слова.

— Вашей сестры не стало?

— Не стало, — сказал он. — Я пытался с Максом поговорить, объяснить, что у меня случилось сегодня: будто черная полоса в жизни, все одно к одному. Да только я видел, что он и сам сломлен был. И не стал меня слушать. Выругал так, будто я школьник какой-то. Сказал, что Кристина звала меня, перед тем как впасть в беспамятство и потерять сознание. Сказал, что ему надо было, чтобы в такой роковой час я был рядом. А меня не было.

— А что было потом?

— А потом так по мне все это ударило, что я запил, Вова. Страшно запил. Стыдно мне стало до жути. Стыдно и горько. Так, что я… Я ж думал, что и туда и сюда поспею, — перескочил тренер с одной мысли на другую. — Но не поспел. А потом… А потом даже не смог в себе силы найти, чтобы прийти на Кристинины похороны. После этого мы с Максом окончательно разбили наши отношения. Да и родня на меня осерчала. А еще противнее мне знаешь от чего, Вова?

Константин Викторович вдруг взглянул на меня. В его широко открытых, усталых глазах стояли скупые слезы. Они собрались в уголках, будто бы не решаясь скатиться вниз. Будто бы тренер силой одной только собственной воли удерживал их.

Я не ответил, не стал нарушать эту краткую паузу вопросом, который, в общем-то, и не нужно было задавать.

— Максим со мной долго был, когда моя жена умерла. Он на целую неделю отменил все свои дела, чтобы меня поддержать. Приехал в Устрь-Кубанск, ради меня одного. А я, выходит, предал его? Выходит, что предал…

— Зря вы себя вините, дядь Костя, — сказал я, немного помолчав.

— Как это, зря? А кого же мне еще винить⁈

— Так сложились обстоятельства, — продолжил я.— Вы не виноваты, что ваша сестра заболела раком. Вы не виноваты, что Витя уронил на себя штангу. Не виноваты, что так неудачно произошло все это в один день. Сказать, что вы сделали тогда?

— Я и так знаю, что сделал, — намного раздраженно ответил тренер. — Я по всем фронтам опростоволосился.

— Нет. Вы не захотели выбирать. Вы не оставили в беде мальчишку и не забыли о сестре. Поехали к ней, как только смогли. Не ваша вина, что она умерла до вашего приезда. А Максим Валерьевич был подавлен и нашел успокоение в том, чтобы разругаться с вами. Выплеснул на вас все свои душевные страдания.

Константин Викторович нахмурил брови. Задумчиво замолчал, уставившись в бугристый асфальт.

— Знаете, что я думаю? — Продолжил я. — Что вы не общаетесь не потому, что Максим Валерьевич злится на вас до сих пор. Вы не общаетесь, потому что боитесь друг друга. Вас объединяет многое. Горе со смертью вашей сестры тоже. Мне кажется, вы просто боитесь. Боитесь поговорить. Вам обоим стыдно и кажется, что вы провинились друг перед другом. Вы корите себя за то, что не попрощались с сестрой, а он наверняка переживает, что вспылил тогда, выплеснул на вас свое горе.

— Странный ты, Володя, — сказал вдруг тренер, после долгого молчания.

— Почему же странный?

Взглянув на Константина Викторовича, я слегка улыбнулся.

— Больно мудрый какой-то для своих двенадцати лет. Вот потому и странный.

— Я думаю, вам нужно поговорить с Максимом Валерьевичем. Поговорить по душам. Тогда снова станет между вами все хорошо.

Старый тренер поджал губы. Потом легонько покивал.

— А ты прав, — начал он. — Может, ты прав, Володя. Попытка не пытка. Максим гордый. Господи… Да мы с ним оба, как два барана. Закусили удила и теперь друг друга мучим.

— Верно, — улыбнулся я.

— Ладно, — поседев еще минуту, дядя Костя хлопнул себя по бедрам и поднялся. — Последний звонок последним звонком, а тренировка по расписанию. Сегодня я заеду за тобой, как обычно.

— Хорошо, дядь Костя, — я поднялся следом, а потом с теплотой во взгляде посмотрел на тренера.

Старик больше не выглядел грустным. В его оживших глазах светила надежда.

* * *

Вечером того же дня

— Ты сам доедешь? — Спросил Константин Викторович хмуро, когда у них с Вовой закончилась пятничная тренировка.

— Доеду. На автобусе, — сказал мальчик. — Не переживайте.

— Мне просто задержаться надо, — растерянно улыбнулся тренер, стараясь оправдаться перед мальчиком. — Надо составить тебе правильное расписание тренировок на три месяца вперед. А это задача непростая.

Вова повесил на плечо спортивную сумку, хотел, было уже выйти вон из раздевалки, но замер.

— Давайте я вам помогу, — сказал он.

— Да, не, Вов, — тут же отмахнулся Константин Викторович, — я сам. У тебя сегодня тяжелый день был. Становая тяга. Я вижу, как ты вымотался. Езжай, восстанавливайся. Покушай как следует после тренировки.

Мальчишка задумался. Его не по возрасту умные глаза будто бы потускнели. Их взгляд словно обратился внутрь себя, перебирая какие-то мысли.

— Хорошо, вы правы, — согласился мальчик. — Ну тогда до свидания.

Тренер проводил мальчишку к выходу из школы и хотел было уже попрощаться, но Вова вдруг спросил:

— Ну как вы, узнали что-нибудь про Максима Валерьевича? Где он сейчас?

— Узнал, — кивнул тренер. — Он у родни остановился. У сестры своей в родительском доме.

Подумав пару мгновений, Константин Викторович солгал:

— Я к нему заеду вечером. Попробую поговорить.

Не решился старый тренер сказать мальчишке, что уже был у старого друга…

— Хорошо, — кивнул мальчик.

Они распрощались, и тренер вернулся в свой маленький кабинет, который ему выделили у дверей волейбольного зала.

Константин Викторович вошел к себе. Грустно вздохнул. Ему снова стало страшно стыдно перед собой и перед Вовой Медведем. Стыдно, потому что он снова не решился поговорить с Максимом.

Когда он приехал к его двору, то остановил мотоцикл за четверть квартала от старых деревянных ворот. В приземистом кирпичном доме с новой железной, сменившей шиферную крышей, было шумно. Во дворе галдели люди. Видимо, друзья и родственники собрались по случаю приезда Максима и теперь весело отмечали встречу с уважаемым гостем.

Константину стало стыдно приходить туда. Ведь его не приглашали. Внезапно старик почувствовал себя здесь лишним. Он не решился войти во двор и предстать перед всеми многочисленными гостями, душевно поющими «Одинокую гармонь»:

Снова замерло всё до рассвета,

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,

Только слышно — на улице где-то

Одинокая бродит гармонь.

Теперь в своем маленьком кабинетике, тренер снова сгорал от стыда и корил себя за трусость.

— Пропади все пропадом, — прошептал он себе под нос и открыл ящик стола.

Принесенная тренером бутылка самогона гулко стукнула донцем о накрытую стеклом столешницу.

* * *

Минули выходные. В понедельник Константин Викторович за мной не заехал. Это было странно. И раньше случалось, что тренер не приезжал за мной, потому что был занят. Правда, обычно, он предупреждал об этом заранее. Сегодня не предупредил.

Подавив нехорошее предчувствие, зародившееся в душе, я направился на автобус. Потом, выйдя на улице Кропоткина, привычным уже делом дошел до спортивной школы пешком.

Как только я вошел в ворота двора, нарвался на неожиданную встречу. Вернее, скажем так: встретив обоих этих людей поддельности, я бы не назвал это неожиданностью. Но вместе — дело другое.

— В следующий раз, как буду в Краснодаре, — громко и с самодовольным видом проговорил Вадим Сергеевич. — Я тебе новый мяч привезу. Когда у тебя там день рождения?

— Девятнадцатого, — довольно ответил ему Гриша Белов тот самы1 белобрысый футболенок-врунишка.

Они сидели на лавочке у самых ворот. Весело болтали, когда появился я.

— Мне друг обещал достать настоящий «Artex». Венгерский. Кожаный. Привезу тебе.

— Что? Серьезно⁈ Спасибо, дядь Валер!

Увидев меня, оба помрачнели. Их взгляды сделались холодными и тяжелыми. Я бы даже сказал, осуждающими.

— Ладно, беги, Гриша, — сказал Вадим Сергеевич и встал.

Гриша тоже поднялся. Одарив меня последним хмурым взглядом, он убежал на поле, где тренер, видимо, разрешил ребятам свободную игру после тренировки.

— Здорова, Вова, — хрипловато поздоровался Вадим Сергеевич.

— И вам не хворать.

Тренер приблизился. Посмотрел на меня строго и свысока.

— Значит, это ты?

— Что, я?

— Ты Гришу в школе оговорил?

Я хмыкнул, поняв, что к чему. Значит, Вадим Сергеевич — это дядя белобрысого Гриши. Тот самый дядя, что купил племяннику модные кеды «Два мяча», чтобы тот мог играть в футбол. И кажется, мальчишка нажаловался ему на меня. Поделился, так сказать, своими переживаниями.

— Гриша сам виноват, — пожал я плечами беззаботно. — Нечего было врать.

— Ну ты и бессовестный, — неприятно скривился Валерий Сергеевич. — Мне Гриша рассказал все. Я еле вытянул из него, почему он стал такой нелюдимый в последнее время. А все ты. Ты ему жизнь попортил.

— У меня нет времени обсуждать с вами все, что случилось, — ответил я холодно. — Но если хотите узнать, как все было на самом деле, расспросите его, как он деньги потерял.

Вадим Сергеевич нахмурил брови. Он буквально пытался задавить меня своим свинцовым взглядом. А я и виду не подал. Даже бровью не повел. Мне было просто все равно. Правду я знал.

— Когда тебя ко мне переведут, ты у меня попляшешь. К концу месяца ты бросишь тренировки. Это я тебе гарантирую, — загадочно бросил тренер, а потом торопливо пошел к зданию школы.

— Что значит, переведут? — Бросил я вслед, но он даже не обернулся.

Нахмурившись, я пошел к входу. Когда Вадим Сергеевич исчез в дверях, я глянул на мотоцикл дяди Кости, стоявший под окном спортивного зала. Тренер уже был здесь.

В спортивном зале тяжелой атлетики было людно. Группа Вадима Сергеевича уже размялась, и некоторые из ребят приступили к тренировкам. Самого тренера еще не было на месте. Не было и Константина Викторовича.

— Слышал новость? — Спросил у меня Сережа, зашнуровывая штангетки перед подходом.

— Какую новость?

— Константина Викторовича Вадим Сергеевич застукал за пьянством в пятницу. Сейчас они оба у директора. Ох и устроит же директор дяде Косте «Разбор полетов».

— Ну, — вклинился Артемий, услышавший наш разговор. — У нас полгода назад так Петра Герасимовича, тренера по футболу выгнали. Тоже на работе пьянствовал. Директор такого очень не любит. Э! Володя, а ты куда⁈

Я решительно вышел из зала и направился к кабинету директора. Постучал и тут же вошел внутрь не дожидаясь приглашения. Услышал речь директора:

— Пока будет решаться этот дисциплинарный вопрос, тебя, Костя, от тренировок лучше отстранить. Вову мы к Вадиму переведем.

Когда я вошел, все трое мужчин уставились на меня.

— Вова, выйди, пожалуйста, — терпеливо начал старый директор. — У нас тут серьезный разговор.

Константин Викторович, сидевший на стуле у стола директора, виновато опустил голову. Рыков напротив, развалился на своем стуле. Бесчувственный и холодный, он скрестил руки на груди и надменно смотрел на меня.

— Здравствуйте, я быстро, — бросил я, директору. — Дядь Кость, что случилось?

— Да я… Короче… Опростоволосился я, Вова. И с Максом, и теперь… С самогонкой…

— Вы отстраняете дядю Костю?

— Совершенно верно, — вздохнул директор. — Печально это, но пьянство на рабочем месте — серьезный проступок. Без внимания мы его оставить не можем. Ты, Вова, поступаешь к Вадиму Сергеевичу.

Вот зараза… Костя-костя… Что ты совсем расклеился. Ну ничего, приведу тебя в чувство. Вот только надо что-то придумать и быстро. Как-то выкрутится из ситуации.

— Зря вы так, — покачал я головой. — Очень зря. Мы, с Константином Викторовичем только закончили наш экспериментальный план тренировок.

— Какой план? — Нахмурил брови директор.

Константин Викторович глянул на меня вопросительно и даже было открыл рот, но тут же закрыл под моим строгим взглядом.

— Да, экспериментальный, — кивнул я. — Такой, по которому к сентябрьским соревнованиям я смогу взять третий юношеский.

Все в кабинете удивленно уставились на меня. Вадим Сергеевич даже привстал.

— Чего? — Спросил он недовольно. — Какой еще третий юношеский, Медведь? Какой экспериментальный план?

Глава 16

— Было ли у вас такое, Алексей Владимирович, что ребята заполучали разряд, всего лишь через три месяца тренировок? — Спросил я, пропустив вопрос Рыкова мимо ушей.

Директор задумался ненадолго. Поднял свои выцветшие глаза к потолку. Потом цокнув языком ответил:

— Нет, не бывало. Да и мне с трудом верится, что когда-нибудь будет.

— Если только нормативы понизят, — хмыкнул Вадим Сергеевич, глядя на директора. — А они из года в год только растут, между прочим. Да и вообще, пацаны, как приходят, только полгода разучивают технику, как правильно, упражнения делать.

Проговорив это, Рыков внезапно осекся. Взглянул на меня и нахмурил брови. С недовольным лицом заерзал на стуле. Видимо, вспомнил он, что у меня с техникой все отлично.

Константин Викторович же, с удивлением смотрел на меня. Старый тренер даже и не думал скрывать свое изумление, вызванное моими словами.

— А представьте, если получится, — ухмыльнулся я. — Это ж будет целое событие у нас. Если Константин Викторович сможет так меня подготовить, что я на первых же в жизни соревнованиях возьму юношеский разряд, этим точно заинтересуются в руководстве общества.

Директор переглянулся с Рыковым. Константин Викторович не сводил с меня своего изумленного взгляда. Казалось мне, он вот-вот вскочит со своего места и начнет кричать, мол, что я такое несу. Во всяком случае, выражение лица у тренера было именно такое, будто он в любой момент мог сорваться. Он не сорвался.

— Бывают одаренные ребята, — пожал плечами директор.

— Гляньте на меня, — я развел руки. — Похож я на одаренного?

— Твоим отцом был Сергей Медведь, — кисловато заметил Вадим Сергеевич.

— Да только я в маму пошел, — я разулыбался. — Такой же пухленький, маленького росту.

— В шестьдесят девятом, — начал директор задумчиво. — Парень у нас тренировался. Станислав Басарчук. Способный был. В тринадцать лет попал в школу олимпийского резерва. Тогда Машиностроитель нам даже бюджет поднял, чтобы таких Басарчуков у нас побольше получалось. Может, и сейчас такого атлета вырастим? Нам бы не помешало.

— Моя группа делает успехи, — начал Вадим Сергеевич. — У всех разряды. Даже места брали.

— Вторые, третьи, за последний год, — вздохнул директор. — Да и то, одни и те же ребята. Новых чемпионов что-то у нас сейчас маловато. Вообще, чемпионов маловато. Не дело это.

Вадим Сергеевич состроил недовольную мину, отвернулся, уставившись в пол. Кажется, слова директора школы задели его тренерскую гордость.

— Может, и вырастите, — заулыбался я. — Да только мне Константин Викторович нужен. Он меня тренирует. Знает, как такой подход подобрать, чтобы я хорошо спрогрессировал за лето.

— Это правда, Костя? — Спросил у него директор. — Костя? Ты что, заснул, что ли?

Старый тренер встрепенулся. Уставился на директора и нервно сглотнул.

— Ну… Да… Есть кое-какие мыслишки.

— Да только, если вы его отстраните, плакал мой разряд.

— Пьянство на рабочем месте — это серьезный проступок, — холодным тоном проговорил Вадим Сергеевич. — За такое надо от тренерской работы отстранять.

— Вадим Сергеевич правильно говорит, — кивнул директор. — Надо отстранять. До выяснения, так сказать.

— Без Константина Викторовича я точно не смогу правильно тренироваться, — пожал я плечами. — Мы с ним сработались. Он меня хорошо знает. А вот Вадим Сергеевич своими ребятами занят. У него на меня времени не хватит. То же самое я и про остальных тренеров могу сказать.

— М-да… — Директор подпер подбородок ладонью. — Ситуация неприятная во всех отношениях. Костя?

— Да? — Несмело отозвался дядя Костя.

— Ты правда сможешь Вову Медведя подготовить так, что, учитывая его нынешнюю физическую форму и опыт, он сможет взять разряд на соревнованиях?

Константин Викторович глянул на меня. Я едва заметно кивнул ему.

— Да, — выдохнул он обреченно. — Смогу.

— За три месяца?

— За три летних месяца.

— Ну хорошо, — директор хлопнул по столу ладонью. — Значит, с дисциплинарным советом мы пока что погодим. С отстранением вашим тоже. Дадим вам время. Но если уж не справитесь…

— Я понимаю, — буркнул дядя Костя.

— Я его вчера вечером застукал пьяным у себя в кабинете, и он так просто отъедается⁈ — Возмутился Рыков.

— М-да… — Засопел директор. — Тоже нехорошо получается. Ну ладно. Я вам, Константин Викторович, выношу замечание. Отстранять пока не буду.

Рыков зло вздохнул и покачал головой. Нервно глянул на директора. Тот, почему-то, ответил ему виноватым взглядом.

— С-спасибо, — заикнулся Константин Викторович.

— Можете идти.

Старый тренер тяжело поднялся. Вместе с ним мы вышли из кабинета. Закрывая за собой дверь, я услышал, как между директором и Рыковым начался тихий, но нервный разговор. Что именно они обсуждали, я, конечно, услышать не мог.

— Вова, — вздохнул Константин Викторович, когда мы отправились в зал — я, конечно, тебе благодарен. Если б не ты, меня б отстранили… Я б даже и не знаю, что тогда было бы… У меня только заново вкус к тренерскому делу проснулся, а тут такое… Но Как, черт возьми, мы тебя подготовим? Это ж просто невозможно!

— Нет ничего невозможного для человека с интеллектом, — сказал я. — С техникой у меня порядок. Нужно нацелиться на силовые упражнения.

— Ты будешь выступать в весовой категории до пятидесяти двух килограммов. Ну это, скорее всего, — продолжил тренер. — Значит, тебе суммой двоеборья надо набрать восемьдесят семь килограммов.

— Сосредоточимся на силовых показателях, — повторил я.

— Витя… С техникой у тебя все хорошо только на совсем маленьких весах. Непонятно, как будет, если перевалит за тридцать килограммов.

— Вот и проверим. Другого пути у нас нет.

Я остановился, притормозил тренера за рукав.

— Рыков хочет меня сгноить, — сказал я. — Хочет, чтобы я штангу бросил. Если я к нему попаду, я просто сразу уйду из школы. Не станут тут тренироваться. Не хочу перегореть под его началом.

— Ну… Тут и другие тренера есть.

— Рыков все сделает, чтобы я к нему попал.

— Почему? — Нахмурил брови дядя Костя. — Что ты такого ему сделал? Почему ты вообще решил, что он на тебя чем-то так сильно обижен?

Тогда я кратко пересказал Константину Викторовичу историю с моим одноклассником Беловым и с пропавшими деньгами.

— Значит, этот Гриша Белов — его племянник? — Задумчиво спросил Константин Викторович.

— Да. А Рыков злопамятный. Сами знаете.

— Знаю, — выдохнул Константин Викторович. — Ладно… Мы попробуем. Сделаем что можем. Но если не получится, что, скорее всего, конец моей работе и твоим тренировкам придет. Вот это задача перед нами возникла конечно. Хоть стой, хоть падай.

Внезапно дверь кабинета директора позади нас распахнулась. Оттуда вышел Рыков. Злой и напряженный, он прошел мимо нас с дядей Костей. Хлопнул дверью спортивного зала. Мы слышали, как там, за ней, Рыков стал зло кричать на своих подопечных.

— Не верите вы в себя, — сказал я, глядя на дверь зала, а не на Константина Викторовича.

— Как это не верю? — Удивился он. — Я ж сказал: попробуем.

— Я не о том. Вы напились из-за Иващенко. Так ведь?

Константин Викторович вздохнул. Отвел взгляд.

— Да, Вова. Из-за него. Я к нему еще раз ездил тогда. Узнал, что остановился он у родственников, но все равно… я испугался с ним разговаривать.

Не ответив сразу, я только понимающе покачал головой.

— Ну что ж, — ответил наконец я. — У нас с вами есть еще один подход.

Наступил июнь. Незаметно бежала трудовая четверть, и каждое утро, до обеда, я бывал в школе. Там мы, привычным делом, выполняли мелкий ремонт: белили стены, носили туда-сюда мебель и даже помогали снимать с туалета старую крышу. Носили посеревший, поросший мхом шиферный лом в большую кучу, за школой.

Были у нас и другие дела: мы стригли кусты, работали в школьном саду и на грядках, ездили полоть длинные шеренги совхозной свеклы.

И так играючи, так задорно у меня вся эта работа выходила, так приятно было мне трудиться в дружном коллективе одноклассников, что каждый день мне казалось — я счастлив. Казалось, что все спокойно, все идет своим чередом. Что все впереди.

Тренировки стали сложными: больше веса, меньше подходов и повторений, чтобы сосредоточиться на силе. Больше тяжелых занятий и меньше дней со средней и легкой нагрузкой. Приходилось много спать и потреблять больше белковых продуктов, чтобы лучше восстанавливаться после тренировок. Иной раз, даже заснуть было сложно от боли в мышцах. Но спать было нужно, чтобы отдыхать и расти. Расти во всех смыслах.

В один из дней, в четверг, у меня был выходной от тренировки. Вернувшись из школы, я остался дома один. Мама была на работе, а бабушка ушла к соседке бабе Наде.

Привычным делом пообедав, я пошел к себе в комнату. Решил почитать что-нибудь на досуге. Когда я шарил взглядом по книжной полке с познавательными советскими журналами и художественной литературой, на глаза мне попалось кое-что интересное.

— А я о нем и забыл, — прошептал я себе под нос.

Потом я потянулся в уголок полки. Там между томиком Чехова и Золотым Теленком Ильфа и Петрова затесался конвертик. Это была та самая записка, которую я нашел в отцовской сумке, когда Константин Викторович вернул мне его вещи.

Присев на свой стул, я стал разворачивать конверт. Внутри меня ждал тетрадный лист в косую линию, полный нестройными буквами рукописного текста.

«Дорогой папа» — успел прочесть я.

— Вова-Вова! — Послышалось за двором.

Меня и раньше звал гулять Глеб или Саша Плюхин, живший на углу и учившийся в параллельном «А» классе. Но теперь голос был другим. Высоким и мелодичным. Меня звала девочка.

Отложив письмо, я вышел на сходни. Заметил, как кто-то топчется у калитки. В ее щелке проглядывался чей-то силуэт.

Торопливо подойдя к воротам, я распахнул калитку.

— Вова! — Встретила меня там обеспокоенная Ксюша Шевелева — та самая девочка-соседка с каре темных волос, что поддерживала меня на «очной ставке».

