Штангист: Назад в СССР. Том 2

Глава 1

— Чего? — Удивился испуганный Гришковец, застывший с деньгами в руках.

Газетный сверток, в котором были спрятаны деньги, он отвернул с одной стороны, чтобы удобнее было считать. Да так и замер с купюрами в руках.

— Да просто… Просто я продаю Максиму Валерьевичу свою…

Словно желая, чтобы Иващенко подыграл ему, Гришковец с мольбой в глазах посмотрел на Максима Валерьевича.

— Просто вы принимаете взятку, — сказал я, пожав плечами.

— Чего? — Удивился председатель Крылов. — Какую взятку⁈

— Мальчик, ты что несешь⁈ Какую взятку⁈ Ты хоть слово такое знаешь?

— Это правда, — встал Максим Валерьевич. — Петр Гришковец только что принял у меня деньги в размере четырехсот рублей.

Изумленный Гришковец расширил свои маленькие глаза так сильно, как только мог.

— Взятку? У вас? — Не менее сильно изумился Крылов. — Но за что?

— Он обещал мне засудить одного несуществующего спортсмена, — рассмеялся Иващенко, — чтобы другой несуществующий спортсмен занял первое место по тяжелой атлетике.

— Что вы такое несете? — Возмутился Гришковец. — Михаил Ефимович! Этот человек не знает, что он говорит!

— Этот человек, — вклинился я. — Максим Валерьевич Иващенко. Он тренер по тяжелой атлетике, который стоял у истоков спортивного общества Машиностроитель. Михаил Ефимович?

Председатель, видимо, не совсем еще догоняющий, что произошло, опустил на меня взгляд своих удивленных глаз.

— Мы разыграли эту небольшую сценку, чтобы показать вам, что Гришковец — нечестный судья. Он пытался засудить меня на прошедших соревнованиях. Еще мой отец хотел доказать его недобросовестность.

— Ты — Вова Медведь? — Председатель свел брови к переносице. — Сынок Сергея?

— Да. Вот, возьмите ваши документы, — я протянул ему пачку. — Простите, что пришлось заставить вас побегать. Константину Викторовичу вы не поверили. Ну вот я и решил зайти с другого бока.

Подоспевший Константин Викторович заглянул в кабинет.

— Сработало? — Спросил он тут же.

— Сработало, — ответил я с улыбкой.

— Что? Что сработало⁈ Вы что, с ума все посходили⁈ — Раскричался Гришковец. — Что все это значит⁈ Зачем вы подсунули мне эти дурацкие купюры, Максим Валерьевич? Я же сказал вам, что взяток не беру!

— Поздно, — ответил ему Иващенко ледяным тоном. — Вас взяли с поличным. Все тут могут дать показания. Они видели момент передачи денег.

— Какой момент⁈ — Кричал вскочивший с места