— Привет, Ксюша.

— Там… Там, на пустыре… Там Глеб с… В общем…

Девочка явно была чем-то взволнована.

— Тихо ты, Ксюш. Не торопись, — успокоил я девчушку.

Девочка выглядела нервной и запыхавшейся. Кажется, ей пришлось бежать сюда, чтобы позвать меня.

— Скажи толком, в чем дело?

— В общем… На пустыре, где все в футбол играют, — начала она. — Глеб с Сашей гуляли. В ножички там играли. А я… А я ходила по соседям собирать макулатуру.

— Что-то случилось на пустыре?

— Да! Там старшие ребята…

Она недоговорила. Обратила взгляд вправо, к своему двору. Я проследил за ним. В распахнутой настежь калитке появился… большой пес. Крупная немецкая овчарка статно вышла за двор. Преисполненная собственного достоинства, она уселась у калитки. Стала с интересом рассматривать окрестности.

— Джульбарс! — Крикнула на нее Ксюша. — Быстро домой!

Пес снисходительно глянул на девочку. Потом лег, устроив морду на лапы.

— Вот вредина какая! Только брата слушается, а его нету!

— Что на пустыре случилось-то? — спросил я.

— В общем, — девочка обеспокоенно глянула на меня. — В общем, я увидела, как на пустырь пришли старшие ребята. А потом стали у Саши велосипед отбирать! Я тут же бросила бумагу и домой. Хотела брата позвать, чтоб он заступился, а Ваня уже с обеда ушел на работу, в гараж! Вот я и прибежала к тебе! Может, ты как-то поможешь? Уговоришь ребят вернуть велосипед? Ты ж целый класс наш уговорил, что денег не брал! Я… Я просто больше не знаю, кого мне позвать!

— Так, — сообразил я быстро. — Пес злой?

— Джульбарс? Да он старый! Ваня ж пограничником служил, ну и когда вернулся из армии, ему Джульбарса отдали с собой. Он хороший, добрый. Спит да ест только. Но команды знает.

— Слушай, Ксюша, — я хмыкнул, кое-что задумав. — А у тебя есть поводок?

— Поводок? Есть. А что?

— Неси. Сейчас мы с Джульбарсом пойдем Сашу с Гришей выручать.

На широком, вытоптанном пустыре, расположившемся на углу квартала, я увидел нескольких ребят. Глеб с Сашей обеспокоенные, опустившие взгляды в землю, о чем-то разговаривали со старшиками лет по пятнадцать-шестнадцать.

Старших пацанов было двое. Один из них, одетый в расклешенные брюки и цветастую рубашку с коротким рукавом, оседлал синебокий мопед «Рига-4». Другой же, темноволосый, одетый в белую футболку с воротником и синие треники, сидел на новеньком зеленом велосипеде «Десна».

Оба парня с ухмылками смотрели на Глеба и Сашу. Хмыкая, что-то им рассказывали.

Я придержал поводок большого пса. Он, натянув кожаный шнур, лениво направился к растущей у дороги подбеленной сливе. Стал обнюхивать ствол.

— Рядом, — строго сказал я. — Рядом, Джульбарс!

Пес обернулся и глянул на меня с явным чувством досады, но все же послушался.

— Вова… Вова, что ты задумал? — Семеня рядом, нервничала Ксюша.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— А если он кого-нибудь покусает? С ним только Ваня гуляет! Если он узнает, что мы взяли Джульбарса, будет ругаться!

— Пес же добрый. Ты сама сказала. Да и Ваня не узнает. Все будет хорошо.

Вместе с овчаром и Ксюшей я повернул к пустырю. Ребята, увидев большую собаку, тут же напряглись. Парень в расклешенных брюках, до того опершийся на руль, даже привстал, уставился на Джульбарса. Глеб с Сашей почти синхронно расширили глаза от удивления, когда овчара заинтересовала вся компания.

Пес, решив обнюхать незнакомых людей, пошел было к парню на мопеде. Я демонстративно легонько натянул поводок.

— Фу, Джульбарс. Нельзя!

— Э малой, — испугался парень с мопедом. — Ты свою собаку-то попридержи!

— Да не переживайте, — улыбнулся я. — Джульбарс у меня воспитанный. Пока команду не получит, кусаться не будет.

Старшики переглянулись.

— Привет, Глеб, — как ни в чем небывало, поздоровался я. — Здорова, Саша.

— П-привет, Вова, — заикнулся Глеб.

Саша только растерянно кивнул.

— Чего вы тут делаете? А. В ножички играете?

Я глянул на расчерченное на земле поле.

— Он точно не кинется? — С подозрением глядя на присевшего у моих ног пса, сказал тот парень, что забрал у Саши Велик.

— О! Саш! А это ж твой велосипед! — Изобразил я удивление. — А че на нем этот расселся, как хозяин?

— Слушай, малой, — вклинился вдруг парень с мопеда. — А не маловат ты таких собак выгуливать? А если он кого-нибудь покусает?

— А твой дружок не нагловат у детей отбирать велосипеды? — Строго спросил я в ответ.

— Да я ж… Да я покататься просто попросил, — попытался оправдаться темноволосый.

— Ты, Тима, уже полчаса на нем катаешься, — обиженно заметил худенький и русоволосый Саша. — И возвращать не спешишь… Все отнекиваешься!

— Так я ж… — Замялся парень, названный Тимой. — На чуть-чуть.

— Саша, он тебе велосипед не отдает? — нахмурился я.

— Да я просто покататься взял! — Торопливо повторил свои слова Тима. — Скажи, Ковыль?

— Ну, — медленно кивнул парень на мопеде, не сводя взгляда с пса.

— Покатался? — Кивнул я на Тиму.

— П-покатался…

— Ну теперь верни.

Парень медленно слез с велика, передал руль робко подошедшему Саше.

— Ну… Нам пора, — глядя не на меня, а на пса, — сказал парень с мопеда, названный Ковылем.

— Да, кажется, вам пора, — сказал я.

Джульбарс же присел возле меня и вывалил большой розовый язык. Принялся торопливо дышать. Он быстро потерял интерес к ребятам, приняв их, кажется, за простую шпану, недостойную внимания такого ветерана.

Ковыль принялся нелепо перебирать ногами, заворачивая свой мопед. Потом оттолкнулся, стал вращать педали, силясь завести двигатель.

— Ты тише! — Крикнул я ему вслед. — Джульбарс у меня пес боевой. Пограничник в отставке. Он очень нервно реагирует, когда слышит гул мотора!

Парень обернулся и тут же освободил педали. Чуть не завалившись набок, все же удержал свой мопед. Озираясь на пса, повел Ригу, идя пешком. Второй, Тима, поторопился убраться за ним следом.

Я проводил взглядом старшеклассников, пока они не скрылись за углом.

— Да что вы, как в землю вросли? Собаку испугались? — с улыбкой сказал я Глебу с Сашей. — Дужульбарс на пенсии. Не кусается он.

— Но ты же сказал, что он боевой, — удивился Саша.

— Если б Вова не сказал, не видеть тебе своего велосипеда, — звонко заметила Ксюша.

— А ведь и правда… Правда, не видать, — прозрел вдруг Глеб. — Вова, ты их надурил, что ли⁈

— Кто хочет Джульбарса погладить? — Сказал я с улыбкой и присел рядом с псом. Запустил пальцы в его густую, маслянистую гриву.

* * *

— Что-то вы долго, — хмуро заметил Гриша Белов, пряча сигарету в кулачке.

Тима с Ковылем завели мопед за гаражи, где уже ждал их Гриша.

— Принес? — Спросил строго Ковыль.

— Принес, — ответил Гриша хмуро.

Гриша достал и передал ребятам пять рублей.

— Молодец, — тут же заулыбался принявший деньги Ковыль. — В следующий раз принесешь деньги послезавтра. Понял?

— Угу… — Промычал Гриша.

— Ну и хорошо. Ты, Гриша, про нашу договоренность не забывай. И свое слово исполняй как надо.

— Исполняю, — буркнул Белов.

— Слышь? — Вклинился Тима. — А Глеб этот, мелкий такой, с твоего ж класса?

— Ну, с моего, — кивнул Гриша. — Зараза, каких поискать, этот Глеб.

— А ты знаешь дружка одного его? Пухлого такого?

— Вова Медведь? — Нахмурил белесые брови Гриша.

— Да черт его знает, как звать. Так знаешь?

— Пухлый, с русыми волосами?

— Ну, — Кивнул Ковыль.

— Ну знаю. А что? — Заинтересовался Гриша.

— Больно много этот пухлый на себя берет, — зло сказал Ковыль. — Надо бы нам с ним как-нибудь переговорить. Где его отыскать можно? Да так, что б при нем егошней собаки не было.

— Какой собаки? — Удивился Гриша.

* * *

Когда мы отвели Джульбарса домой, к Ксюше, я распрощался с ребятами до вечера и пошел к своему двору. Хотелось мне заняться тем, на чем я остановился, до того как меня покричала девочка. Я хотел прочесть записку, которую, выходит, сам написал своему отцу.

Бабушка к тому времени уже вернулась и хлопотала в саду, собирая вишню на компот. Я же пошел в свою комнату. Нахмурился, когда увидел свой ученический стол.

До того на нем лежали старые журналы и газеты, что я почитывал на досуге. Теперь же стол пустовал. Нигде не было и оставленного мною письма.

Я еще раз проверил полку. Даже заглянул в ящики стола, думая, что может засунул письмо туда.

— Да нет же, — сказал я сам себе. — Я помню, что оставил его на столе.

Торопливо выскочив в сад, я позвал:

— Ба! А ты у меня на столе не прибиралась? Не брала с него ничего?

— Оу! Чего⁈ — Крикнула она с того конца сада.

— Говорю, у меня на столе ничего не брала⁈

— А! Сейчас!

Бабушка, поставив железное ведро под вишню, зашагала ко мне.

— На столе говоришь? — Спросила она приблизившись. — Да, брала. Я все старые журналы да бумажки там подобрала, да отдала девчонкам, что макулатуру приходили собирать.

Глава 17

— А что, там было что-то для тебя нужное? — Расстроилась бабушка.

— Было, — вздохнул я с грустноватой улыбкой. — Было кое-что нужное.

Бабушка тоже погрустнела.

— Ну прости, Вова, — сказала она. — Я ж не знала. Меня девчушки позвали, подружки Ксюшкины. Говорят, мол, собираем макулатуру. Ну а я что? Я без задней мысли пособрала старые газеты да журналы. Ну и отдала им все. Знала я, что ты все их поперечитал, и что они тебе ненужные. Я даже и подумать не могла, что среди той бумаги тебе что-то пригодиться может.

— Может, ба. Письмо там было.

— Письмо? — Бабушка удивилась.

— Да. Папино письмо. Которое я ему написал. Нашлось среди его вещей, что хранил у себя дядя Костя.

Бабушка потемнела лицом. Видно было, что она очень расстроена своим поступком.

— Ну я ж не знала…

— Не знала, — согласился я. — И ты не виновата.

— Теперь, наверное, его уже никак и не вернешь, — вздохнула она горько.

— Может, и вернешь, — я задумался. — Давно это было? Давно ты девчатам бумагу отдала?

— Да нет. С полчаса как.

— Ну значит, — я улыбнулся. — Они еще где-то здесь могут ходить. Может, догоню их.

Я направился было во двор, но бабушка меня остановила:

— Вова! Давай я с тобой!

— Зачем это? — Обернулся я.

Бабушка грустно опустила взгляд. Быстро-быстро заморгала. Видимо, глаза ее защипали слезы. Видно было, что очень уж расстроилась она, когда узнала, что выкинула крупицу памяти о моем отце.

— Ну как же… Это ж я виновата, что письмо твое на макулатуру отдала. Давай помогу девчат поискать.

— Ты не виновата, — повторил я. — Ты лучше отдохни. Три часа дня уже. Самое пекло начинается. А как я вернусь, помогу тебе вишню пособирать. Договорились?

Бабушка поджала свои, окруженные паутинками морщин, бледно-розовые губы.

— Ты на меня точно не злишься?

— Точно не злюсь, — улыбнулся я.

— Ну… Ну тогда давай. Я тебя буду на койке ждать, в саду. Надеюсь, еще не поздно письмо возвратить.

— Непоздно, — я хмыкнул и пошел на выход.

Девчат я нашел только через квартал от моего дома. Ксюша со своей подружкой, той самой пухлощекой девочкой по имени Рита, стояли у красного «Москвича» четверки в кузове универсал. Девочки о чем-то весело разговаривали с водителем.

Когда Москвич тронулся и поехал, девочки, погрузившие в машину макулатуру, весело пошли направо, на другую улицу.

— Девчонки! — Крикнул я. — Стойте!

— Вова? — Остановилась первой Ксюша. — А что ты тут делаешь?

Рита глянула на меня и почему-то смутилась. Спрятала взгляд.

— Привет, Володя, — бросила она тихонько.

— Здравствуй, Рита, — подоспел я к ним, — А где ваша макулатура?

— Так, Ритиному папе только что отдали, — пожала плечами Ксюша. — Он на работу едет, и как раз завезет в школу, что мы пособирали. А мы сейчас на второй заход пойдем. А потом в школу.

— Плохо, — я задумался.

— А почему плохо? — Робко спросила Рита.

— В вашей макулатуре могло быть кое-что важное для меня. Скажите, кто к моей бабушке заходил? Ты, Рит?

Пухлощекая девочка, когда мой вопрос коснулся лично ее, аж покраснела. М-да… Кажется, я ей приглянулся. Да только мне сейчас было совсем не до детских романов. У меня на носу соревнования.

— Ну… Ну да. Я.

— Плохо, — задумался я. — Значит, уехало мое письмо.

— Какое письмо? — спросили почти хором, заинтересовавшиеся девчонки.

— Да неважно, — отмахнулся я. — Печально, но ладно. Пойду я.

Я было обернулся, но Рита меня окликнула:

— Вова, а ты на речку завтра пойдешь? На поворот? Там много кто с нашей школы купается. Мы вот, с Ксюшей часто ходим. Завтра тоже пойдем.

— Не знаю, — я улыбнулся. — Не до поворотов мне сейчас, девчонки. А вы купайтесь, загорайте. Вам полезно будет.

Как только я обернулся к дому, сразу увидел третью особу из макулатурного отряда девчонок. Это была Света Кнопина, по прозвищу Кнопка. Девочка выглядела строгой и до ужаса серьезной. Она топала по бровке у границы дороги и несла в руках две большие стопки скрепленной бичевкой макулатуры.

— Кажется, свою подругу вы разгрузить забыли, — улыбнулся я.

— Разгрузить? Да они уже по второму кругу идет, — недовольно заметила Рита. — Выбражала.

— Что, стоите? — Спросила Кнопка, подходя к нам. — Не работается? Ну и стойте. А я буду вместо вас норму перевыполнять, раз уж есть у нас в отряде лентяи.

Ксюша только хмыкнула. Рита отвернулась и обиженно цокнула языком.

— Кнопка, слушай, — решил я попытать удачу. — А нельзя посмотреть у тебя в стопках бумаги кое-что? Бабушка важную для меня записку вам на макулатуру сдала. Вдруг, она у тебя.

Кнопка приподняла темную бровку и уставилась на меня своим темнооким взглядом.

— У твоей бабушки я была, — напомнила Рита. — Хочешь, я, как в школе буду, найду свою макулатуру и посмотрю?

— Да где ты там ее уже найдешь? — Пожал я плечами. Снова обратился к Копке: — Давай расшнуруем. Потом обратно соберем.

Девочка поджала губы.

— Только сильно все не разбрасывай, — сказала она кисловато и положила макулатуру на траву, у дороги.

Долго искать мне не пришлось. Во второй стопке нашлись мои журналы, а между ними письмо.

— И как они у тебя оказались, Кнопка? — Удивилась Рита, глядя, как я собираю макулатуру обратно в стопки.

— Кое-кто, наверно, стопки перепутал, — недовольно заметила Кнопка. — А может, нарочно взял чужую, которая была потяжелее.

Рита покраснела и спрятала взгляд.

— Спасибо, девчат, — я сунул помявшуюся записку в карман. — Спасибо, что помогли.

— Вов? — Окликнула меня Ксюша, когда я пошел домой. — А что это у тебя там, если не секрет? Очень уж нам интересно.

Я обернулся, глянул на застывших на дороге девчат. Все трое с интересом в глазах уставились на меня.

— Письмо папе, — сказал я и потоптал к своему двору.

Я вырвал штангу и подсел под нее. С трудом зафиксировал над головой взятый вес.

— Держать, — строго сказал Константин Викторович. — Держать, говорю! Так. Вставай.

Напрягая укрепившиеся после тренировок ноги и спину, я поднялся со штангой. Потом бросил ее на помост.

— Так, тридцать взяли, — сказал тренер, — теперь идем на тридцать два. Надо вырвать, Володя.

— Уже десятое июля, а я топчусь на тридцати килограммах, — расстегивая атлетический пояс, сказал я недовольно. — Мне надо до конца лета осилить сорок килограммов. А лучше и вовсе все сорок пять, чтобы на толчок много не перекладывать.

— Проходку мы еще не закончили, — сказал тренер устало. — Попробуем сегодня тридцать два килограмма. Если вырвешь…

— Надо попробовать тридцать четыре, — возразил я, отходя от штанги.

Константин Викторович нахмурил брови.

— Вова, зря ты так торопился. Надо последовательно. Надо потихоньку.

— Потихоньку нам к соревнованиям не подготовится, — сказал я и пошел к дальней стене зала, чтобы восстановить пульс.

— Вова, мы и так с тобой лишнюю тренировку добавили по твоему требованию. Теперь еще и по воскресениям тренируемся, — поспешил за мной тренер. — В твоем возрасте — четыре тренировки в неделю это уже много. Да еще и такие тяжелые.

А сегодня, к слову, было как раз воскресенье. В этот день тренироваться мне было удобнее всего. Зал пустовал, и никто не отвлекал от штанги.

— Вы помните, что будет, если мы не справимся? — Сказал я. — Вас отстранят, а меня отправят к Рыкову. Нельзя нам отступать. У нас еще больше полутора месяцев впереди.

Я присел на лавку, стал массировать мышцы на ногах, разгоняя кровь. Тренер опустился рядом. Вздохнул. Потом зашуршал тренерской тетрадью. Раскрыл ее, стал листать.

— Смотри, Вова, — показал он мне тетрадку.

— Ну и что я там не видел? — Улыбнулся я добродушно.

— Ты просто посмотри, — сказал он. — За прошлую тренировку ты в сумме поднял почти пять тонн. Пять! Это много в твоем возрасте! Если продолжишь в том же духе, просто не сможешь восстанавливаться от тренировки к тренировке!

— Вы видите у меня признаки перетренированности? — Спросил я, глядя в глаза тренеру.

— Это очень большой вес за тренировку, Вова. Так, в твоем возрасте тренироваться нельзя, — не сдавался Константин Викторович.

— Видите? — Повторил я.

Константин Викторович внимательно, очень внимательно заглянул мне в лицо.

— Спишь нормально? — Спросил он. — Температуры не бывает?

— Нормально, — сказал я. — Температуры нету. Я много сплю, соблюдаю режим питания. Да и про аптечные средства не забываю.

— Угу, — кивнул Константин Викторович. — Я, кстати, привез там тебе настойку женьшеня. Только ты с ней не перебарщивай. Спиртовая все-таки. Но зато поможет восстановиться.

— Спасибо, — сказал я.

Конечно, из аптеки я принимал, только витамины и добавки, которые помогли бы мне скорее прийти в себя после тренировок. Были это в основном простые аптечные средства, вроде лекарственных настоек адаптогенов, да общие витаминные комплексы для тонуса. Это помогало сохранять бодрость и скорее отдыхать между тренировками.

— Но все же, — вздохнул Константин Викторович. — Зря ты так торопишься. Ты бы поберегся.

— Поберегусь на том свете, — хмыкнул я.

Константин Викторович чуть не привстал от такого ответа. Он заерзал на скамейке, нервно сглотнул.

— Вова. Ты, кажется, увлекся сильно.

— Вспомните себя в молодости, — сказал я. — Разве вы не увлеклись тяжелой атлетикой? Разве не хотелось вам раз за разом рвать вес, становиться все сильнее и лучше самого себя прежнего?

Дядя Костя замолчал, опустив взгляд.

— Я хочу добиться высот в этом спорте, — сказал я. — А еще хочу, чтобы вы мне в этом помогли. Давайте поставим тридцать четыре. Попробую их вырвать.

— Тридцать четыре? Это много. Не вырвешь. Ты еще на тридцати неуверенно себя чувствуешь.

— Надо попробовать.

— Но это будет последний подход на сегодня, — подумав несколько мгновений, решился Константин Викторович.

— Договорились.

Я встал. Мы с тренером быстро добавили на гриф-двадцатку по два килограмма с каждой стороны. Вместе со стоящими там пятерками, получилось как раз тридцать четыре.

Я встал над штангой. Встряхнул натертыми магнезией руками. Потом подсел, взялся за слегка шершавый, стертый за годы работы на нем гриф. Взяв штангу в замок, я вставил спину. Напрягшись, технично снял штангу, а потом рванул ее. Вставил руки, когда вес взлетел над головой. Подсел. А потом почувствовал, как теряю равновесие. Вес был столь сложен для меня, что на миг закружилась голова.

— Держать! — Удивленно крикнул Константин Викторович. — Держать, Володя! Ты ее почти…

Штанга не удержалась и рухнула вперед. Громко грохнулась на помост. Я же опрокинулся на задницу.

Терпеливо поднялся, принял сидячее положение. Тренер остановил покатившуюся штангу руками. Подчиняясь старому суеверию, всех штангистов, обошел, а не переступил снаряд.

Когда я поднялся, то помассировал нывшие запястья.

— Витя, а ты ж ее не испугался, — удивился Константин Викторович. — Мне казалось, что ты веса станешь бояться, а ты все равно почти вырвал.

— Руки слабоваты, и спина тоже, — поднявшись, я потряс руками. — нервная система не готова к такому весу. Я не успел вовремя зафиксировать штангу.

— Ну ты старался, — вздохнул тренер. — И так выше крыши делаешь. Лады. Поехали, наверное, домой. Хватит на сегодня.

— Хватит, — сказал я.

Константин Викторович кивнул.

— Ну, я пойду в кабинет свой схожу. Надо мне кое-что там забрать.

— Самогону я с вами хряпнуть не смогу. Уж извините, — сдержанно рассмеялся я.

— Что? А! Да не! — Он тоже хохотнул. — Там у меня отчетность. С тобой мы хряпнем лет через десять!

— Обязательно.

— Ну ладно. Я пошел. Ты пока делай заминку.

Тренер вышел из зала, а я присел на лавку. Взял свою тренировочную тетрадь. Стал листать. Когда на глаза мне попался свернутый листок папиного письма, я остановился на нем.

— Давно же я его не перечитывал, — сказал я задумчиво.

После того как в начале июня я спас письмо от девчонок-макулатурщиц, я читал его всего раз или два. И всякий раз оно помогало мне двигаться дальше. Помогало работать, сохраняя дисциплину.

«Дорогой папа, — начал я читать про себя. — На соревнования ты уедешь рано, а с тренировки вернешься поздно. Наверно, я уже засну. Поэтому пишу тебе это письмо, чтобы пожелать тебе удачи и сказать, что ты у меня самый сильный и займешь самое первое место. А у меня завтра контрольная! Очень сложная. Дроби вообще очень сложные. Ты знаешь, что математика для меня всегда сложная. Сегодня перед тем, как написать тебе это письмо, я повторял тему перед контрольной. Мне было так сложно, что всегда хотелось бросить и пойти спать. А потом я вспомнил, что ты всегда говорил мне: нужно делать, если даже сложно. Даже через силу. Что нужно никогда не сдаваться и всегда доводить все, за что взялся, до конца. Это и делает мужчину мужчиной. Я знаю, что ты всегда только так и делаешь. Что никогда не сдаешься. Я тоже не сдаюсь. Если даже мне будет очень сложно на этой контрольной, я все равно буду стараться изо всех сил. Я хочу быть как ты, папа. Хочу быть самым сильным и самым упорным. Люблю тебя.»

Оторвавшись от незамысловатых детских слов, я улыбнулся. Они меня вдохновляли. Нет, внутренних, душевных сил у меня и самого было достаточно. Тут дело в другом. Мне казалось, я стал потихоньку понимать, почему я попал сюда, в это время и в это тело. Казалось, что так распорядилась судьба. Что я оказался тут, в этом сломленном после гибели отца мальчишке только для того, чтобы исполнить его мечту. Чтобы стать сильным. Чтобы стать упорным. Чтобы стать тем, кем он всегда мечтал. Мне это по плечу, и я исполню мечту мальчика.

Перевернув записку, я прочитал там два слова, которые оставил своему сыну отец. Своим размашистым, крупным почерком он написал их, чтобы, когда вернется, передашь мальчику и свое послание. Чтобы сказать ему, что он может добиться всего, чего захочет.

«Обязательно станешь!» — гласило послание отца.

Свои слова Сергей Медведь жирно подчеркнул двумя линиями. Важность их отметил тремя восклицательными знаками. Да только Володе, своему сыну, передать эти слова так и не успел.

С улыбкой я вложил письмо между страницами тетради. Закрыв, оставил ее на лавке и встал. Принялся снова застегивать гимнастический пояс. А потом пошел к штанге.

Постояв немного у снаряда, за всю мою жизнь ставшего мне и товарищем, и главным соперником, я решился. Перебрав штангу, добавил до тридцати пяти. А потом приготовился рвать.

— Вова, ну ты где там? — Вошел в зал тренер, держа под мышкой свой рабочий журнал. — Делаешь заминку?

Когда он заметил, что я собираюсь вновь подойти, то замер с интересом. Нахмурил брови.

Я снял штангу, с легкостью сделал тягу всем телом, подводя гриф к поясу. Рвануть получилось гораздо сложнее, чем в прошлый раз. Большое усилие понадобилось, чтобы отправить штангу по правильной траектории. Потом доли секунды облегчения и снова тяжесть.

На миг мне даже показалось, что я боюсь веса. В голове промелькнуло:

«Отпусти! Отбрось ее немедленно! Ты не справишься!»

Одной только силой воли я подавил в себе острое желание просто «убежать» от штанги. Спрятаться от нее как можно дальше, чтобы мне никогда больше не приходилось рвать такой сложный для тельца двенадцатилетнего едва тренированного мальчишки вес.

Я поднырнул под штангу и жестко зафиксировал ее над головой. Пошатнувшись, замер в седе.

— Держи, — вдруг изумился тренер. — Держи! Давай, Вова, держи!

А потом я понял, что штангу ведет назад. Что ослабшая спина не в силах выдержать эту статическую нагрузку.

«Держать, — промелькнуло в голове. — Держать!»

— Держать, Вова! — Кричал в такт моим мыслям тренер, аж присев от волнения. — Держать!

Штанга медленно пошла назад, выворачивая мне руки в плечах.

«Держать, — подумал я, борясь с собственными мышцами изо всех сил. — Держать, Вова! Ты выдержишь! Я выдержу!»

— Бросай! Бросай! — Крикнул мне вдруг тренер, — сейчас на себя ее опрокинешь! Бросай, кому сказано⁈

Глава 18

— Бросай, Вова! — Крикнул Константин Викторович.

Я не бросил. Сконцентрировавшись на весе, на мышцах собственного тела, которые уже неплохо чувствовал, я смог удержать равновесие: подался слегка вперед, чтобы штанга, ушедшая было назад, оказалась над серединой стопы. В конце концов, я усидел.

— Что тут у вас случилось? — Вошел в спортивный зал директор Алексей Владимирович. — Чего вы кричите тут?

Когда он увидел, как я держу над головой тридцать пять килограммов, то, заинтересовавшись, замолчал. Директор нахмурился, весь обратившись во внимание, и стал ждать, что же будет дальше.

— Вставай, — сказал напряженный, словно струна, Константин Викторович.

Я медленно, чувствуя натугу всех мышц, чувствуя как вес штанги, составлявший больше половины моего собственного веса, давит, сковывает руки, спину, отдается в ногах.

Когда я стал подниматься, ощутил, как освобожденные от статического напряжения, задрожали бицепсы бедер, распрямляя ноги. В икрах, стопах, с силой давивших на помост, заболели мышцы.

Я поднялся, воздев над головой штангу.

Константин Викторович, аж присевший от эмоций, переполнявших его, выпрямился. Улыбнулся радостно. А потом проговорил:

— Вес взят, Вова. Вес взят.

Август в этом году был жарким. Солнце, хоть и меньше времени проводило теперь на небе, все равно нещадно сушило, и низенькая травка, растущая во дворе спортшколы, пожелтела.

Я прислушался, к тому, как тянутся мышцы на руках, как земное притяжение распрямляет позвоночник. Покрутившись корпусом, я хрустнул спиной. Повисев на турнике еще, спрыгнул, только когда почувствовал, как горят мышцы на предплечьях и сухожилия в пальцах.

— Ну что, Вова⁈ — Крикнул мне Константин Викторович, взошедший на стадион по небольшой тропинке, бегущий от двора и спортзалов школы. — Закончил⁈

— Ну!

— Тогда переодевайся! Я тебя на мотоцикле ждать буду!

— Хорошо!

Сегодня на тренировке мы продлевали проходку на толчок. В ней я смог толкнуть сорок семь килограммов. Больше собственного веса, который я снизил до сорока пяти. И того, в сумме у меня уже хватало на третий юношеский. А ведь до соревнований оставалось еще три недели.

Тело мальчика прогрессировало активно, как я ожидал. Так всегда бывает, когда нетренированный человек начинает активно заниматься. Первые несколько месяцев — полгода результат возрастает на глазах.

Видя мои результаты, Константин Викторович тоже успокоился. Он больше не нервничал, как раньше, а вел себя уверенно и спокойно. Понимал, что все у нас получается, что разряд на соревнованиях будет взят, как надо.

Однако нередко я видел Константина Викторовича грустным. Все близились соревнования, и все ближе был день его встречи со старым другом. Тренер явно переживал по этому поводу, хотя и старался не показывать своих чувств.

А я, к слову, уже думал о новых спортивных вершинах. Если так пойдет, я скоро и с Маратом смогу тягаться.

Лишний жирок я сбросил и постройнел. Круглое лицо мое вытянулось и обрело по-детски тонкие, но все еще мягкие черты. М-да… Удивятся же одноклассники, с кем я не виделся за лето, когда я приду в школу. Может, даже не узнают.

Я вошел в здание школы и направился в опустевшую к этому времени раздевалку. Найдя на лавке, под длинной, во всю стену, деревянной вешалкой для одежды свою сумку, стал стягивать влажную от пота футболку. Потом сел, снял поношенные тренировками школьные туфли. Опустился за тапочками. И тут же нахмурился. Нахмурился, потому что заметил кое-что неожиданное.

Из-под лавки выглядывала пачка таблеток. Я с ходу прочел их название и поднял упаковку.

— Метандростенолон, — проговорил я название на упаковке. — Вот ты, зараза, и попался.

Пачка была открытой, а пластинки внутри освобождены от таблеток наполовину. Я сунул содержимое пачки обратно. Когда дверь в раздевалку открылась и на пороге появился Вадим Сергеевич, я не удивился.

Увидев меня, он тут же нахмурился. В его глазах проявилась смесь неожиданности и злости.

— А ты витаминов моих тут не видал? — Спросил в несвойственной ему, мягкой манере.

— Нет, — тут же солгал я, спрятав найденное доказательство.

— А что ты там прячешь? Я видел, что ты что-то спрятал. Белую пачку такую.

Поняв, что выкручиваться поздно, я глянул на Рыкова волком. Показал пачку.

— Да, вот они — изобразил он растерянный вид и заговорил неожиданно добродушно: — витамины спортивные потерял. Это для ребят. Верни, пожалуйста.

Не ответив, я хмыкнул.

Он направился ко мне.

— Ты, Вова, молодец. Трех месяцев не прошло, а ты вон как преобразился. Вымахал, похудел. Да и за результатами твоими я наблюдал. Хорошо идешь.

— Вы грозились, что меня от штанги будет тошнить, если я к вам в группу попаду, — сказал я, поднявшись со скамейки.

— Да то дело былое, — улыбнулся он. — Зол я был тогда на тебя. Хотел заступиться за племянника. Я же знаю, какие у вас с ним отношения тяжелые в школе. А так нельзя. Вы спортсмены оба. Должны друг друга защищать. За друг друга горой стоять. Отдай витамины, Вова. Пожалуйста.

Я спрятал пачку за спину и отошел на шаг, когда Вадим Сергеевич потянулся за ней.

— Отдай, — изменился он в лице.

— Я знаю, что вы пичкали своих ребят метаном, — сказал я. — Анаболиками. Вроде угомонились, пока мы тут тренировались, а сейчас снова за старое?

— Что за глупости? — Строго сказал он. — Это витамины. Дорогие очень. Отдай, говорю.

— Я читать умею. Это метан.

— Вова, — неприятно скривил губы тренер, — отдай по-хорошему.

— Раньше мы молчали, потому что доказательств не было, — сказал я. — А теперь вот они. Налицо.

На миг физиономию Рыкова искозил страх. Однако он быстро взял себя в руки.

— Отдай, зараза мелкая, — протянул он сквозь зубы.

Я не мешкал, а тут же рванулся к выходу, стиснув пачку в руках. Вадим Сергеевич кинулся следом.

Когда до выхода оставалась пара метров, я почувствовал, как крепкая мужская рука стискивает мне плечо.

— Ану отдай!

Рванув меня к себе лицом, Рыков вцепился мне в руку. Я тут же нарочно выронил таблетки, а когда пачка упала мне под ноги, стал топтать ее изо всех сил.

— Ах ты говнюк! — Крикнул Рыков и оттолкнул меня.

Деревянный пол больно ударил меня в спину и затылок. На миг даже голову прошибло болью.

— Хрен вам, а не таблетки, — сказал я, поднимаясь на локте.

Взбешенный Рыков уже вытряхивал содержимое пачки себе в руку. Увидев в пластинках одну только труху, бросил на меня злобный взгляд.

— Сученышь, — прошипел он, а потом быстро вышел из раздевалки.

Я вскочил и последовал за ним.

— А куда это Вадим Сергеевич так побежал? — Услышал я, когда вышел в коридор.

— Не знаю. По делам, наверное.

Почти сразу я наткнулся на ребят. Это были Сергей, Тима и Марат со своим пухлым другом по имени Егор. Ребята, видимо, закрывали за собой зал после тренировки и теперь шли сдавать ключи.

— Вы выпили таблетки? — Спросил я у них тут же.

— Чего? — Нахмурил брови Марат. — А твое какое дело?

— Я еще нет, — туповато улыбнулся пухлый Егор и показал мне раскрытую ладошку.

На ней примостились четыре белые таблетки.

— Нам Рыков только недавно стал снова витамины давать. — Со странной гордостью заявил он.

— Не пей. Это не витамины, а анаболики. Метан. От них у вас к двадцати годам начнутся проблемы со здоровьем. Ясно?

— Что? — Удивился Сережа. — Зачем Вадиму Сергеевичу нам давать отраву?

— Потому что от нее сила растет, — не отступал я. — Силовые показатели увеличиваются, веса тоже. Он на вас ездит, как на лошадках, чтобы рисовать себе циферки красивые.

— Че? — Нахмурился Мурат. — Кончай свистеть! Вадим Сергеевич не стал бы нам давать какую-нибудь дрянь!

— Можешь не верить, — покачал я головой. — Но тебе же хуже.

Ребята с сомнением переглянулись. Егор тревожно поглядел на таблетки.

— Откуда ты знаешь? — Спросил Тимофей.

В светлоглазом взгляде мальчика читалось недоверие.

— В прошлый раз Вова посоветовал мне их не принимать, — серьезно сказал Сергей.

— Я только что нашел таблетки Рыкова в раздевалке, но тренер отобрал их. Потому и убежал скорее прочь, что попался. Там он вам их и раздавал, да?

Никто не ответил. Мальчишки только мялись на месте.

— Он потребовал вернуть их. А я растоптал.

— Врешь… — Прошипел Маратик. — Ты просто Вадима Сергеевича не любишь! Не нравится он тебе, вот ты на него и наговариваешь!

— Он вас гробит, Марат, — холодно ответил я.

— Замолчи, — Марат выступил вперед. — Хватит на Рыкова наговаривать! Хватит про него грязь разводить!

— Повторяю, не пейте таблетки, — сказал я.

— Молчи! — Киркнул Марат.

— Не веришь, делай что хочешь, — повторил я. — Но предупреждаю…

Я недоговорил, потому что Марат сорвался и толкнул меня в грудь. Не мешкая, я ответил тем же.

— Э! — Крикнул Сережа, когда Марат кинулся на меня с кулаками.

Он схватил чернявого мальчишку, но тут же схлопотал от него в глаз. Удивившийся этому Сережа отшатнулся. Но потом и сам кинулся в драку.

Мы с Маратом схватились. На Сережу налетел Егор, и они стали бороться, топчась посреди коридора.

— Хватит… — Шипел Марат. — Хватит брехать уже! Я тебе щас шею намылю!

— Вы че творите⁈ — Кричал Тима, мечась между нами. — Да нас же всех со школы попрут!

Марат был сильным. Он схватил меня за шею так, что аж хрустнуло. Зажав словно тисками, дернул, заваливая на пол. Я не растерялся. Потянул его за одежду и Марат упал следом. Теперь уже я обхватил его голову, силясь уложить крепкого мальчишку на лопатки.

— Вы че тут устроили⁈ — Раздался зычный женский голос.

Все знали этот голос. Мы, все как один прекратив драку, синхронно подняли головы. Это была уборщица Сталина Геннадьевна. Крупная женщина за пятьдесят, он пользовалась серьезным авторитетом в школе, в основном из-за своего сурового и напористого характера. Даже директор покорно выходил из кабинета, когда Сталина Геннадьевна начинала мыть там полы, а нахальный Рыков вел себя с ней вежливо. Был, что называется, ниже травы тише воды в ее присутствии.

— Чего вы вытворяете, засранцы⁈ Все полы мне исчеркали!

— И-извините, Сталина Геннадьевна, — виновато пробурчал Маратик, оказавшийся подо мной.

Я отпустил Марата, молча встал на колени, поднял руки, мол, все, больше не дерусь.

Сережа, Егор и Тима просто замерли, уставившись на нее испуганными взглядами.

— А ну, пошли отседава, пока я не сказала кому надо, что вы в коридорах безобразничаете!

Мальчишки виновато вышли из школы, один за другим бросая Сталине Геннадьевне «Извините». Я же только улыбнулся уборщице.

— А ты чего улыбаешься, сорванец? — Удивилась она.

— Спасибо, что остановили весь этот кавардак, — ответил я. — До свидания.

— Чего ты так долго? — Спросил у меня дядя Костя, когда я подошел к его мотоциклу.

Я вкратце рассказал ему, что произошло. Остальные ребята же, остались на стадионе. Я видел, как они сели на трибуны. Стали, видимо, обсуждать мои слова.

— То-то Рыков так со двора вылетел, — задумался Константин Викторович. — Как ужаленный. И злой как собака.

— Он знает, что мы его поймали, — покачал я головой. — Теперь пути назад у нас нету. Надо идти в контору Машиностроителя. Рассказать все. Я буду свидетелем.

— Поздно уже, — Константин Викторович глянул на часы. — В конторе спортивного общества никого не будет. Закончился рабочий день. А потом выходные начинаются. Да и, сам знаешь, директор наш в отпуске, в санаторий уехал. Будет только к сентябрю. Да и половина работников конторы в отпусках. Председатель вообще на спортивных сборах в лагере. Если даже мы все расскажем, дело сразу так просто в оборот не пустят. Тем более, все по-прежнему — наше слово, против егошнего.

— Надо попытаться, — сказал я. — Потому как теперь Рыков так просто это дело не оставит.

* * *

Суббота. Утро следующего дня

— Да Вадим, — сказал, кивнув Петр Гришковец, зам председателя спортивного общества «Машиностроитель», мастер спорта по тяжелой атлетике, судья по спорту первой категории, — слышал я про этого Вову Медведя. Алексей Владимирович как-то рассказывал нам о нем на совещании. Говорил, мальчик подает надежды.

Во второй половине августа по утрам, особенно ранним, уже бывало прохладно. Этим утром тоже было прохладно. Даже зябко.

Зябкостью в основном веяло от широких совхозных озер, огромными зеркалами развернувшихся перед Рыковым и его давним другом, а потом и родственником Петром Николаевичем.

— Странно, что ты его, Петр Николаич, хвалишь, — сказал Рыков, наблюдая за носиком поплавка, торчащим из зеленоватой глади озера. — Папка его тебе, в свое время, немало крови попил.

— М-да… — Вздохнул Петр Николаевич, и сосредоточил взгляд на поплавке. — О! Клюет.

Его поплавок с высоким древком стал прыгать, а потом и вовсе ушел под воду.

— Подсекай, — буркнул ему Вадим Рыков.

Петр Николаевич дернул удочкой. Из воды вырвался, хлещущий всем телом карасик. Судья качнул удочкой в свою сторону, поймал рыбешку и принялся снимать с крючка.

— Хороший, — довольно улыбнулся он, — больше ладошки.

— Ну. Давай его в садок.

Отправив рыбку в длинный садок, скинутый с обрывистого берега в воду, Петр Николаевич принялся поправлять наживку.

— Талантливый был, этот Серега Медведь, — проговорил судья. — Тело от природы крепкое. Будто под тяжести заточенное. Пришел бы в тяжелую атлетику лет в четырнадцать, а не в двадцать пять, как у него вышло, смог бы пойти на международный уровень.

— Странный ты, Петр Николаевич, — недовольно заговорил Рыков, отводя поплавок немного в сторону. — Сколько тебе Серега гадостей сделал, а ты его хвалишь.

— Не, Вадим, ты не путай, — возразил Гришковец. — Одно дело — объективная оценка спортсмена, другое — мое к нему личное отношение. А ты знаешь, как я к ихнему семейству отношусь.

Вадим и правда знал. Помнил он рассказы о том, как лет пять назад, на весь «Машиностроитель» гремел скандал между Гришковцом и Медведем. Тогда Сергей обвинил Гришковца в нечестном судействе. В том, что он, используя правила судейства, заваливал спортсменов, кто был ему неприятен, или просто на цыпочках перед зампредседателя не ходил, не стелился. И Сергей не унимался, стараясь сместить Гришковца с должности.

Спасало последнего только одно — трагическая смерть Медведя в аварии, перед межобластными соревнованиями.

Знал также Вадим и то, что Медведь обвинял Гришковца за дело. Что на важных соревнованиях, тот и правда подсуживал нужным спортсменам и валил неугодных. Естественно, за взятки. И при этом, под покровительством первого зама Коваленко, чувствовал Гришковец себя вполне вольготно. Вадим все знал и не осуждал Гришковца. Не осуждал по двум причинам: во-первых, Гришковец был его тестем, а во-вторых, всякий раз, (хотя бывало это в последние годы и нечасто) когда Петр Николаевич сидел в судейской коллегии, ребята Рыкова занимали призовые места.

— Был этот Серега Медведь последней сволочью, — буднично проговорил Гришковец. — Сволочью, что даже своего места не знает. Никакого у него чувства такта не было. Не уважал он авторитетов. Не уважал людей, кто своими талантами высоко забрался по карьере.

— Мальчишка его такой же, — сказал Рыков. — Мне дерзит, в кабинет директора входит без приглашения, в общем, как так и надо.

— М-да… Яблочко от яблони. Так что ты говоришь? Он с этим старым дураком Костей Перегудиным замахнулись на разряд? Да еще всего за лето?

— Ага, — хмыкнул Рыков. — Мальчишка мечтает о большом спорте. Сейчас на ноги встанет, опериться, и, глядишь, пойдет по стопам отца.

— Горластый, значит? — Глянул Гришковец на Рыкова.

— Еще какой. Может лишнего разболтать. Точно на рожон полезет, — ответил тренер, припоминая вчерашний случай в раздевалке.

— Ну лады, — кивнул судья. — Раз уж ты просишь, Вадим, помогу я тебе с этим маленьким прохвостом. А в сентябре на соревнованиях, не видать ему никакого разряда. Будь уверен.

* * *

— Все у нас в отпусках да отъездах, — проговорила молоденькая комсомолка, работающая в конторе машинисткой, — но раз у вас очень важный вопрос, думаю, зам вас примет.

Руководство спортивного общества «Машиностроитель» заседало в П-образной трехэтажной конторе, расположившейся неподалеку от самой громады машиностроительного завода. Правое ее крыло занимал профсоюз. Почти весь третий этаж отдали городской ячейке комсомола, а два этажа левого были конторой спортивного общества «Машиностроитель».

Я все же уговорил Константина Викторовича сходить в понедельник в СО, чтобы написать заявление по поводу Рыкова. Теперь его дела с анаболиками нельзя было оставлять просто так. Нужно принять какие-то меры немедленно. Иначе Рыков сделает ход первым. А может быть, уже сделал.

Хотя дядя Костя и упирался, но я все же убедил его взять меня с собой. Все же, именно я застукал Рыкова с таблетками.

Машинистка проводила нас по длинному коридору второго этажа.

— Вам сюда, — сказала девушка, указав на дверь. — Подождите, я сейчас спрошу. Может, она занят.

Девушка постучала и заглянула за дверь. Потом и вовсе исчезла в кабинете, закрыв за собой вход.

— М-да… — Проговорил Константин Викторович. — который явно волновался. — Плохое у меня предчувствие. Очень плохое.

— Почему? — Спросил я.

Вдруг комсомолка вышла из кабинета, снова прикрыв за собой дверь.

— Все хорошо, — улыбнулась она. — Гришковец сейчас вас примет.

Глава 19

— Можно заходить? — Спросил я.

— Да-да! Конечно, — поторопилась ответить девушка. — Проходите. Ну, я пойду. До свидания. У меня еще работа!

Девушка уцокала на своих низеньких каблучках прочь. Константин Викторович проводил ее тяжелым и хмурым взглядом.

— Хреново дело, — признался он.

— Почему?

— Потому что про Гришковца нехорошие слухи ходили раньше. Он часто служил судьей-рефери на соревнованиях. Причем главным. Следил за правильностью исполнения подходов. Ну и поговаривали, спортсменов заваливал. А кому надо — подсуживал.

— Слухи, надо думать, не подтвердились? — задумал я.

— Верно. Он до сих пор зампред в Машиностроителе. Ну и, иной раз, соревнования судит. Папка твой так и не смог доказать, что он нечестный судья. Говорят, в сентябре ваши межрайонные тоже будет судить.

— Мой отец? — Нахмурил я брови.

— Ну… Ну ладно, пойдем, — поторопился перевести тему Константин Викторович. — Чего мы тут шепчемся, как заговорщики?

Тренер схватился было за ручку двери, но я потянул его за рукав рубашки.

— Расскажите мне потом, что там было между отцом и этим Гришковцом.

Константин Викторович покивал.

— Расскажу. Ох… Не верю я этому Гришковцу. Он плохой человек. Не дождешься от него помощи с Рыковым.

Тренер было замялся. Добавил:

— Мож, не пойдем, а?

— Пойдем, — решил я.

— Зачем, Вова? Толку от этого?

— Если он будет судить соревнования, хочу на него посмотреть.

Константин Викторович чуть-чуть погодя, кивнул. Потом открыл дверь, и мы вошли.

В широком кабинете, за большим налаченным столом сидел крупный мужчина. Одетый в белую в мелкой клеточке рубашку, он что-то писал на документе, отпечатанном машинкой.

У мужчины было вытянутое лицо с полноватыми щеками и пышная, тронутая сединой шевелюра. Крупные его руки говорили о былой спортивной карьере. Большой живот — свидетельство возраста и долгой сидячей работы, натягивал рубашку.

— А, Константин Викторович? — Подняв взгляд, он узнал моего тренера. — Проходите-проходите. Чего вы хотели? Лена говорила, у вас что-то строчное. А кто это с вами?

Мужчина натянуто улыбнулся, однако взгляд его оставался странным. Каким-то пренебрежительным, что ли. Он явно только пытался изобразить свое приветливое настроение.

— Володя Медведь меня зовут, — сказал я.

— А! Медведь? Наслышан-наслышан. Я был знаком с твоим папой. Он был отличным спортсменом. Соболезную твоей потере, Вова.

— Спасибо, — суховато ответил я.

— Вы присаживайтесь-присаживайтесь!

Мы взяли стулья, стоявшие у стены, поставили перед замовским столом. Уселись.

— Ну так, Костя, по какому ты вопросу? — Гришковец показал в улыбке большие, похожие на конские, зубы.

Гришковец улыбался нам, но этот его взгляд… Было в нем что-то странное. Что-то говорившее о том, что он ждет от нас совершенно определенных слов. Что уже знает, что мы ему принесли. Нам остается только это проговорить.

— Мы хотели бы… — Открыл было род Константин Викторович.

— Я о вас много слышал, — перебил я Константина Викторовича. — Рад познакомиться.

Конечно, мне пришлось слукавить. После слов Константина Викторовича я стал относиться к этому мужчине с подозрением. А, как только увидел Гришковца сам, он мне сразу не понравился. С этим человеком явно не стоило разговаривать о делишках Рыкова. Окончательно я убедился в этом выводе, когда увидел кое-что интересное у него за спиной.

— Надеюсь, только хорошее, — разулыбался Гришковец. — Я ведь, Вова, дружил с твоим папой. Не одни соревнования мы вместе прошли: я у помоста, а она на нем. Много теплых воспоминаний твой папа мне оставил.

Гришковец улыбался, произнося эти слова. Однако взгляд его глаз оставался холодным и совсем, против тона речи, неприветливым.

— Я очень рад, — вновь суховато ответил я. — Скажите, вы будете судить грядущие межрайонные соревнования среди юниоров, что пройдут в сентябре?

Гришковец едва заметно свел пушистые брови к переносице. Потом приподнял их, состроив добродушное выражение.

— Я думал, вы пришли ко мне по какому-то важному вопросу. По какому? У меня, знаете ли, немало дел сейчас накопилось. Простите, если я покажусь вам совсем невежливым, но просто так мне болтать сейчас совсем не с руки.

Константин Викторович глянул на меня. Я едва заметно качнул ему головой.

— Красивая, — улыбнулся я, глядя на большую черно-белую фотографию, висящую в рамке за спиной Гришковца.

Фотография изображала портрет обнявшихся молодых. Жених и невеста смотрели на зрителя своими темными глазами. Невесту — миловидную девушку, я не знал. Женихом же был Рыков.

Гришковец обернулся, проследив за моим взглядом.

— А… да… — Почему-то растерялся он. — Это моя дочка.

— А вон то не Вадим Сергеевич? — Кивнул я. — Тренер наш, из Надежды.

— Да, — Гришковец снова посмотрел на нас, но теперь, кажется, он взял себя в руки и снова сделался приветливым. — Он самый. Зять мой. Так, что вы хотели?

— Я хотел посмотреть на старого друга моего папы, — ответил я. — Ну вот и посмотрел. И созрел у меня вот такой вопрос: никого не смущает, что вы судите на соревнованиях подопечных вашего же зятя, Вадима Рыкова?

Гришковец изобразил удивление, однако его глаза остались холодными.

— Вова, че ты такое говоришь?

Константин Викторович бросил взгляд сначала на Гришковца, потом на меня. Едва заметно засопел от нервов.

— Просто спрашиваю, — прикинулся я дурачком. — Разве так можно? Я вот думал, что нет.

— Если судья авторитетный и имеет достаточно высокий ранг, а его решения не вызывают сомнений, то можно, — растолковал мне, как маленькому, Гришковец.

— Очень хорошо, — сказал я и встал. — Именно это я и хотел узнать. До свидания.

Растерявшийся Константин Викторович встал следом.

— Неужели только это? — Спросил Гришковец, когда мы направились к выходу. — Мне казалось, ваше дело гораздо более важное. Связанное со здоровьем воспитанников нашей спортшколы…

— Ничего подобного, — я обернулся, ожидая, когда Константин Викторович откроет дверь. — Я просто хотел познакомиться с другом моего папы, когда сам начал заниматься тяжелой атлетикой. Вот и познакомился.

— … А может быть, с пьянством на рабочем месте, или драками в школьных коридорах, — неожиданно холодным тоном докончил Гришковец.

Константин Викторович замер от удивления. Я же, не растерялся:

— Может быть. А может быть, с покровительством судьями недобросовестных тренеров. До свидания, уважаемый…

Я глянул на Константина Викторовича.

— Петр Николаевич, — подсказал дядя Костя.

— Уважаемый Петр Николаевич.

— Удачи на соревнованиях, Вова, — сказал он ледяным тоном.

— И вам тоже удачи в вашей работе, — ответил я не менее колко.

Мы покинули кабинет.

— Они заодно, — сказал я. — Сейчас ваш друг Иващенко может стать нашим единственным союзником.

— Гришковец будет выгораживать Рыкова всеми силами, — согласился Константин Викторович, когда мы направились по коридору к лестнице. — Но Максима в руководстве общества точно послушают. Его слово весомое.

— Весомое, — согласился я, а потом замер и остановил тренера за рукав. — Но и ваше не менее весомое.

— Мое?

— Да. Потому что именно вы и сможете уговорить Иващенко помочь нам с Рыковым.

— Ну как тебе? Нравится? — Спросила Мама, сидя на диване в большой комнате.

Бабушка примостилась в деревянном кресле с мягкой спинкой и сидением, что стояло у тумбы с приемником.

Я погладил приятную ткань новой школьной формы, тронул блестящую пуговку на курточке.

— Отлично, — улыбнулся я. — В самый раз. В школу пойду во всеоружии.

— Ты за лето очень скинул, — улыбнулась мама, — вытянулся.

— Ага, как на дрожжах, — сказала бабушка. — Вон как в плечах за три месяца раздался. О-го-го!

— Спасибо, — улыбнулся я.

Бабушка с Мамой заговорщически переглянулись.

— А у нас для тебя еще кое-что есть, — вдруг сказала мама. — Щас. Щас принесу.

Я заинтересовался. Бабушке даже заерзала в кресле от нетерпения. Мама вернулась из своей комнаты быстро.

— Я знаю, Вова, что ты не очень любишь мерить разную одежду, но это, тебе точно должно понравиться.

Она вышла, спрятав что-то за спиной.

— Это что? Какой-то подарок? — Удивился я. — День рождения у меня уже прошел.

— Ну и что, — разулыбалась бабушка.

— Мы с бабушкой долго думали, решали. Ну и решили, — мама как-то нетерпеливо помялась на месте, словно бы подбирая слова. — В общем, вот.

Она показала мне спрятанные до этого за спиной руки. В одной оказалось аккуратно сложенное красное спортивное трико. В другой… новенькие кожаные штангетки. Красно-белые, с широким ремешком они висели, связанные за шнурки.

— Вот этого я правда не ожидал, — улыбнулся я. — Вот это удивили.

— Может, примеришь? — Спросила Мама.

Я взял трико и штангетки. Положил обувь у ног.

— Я думал, ты против тяжелой атлетики, — сказал я, хитровато ухмыльнувшись.

— Я… — не сразу решилась мама, потом глянула на бабушку, как бы ища поддержки. — Я поняла, что ты был прав, а я нет. Понимаешь, сынок. Когда я увидела, как ты стараешься, какие успехи делаешь, меня за тебя такая гордость взяла… Такая…

Мамины глаза заблестели, и она даже отвернулась, стараясь не показывать своих слез.

— В общем… Ты был прав, Вова. Дело тут было ни в какой ни в атлетике. Просто так вышло. Просто такая уж судьба. А у тебя теперь будет другая. Ты вон как изменился за три месяца. И я поняла, что ты свою судьбу сам можешь сделать. Такую, какая тебе самому ближе.

— Я рад, что вы больше не против моих тренировок, — я улыбнулся.

— Не против, Вова, — мама не удержала слезу, и та скользнула по ее румяной щеке. Женщина быстро утерла ее тыльной стороной ладони. — Мы больше не против.

Большие межрайонные соревнования начались в первое воскресенье сентября. Участвовали в них три района: Новокубанский, Усть-Кубанский, и спортсмены из города Армавира. Там же, в Армавире, и проводились соревнования.

Принимала их детско-юношеская спортивная школа олимпийского резерва номер семь. Участвовали несколько потоков по возрастам: от двенадцати до шестнадцати лет, и по весовым категориям: от легчайшей до полутяжелой.

Соревнования растянулись на несколько недель. Первым потоком шли ребята постарше, во второе воскресенье сентября пришло и наше время.

Школьный автобус привез спортсменов из надежды к десяти часам утра. Соревнования же должны были начаться в двенадцать. За два часа до выхода на представление всех спортсменов, которых сегодня набралось не менее сорока человек, нам предстояло взвешивание и регистрация заявленных весов. Конечно, из нашего возраста и категории, это был только первый поток. Всех атлетов за один день не принять.

После, все мы собрались в просторном спортивном зале для волейбола. Тут, на возвышении, стоял сооруженный заранее помост, разместили места для судей-рефери, а также столы для жюри и прочего персонала соревнований.

Под места для зрителей использовали длинные деревянные лавки, которыми спортивный зал был заставлен до самого выхода. Людей и правда было много: родители и одноклассники маленьких атлетов пришли посмотреть на их выступления.

На представлении мы вышли в спортзал, выстроились перед помостом. Секретарем соревнований был Иващенко, он же возглавлял жюри. Он стал представлять всех атлетов, называя их фамилии и принадлежность к району, в котором те проживают. Каждый из нас, при этом, выходил из строя, встречаемый всеобщими аплодисментами.

Когда вышел я, мой взгляд упал на сидящего в первом зрительском ряду Константина Викторовича. Тренер явно переживал. Он ерзал на своем месте, нервно шевелился, поглядывая на стоявшего к нему спиной Иващенко.

— Ну что, — сказал Константин Викторович, когда мы встретились с ним в полной народу комнате для разминки. — Вес я заявил. Рывок начнешь с тридцати пяти, как и планировали. Ну а толчок… Зря ты меня уговорил сразу полтинник заявить. Надо было постепенно. Начать с сорока семи, например.

— Вы поговорили с Максимом Валерьевичем? — Спросил я, сидя на лавке, и массирую мышцы бедер.

Константин Викторович нахмурил брови. Отвел взгляд.

— Нет, Вова. Пока что не поговорил. Я хотел перед соревнованиями, но не решился. Попробую в перерыве. Или, в крайнем случае, к концу дня.

— Может, я вам помогу с этим? — Поднял я на него взгляд. — Давайте подойдем вместе. Я придумаю, что сказать. Как-нибудь заведу разговор.

— Да не Вова, — поторопился ответить он. — Давай-ка я сам. Все же, это мой друг, моя ошибка прошлого. Прежде чем говорить про Рыкова, надо мне с Максимом помириться. Вот я и помирюсь.

Я покивал, пристально глядя Константину Викторовичу в глаза.

— Все будет нормально. Вы сможете с ним поговорить.

— Смогу, — тоже покивал он, стараясь выглядеть решительным.

Но сомнения, отражавшиеся в глазах, дядя Костя скрыть так и не смог.

— На помост вызывается, — заговорил в колонках под потолком строгий голос Максима Валерьевича, — Медведь Владимир Сергеевич. На штанге тридцать пять килограммов.

Я встал, встряхнул руками. Разгоряченное, размятое тело казалось нагретым силой, пластичным, словно смола.

— Ну че, давай, Вова, — хлопнул меня по плечу Сережа, который уже удачно отработал подход. — Волнуешься?

— Не очень, — улыбнулся я ему.

— Я вот, сильно в первый раз волновался, — сказал он серьезно. — А ты что ж, совсем нет?

— Все будет нормально, — уверенно сказал я и пошел из разметочной комнаты с тренажерами в зал, к помосту.

По пути я встретился взглядом с Мартиком. Тот, хмурый, словно полено, стоял у стены, оперишься спиной. Лицо его будто бы застыло в злой, недоброжелательной маске.

После той драки в коридоре у раздевалки мы с Маратом не общались. Словно обидевшийся, он разговаривал со мной разве что по тренировочному делу, и то резко и грубо. Отрывисто. Я отвечал тем же.

— Вова, — встретил меня у выхода на помост Константин Викторович, — готовый?

— Готов, — ответил я.

Константин Викторович заозирался.

— Гришковец — главный судья-рефери. Будет сидеть перед помостом. Я боюсь, что он станет тебя валить.

— У меня тоже есть такое ощущение, — сказал я. — постарается поймать на мелких ошибках. Потому я и не собираюсь их совершать.

— Как бы с его стороны подлога не было, — ответил дядя Костя.

— Посмотрим, — бросил я и вышел в зал.

Я поднялся по ступеньке к помосту. Там меня уже ждала собранная штанга. Перед лицом немного справа я увидел столы жюри. Судьи-рефери, а было их трое, сидели на стульях вокруг помоста: один спереди, двое по бокам. В руках они держали по два флажка: белый и красный. За ними — пестрая масса зрителей, ждущих моего подхода.

— На штанге тридцать пять килограммов, — повторил Максим Валерьевич, — пожалуйста, Владимир.

Я встретился взглядом с Гришковцом. Тот смотрел безимоционально, ждал. Что же выкинет этот гад? Станет валить меня сразу? С первого подхода? Ну сейчас и посмотрим.

Я опустился к штанге, а потом легким движением вырвал ее, приняв сверху в седе. Встал.

Три секунды, что есть у всех троих судий-рефери, чтобы вынести свое решение, показались мне невероятно длинными. Казалось, я целую вечность стоял с этой штангой над головой.

Когда они истекли, все трое подняли белые флажки. Раздался протяжный звонок.

— Вес взят! — Крикнул Гришковец. — Опустить!

Он дал отмашку, и я опустил штангу, придержав, чтоб сильно не подпрыгнула. Зал разразился аплодисментами. Я сошел с помоста.

— Че это он? — Спросил Константин Викторович, когда я вернулся в коридор, разделявший комнату для разминок и спортивный зал. — Я думал, сразу начнет валить.

— Это будет слишком заметно, — сказал я.

— Ну да, — задумался тренер. — Станет, небось, исподтишка кусать, когда не ждешь.

* * *

Рыков подошел к небольшому, выделанному кафельной плиткой уличному туалету. Народу тут была куча. Поток закончил с рывком, и председатель соревнований объявил перерыв между упражнениями. Подходил черед толчка.

Молодому тренеру не хотелось в туалет. Крутился он тут совсем по другой причине. В сторонке, дожидаясь, пока дети освободят туалет, ждал Петр Гришковец.

— Петр Николаевич, — подошел к нему Рыков, делая вид, что просто хочет поболтать. — Все хорошо? У Медведя рывок отлично пошел. В третьем подходе тридцать восемь вырвал. Теперь ему меньше полтинника толкнуть надо.

— Судейство, Вадим — дело тонкое. Тут надо с умом подходить.

— Значит, все так и надо? — Спросил нахмурившийся Рыков.

— Не переживай. Нормально все будет. Вот увидишь. Сам знаешь, какая на соревнованиях бывает жаркая борьба за толчок.

* * *

— Ну что? Поговорили с Максимом Валерьевичем? — Спросил я у дяди Кости.

— Я хотел поговорить, — буркнул тот тихо, — но…

— Понятно, — кивнул я. — Тогда давайте вместе сходим. Вместе поговорим.

Раздался протяжный звон. Это закончился перерыв между упражнениями.

Константин Викторович горько посмотрел на меня.

— Нет, — сказал он. — Стыдно мне уже. Я сам поговорю с Максимом. Что я как маленький весь день хожу, от него прячусь?

Не ответив, я только вздохнул. Покачал головой. По правде сказать, я уже не сильно верил Константину Викторовичу. Показалось мне, что все еще слишком сильна в нем та рана, чтобы он мог через нее переступить. Тогда я решил, что, чего бы мне это ни стоило, я сам поговорю с Иващенко. И пусть, сложно будет добиться того, чтобы выслушали ребенка, я приложу к этому все силы.

— Хорошо, попробуете после соревнований, — только и ответил я.

Минут через пятнадцать объявили мое имя. Первый подход на толчок начинался у меня с пятидесяти килограммов.

Я взошел на помост. Глянул во внимательные глаза Максима Валерьевича, следящего за упражнением. Потом опустил взгляд вниз, на штангу. К бесстрастному лицу Гришковца я уже привык. Но расслабляться было нельзя. Хоть рывок он судил честно, я ждал от него подлости.

Подойдя к штанге, я взял гриф в замок. Он был шершавый, как говорят, «злой», не чета тем, которыми мы тренировались дома.

Сняв штангу, я принял ее на грудь. Как только стал поправлять вес, чтобы толкнуть, в воздух взлетели два красных флажка. Сигнализировали правый и передний судьи-рефери.

— Опустить! — Дал команду Гришковец, после мерзко колотящего виски звонка. — Опустить вес!

Он махнул рукой. Этот гад увидел где-то ошибку при подъеме на грудь. Но я знал, что ее не было. Просто не могло быть. Вот. Началось.

— Опустить штангу! Вес не взят!

Я нахмурился, опустил штангу с груди. Прозвучал короткий сигнал. Это жюри подзывало к себе судей. Гришковец и второй судья, поднявший красный флаг, направились к столу жюри. Стали там что-то объяснять. Гришковец хлопал себя по бедру.

— Подумал, что я коснулся бедер предплечьями, — проговорил я. — Но я знал, что не касался.

— Вес не взят, — проговорил в микрофон Максим Валерьевич.

Нахмурившись, я сошел с помоста.

— Началось, — сказал я, возвращаясь к дяде Косте. — Он меня щас валить начнет.

— Я не видел ошибки в твоей технике, — нахмурил тренер брови.

— Потому что не было там никакой ошибки. Он меня засуживает.

Константин Викторович скрестил руки на груди.

— Еще два подхода, — сказал он.

— Будет то же самое, — ответил я. — Он меня засудит. Надо что-то с этим делать.

— Уже ниче не сделаешь, вызвали следующего, — сказал тренер, прослушав новое объявление из динамиков.

Следующий мой подход был минут через десять. И ожидаемо закончился неудачей. Только теперь двое боковых рефери выбросили красные флажки. Жюри снова подозвало их, и Гришковец, под нажимом их «аргументов», решился сменить свой белый флажок на красный. Основанием послужило то, что я, якобы, недовернул локти, принимая штангу на грудь. Мне стало ясно, что трое судей работают четко и слаженно. Все они в одной упряжке.

— Заразы, ты посмотри на них? — Сказал Константин Викторович, когда я вернулся в коридор. — Неужели и третий запорют?

— Запорют, — сказал я.

— И что делать?

— А ничего. Пойду толкать. Если меня остановят в третий раз, это уже статистика. Тут можно вопросы задавать.

— А ведь верно, — нахмурил брови Константин Викторович. — Тут уже жюри поднапряжется: три подхода, и все остановлены за ошибки в технике. Причем едва видимые.

— Если только они не придумают чего-нибудь новенького.

Ожидая последнего подхода, я направился в разминочную

— Ну че, Вова, — заулыбался Марат, сидевший с нашими, на лавочке. — Не так уж и хороша твоя техника, выходит, а? Ошибка на ошибке. Толчок у тебя, дружок, не доработан.

Ничего не ответив на его провокацию, я только пошел к свободному месту на лавке.

— Э! Ты че, зазнался, что ли⁈ Ану! Отвечай, когда с тобой русским языком разговаривают!

Марат встал, пошел за мной.

— Чего тебе надо? — Обернулся я.

— Вот и всплыло все на первых же соревнованиях! Что ничерта ты не талант, а простой выпендрежник!

— Угомонись, — сказал я, видя, что окружающие мальчишки напряглись, заметив нашу перепалку.

— Выпендрежник, а еще клеветник! Да только сам ты из себя, выходит, ничего и не представляешь!

— Марат, не позорься, — сказал я. — Ты как дите себя ведешь.

— Нет, — разозлился он. — Это ты себя ведешь, как дите! Цепляешься ко всем: к нам с этими таблетками, к Вадиму Сергеевичу, а сам просто завистник!

— Ребят, уймитесь, — встал с лавки незнакомый крепкий парнишка. — Если вы хотите свои какие-то отношения выяснить, давайте не здесь.

— Ну!

— Да! Хватит уже!

— Разминаться мешаете!

— Слыхал? — Кивнул Марату я. — Ты позоришь всю нашу группу.

— Я позорю?.. Это я-то позорю?.. — Зашипел Марат, — Ану, быстро возьми назад свои слова!

Я только промолчал, глядя на него волком.

— Не возьмешь⁈ — он пошел на меня, напирая грудью. — Ну тогда я тебя щас сам заставлю!

Он толкнул меня в плечо, я ответил. Мы схватились, стали топтаться на месте. Изо всех сил я старался захватить или оттолкнуть Марата. Вокруг засуетились, ребята стали кричать, бросились к нам.

— Ты помнишь… что про нашего тренера говорил?.. а теперь, значит, я позорю?.. — Сквозь зубы давил Марат.

Ребята не успели нас разнять. Слишком быстро мы сцепились в комок. Каждый пытался удержать равновесие, и одновременно свалить другого. Марат, обхватив меня руками через спину, дернул, я, напрягся, потянул его за собой. А потом почувствовал под ногами что-то железное. Разом мы запутались в лежащей на помосте штанге и рухнули боком.

Правую руку прострелило жуткой болью. А потом я услышал щелчок ломающейся кости.

Глава 20

— Ну? Что скажете? — Озабоченно спросил Константин Викторович. — Как он?

Дежурный врач ощупал мою руку.

— Тут болит?

— Нет.

— А тут?

— Чуть-чуть.

— Ничего серьезного, — сказал Врач, поправив маленькие очочки на широком лице, — Небольшой ушиб. Тебе, парень, повезло. Не то что твоему другу.

Врач кивнул на табуретку, где ждал Марат с наложенной на сломанное предплечье шиной. Поникший мальчишка повесил голову. Он покорно ждал приезда скорой помощи.

— Где они⁈ — Рыков ворвался в небольшой кабинет, где, на время соревнований, оборудовали медпункт.

Рыков был в ярости. Он наградил Марата злобным взглядом. Мальчик под ним сразу же скукожился. Крупный и крепкий для своих лет, он, казалось, стал мельче и выглядел совсем уж жалким.

— С тобой я потом поговорю, — пригрозил Рыков Марату.

— Я… Просто Медведь…

— Разговоры, — отрезал Рыков.

Зацепившись за меня яростным взглядом, Рыков направился к нам с доктором и дядей Костей.

— Медведь! Ты че на творил, а⁈ — Заревел Рыков.

— Мужчина, успокойтесь, — нахмурился крупнотелый врач.

— Этот лоботряс мне запорол потенциального чемпиона! Марат, в своей весовой, с Николаевым за первое место боролся! Еще один подход, и он Николаева по килограммам обошел бы! А Медведь ему руку поломал!

Я встал с кушетки. Рука неприятно ныла. На коже расцвела большая гематома. Но я не подал виду, что мне больно.

М-да… Марат грохнулся совсем неудачно. Он обхватил меня руками в замок, и я, всем весом, завалился ему на предплечье. А сам отделался только ушибом. Дурачок малолетний этот Марат. Сдуру полез ко мне, вот и расплатился.

— Он сам нарвался, сам затеял драку, — волком взглянул я на тренера.

— Врешь!

— Все, кто в разминочной был, этому свидетели.

— Соревнования приостановили, — сказал дядя Костя. — Перерыв дали десять минут, чтобы можно было разобраться, допускать ли травмированных до соревнования. Вадик, не нагнетай. Если пойдут разборки, тебя по головке не погладят. Да и Марата твоего тоже. Вова дело говорит.

— Приучайте своих подопечных к дисциплине, — проговорил я холодным тоном.

— Ты еще учить меня будешь⁈

— Раз уж вас сдержанности раньше не научили, надо бы поучить.

— Ах ты… — зло искривил губы Рыков. — тьфу!

Он сухо сплюнул и вышел из травмпункта, оставив Марата одного.

Константин Викторович с сочувствием посмотрел на Кайметова. Потом обратился к доктору:

— Ну а как Вове, можно выступать?

— Я бы поберег ребенка, — подумав немного, ответил врач. — Мало ли что? Это всего лишь ушиб, но под физическими нагрузками, может и в растяжение превратиться.

— Так можно или нет? — Спросил я. — Если запрещаете, так и скажите.

Врач внимательно всмотрелся мне в глаза. Поджал губы.

— Вижу, выступать ты хочешь.

— Хочу, — кивнул я.

— Ну что ж. Если уж так сильно хочешь, то разрешаю. Щас.

Врач открыл свой переносной чемодан-аптечку, стал что-то в нем искать. Достав красную баночку звездочки, протянул мне.

— Помажь. Снимет боль.

— Спасибо, — принял ее я. — Ну ладно, дядь Кость. Пойдемте. Скоро перерыв закончится.

Мы направились к выходу. Краем глаза я заметил, как злобно провожает меня взглядом Маратик. Я остановился.

— Что так смотришь? — Спросил я.

— Вов, пойдем, — поторопил дядя Костя, но я пропустил его слова мимо ушей.

— Я тебе такого никогда не прощу, — проговорил хмуро Марат. — ты у меня победу из рук вырвал.

— Ты свою победу сам об колено сломал, — сказал я ровным тоном. — Сам виноват. Ну, может, хоть чему-нибудь научишься. Правда, я сомневаюсь.

Под взглядом Кайметова мы вышли из кабинета. Направились по широкому коридору к разминочной.

— Перерыв скоро закончится. А там и твой, Вова, подход будет. Вытянешь?

— Вытяну, — сказал я.

— Хотя… Хотя все будет без толку, если эти сраные судьи опять за свое возьмутся.

— Есть у меня идея, как выкрутится, — сказал я.

— Идея? Какая идея? — Дядя Костя задумчиво собрал лоб в складки.

— Нужно…

— Вот вы где, — раздался вдруг низкий мужской голос. Низкий и знакомый.

Мы разом глянули в конец коридора. Там стоял Максим Валерьевич. Я замел, что дядю Костю едва не передернуло. Тренер тут же спрятал задрожавшие руки в карманы.

— Ну что у вас тут? — Иващенко приблизился. Быстро глянул на Константина Викторовича.

Странный блеск в строгих, выцветших глазах Иващенко на мгновение выдал его чувства. Правда, владеющий собой секретарь соревнований немедленно спрятал их. Однако я все равно успел заметить этот блеск. В выражении глаз пожилого мужчины на миг проскочило что-то напоминающее… сожаление.

Я был прав. Иващенко тоже чувствует вину за то, что когда-то наговорил Константину Викторовичу.

— Привет, Костя, — с едва заметной теплотой в голосе, поздоровался Иващенко.

— Здорова, Максим, — сглотнул дядя Костя.

— М-да… — протянул Иващенко так, будто хотел что-то сказать Константину Викторовичу.

Такое ощущение сложилось, потому что он глядел на своего старого друга. Потом же опустил взгляд ко мне.

— Значит, ты у нас драку затеял?

— Это был не я, — покачал я головой.

— М-да? Говоришь тот, второй?

— Расспросите ребят из разминочной. Они видели, как все было.

— Уже расспрашиваем. А я вот, решил разузнать все из первых рук. Как никак, решается вопрос о вашей с Кайметовым дисквалификации за неспортивное поведение.

Мы с дядей Костей переглянулись. Если раньше во взгляде моего тренера явно читалось, как он волнуется, теперь же к этому добавилась и другая эмоция — тревожность.

— Если жюри решит меня дисквалифицировать, пускай, — сказал вдруг я.

Максима Валерьевича, кажется, заинтересовали мои слова. Видимо, не ожидал он подобной реакции от тринадцатилетнего мальчишки. Скорее, можно было ожидать молчаливой грусти или взрыва чувств, но никак не спокойной решительности. Эх, не знал Максим Валерьевич Иващенко, что по сути своей, перед ним отнюдь не мальчишка.

— Но мы с Константином Викторовичем хотели бы с вами очень серьезно поговорить. Дело важное. Понимаю, сейчас у вас работы выше крыши, но после соревнований удалите нам немного времени.

— Костя, — обратился Иващенко к тренеру, и тот нервно сглотнул. — Этот мальчуган — сын Сережи Медведя?

— Да, — ответил тренер выдохнув.

— Похож. Чувствуется стержень, — покивал Иващенко. — Что у вас ко мне за дело?

— Оно касается анаболиков в спортшколе Надежда, — сказал я.

— Анаболиков? — Удивился Иващенко.

— Да.

— Тревожные новости, — лицо Иващенко сделалось напряженно-беспокойным.

Он глянул на свои золотистые часы «Луч». Засопел.

— Хорошо. Подробности потом. Сейчас мне надо возвращаться к работе. Вова?

— М-м-м?

— Вердикт жюри по своей дисквалификации вынесут через пять минут.

— Раз уж так получилось, я приму любое решение, — ответил я.

— Это очень взрослые слова для такого мальчонки, как ты, Володя. Ладно. Пойду.

Мы с Константином Викторовичем проводили Иващенко взглядом. Понаблюдали, как его широкая спина скрылась за изгибом коридора.

— Возможно, конец нашей борьбе на этих соревнованиях, — сказал дядя Костя.

— Вам было страшно? — Спросил я.

— Что? — Удивился тренер.

— Страшно говорить с Иващенко?

— Немного.

— Но не настолько, как вы ожидали.

Константин Викторович опять задумчиво сморщил лоб. Поджал губы в нерешительности. Потом кивнул.

— Действительно, Вова. Ты прав. Я думал, будет сложнее.

— Он тоже сожалеет. Вы видели?

— Кажется.

— Поговорите с ним по душам после соревнований. Все уладится.

Константин Викторович сглотнул.

— Спасибо, Вова. Поговорю.

— Хорошие Новости, — сказал дядя Костя, когда вернулся от судейского стола в коридор, где ждал я. — Дисквалифицируют только Кайметова. Решили, что это он затеял драку. Так что, твое выступление, Вова, продолжается. Да только…

— Что? — Спросил я, втирая душистую мазь-звездочку в большую гематому на плече.

— Только судьи-рефери снова будут безобразничать.

М-да… С этими прохвостами была настоящая проблема. Судьи-рефери оценивают правильность выполнения упражнений и их технику. Каждый из них сам для себя решает, взят ли вес. Если решение единодушное — все хорошо. Однако этот Гришковец работает хитро. Я почти уверен, что он в сговоре с остальными двумя рефери. Уверен, что они заодно и работают сообща. Специально делают вид, что спорят в своих выводах, вводя таким образом в заблуждение все жюри.

Гришковец докапывается к мелочам в правилах исполнения упражнений. Причем к таким, заметить которые из-за стола жюри очень тяжело. Ведь жюри-то в основном по судьям и ориентируется. Вот последние и полагаются на мнение рефери. Полагаются, но сомневаются. Потому во время моих выступлений, жюри так часто звало судей на краткие совещания. А там уже те складно плели комиссии все, что хотели, чтобы обосновать свое мнение по упражнению.

Я уже сталкивался с подобным. Иногда на соревнованиях, вредные судьи творят такое, что хочется их придушить. Правда, сейчас у меня была идея, как усыпить их бдительность. Ведь у рефери есть лишь несколько секунд, чтобы дать оценку движениям штангиста. Нужно поселить в их души уверенность, что штангист не справится. Тогда Гришковец и сам не подумает напрягаться.

— Есть у меня одна идея, как их уесть, — сказал я задумчиво.

— Какая? — Нахмурил брови тренер, но потом, кажется, стал мало-помалу догадываться, к чему я. — Вова, мне кажется, ты задумал какую-то глупость.

— Поменяем заявку, — сказал я. — Попросите судью по карточкам увеличить вес.

— Увеличить насколько? — Настороженно спросил Константин Викторович.

— Вызывается Медведь Владимир Сергеевич, — прозвучало в динамиках. — На штанге пятьдесят семь килограмм.

— Справишься? — Спросил Константин Викторович, устремив взгляд к помосту. — К такому весу ты еще не подходил.

— Справлюсь, — ответил я.

— Ну хорошо. Тогда с богом, Володя.

Константин Викторович подставил мне ватку с нашатырем. Я легонько втянул знакомый, резкий, настолько противный запах, что меня передернуло. В голове немедленно прояснилось. Я тут же почувствовал бодрость. Притопнул штангеткой, встряхнул руками. А потом отправился на помост.

Глава 21

— Да, да, — добродушно покивал Гришковец одному из тренеров, — я думаю, Николаев сегодня первое место возьмет в легком весе. Кайметов же выбыл.

Он совершенно случайно посмотрел на большое табло с карточками, стоящее у помоста. Технический специалист подбежал к нему и добавил карточки с цифрами. Вместо пятидесяти килограммов на табло отразили пятьдесят семь.

Гришковец остановил своего товарища-рефери, шедшего к месту судьи.

— Сережа, а кто сейчас выступает?

— Медведь, — бросил тот в ответ. Глянул на часы. — Сейчас уже должны вызывать.

— Резкий скачок по весу, — задумался Гришковец.

— Ну, — кивнул тот и многозначительно глянул на Гришковца. Потом пошел к помосту.

— Ну ладно, Саня, давай, — хлопнул Гришковец по плечу тренера, с которому вел беседу минуту назад. — Пойду я. Труба зовет.

Когда он направился к помосту, заметил, как к нему идет Рыков. Шел он со стороны коридора, разделявшего зал соревнований и разминочную. Лицо у Вадима было такое темное, что казалось, вот-вот искры из глаз посыплется от злости.

— Этот наглый пацан мне все соревнования перегадил, — приблизившись, вполголоса проговорил Рыков.

Проследив за взглядом Гришковца, он повернулся к табло.

— Вес поднял, — проговорил Гришковец — зачем?

— Не знаю, — нахмурил брови Рыков. — Он, видать, задумал что-то. Ни одного успешного подхода на полтинник у него не было. А тут сразу пятьдесят семь?

Гришковец задумался.

— Ты не знаешь, он такой вес брал?

— Нет, — качнул головой тренер. — Не брал. Я его тренировки видел. Он работал от пятидесяти килограммов всегда.

Рыков украдкой бросил взгляд на сидящих и ждущих выхода атлета зрителей. Осмотрелся тихонько. Потом подался к Гришковцу, начал полушепотом:

— Ну вы ж его того? Ну…

— Вадим, — вздохнул судья — Сегодня работать, скажем так, тяжеловато. Каждый раз я шкурой рискую, когда поднимаю флаг.

Гришковец указал взглядом в сторону столиков жюри.

— Они сегодня внимательные, как мужики в женской бане. А все секретарь нынешний… Мы им по несколько минут втолковывали, почему даем Медведю красный флаг. Если что будет не так, то покатится вся моя карьера псу под хвост.

— Дядь Петь… Вы же обещали мне помочь. Я теперь хочу, чтобы эта маленькая зараза насовсем завязала со штангой. Вы же помните, сколько я вам добра сделал. Что если б не я, той дачи, за городом, вы б не отхватили…

Гришковец нахмурился. Поджал крупные губы и отвел взгляд куда-то к полу.

— Говоришь, такой вес он не брал?

— Нет.

— Ну и ладненько. Думаю, сейчас тоже не возьмет. Но если что, я буду на подхвате.

— Главный Судья-рефери, — раздалось в динамиках после короткого звонка. — Пожалуйста, на позицию.

— Ну ладно. Пошел я.

— Спасибо, — запоздало поблагодарил Рыков, провожая своего тестя взглядом.

Когда Гришковец занял свое место на стуле, перед помостом и положил на колени флажки, динамик снова заговорил:

— Вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге пятьдесят семь килограмм.

* * *

Я взошел на помост. Глянул на Константина Викторовича. Тренер явно волновался за меня. Смотрел на меня напряженным взглядом. Потом он решительно кивнул.

Выдохнув, я встал на позицию. Рефери выглядели беспристрастными, а Гришковец и вовсе — расслабленным.

Другое дело было за столом Жюри. Один из его членов, лысый и усатый мужчина в больших черных очках, сложил голову на сплетенные пальцы, ждал. Другой, крепкий, лет сорока с покрытым яркими спинами лицом, что-то писал на бумаге, откинувшись на спинку стула.

А вот Максим Валерьевич был по нстоящему внимательным. Он глядел на меня, не сводя глаз. Готовился наблюдать, как я проведу упражнение.

Конечно, жюри опирается в первую очередь на сигналы рефери. Однако не все зависело от последних. Даже реакция рефери, будь она слишком быстрой или, напротив, заторможенной, влияла на конечное решение жюри.

— Приступить! — Дал команду Гришковец.

Я опустил взгляд к штанге. Гриф был вымазан тальком, после прошлого атлета. Раструсив руки, я опустился, взял штангу в замок. Подсел, вставив спину.

В зале стало тихо. Зрители, жюри, рефери — все ждали того момента, когда я одолею штангу. Или же, напротив — поддамся ей.

Хотя волнение подступало, я успешно боролся с ним, сохраняя хладнокровие. Прозвучал короткий сигнал звонка, сигнализировавший о том, что я слишком временю, и пора снимать штангу.

Я напрягся. Почувствовал мышцы рук, натянутые, словно хлысты. Потом сорвал штангу. Во всем теле на доли секунды возникло чудовищное напряжение. Даже воздух выбило из груди. Когда я отправил штангу вдоль бедер, выше, к поясу, совсем немного отвел корпус назад, чтобы дать ей наиболее выгодное направление.

А потом в груди вспыхнул страх веса. Тело протестовало против того, чтобы я обрушил себе на грудь все эти пятьдесят семь килограммов. Оно буквально забилось в истерике. Будто бы заговорило со мной:

«Бросай! Уходи! Это опасность! Опасность смертельная! Вот сейчас, вес нанесет тебе травму, раздавит тебя, сломает кости! Беги от него что есть сил, останови штангу на полдороги, пока не поздно».

Этот крик я подавил одной только силой воли. Когда штанга оказалась выше пояса, я поднырнул под нее, нарочито соблюдая правильное положение локтей.

А потом пришла невероятная тяжесть. На миг мне показалось, что я буквально чувствую свой позвоночник, принявший невиданный для этого ребенка вес.

Дальше вспыхнула боль. Штанга упала на грудь не очень удачно — врезала по ключицам, содрав кожу и встряхнув несформировавшиеся кости.

Все это произошло буквально между ударами сердца. Я застыл на помосте в седе.

Казалось, все звуки просто исчезли. Осталось только биение сердца, мое дыхание и краткий лязг втулок, когда провернувшиеся блины возвратились в спокойное состояние.

Вдохнув поглубже, я стал подниматься, чувствуя напряжение в ногах и спине.

Когда я вернул ноги в правильную позицию, замер на несколько секунд.

«Не выбросили флажков, — глядя на застывших без движения рефери, подумал я. — Видели, как тяжело я взял штангу. Думают, не толкну, не вынесу ее на руках. Ну еще посмотрим…»

А с этим и правда могли быть сложности, учитывая, кто сегодня главный судья-рефери. Одно неверное движение при позиционировании штанги, и он может попытаться зачесть его неудачной попыткой толкнуть.

Выдерживая тяжесть железа, я перехватил хват так, чтобы удобнее было толкнуть. Потом медленно спустил штангу с ключиц, чтобы было не больно ее держать. Вдохнул воздуху и… толкнул. После тяжелой натуги, на одно мгновение, пока штанга была в полете и мое тело с ней связывали только руки, я почувствовал облегчение. А потом железо снова упало на меня, стало давить, нагружая спину, ноги, а теперь и руки.

Вставив локти и держа штангу над головой, я собрал ноги из ножниц в правильное положение.

«Да чего ж он не сигналит?» — пронеслось в голове.

А Никто из тренеров и правда до сих пор не просигналил. Потянулись те самые долгие три секунды. Гришковец смотрел строго, напрягся, привстав на стуле. Потом, внезапно, бросил взгляд к столикам жюри, на Максима Валерьевича.

«Думает, что не удержу, — промелькнуло в голове. — Выжидает».

А держать и правда было тяжело. Все тело гудело под весом штанги.

Наконец, судьи почти синхронно подняли флажки. Белые флажки.

— Вес взят, — сказал как-то хмуро Гришковец. — Опустить.

Когда я бросил штангу, придержав ее, чтобы не сильно грюкнула о помост, зал разразился овациями. Люди зааплодировали мне, видя, с каким трудом было проделано упражнение с этим весом.

Улыбаясь, я почувствовал давно забытое ощущение. Ощущение, когда ты вырываешь победу. Пусть и сегодня эту победу я вырвал у самого себя. Улыбаясь, я вскинул руку в победном жесте. В зале раздался радостный свист.

Когда я спускался с помоста, на мгновение оглянулся. Темный как туча Гришковец сидел на своем месте в мрачной задумчивости.

— Ты толкнул ее! Толкнул ее, Вова! — подскочил ко мне дядя Костя, как только я подошел к выходу из зала.

Искренне рассмеявшись, тренер потормошил меня за волосы.

— Молодчина!

— Без вас бы не вышло, — с улыбкой сказал я.

Когда я вошел в разминочную, ко мне тут же подбежали ребята из нашей спортшколы.

— Ну красавец! — Разулыбался мне Сережа, — вот это скачек в весе! С пятидесяти, до пятидесяти семи! Вот ты даешь!

— Ну. — Кивнул Тима, поправляя пластырь на сорванной мозоли, — На последнем подходе. Прям как в кино.

Ребята с нашего спортзала принялись похлопывать меня по спине, поздравлять:

— Разряд твой!

— Красавец, Медведь!

— Как ты ее? Как ты ее, эту тяжелую железяку, а⁈ На первых же соревнованиях!

Только Марат Кайметов, что еще не дождался скорой, и сидел в одиночестве на лавке, едва не в углу, поднял на меня взгляд своих блестящих от сдерживаемых слез глаз. В них явно читалась настоящая ненависть.

* * *

— Дядь Петь, вы же обещали!

Рыков, нервно топтавшийся на месте, сплюнул себе под кеды.

В тренировочном зале вовсю готовились к награждению юных спортсменов: убирали спортивный инвентарь, в котором больше не было необходимости, складывали на помосте пьедестал для победителя и призеров.

У судей было немного времени, перед началом награждения, и Рыков с Гришковцом встретились на улице. Времени подходило семь вечера, и сумерки уже давно перетекли в раннюю вечернюю темноту.

На широком, асфальтированном дворе спортшколы олимпийского резерва горели фонари, освещавшие территорию.

Гришковец, не ответив сразу, закурил. Всмотрелся в темно-синее, почти черное небо.

— Что мог, Вадик, я сделал. Секретарь уставился на Медведя во все свои четыре глаза, если считать с очками. Да и придраться в этот раз было не к чему. Мальчишка проделал упражнение без запинки.

— Он травмировал мне Кайметова… Видел таблетки в раздевалке…

— Таблетки… Что тебе эти таблетки? Их вон, все кому не лень принимают.

— Дядь Петь, дети — не все. Тут по головке не погладят…

— Не погладят, — согласился Гришковец, подумав пару мгновений. — Ну, Вадик, тут ты сам на это пошел. Кто ж тебе виноват? А я не стану рисковать карьерой ради одного мальчишки. Слишком опасно было на последнем подходе его… Того… Иващенко пристально следил за Медведем в этот раз. Боюсь, мог даже что-то заподозрить.

Вадим смолчал. Неприятная, мерзкая обида поселилась у него в душе. Обида, которой удержать он все же не смог.

— Вот уж да, — решился он.

— Что?

— Вот уж, правда, судейство — риск большой. Особенно такое, какое вы проводите.

— Это ты о чем? — Нахмурил густые брови Гришковец.

— А если кто узнает? Это ж придется результаты всех соревнований отменять. Вы, ведь, все потоки судите.

— И как же, извини пожалуйста, кто-то узнает?

Вадим, охолонув после ледяных слов тестя, замолчал, отвернувшись.

— Ты, никак, мне решил угрозы высказывать, а? Сопляк?

— Вы бы со мной слова выбирали, — почувствовал Вадим новую вспышку злости в душе. — Я вам не мальчишка.

— А то что будет, а? — Кивнул ему Гришковец.

— Думаете, я вас боюсь? — помолчав пару мгновений, сказал Рыков. — Думаете, что раз вы мой тесть, буду перед вами на цыпочках ходить? Я вам много как помог. Много кого к вам привел. А вы… Никакой благодарности…

— А за что мне тебя благодарить-то⁈ — Возмутился Гришковец, — За то, что ты меня подводишь под должностное преступление, а теперь еще и угрожаешь⁈ Из-за какого-то мальчишки…

— Из-за какого-то мальчишки моя карьера может закончиться!,И предупреждаю — закончится моя, ваша пойдет следом!

— Что?..

— Что слышал!

Гришковец страшно скривил лицо от подкатившей злости. Посмотрел на Рыкова холодным-прехолодным взглядом.

— Ты че это удумал, рожа твоя паскудная?.. Ану, пошел отсюда, что б глаза мои тебя не видели!

— Я-то пойду, — зашагал прочь Рыков, — да только смотрите, что б и вам тоже уходить ни пришлось.

* * *

Закончилось награждение только к восьми вечера. Ребята из «Надежды» завоевали несколько призовых мест в разных категориях. Например, Сережа взял второе место в своей, легкой. Первым был другой Сергей — Сергей Николаев из Новокубанской «Зари». Я же завоевал свой третий юношеский. Сейчас для меня эта маленькая победа была важней всего. Доказал я что и сейчас, в этом новом теле, могу все еще преодолеть себя.

Усталый народ покидал спортшколу. Галдящей массов тянулся он от главного входа к воротам.

Наша группа готовилась ехать домой. Усталые, но счастливые ребята влились в общий поток, направились за ворота, к стоянке, на которой ждал автобус.

Я с ними не пошел. Константин Викторович куда-то запропастился, а ведь мы с Иващенко договорились обсудить беду с метаном. К слову, секретаря соревнований я тоже нигде не нашел.

Я вышел на двор, направился подальше от гудящей на разные голоса толпы. Стал оглядываться. Прошелся вдоль высокого и продолговатого корпуса спортшколы ко вторым, закрытым воротам.

— Я думаю, нам давно надо было поговорить, — услышал я приглушенный голос Иващенко. — Спасибо, что первым решился.

Я поторопился пойти на звук разговора, и когда достиг угла здания, замер. Тихонько заглянул за угол. Двое друзей, двое тренеров стояли у черного хода школьного корпуса. Константин Викторович курил. Оба перешли на тихую, едва слышимую речь.

Решив, что не стану сейчас вмешиваться в их душевный разговор. Я просто поглядел на старых друзей пару секунд. А потом подумал, что подожду немножко, прежде чем отправится к ним. Пусть поговорят себе спокойно.

Когда было, я хотел уже отойти, за спиной раздалось:

— А чего это ты тут шпионишь?

Глава 22

— А, это ты, Вова, — Гришковец изобразил удивление и немного растерянно рассмеялся. — А я-то думаю, что за мальчуган тут прячется?

Высокий и крупный судья-рефери посмотрел на меня сверху вниз. Снова на его лице, жутковатом от игры света и тени, появилось тоже самое неприятное выражение: добрая улыбка, но холодные, недоброжелательные глаза.

— Вы что-то хотели? — спросил я в лоб.

— Да так, ничего, — мужчина потер массивную шею. — Поздравить хотел. У тебя получилось очень достойное выступление. Особенно учитывая, что это были твои первые соревнования.

— Спасибо, — я ухмыльнулся. — Действительно, было непросто. Особенно учитывая вашу судейскую работу.

Улыбка тут же слетела с губ Гришковца. Он раздул ноздри, выдав на мгновение свое возмущение.

— А что тебе не так? — деланно добродушно спросил он. — Я старался быть предельно внимательным и справедливым.

— И потому завалили мне два подхода на толчок.

— Чего ты на меня так злишься, Вова? — Удивился Гришковец. — Почему это завалил? Может, ты, конечно, так думаешь, но точно тебе говорю: я оценил все правильно. Ты в этом спорте только начинаешь. Вижу, мальчик ты самоуверенный, амбициозный. Совсем в своих силах не сомневаешься. Рвешься вперед. Да только со стороны-то лучше видно. А я человек опытный. Ты мог своих ошибок просто не заметить. А я все вижу.

— В первом толчковом подходе я не трогал штангой бедер, — сказал я. — Во втором с локтями у меня был порядок. Вы сговорились с Рыковым, так? Он ваш родственник. Подговорил вас меня засудить.

— Чего?.. — Помрачнел Гришковец. — Мальчик, думай, с кем ты говоришь.

— Вы подсуживали, и Иващенко это узнает. Вас снимут с должности за нарушение правил. А может быть, даже за коррупцию привлекут.

— Ах ты мелкий… — Разозлился Гришковец, но сдержал просившееся на язык обзывательство.

Он заозирался по сторонам, чтобы посмотреть, не слушает ли кто-нибудь. Вспомнив о тренерах за углом, он схватил меня за руку. Я попытался вырваться, но судья потянул меня подальше от угла.

Не растерявшись, я пнул его по голени. Гришковец ойкнул, бросил мою руку.

— Засранец… Да кто тебя вообще слушать будет?.. Ты ничего не докажешь, гад мелкий! — Стал ругаться он вполголоса.

— Кто из нас гад и засранец, решит комиссия, когда Иващенко выдвинет по вам и вашему зятю вопрос на собрании Машиностроителя, — невозмутимо сказал я.

— Невоспитанный мальчишка… Кто тебя так учил со старшими разговаривать⁈

— А как еще мне разговаривать с теми старшими, которых я не уважаю?

Гришковец возмущенно засопел. Стараясь не возвышать голоса, добавил:

— Доказательств нету!

— Найдутся. Есть протокол соревнований. Да и Рыкова мы на чистую воду выведем.

Гришковец замолчал, глядя на меня злым взглядом волка, угодившего в капкан.

— Откуда ж ты такой выискался на мою голову? — Прошипел он. — Правду говорят: яблочко от яблони… Ну ничего, мы еще посмотрим, кто кого.

— Посмотрим, — решительно сказал я.

Гришковец зло хмыкнул. Потом обернулся и торопливо пошел прочь. Выйдя из света ближайшего фонаря, скрылся в темноте. Только его расплывчатый силуэт замоячил где-то между стройными тополями, росшими у изгороди школьного забора.

Ранее тем же вечером. За пятнадцать минут до награждения

— Поздравляю, Володя, — приблизился ко мне Сережа. — Хорошо ты выступил, молодчина.

— Ты тоже молодец, — улыбнулся я, сидя на лавке в конце широкого зала соревнований.

Аудитория тихо рокотала. Кто-то, ожидая скорого награждения, ждал на лавках. Другие ходили по своим делам, некоторые, сбившись в кучки, разговаривали о своем. В зале царила атмосфера ожидания скорого награждения сегодняшних победителей.

Сережа присел рядом.

— Ты это, не переживай из-за Марата. Дурной он и наглый. Вечно всех задирает. Думает, что лучше других.

— Я и не переживаю, Сережа. Ему сегодня жизнь первый урок преподнесла, как себя не надо вести.

— Это точно, — Сережа ухмыльнулся. — Да только он не научится ничему.

— Это верно. Только осерчает. Одного урока ему будет мало. А может быть, и вообще ничему не научится.

— М-д-а-а-а — протянул Сережа.

— А ты чего хотел-то?

Сергей помялся немного, потер мозолистые тонкокостные руки.

— Пойдем, может, на улицу? Духота тут от всего этого народу, сил нету. Трико к спине прилипает.

— Ну пойдем.

Мы вышли через главный вход, пересекли двор и сели на лавку. Сентябрьский вечер, несмотря на то что месяц выдался дождливым, сегодня оставался еще довольно теплым. Недавно прошла еще по-летнему буйная гроза, и пропаренный влагой и солнцем воздух был тяжелым, густым и теплым.

— А ты правда думаешь, что нам тренер вредные таблетки дает? — Спросил вдруг Сережа.

— Не думаю, Сереж. Я знаю.

— И что в них такого вредного?

— Кости от них могут стать ломкими и хрупкими. Потому как все питательные вещества растущего организма пойдут не в них, а в мышцы. Можно просто перестать расти от этого. Да и с мочеполовой системой начнутся проблемы.

— С какой-какой системой? — Усмехнулся Сережа.

— Мочеполовой. Ты ж знаешь, что у мужчин по утрам бывает…

— Да знаю-знаю! — Поторопился перебить меня смутившийся Сережа. — И что… Оно и на это влияет?

Мальчик явно испугался, и даже машинально прикрыл руками пах.

— Влияет, — кивнул я.

— Хорошо, что я перестал пить, когда ты мне не велел. Ну, тогда, перед дракой в коридоре.

— Сам решил?

— У меня брат работает в Краснодаре, в школе олимпийского резерва. Он у меня тренер по гребле. С высшим образованием. Закончил госуниверситет физкультуры. Тот, Кубанский, что в Краснодаре открылся. В конце лета приезжал в отпуск, к нам, в Усть-Кубанск. Я у него и спросил про метан. Спросил, можно ли мне его принимать. Брат ответил, что не советует. Ну я и бросил.

— Это хорошо, — покивал я с улыбкой.

— Я хочу как брат, тоже, после армии, пойти в тот университет. Хочу высшее образование по спорту получить. Тренером стать государственным, — с гордостью сказал Сергей.

— Станешь, если хочешь.

— Только для этого желательно высокий разряд иметь. А лучше мастера спорта. Вот я и занимаюсь. Мне сейчас каждые соревнования важны. В общем, я тебе спасибо хотел сказать, что ты меня предупредил про эти вредные таблетки.

— Не за что.

Сергей замолчал. На территории повисла тишина. Ее, конечно, иногда нарушали звуки, доносящиеся из спортшколы: грохот или громкое эхо слов, раздававшихся через динамики.

— А ты зачем занимаешься, Вова? — Спросил вдруг Сергей, чтобы прервать неловкую для него тишину. — Просто так? Или ты похудеть хотел? А может, еще что-то?

— Мечтаю о большом, настоящем спорте, — сказал я. — О спортивной карьере. А после армии хочу стать офицером. Как…

Я хотел сказать вначале «как мой отец», да только вспомнил, что речь тогда бы шла о моем отце из прошлой, старой жизни. Сергей Медведь работал на машиностроительном заводе начальником цеха. Человек он в городе был известный, и брякни я глупость про офицера, могла бы получиться какая-нибудь неловкость.

А что касается моей собственной карьеры… В прошлой жизни высоко взлететь мне и не удалось. Слишком сильно врезала потому, молодому, неопытному и амбициозному человеку, каким был я в прошлой жизни, травма. Очень серьезно подорвала она мой дух. Свела с дороги. Потом операция, реабилитация, что б не остаться с кочергой вместо руки. Спортивной карьеры мне уже было не видать. Потом стало уже и вовсе до карьеры: семья, работа на заводе.

А дальше на плечи обрушились девяностые. И работы стало втрое больше. Нужно было как-то выживать. Тут уже не думаешь о своем будущем. Не думаешь о том, чего желаешь ты сам. У тебя семья, которая хочет есть, которой в первую очередь и уделяешь свое время. Ох и много же ошибок было тогда наделано…

Когда мне выпал новый шанс, я твердо решил, что теперь все будет по-другому. По правильному.

— Как мой дед, — докончил я.

— Вот как, — с уважением в голосе кивнул Сережа. — Хорошие у тебя планы на жизнь.

— Не жалуюсь, — кивнул я с улыбкой.

— Знаешь, что я думаю, Володя?

— М-м-м?

— Раз уж эта дрянь, которой нас пичкает Рыков, такая вредная, надо и остальным пацанам об этом рассказать. Чтобы они перестали принимать ее.

— Надо, — согласился я. — Но это будет сложно.

— Почему?

— Потому что с ней ты чувствуешь себя сильнее, злее. Кажется, что все на свете можешь.

— Так это от нее значит… — С какой-то грустью сказал Сергей, видимо, вспомнив свои ощущения.

— От нее, — покивал я. — Чтобы все это было у тебя и без таблеток, нужна немалая сила духа.

— Откуда ж ее взять? — Хмыкнул Сергей.

— Воспитать. Зачатки у тебя уже есть, раз уж ты сам отказался от метана. Нужно только это силу взращивать.

— У тебя тоже она есть. Ты вон какие успехи сделал за три месяца.

— Спасибо. Знаю.

— Так давай всех парней соберем, — после недолгого раздумья сказал Сергей, — и расскажем им про эту дрянь. А как еще? Я другого способа не знаю.

— Так, нахрапом, нельзя, — ответил я.

— Почему?

— Не поверят. А некоторые, даже поверив, не захотят отказаться. Не захотят отказаться от этой бесплатной, как они думают, силы. Да только они не понимают, что она совсем не бесплатная. Что они берут ее взаймы у своего собственного организма. А отдавать придется с очень нехилым процентом.

— А что ж тогда делать? — Задумчиво нахмурился Сергей, глядя в землю.

— Ты хочешь помочь? — Сказал я, посмотрев на мальчишку.

— У меня много друзей из группы, — сказал он. — Не хочу я, чтобы они себя вот так травили.

— Ну и хорошо. Помощь мне твоя очень пригодится.

— Да только что нам делать-то? — Пожал плечами Сергей.

Когда в спортшколе дали сигнал к началу награждения, я встал.

— Давай поговорим потом, в автобусе. Садись со мной вместе.

— Хорошо, — кивнул Сережа и тоже встал.

Мы направились к зданию спортшколы. Когда пересекли двор, за углом здания я услышал резкое: «Что слышал!»

Это звучал голос Рыкова.

— Че это там происходит? — Нахмурился Сергей.

Мы быстро, но тихо побежали к стене. Прижались к ней. Аккуратно выглянули из-за угла.

— Рыков… — Прошептал Сережа. — А с ним…

— А с ним Гришковец, — дополнил я. — Ругаются.

Текущий момент

Проводив взглядом Гришковца, я направился к тренерам. Мужчины, разговаривавшие о чем-то своем, вдруг обернулись. Оба посмотрели на меня.

— Простите, что беспокою, — сказал я приближаясь. — Но мы хотели поговорить про Рыкова.

— Ничего страшного, — улыбнулся Константин Викторович, а потом посмотрел на своего друга. — Мы уже обсудили все, что хотели.

Высокий Иващенко, скрестивший руки на груди, покивал. Вздохнул.

— Костя уже ввел меня в курс дела. Ситуация со всем этим метаном, конечно, неприятная. Ну ничего. Отпуска закончились. В конце месяца, после соревнований, будет первое собрание спортивного общества в новом учебном году. Я приеду к этому времени, чтобы выступить на нем. Буду ставить вопрос о дисциплинарном собрании по Рыкову.

— Максим говорит, если докажем, что Рыков пичкает детей таблетками с метаном, его могут снять с должности как человека, запятнавшего почетное звание тренера детско-юношеской спортивной школы. — Пояснил дядя Костя.

— Конечно, негативное влияние анаболических стероидов на спортсменов только изучается, — заговорил Иващенко. — Когда мы занимались, о таком и слыхом не слыхивали. Статей на эту тему сейчас раз два и обчелся. Однако есть опасения, относительно вреда для здоровья человека. А детей, наше будущее, вообще лучше от подобного поберечь.

— Тем более, не все ребята целят в спорт высоких достижений, — согласился Константин Викторович. — Но все равно могут пострадать, пока ведут занятия.

— А здоровье подорвать могут, — кивнул я.

— Да только нужны доказательства, — сказал Максим Валерьевич. — Доказательства очень убедительные. Я могу инициировать дисциплинарный совет. В этом вопросе ко мне прислушаются. Но доказать вину тренера — это дело другое. Надо чем-то вызвать подозрение у комиссии. У Рыкова там хорошие подвязки. Все же его тесть — зампредседателя. И он хорошо дружит с первым замом. Часть комиссии так и так отнесется к одним только обвинениям со скепсисом.

— А чтобы снять Рыкова, надо, чтобы вынесли решение о проверке в спортшколе, — сказал Константин Викторович.

— Верно, — кивнул Иващенко. — А ведь все усугубляется вашими плохими с ним отношениями. Рыков может ссылаться на конфликт с Костей. А теперь еще и на этот неприятный случай с Кайметовым. Говорить, что мы устроили все это не из-за метана, а только чтобы свести с ним счеты. Станет жертвой себя выставлять.

— Если будут нужны доказательства, — я посмотрел на Константина Викторовича. — Мы их достанем. Представим комиссии и пусть проводят свою проверку.

— Рыков не дурак, — вздохнул Константин Викторович. — Вряд ли теперь он станет пичкать подопечных сомнительными препаратами. Доказать это станет сложно. Таблетки у него теперь точно не найдешь.

— А как насчет свидетельских показаний? — Спросил я. — Все ребята знают, что он дает им таблетки. Наверняка кто-то понимает, какие именно.

— Я говорил с ними. Еще тогда, перед ссорой с Рыковым, — сказал Константин Викторович. — Конечно, не со всеми, но кое-с кем. Ребята Рыкова думают, что он дает им простые витамины.

— Надо выяснить, — сказал я. — Надо убедить ребят дать показания против Рыкова. Если мы выступим единым фронтом против тренера-мерзавца, его снимут.

— Это бы сработало, — задумчиво покивал Иващенко.

— Но как ты их убедишь, Вова? — С сомнением в голосе спросил дядя Костя. — Я же вижу, что с некоторыми у тебя и у самого отношения натянутые, как с Кайметовым.

— А это уже моя проблема, дядь Кость, — сказал я решительно. — Человек я общительный, умею дружить как надо. Путь я избрал для себя тяжелый. А на тяжелом пути без хороших друзей не обойтись.

Тренера переглянулись. Улыбнулись.

— Верно подмечено, — хмыкнул Иващенко.

— Значит, решили, — сказал я, — вы, Максим Валерьевич, инициируете дисциплинарный совет, а я пока ребят попробую убедить выступить против Рыкова. Заодно и подружусь с коллективом поближе. За лето у меня не вышло с ними особо-то сблизится. Времени не было.

— Бойкий у тебя в подопечных паренек, — сдержанно рассмеялся Иващенко.

— А-то ж, — вздохнул Константин Викторович. — Если б не он, Максим, мы б тобой сегодня по душам не поговорили. Это он меня надоумил с тобой все обсудить. Я б не в жизни не подумал, что ты будешь только за. Мне казалось, ты на меня злишься до сих пор.

— Мы оба много ошибок в жизни совершили, — сказал Иващенко с доброй грустью в голосе. — Некоторые все еще можно поправить.

— Но теперь есть у нас еще одна проблема, — сказал я.

Оба тренера опустили ко мне свои взгляды. Судя по их глазам, они понимали, о чем я собираюсь им сказать.

— Гришковец пытался меня засудить.

Дядя Костя и Максим Валерьевич переглянулись.

— Есть у меня такое подозрение, — сказал Максим Валерьевич. — Да только чтобы это доказать, придется перелопатить весь протокол соревнований. Причем чуть ли не посекундно. И, если доказательства найдутся, если он действительно подсуживал, результаты соревнований аннулируют.

— Всех ребят из Надежды лишат их наград, Володя, — грустно сказал тренер. — Да и твой разряд тоже будет под вопросом.

— Никто не будет разбираться с каждым спортсменом в отдельности, — согласился Максим Валерьевич. — Это просто невозможно. Людей во всех потоках много. Так что, Костя дело говорит. Так все и будет.

— Я понимаю, — кивнул я, вспомнив о Сергее. — Видел я, как Гришковец с Рыковым ругаются. И после этого у меня появилась одна идея.

Оба тренера глянули на меня немножко удивленно. Видимо, думали они так:

«У этого тринадцатилетнего мальчика есть идея, как вывести судью-рефери, зампреда Машиностроителя на чистую воду? Да какая это может быть идея?»

— Идея? Это какая ж? — Подтверждая мои мысли, спросил Дядя Костя.

Глава 23

— Рискованно, — сказал Максим Валерьевич, нахмурив белесые от седины брови. — Очень рискованно. План у тебя, Вова, очень смелый. Ты сам, что ли, такой придумал?

Я вздохнул. Признаюсь, иногда немного раздражает, что окружающие относя ко мне как к ребенку. Понимаю, винить их в этом нельзя. Ведь телесно я и правда ребенок. В душу никто из них заглянуть мне не может. Вот и приходилось с терпением относиться к тому, что взрослые видят во мне ребенка.

— Сам придумал, — ответил я как ни в чем небывало.

— М-да… — Константин Викторович задумался. — Ты предлагаешь нам такое, Вова, что только в кинофильмах бывает.

— Я о том же, — покивал ему Иващенко.

— Иначе Гришковца на чистую воду не вывести, — сказал я. — Раз уж у моего отца так, нахрапом, не вышло, значит, он на хорошем счету в спортивном обществе.

— Он дружит с первым председателем, — согласился дядя Костя. — Конечно, на хорошем счету. По правде сказать, когда Серега Медведь на него стал наседать, большинство в руководстве общества восприняли это как личный конфликт.

— Как клевету со стороны моего отца, — сказал я начистоту.

Константин Викторович повременил с ответом. Поджал губы в нерешительности. Потом все же сказал:

— Да, Вова. Именно так. До этого момента у Гришковца была идеальная репутация. Его судейство не вызывало ни у кого сомнений.

— А он этой репутацией пользовался, — сказал я. — Вы, Максим Валерьевич, предлагаете заходить на него через соревновательную документацию. Но это сложно и долго. А еще — рискованно. Сами говорили про то, что результаты соревнований могут отменить.

— Но твой, Вова, план звучит так, будто ты его в шпионском романе вычитал, — с сомнением в голосе сказал Иващенко.

— Согласен, — я кивнул. — Да только это не значит, что он не сработает.

Друзья тренеры приглянулись. Видно было, что оба они сомневаются в моих словах.

— А знаешь, Максим, — вдруг сказал Константин Викторович. — А я Вове верю. Верю, что его задумка сработает.

— Это почему же?

— Он говорил мне как-то, — продолжил дядя Костя, — что зря я боюсь с тобой поговорить о наших прошлых бедах. Что ты не злишься на меня уже, а тоже чувствуешь вину за сказанное тобой в тот день.

Константин Викторович замолчал под краткой волной неприятных воспоминаний. Взгляд его на мгновение провалился внутрь себя, но тут же прояснился снова.

— Да и, когда мы готовились к соревнованиям, я не верил, что Вова возьмет свой разряд. Совсем не верил. Наверно, только его рвение меня и подстегивало тренировать парня дальше. Я видел в его глазах искорку. Видел, как он стремится победить, и это меня вдохновляло.

— Соревнование — это одно, — возразил Иващенко, — а то, что он сейчас предлагает — дело сложное. Я бы сказал, настоящая оперативная работа. Так еще и рискованная. Если я проколюсь, могу и имя свое запятнать, и должности лишится. Вы тут ничем не рискуете.

Константин Викторович под грузом аргумента своего друга задумчиво замолчал. Он полез в карман олимпийки, достал папиросы и спички. Закурил, выдувая дым над нашими головами.

— Вы не правы, Максим Валерьевич, — нарушил я начавшую густеть тишину.

— М-м-м? — Удивился Иващенко.

— Я тоже рискую. Я говорил с Гришковцом. Ругался с ним сегодня.

— С Гришковцом? — Хмыкнул Максим Валерьвич, — ругался?

— Да. Я ему в лицо высказал, что знаю — он меня пытался засудить. И потом Гришковец разозлился, стал мне угрожать. Сказал, что просто так все это не оставит. Да и зять его, Рыков, ненавидит меня так, что кушать не может. Он всеми силами попытается меня, как штангиста, загубить. Потому, если все оставить так, первым именно я пострадаю. Меня они попытаются сгноить. Хотя бы за то, что мальчишка тринадцатилетний перед ними не лебезит, как другие. Да и скажем прямо — у них есть умысел против меня посерьезнее. Так что тут я тоже рискую. Рискую своей спортивной жизнью.

Максим Валерьевич молчал, глядя мне в глаза. Молчал долго. Думал, что же ответить. Потом он кривовато улыбнулся, хмыкнул.

— Знаешь, Костя.

— Что?

— Удивляет меня твой подопечный.

— Чем же?

— Есть у него какой-то странный талант — заставлять других воспринимать себя серьезно. Не как ребенка. Такого я на своем веку еще не встречал.

— Вова бывает удивительно мудрым для своих лет, — согласился Константин Викторович. — Потому я ему и доверяю.

— Ладно, — решился Иващенко, подумав еще пару мгновений. — Убедил, Вова. Помогу я вам. Рискну. Раз уж ты помог мне со старым другом помириться, выходит, у меня перед тобой должок. Да и если все выгорит, я только помогу Машиностроителю избавиться от гниды на своем теле.

— Спасибо, Максим Валерьевич, — улыбнулся я в ответ. — Рад, что вы все же согласились.

— Как все удивились, когда ты первого сентября в школу пришел! Смешно так! Прям смотрели на тебя, Вова, во все глаза! — Ксюша весело разулыбалась, захихикала своим воспоминаниям. — А Рита мне и вовсе признавалась, что она тебя не узнала! Как так можно не узнать?

— Давно не видела, вот и не узнала, — улыбнулся я. — Я ж был толстый. А теперь вот, совсем постройнел.

Сентябрьский день был очень теплым. Здесь, на юге, погода портится поздно, и многие деревья только в конце октября начинают желтеть, вести за собой настоящую осень. Вот и сейчас каштаны, обрамлявшие полукругом широкий школьный стадион, оставались все еще зелеными. Только некоторые их листочки тронуло желтизной. Поддались они ночной зябкости.

Мы с Ксюшей сегодня шли из школы пешком. Пришлось остаться на дежурство, и школьный автобус, уехавший собирать вторую смену, мы пропустили. Однако совершенно не расстроились. Погода шептала, и хотелось насладиться теплыми деньками, пока они совсем не кончились.

Щебеча не о чем, мы пересекли диковатый парк. Прошли рядом с белой стеной дома культуры. Потом за дорогой вышли на небольшую площадь, у высокого белоснежного магазина номер три, поселившегося в вычурном дореволюционном здании.

— Мороженого хочешь? — Спросил я, — Я угощаю.

— Мороженого?

— Ну да, — я улыбнулся девочке.

Ксюша изменилась за лето. Вытянулась. Темные волосы ее отрасли ниже подбородка, а мягкие и округлые детские черты лица обострились, стали тоньше. Я понимал, что пройдет еще несколько лет, и Ксюша превратится из милого ребенка в настоящую красавицу. От женихов отбоя не будет.

— Ну… Я не знаю… — Засмущалась девочка. — Как-то мне неловко.

— Да ладно тебе, — я схватил девчонку за ручку, повел к магазину. — Сегодня я тебя угощу, а в следующий раз ты меня.

— Ну… Ну ладно… Если так, то я согласна.

Мы заскочили в магазин. Отсчитав копейки, я купил у полной продавщицы в белом передничке и чепце пару стаканчиков мороженого. Студеное и твердое, только из морозилки, оно приятно таяло на языке во время еды.

М-да… Вот, что называется, вкус детства. Иные люди говорят, что мороженое в советском союзе было вкуснее, потому что люди тогда сами были молодыми. Потому что казалось им, что, как это говорят «небо выше».

А вот и нет. Когда мы с Ксюшей вышли из магазина, и я попробовал мороженое, оказалось оно еще вкуснее, чем я мог себе это запомнить. Вкус его был настолько нежным и сливочным, что легко пробивался к языку, даже сквозь сильную заморозку.

— М-м-м… Давно я такой вкусноты не ел, — брякнул я, откусывая вафельную краюшку.

— Вкусно, — Покивала Марина. — Вова, а ты че такой довольный?

— Потому что вкусно, — улыбнулся я.

— Ты, будто, мороженого не ел сто лет. А я за лето, честное слово, его прям объелась. Даже любимое эскимо разлюбила.

— Очень хорошо.

— Что очень хорошо? Что разлюбила?

— Нет, что много съела. Надо наедаться впрок.

— Что? Почему? — Хихикнула девчушка. — Куда ж оно денется, это мороженое?

— Ребят, не поможете? — Вдруг появился длинный, но худой как палка, мальчишка.

От школьной формы он уже успел избавиться и был теперь в одних трениках да клетчатой рубашке. Мальчишка был не один. На капроновой веревке он вел… пса.

— А, привет, Витя! — Улыбнулась Ксюша, которая явно знала мальчика.

Его веснушчатое, вытянутое лицо и мне показалось знакомым, однако я не подал вида, что не помню его.

Пес, кстати, был симпатичный. Молодой, судя по хитроватым, но добрым глазкам, кобелек имел забавный черно-белый окрас, вислые уши и гладкую шерсть. Пес был некрупный, меньше среднего. Толстенький, как бочечка, он стоял на своих смешных тонких лапках и ловил языком воздух.

— Какой симпатичный! — взвизгнула Ксюша. — А можно погладить?

— Конечно, — заулыбался мальчик, названный Витей.

Девочка опустилась, принялась гладить пса. Тот завилял хвостом, а потом и вовсе прибалдел: улегся на спину, подставив бледное в черных пятнах брюхо. Ксюша хихикнула, стала чесать ему выпуклую грудь. Пес от удовольствия даже лапой замахал.

— А чего ты хотел-то? — Спросил я, обгрызая факельный стаканчик.

— Не можете с псом постоять? А то прошлый раз моя собака в магазине мешок с сахаром обсосала. С того раза меня теть Наташа с собаками туда не пускает.

— А как его зовут? — Весело спросила Ксюша.

— Эм… Жулик. Его Жуликом зовут, — странно задумавшись на мгновение, ответил Витя.

— Какая смешная кличка, — рассмеялась Ксюша. — Ж-у-у-улик, Жуличек… Какой ты ласковый.

— Можем, конечно, — сказал я, принимая веревочку.

— А в прошлый раз у тебя, вроде, другая собака была. Горчичной такой масти и побольше, — сказала без задней мысли Ксюша, не отлипая от Жулика.

— Ну… Эм… Так у меня дома две собаки. То был Дружок. А этот вот Жулик. Ну ладно, постойте тут. Я щас.

Мальчишка шмыгнул в магазин. Я же опустился рядом с псом, стал гладить его по выпуклому лбу, чесать за ушком.

Через минуту Витя вернулся с большой булкой с маком.

— Спасибо, что поохраняли, — с набитым ртом сказал он. — Ну, давай сюда веревку.

Я отдал ему капронку, и Витя повел собаку прочь.

— Пока Жулик! — Помахала вслед псу Ксюша.

Пес при этом заволновался, залаял, стал рваться к девочке.

— Фу! Нельзя! — Крикнул на него Витя. — К ноге! Рядом!

На лай из магазина вышла продавщица тетя Наташа. Глянула с подозрением на Витю, скрывшегося за забором, куда поворачивал тротуар.

— Он с собакой, что ли, был? Витька этот Сергеенков?

— С собакой, а что? — Спросил я.

— Вот засранец, — зло бросила тетя Наташа. — опять за свое. Негодяй!

— Что? Почему негодяй? — Удивилась Ксюша.

— Потому что летом я его поймала за тем, что он собак на бойню водит, на мыло за три рубля сдает, паршивец. Мамке его рассказала, так ему такой втык вставили… Думала я, отвадили его родители от такого дела.

— Как на бойню⁈ — Испугавшаяся Ксюша прикрыла рот руками.

— Стой тут, Ксюша, — нахмурился я.

— Что? Вова! Ты куда⁈

— Стой тут, говорю.

Я бросил портфель на пороге магазина, а сам решительно пошел за Витей. Мальчишку я догнал быстро. Кажется, он особо не спешил, считая, что дело в шляпе.

Когда Витя обернулся на шаги и увидел меня, у себя за спиной, то даже удивиться не успел. Я с ходу дал ему в глаз.

Изумленный мальчишка так и бухнулся на задницу, на бровку, растущую у тротуара. Пес от неожиданности залаял сначала на меня, потом на Витю.

— Ты чего, Медведь⁈ — Изумился он. — С ума спятил⁈

— Живодер, — сказал я с отвращением.

— Чего⁈ Ты че⁈

— Я знаю, что ты собак водишь на мыловарню. За деньги их на мыло сдаешь.

— Слышь, да я б никогда…

— Поводок, — я протянул руку.

— Это моя собака!

— Поводок, я сказал.

— Да? Ну так отбери!

Он попытался было встать, но я толкнул живодера, и тот снова грохнулся на траву. Я тут же налетел на него, схватил за грудки.

— Ты, зараза живодерская, — заглянул я ему в глаза. — Поводок сюда, ни то тебя так отметелю, что сам в мыле окажешься.

— На… На, возьми… — Перепугавшись, он подсунул мне капронку. — Возьми, только отстань!

Я поднялся.

— Значит так. Еще раз увижу, что ты с собаками гуляешь — отделаю тебя так, что мать родная не узнает, понял?

Не выдержав моего взгляда, Витя молча опустил глаза.

— Понял, я тебя спрашиваю?

— П-понял.

— Смотри мне. И скрываться не думай. Я все равно узнаю. — Посмотрев на пса, я скомандовал: — К ноге.

Жулик не послушался. Он только сел, и наклонив набок голову, преданно на меня посмотрел. Хмыкнув, я просто взял собаку на руки. Отправился обратно, к магазину.

— Слышь, Медведь, — услышал я за спиной, но даже не обернулся. — Слышь! Ну все, хана тебе! Мы с братом тебя найдем! Будешь знать, как нос совать в чужие дела!

Все же обернувшись, я зло глянул на Витю. На лице мальчика уже расцвел шикарный фингал. Под моим взглядом пытавшийся встать Витя, снова бухнулся на землю.

— Это тебе так не пройдет, — уже не так смело пробурчал он.

— Ну давай, приходите, — кивнул я ему. — Милости просим. Как раз кулаки почешу.

— Ты его спас, Вова! — Бросилась ко мне Ксюша, — спас щенка!

Она тут же стала гладить сидящего у меня на руках Жулика.

— Отобрал что ли? — Улыбнулась мне ожидающая на пороге продавщица.

— Отобрал. И еще оставил подарочек, — я показал тете Наташе сжатый кулак.

— Молодец, — улыбнулась она. — Давно пора было Вите шею намылить за такие дела.

— Да только ничему он не научится, — покачал я головой. — Ну ничего. С первого раза не дойдет, дойдет со второго, если он опять попадется.

— Я теперь всем-всем расскажу, какой гад этот Витя, — нахмурила бровки Ксюша. — Вот как можно такое чудо губить?

Девчонка погладила довольного пса по холке.

— Да вот только что теперь с ним делать? — спросила она.

— А что с ним делать? — Пожал я плечами. — Пусть у меня дома останется. Жить будет.

— Смотри, — Ксюша отвязала капронку. — А у него ошейник. Да еще и новый! Наверное, он чей-то.

— Если чей-то, — я кивнул. — То верну хозяину, если найдется. Теть Наташ, а у вас не будет чего-нибудь вкусненького? Жулик, видать, голодный. Покормить надо.

* * *

— Я думал, вы уже уехали, — недовольно проворчал Гришковец, сидя за своим рабочим столом. — Разве, в Краснодаре срочных дел у вас нету?

— Дела повременят, — холодновато ответил ему Максим Валерьевич Иващенко, подавшись немного вперед на стуле. — Есть у меня к вам кое-какой вопрос. Вопрос этот относительно соревнований и вашего в них судейства.

И без того мрачный Гришковец помрачнел еще больше.

— А что не так с моим судейством? — Угрюмо спросил он. — Меня все и в нашем спортивном обществе знают, и за его пределами уважают. За всю карьеру никаких вопросов ко мне не было.

— Лукавите, Петр Николаевич. Очень лукавите.

— Вы это о чем? Уж никак о тех грязных слухах, что разводил тут один беспокойный спортсмен-любитель когда-то?

— Я наблюдал за вами на последних соревнованиях, Петр Николаевич. Наблюдал и видел, что вы хотели засудить Вову Медведя на толчке.

— Что? Что за глупости? — Удивился Гришковец наиграно. — Это какой-то абсурд! Зачем мне засуживать ребенка?

— Я не дурак, Петр Николаевич, — Иващенко откинулся на стуле. — У меня богатый тренерский и судейский опыт. Глаз наметан как надо. Тут вы не отвертитесь. Я видел, что Медведь выполнял каждый свой подход правильно. Серьезных просчетов у него не было.

— Вы оскорбляете меня, Максим Валерьевич, — надул ноздри зампред спортивного общества. — Очень оскорбляете. Если вы тут только поэтому, можете проверить всю документацию по соревнованиям. Вы не найдете во всем протоколе ничего подозрительного. Я вас уверяю.

— Мне не нужен протокол, — покачал Иващенко головой. — Я прекрасно понимаю, что изучать его нет смысла. Да и времени тоже.

— Вы пришли сюда, в мой кабинет, и теперь беспочвенно обвиняете в том, что я засуживаю детей. Это оскорбительно. Сколь бы вы небыли авторитетной фигурой в нашем городе, я не могу допустить беспочвенных обвинений. Я прошу вас уйти, Максим Валерьевич.

— Мы с вами оба знаем, что вы засуживали не только детей, — Иващенко не повел и бровью.

— Что?

— Однако я пришел не для того, чтобы вас в чем-то обвинять.

— Но вы делаете именно это, — Гришковец свел брови к переносице.

— Нет. Я пришел кое-что у вас спросить.

— Да? И что же?

Иващенко выпрямился на своем месте, сложил руки на груди.

— Мне нужны ваши специфические услуги, Петр Владимирович. И я надеюсь, что мы сможем поработать с вами в этом направлении.

Глава 24

— Ты че тут крутисся? А? — Спросила Сталина Геннадьевна, крепкими руками выжимая большую половую тряпку под ступеньки.

— А что я, теть, мешаю кому-то?

Когда я вошел во двор спортивной школы, увидел на ступеньках странного посетителя. Паренек лет семнадцати, одетый в черные брюки-клешь, кеды и клетчатую рубашку на нательную майку, терся у входа в школу. Вытянуты черты лица и длинноватый нос придавали ему хитроватый, я бы даже сказал, лихой вид. Паренек, покуривая папиросу, залихватски сдвинул свою кепку-пирожок на лоб.

Был он весь какой-то вертлявый, постоянно двигающийся. Сунув руки в карманы, он улыбался уборщице и заискивающе заглядывал ей в глаза.

— Че тебе надо? У нас тут, вообще-то, дети ходят! А ты куришь!

— Теть, я бросаю, — заулыбался он еще шире, взял папиросу из губ, плюнул на нее и сунул за ухо. — И вообще. Я, может быть, заниматься хочу! На футбол пойти! Где у вас тут тренер, какой-нибудь?

— Староват ты для футболу. У нас тут детишек только до шестнадцати лет принимают.

— А мне четырнадцать!

Я как ни в чем не бывало, прошел к входу в школу. Парень, увидев меня, почему-то тут же переменился в лице: улыбка его исчезла, будто ее и не было. Некрасиво изогнув губы, он с прищуром уставился на меня.

— Что, Сталина Геннадьевна? — Спросил я, заскочив на крыльцо. — Докучает?

Парень ссутулился. Стал похожим на грифа, высматривающего какую-нибудь падаль.

— Разбегались тут хулиганы, Вова, — причитая, Сталина Геннадьевна вернула тряпку в пустое ведро. Потом обратилась к парню: — Иди вон, за гаражами воробьев гоняй!

— Ну че вы так сразу? — Кивнул он уже как-то хмуро. — Я, мож, и правда, заниматься! Я, мож хочу спортсменом стать!

Парню можно было отдать должное. Упорный он был, как клоп. А самое главное: чего он тут забыл? Обычный хулиган, дворовый парень. Ему бы у подъезда на гитаре тренькать, а не у спортивной школы околачиваться.

— Чего ты к Сталине Геннадьевне пристал? — Спросил я.

— А не твое дело, малой, — нахмурил светлые брови парень.

— Говорит, хочет заниматься.

— Заниматься? — Я наградил паренька снисходительной улыбкой. — Слышал, футболом? Так давай я тебе тренера позову. Он сейчас у себя. Только что футболистов отпустил.

Вертлявый притих и помрачнел.

— Да уж сам как-нибудь разберусь, — проворчал он.

— Ну-ну. Разбиральщик, — усмехнулся я в ответ.

Не сказав больше ни слова, он сильнее ссутулился, глубже спрятал руки в карманы и направился на выход.

— Вот уж привязался, — пробурчала Сталина Геннадьевна, провожая его взглядом. — Я таких прохвостов знаю. Отвернешься, а он уже что-нибудь свиснет из школы. Причем потехи ради.

— Если вернется, скажите мне. Я ребят попрошу, мы его быстро отвадим, раз он такой приставучий.

Сталина Геннадьевна слегка улыбнулась, и я даже удивился этому. Не так часто можно было видеть, как суровое лицо этой женщины выражает что-либо кроме упрямой строгости.

— Хорошо, Вова. Спасибо, — сказала она потеплевшим голосом.

Я приехал в спротшколу на автобусе. Константин Викторович должен был задержаться минут на двадцать. У него была встреча с Иващенко. Сегодня я узнаю, попался ли Гришковец на нашу уловку. Если да, то самая простая часть плана прошла успешно. Однако впереди оставалась вторая, самая сложная его половина.

Когда я переоделся и вошел в спортзал, ребята Рыкова уже размялись и мало по мало приступали к тренировкам. Сам Рыков, одаривший меня суровым взглядом, стоял у стены, скрестив руки на груди.

Рыков после соревнований стал злым и нервным. Часто срывался на ребят, кричал за малейшую оплошность в упражнении.

— Рыков после соревнований как с цепи сорвался, — тихо обсуждал его Тёма с лопоухим Матвеем, отдыхая между подходами. — Только чуть что не так, сразу кричит как сумасшедший.

— Ага, — буркнул ему Матвей в ответ. — Уже бывает страшно к штанге подойти. Раньше он таким не был

— А чего вы терпите к себе такое отношение? — Спросил я, сидя рядом с ними на лавке. — Переведитесь к дяде Косте.

Парни переглянулись.

— Да как-то неудобно, — помялся Матвей. — Мы ж к Рыкову записывались. А если перейдем, он на нас закусит.

Артемий благоразумно ничего не ответил, а только задумчиво уставился взглядом в пол меж своими протянутыми ногами.

— Ну и что теперь? — Спросил я. — Всю жизнь его бояться, что ли?

— Чего расселись⁈ — Крикну Рыков. — Ну-ка встать! Между подходами у нас не сидят!

Парни обреченно поднялись с лавки. Лениво пошли прогуливаться по залу. Рыков же остановил на мне взгляд. Сделал он это лишь на краткое мгновение. Но я успел заметить, сколько в этом взгляде было неприязни.

Константин Викторович пришел через пять минут.

— Размялся? — Спросил он, расстегивая олимпийку спортивного костюма.

— Ага. Ну чего там, с Иващенко и Гришковцом? — Спросил я вполголоса.

Константин Викторович улыбнулся.

— Клюнул, — сказал он. — Согласился. Максим наплел ему в три короба, что на ближайшем первенстве Машиностроителя один его знакомый спортсмен хочет первое место. Что у него там один единственный конкурент-тяжеловес, и надо ему кровь износу его в двоеборье обойти, что б в сборную края взяли, — тренер понизил голос. — Передачу денег назначили на двадцать седьмое число.

— Очень хорошо, — улыбнулся я. — Значит, осталось у нас теперь самое сложное.

Константин Викторович покивал.

— Председателя завтра можно будет, часа в три в конторе найти, — сказал он. — Только придется нам самим с ним разговаривать.

— Верно, — я надел и затянул гимнастический пояс. — Если друг ваш пойдет к председателю сам, Гришковец может что-нибудь заподозрить, и дать отворот-поворот.

— Не просто это будет, — задумался Константин Викторович. — Ой, непросто. Председатель у нас человек сложный, с характером. Он скоростные дистанции бегал в юношестве. Упрямец, каким поискать.

— Попытаем удачу, — сказал я. — Убедим его нас выслушать. Вернее, вас выслушать. Придется вам идти самому. Потому как с ребенка он вряд ли будет слушать, раз уж такой упертый.

— Согласен, Вова. Вот только я боюсь, может он нам не поверить, что Гришковец взяточник.

— Ну вот и проверим. Ну что, давайте первое упражнение? У нас сегодня тренировка будет тяжелая.

* * *

— Ну что, Славик, видел этого Медведя? — Спросил Коваль, покачиваясь на своем мопеде взад и вперед. — Видал его?

— Такой пухлый парнишка, белобрысый, — сказал Тимофей, сидевший на свежеукаченном из какого-то двора велосипеде «Уралец».

— Не, пухлого не видел, — Сказал Славик, поправляя свою кепочку. — Все окна проглядел, пока бабка эта вредная ко мне не прицепилась. Был там один белобрысый. Но тот худой. Языкатый, правда, — Славик недовольно поморщился. — Ему бы язык да подкоротить, малявке этакой.

— Гриша говорил, Медведь этот тут занимается, — сказал Коваль задумчиво. — Подкараулим, пока закончится ихняя тренировка. Подождем, пока Медведь вылезет из зала. Тогда и увидим его. Темную устроим.

Славик хмыкнул.

— Скучные вы, пацаны. Скучные и трусливые.

Ковыль с Тимой переглянулись.

— А ты чего задумал? — Нахмурил брови Коваль.

Славик сдвинул кепку на затылок, оглядел землю вокруг. Найдя в траве отколотую половину кирпича, взвесил ее в руке.

— Щас я вам покажу шоу, — сказал он с ухмылкой. — И если уж не струсите, то начнется у нас настоящая потеха.

* * *

— С Рыковым надо что-то делать, — вздохнул Сергей. — Он сегодня весь день орет, как ненормальный.

— Может, пожаловаться на него директору? — Сказал Саша — невысокий, но ширококостный и пухлый мальчишка лет тринадцати, пришедший в группу в середине лета.

— Пожаловаться? — Скривился Матвей. — Наябедничать? Как девчонки, что ли? Ну не. Это совсем не выход.

— Тут надо как-то иначе. Как-то по-другому. — Задумался Артемий, складывая трико в сумку.

Тренировка кончилась, и мы собрались в широкой раздевалке. Стали потихоньку собираться домой.

— Скажите ему, что он перегибает, — пожал я плечами.

Ребята, все как один уставились на меня.

— Если не нравится, что он на вас кричит, что ругает за дело и без дела, так и скажите ему об этом. Всем коллективом. — Проговорил я.

— А может это и идея, — хмыкнул Сережа. — Устроим стачку. На следующей тренировке не будем тренироваться, пока он нас не выслушает.

— Да только надо, чтобы к нам все присоединились. Друзья Марата, наверное, не захотят, — Артемий кивнул на ребят во главе с пухлым Егором, что особняком держались у вешалок, протянувшихся на противоположной стене.

— Ну и что? — Развел руки Сергей. — Пусть не все захотят. Но кто-то да присоединится. Я много жалоб слышу от ребят в последнее время. А там, если тренер не поправится в своем поведении, мы к Константину Викторовичу уйдем!

— Не думаю, что поправится, — улыбнулся я легонько.

— Ну это его беда будет. Он…

Сергей недоговорил. В спортзале раздался страшный грохот разбивавшегося окна. Он громом пронесся по всему зданию школы.

— Чего там? — Удивился Сережа.

— Пойдем посмотрим, — насторожившись, я и первым вышел из раздевалки.

Ребята тут же хлынули следом, в коридор. Всей группой мы ворвались в спортзал.

Большое, широкое окно зала разбили. Крупные осколки валялись на полу. Мелкими засыпало весь ближайший к окну помост. Зал наполнился прохладой уличного сквозняка. Я торопливо направился к окну. Переступая осколки, выглянул наружу.

Там никого не было.

— Гады какие, — приблизился ко мне Сережа, верча в руках большой кусок кирпича. — Кого это надоумило у нас окна бить?

— Что случилось⁈ — Зло крикнул появившийся откуда не возьмись Рыков.

Они с дядей Костей ворвались в спортзал.

— Кто из вас окно разбил⁈ — Сразу зарычал Рыков.

— Это не мы, — сказал я холодно.

Артемий показал Рыкову кирпич.

— Кто-то снаружи кинул, — добавил он.

Спустя минуту появился и директор Алексей Владимирович, в компании Сталины Геннадьевны. Даже бухгалтерша Наталия Викторовна притоптал посмотреть, кто тут шумит.

— Вот беда, — причитал директор, расхаживая вокруг осколков. — Вот беда, конечно.

— Надо найти, какой баран это сделал, и заставить его стекло за собственный счет менять! — Злился рыков.

— Да где ж ты его уже найдешь? — Резонно подметил Константин Викторович. — Все! Сбежал!

— Давайте уберем, — предложил я, — чтобы никто не порезался. Кто мне поможет?

Мы с Артемием, Сережей, Матвеем и еще двумя ребятами принялись убирать стекло. Аккуратно вынесли большие осколки, собрали те, что поменьше. Остальное смела Сталина Геннадьевна. Константин Викторович с Рыковым и директором ушли в подсобку за пленкой, чтобы затянуть выбитую часть окна.

Потом мы вернулись в раздевалку, чтобы закончить переодеваться.

— А это что такое? — Спустя минуту подал голос новенький пухлый Саша. — Что еще за медведь?

Я обернулся, когда назвали мою фамилию. Саша стоял у своей сумки с мятым тетрадным листочком в руках.

— Чего? — Удивился он. — А где?.. Елки-палки!

— Что случилось? — Подошел к нему я.

Заинтересовавшиеся ребята приблизились следом. Все окружили новенького.

— Елки-палки! — Скомкав листок в ладони, Саша принялся рыться в своей сумке.

— Дай посмотреть, что там написано, — спросил его я.

Саша, которому явно было не до этого, быстро сунул мне бумажку, а сам снова стал рыться в сумке.

Когда я развернул ее, это оказалась записка. Она содержала в себе несколько строчек написанного от руки текста. Написанного весьма коряво и с глупыми ошибками.

— Вовке Медведю, — стал читать я заинтересовавшимся ребятам. — Есле хочеш свои бошмоки назад, прехади адин завтра вечиром на старую мельнецу.

— Штангетки пропали, — со слезами на глазах пожаловался Саша. — Нету их нигде!

От отчаяния он даже опустился на коленки и заглянул под лавку.

— Эта записка, кажется, тебе, — сказал мне Артемий, нахмурив тонкие брови. — А у тебя, Володя, обувь на месте?

— Моя обувь на мне, — я указал взглядом на свои штангетки.

— А я тут при чем⁈ — Расплакался Саша. — Я тут каким боком⁈ Е-мое! Меня ж папаня за них прибьет! Прибьет просто и все! Он жеж, чтобы их купить, в другой город ездил!

— Вова, ты знаешь что-нибудь об этом? — Озабоченно спросил Сережа.

— Подозреваю, — кивнул я и кратко рассказал ребятам летнюю историю с хулиганами и Джульбарсом.

— Это они, значит, тебе решили так отплатить? — Спросил Артемий.

— Скорее всего. Да только тогда я был пухленький. А сейчас меня так просто не узнаешь. Вот они и промахнулись с целью

— Перепутали, — нахмурил брови Сережа. — Перепутали тебя с Сашей.

— Ладно, тебя они не любят, но бить стекло? — Возмутился Артемий. — Это уже как-то слишком.

— Прибьет меня папка, — понуро опустился Саша на лавку, утирая слезы. — Вот как я домой без штангеток?

— Потерпи, — сказал я Саше. — Сегодня не говори ничего родителем. Вернем мы тебе штангетки.

— Как⁈

— Как тут и сказано, — я хлопнул пальцами по раскрытой бумажке. — Я пойду, куда они сказали. Да только не в одиночку. Кто готов мне с этим помочь, ребята?

* * *

На следующий день

Константин Викторович глянул на часы. Времени подходило девять утра. Он еще немного потоптался у закрытого кабинета председателя Машиностроителя, потом оперся спиной о противоположную стену коридора.

Поздоровавшись с прошедшим мимо знакомым тренером по волейболу, спросил, не видел ли тот председателя. Он не видел. Пришлось подождать еще немного.

Когда на лестнице зазвучали шаги, Константин Викторович отпрянул от стены, поправил свою олимпийку. Предательская пачка беломора выпала из кармана, и Константин Викторович кинулся ее подбирать. Когда поднялся, увидел, как на этаж зашел председатель. Звали его Михаилом Ефимовичем Крыловым.

Невысокий и щупловатый мужчина далеко за сорок, одетый в темные брюки и белую рубашку, приближался не один. У Константина Викторовича даже дыхание перехватило. Он занервничал, когда увидел, кто сопровождает председателя.

— Привет, Костя, — председатель пожал Константину Викторовичу руку.

— Здорова, Костя, — деланно добродушно поздоровался Петр Гришковец. — Миша, помнишь, я рассказывал тебе про Костиного воспитанника? Молодец парнишка.

— Помню. Сын Сережи Медведя. Неплохо выступил на первых своих соревнованиях. По-настоящему со штангой боролся.

«Со штангой, — подумалось Константину Викторовичу. — С какой штангой? С Гришковцом он боролся, а не со штангой».

— А ты чего тут, Костя? Меня, что ли, ждешь?

— Вас, Михаил Ефимыч. Дело у меня к вам.

— Какое? — Заинтересовался председатель.

— К-хм…

Константин Викторович неловко кашлянул, быстро глянул на Гришковца. Он наткнулся на холодный взгляд зампреда Машиностроителя. И даже несмотря на то, что Гришковец улыбался Константину Викторовичу, не менее холодными глаза его не становились.

— Ну, скажем так. Дело важное и срочное.

— Излагай, Костя. — Председатель пожал все еще крепкими плечами, — чего мнешься, будто пред партсобранием? Время у меня пока есть. Послушаю.

— Личное дело, — буркнул Константин Викторович.

— Как это личное? Ты кого-то стесняешься, что ли?

— Ну да, — разулыбался Гришковец. — Мы ж все тут свои, Костя. Чего стесняться?

— Давайте поговорим в вашем кабинете, Михаил Ефимыч.

Председатель переглянулся со своим зампредом.

— Ты, что ли, Петю стесняешься?

— Прошу вас. Дело у меня личное.

— Ну личное так личное. — Председатель вздохнул. — Петь, ты иди, я к тебе позже зайду.

Гришковец ухмыльнулся. Многозначительно посмотрел на Константина Викторовича своим холодным взглядом, который, впрочем, тут же потеплел.

— Да без проблем, Миш. Потом обсудим, что там по будущим соревнованиям. Давай.

Гришковец потоптал прочь, одарив Константина Викторовича хитроватым взглядом. Председатель отпер дверь, зашел в кабинет.

— Ну че ты, Витя, — позвал он. — Заходи. Что у тебя за вопрос?

* * *

Школьный автобус рокотал на стоянке. Детишки торопливо заскакивали внутрь, беспокоясь, что вот-вот он уедет без них.

— Витя, ну ты что? Едешь? — Подошел ко мне Глеб.

— Не, у меня еще тут дела, — сказал я, сидя на лавке в школьном дворе.

— Какой ты стал деловой, — хохотнул мальчик. — Ну как знаешь! Тогда, может, пойдешь вечером на пустырь? Мы с пацанами там будем в выбивного гонять.

— Не, Глеб. Не пойду.

— Почему же? — Глеб удивленно приподнял брови.

— Потому что у меня и вечером дела.

— Ну… Ну ладно. Ты в последние несколько месяцев, как взрослый какой-то стал. Все дела да дела. Ни в мяч тобой не погонять, ни в ножички.

Когда я услышал, как затрещал двигатель мотоцикла, то встал с лавки.

— Прости, Глеб. Мне бежать надо.

— Ну… Ну, давай! Потом увидимся!

— Ага! — Направившись за автобус, я махнул Глебу рукой.

Константин Викторович поставил мотоцикл под большой акацией. Когда я подошел к нему, тренер уже снял свой шлем.

— Ну что? Как все прошло с председателем? — тут же спросил я.

Константин Викторович поджал губы в нерешительности. Потом сказал:

— Плохо, Ваня, — грустно ответил Константин Викторович. — Очень плохо.

Глава 25

— Что он сказал? — Спросил я.

Константин Викторович вздохнул. Повесил шлем на руль своего Юпитера. Опустив взгляд к панели приборов, покачал головой.

— Он даже слушать меня не стал. Как только я заикнулся, что подозреваю Гришковца в подлоге, сразу сказал, что это глупости. Что ему не надо повторения скандала с твоим отцом, да и вообще — пока нет доказательств, он не станет слушать клевету на своего зама.

— Мы же и хотим представить ему прямые доказательства, — сказал я. — Что он увидел все своими глазами.

— Так, просто его не убедить, Володя, — Константин Викторович грустно вздохнул. — Зараза. А я даже Максиму до сих пор ничего не сказал. Это ж выходит, что он уже договорился с Гришковцом, а мы так и не смогли уболтать председателя…

— Максиму Валерьевичу теперь нельзя сдавать заднюю, — покачал я головой. — Иначе Гришковец что-то заподозрит.

— М-да… Я даже и не знаю, Володя, что теперь делать. Зря ты втянул нас в весь этот твой шпионский план. Сразу понятно было, что ничего не сработает.

— Не отчаивайтесь. Время еще есть. Мы что-нибудь придумаем, — сказал я, глядя в бугристое от осенних облаков небо.

— Что ты придумаешь, Вова? — Вздохнул Константин Викторович. — Что тут вообще можно придумать? Если меня председатель наш не послушал, тебя он даже и в серьез не воспримет. А, выходит, Максима мы подставили. Ему теперь не отвертеться.

— Константин Викторович, успокойтесь, пожалуйста. Давайте подумаем холодным умом. — Я залез в люльку мотоцикла, задумчиво тронул лицо. — Что нам нужно сделать? По сути, нужно, чтобы председатель просто оказался в нужный момент в кабинете Гришковца, верно?

— Верно. Но как ты его уговоришь?

— А не обязательно его уговаривать, — я хмыкнул. — Нам надо подгадать все так, чтобы и Гришковец, и председатель были в одно и то же время в конторе.

— Подгадать? — Нахмурил брови Константин Викторович.

— Да. Подгадать. А дальше уж мы найдем способ, как их свести.

— Как? — Константин Викторович надел шлем. — В двадцатых числах председатель уезжает на спортивные сборы, если б поверил нам, мог бы задержаться на день-другой. А теперь мы его никак не удержим в конторе.

— Максим Валерьевич еще не уехал в Крсанодар? — Спросил я.

— Нет, Вова. Но только завтра собирается. Макс говорил, что к обеду за ним приедет водитель из Краснодара.

Я нахмурил брови.

— Значит, давайте поменяем наши планы.

— Как поменяем? — Удивился Константин Викторович.

— Который час? — Спросил я.

Тренер глянул на свой «Луч».

— Половина третьего.

— Рабочий день в конторе до пяти. Так?

— Ну так, — с подозрением посмотрел на меня Константин Викторович.

— Хорошо. И Гришковец с председателем сейчас там?

— Пока там, — подозрительность во взгляде тренера проявилась ярче. Подавшись немного ко мне, он понизил голос. — Что ты опять задумал, Вова?

— Поедемте к Максиму Валерьвичу. Надо устроить все так, чтобы передача денег случилась прямо сегодня.

* * *

Максим Валерьевич вышел из автобуса, осмотрелся, глянул на часы. Времени было начало четвертого.

— М-да… — Выдохнул он недовольно. — И куда я ввязался?

Когда полтора часа назад к дому его сестры, где сейчас гостил Максим Валерьевич, подкатил мотоцикл Кости, Иващенко уже собирал вещи на завтра.

Костя привез к нему домой и Вову Медведя. Почему-то Иващенко сразу понял, что что-то не так. Как только увидел взгляд своего старого друга, чувство тревожности тут же забилось в душе.

— Я уже согласился на всю эту затею, — сказал он тогда недовольно. — Обратно пути уже нету. Если отступлю, Гришковец может, от досады и злости обвинить меня в том, что я ему взятку предлагал, а он, видите ли, благородно отказался. Теперь, как хотите, так и уговаривайте Крылова поучаствовать в нашей, елки-палки, тайной операции!

То, что мальчик с Костей вывалили на него в тот момент, чуть было не заставило Иващенко выматериться в голос. Он все же сдержался. И более того, не видя иного выхода, согласился.

Деньги предстояло передавать сегодня. А это значило, что Иващенко немедленно нужно вернуться в контору Машиностроителя и, более того, уговорить Гришковца принять взятку. Конечно, легенду себе он уже придумал, да только не спугнет ли такая торопливость самого продажного судью?

Что ж, Иващенко был спортсменом в прошлом. Он прекрасно понимал, что без толики удачи, в спорте никуда. Недаром, у штангистов так много нехороших примет: допустим, штангу перепутать нельзя, тогда возьмет и она грохнется тебе на голову; или, например, нельзя подходить к штанге с тяжелой душой и дурными мыслями. Они обязательно передадутся снаряду, и тогда плакала твоя победа.

К сожалению, а может быть и к счастью, в его сегодняшнем деле тоже никак не обойтись без определенной удачливости. Раз вписался во всю эту «операцию», надо доводить дело до конца. Обратно уже не сдашь.

Выбросив из головы все тяжелые мысли так, будто бы Иващенко собирается подойти к спортивному снаряду, он направился по узенькому тротуару к конторе спортивного общества.

* * *

— Вон он заходит, — сказал Константин Викторович, указывая на ступеньки конторы. — Ну как ты? Готов, Вова?

— Готов, — сказал я, выбираясь из люльки.

— Ох, — тренер вздохнул, слезая с мотоцикла. — То, что ты задумал, такой скандал поднимите во всей конторе, что хоть стой, хоть падай. Если б я тебе не доверял, никогда б в жизни не разрешил такое учудить.

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, дядь Кость.

— Угу. Ну ладно, пошли, пока все не разъехались.

Мотоцикл мы поставили под широкой ивой, свесившей свои пожелтевшие косы до самой земли. Пропустив Газон и желтый «Пирожок», перешли дорогу. Когда зашли на широкую заасфальтированную стоянку, Константин Викторович глянул на оставленную у стены конторы белобокую Волгу.

— Председатель тут, — заключил он.

— Хорошо. А на чем ездит Гришковец? Не знаете?

— Не-а.

— Ну что ж. Будем надеяться, что и он еще не уехал.

— Будем, — кисловато ответил тренер.

* * *

— Что? — Удивился Гришковец, — а почему прямо сегодня? Мы же договаривались на конец месяца.

— Помню, — кивнул Максим Валерьевич. — Да только кое-что у меня поменялось. Не смогу я приехать. Утром телеграмму с почты забрал. На конец месяца назначили у нас совещание. Вопросы по организации новых спортивных сборов решаться будут. Никак нельзя мне отсутствовать там.

— М-да… Дела, — протянул Гришковец.

Судья задумчиво подался вперед к столу, подпер голову рукой.

— А решать вопрос надо, Петр Николаевич. Надо, при любых обстоятельствах. Вот я и приехал к вам, как только телеграмму прочел. Потому как другу я обещал кхм… кхм… Хороший результат на соревнованиях в октябре.

— Я и не думал, что вы тоже в этом нашем деле работаете, — сказал Гришковец, откинувшись на стуле.

— Зарплата у нас, в СО, небольшая, — пожал плечами Максим Валерьевич. — А у меня зять сейчас под Краснодаром для своей семьи дом строит. Мне им помогать надо. Внуки, как ни как, подрастают. Вот и подхалтуриваю на стороне.

— Понимаю, — кивнул Гришковец. — Очень понимаю. Да только знаете, после нашего с вами прошлого разговора, думал я, думал…

— И что надумали? — Нахмурившись, перебил Гришковца Иващенко.

— Надумал, — он вздохнул. — Что нельзя мне, скажем так, злоупотреблять. Прошли вот, соревнования наши среди юниоров, и появились нехорошие про меня слухи.

— Ну и не злоупотребляйте, — пожал плечами Иващенко, чувствуя, что все сворачивает куда-то не в ту степь. — Наше первенство будет только в середине осени. Ближе к Ноябрю.

— И все равно, — вздохнул Гришковец. — Репутация у меня хорошая. Не хотел бы я ее себе портить.

— Подождите-подождите, — Иващенко притворно нахмурился. — Вы хотите сказать, что отказываетесь?

— Я хочу сказать, Максим Валерьевич, — Гришковец снова подался к Иващенко. — Что я сомневаюсь.

— Я понимаю ваши опасения, — сказал суховато Максим Валерьевич. — Но и вы меня поймите.

Он поднял стоявший на полу портфель, поставил себе на колени. Щелкнув застежкой, откинул кожаную крышку. Запустил в недра портфеля руку.

— Но знаете, что я вам скажу? — Продолжил он. — Четыреста рублей на дороге не валяются.

* * *

— Ну что Вова? Запомнил, где кабинет Гришковца? — Спросил Константин Викторович, когда мы спускались по лестнице на первый этаж.

— Да запомнил, запомнил. Не переживайте.

— Макс уже там должен быть. Сейчас дело за нами.

Сойдя с лестницы, мы потоптали по коридору первого этажа. Как объяснил мне Константин Викторович, директорский кабинет расположился в самом конце и направо, почти напротив бухгалтерии.

Мы торопливо проследовали до конца коридора, и почти сразу наткнулись на председателя.

— Аллочка, тут все? — Вышел невысокий и худощавый мужчина из кабинета напротив.

— Председатель Крылов, — шепнул мне дядя Костя.

— Да-да! — Полноватая женщина под сорок выскочила из бухгалтерии следом за председателем. — Вся отчетность по прошедшим соревнованиям, ну, по расходам. Вы, только, не потеряйте, как в прошлый раз. Переделать я уже не успею!

Женщина щелкнула замочком своей красной кожаной сумочки. Достала оттуда зеркальце, и повесив сумочку на локоток, стала смотреться в него. Раскрыв рот и широко подняв темные брови, она старалась достать из глаза ресничку.

— Ну… Ну хорошо, — будто бы растерялся, а потом сразу же посерьезнел председатель Крылов. — Не будет как в прошлый раз.

— Ну и хорошо! — Достав ресничку, женщина поправила светлые волосы и спрятала зеркальце в сумочку. — Ну я пошла!

— Ага, давай, Аллочка. Еще раз с днем рождения.

— Спасибо!

Женщина сделала мечтательное лицо и поцокала на низеньких каблуках мимо нас.

Видя, что председатель собирается уйти в свой кабинет, я крикнул:

— Михаил Ефимович!

Председатель задержался. Увидев меня и Константина Викторовича, он нахмурился. Вздохнул.

— Привет, Костя, — сказал он как-то нехотя. — Ты чего опять здесь? Снова какие-то проблемы? А это кто с тобой?

— Это у вас что? — Спросил я, указав на серую папку в руках председателя.

— Отчет, — сказал он. — А что?

— Важный?

— Важный.

— Ну и хорошо.

С этими словами я вырвал документы из рук председателя и бросился бежать.

— Че за черт⁈ — Испугался тот. — Костя, что он вытворяет⁈

— Я… Эм… — Растерялся сначала Константин Викторович, но потом тут же подыграл: — Ловите! Ловите его!

— Парень! Стой, парень! — Побежал за мной следом председатель. — Ты что? С ума спятил⁈

Константин Викторович бросился за нами. Промчавшись по коридору, я залетел на лестницу. Побежал вверх через ступеньку.

— Вова! Верни документы! — По-прежнему подыгрывал мне дядя Костя.

— Костя, он что, сумасшедший⁈ — Бежал за мной председатель спортивного общества.

— Ловите его! Он из ваших бумажек на весь класс понаделает самолетиков!

— Чего⁈

Взрослые притормозили на лестнице, и я остановился в пролете.

— Эт ваше, да⁈ Важно же⁈ — Крикнул я, подняв над головой папку.

— Отдай! — Председатель глянул на меня дурными глазами. — Ты у нас откуда⁈ У тебя проблемы будут! Я все сделаю, что б тебя из пионеров с позором выперли!

— Сначала поймайте! — Крикнул я и для большей правдоподобности показал председателю язык.

Константин Викторович даже скривился, посчитав, видимо, что это уже перебор. Однако язык сработал. Крылов разозлился и, перепрыгивая две ступеньки зараз, побежал наверх. Несся он так быстро, что запыхавшийся дядя Костя даже поотстал.

Я со всех ног дал деру по коридору.

«Какая там была дверь в кабинет Гришковца? — Думал я, прижимая папку к груди, — Третья налево? Четвертая? А, черт! Забыл! Ладно! Была не была!»

Добравшись до третьей двери, я обернулся. Председатель, красный как рак, был уже близко. Еще шаг, другой, еще метр и он меня поймает. Крылов уже вытянул руку, норовя схватить меня за плечо.

Третья дверь промелькнула сбоку и осталась позади. Вот уже и четвертая. Когда я почувствовал на плече крепкую хватку пальцев председателя, я свернул в лево, наугад ворвался в кабинет за четвертой дверью. Председатель ввалился следом.

Гришковец с Иващенко аж вздрогнули, когда мы с грохотом и топотом влетели в кабинет. Они застыли за столом: Иващенко обернулся к нам, а Гришковец слюнявил палец, пересчитывая деньги.

— А че это тут происходит? — Нарушил тишину изумленный председатель Крылов.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/369077

Content

Штангист: назад в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25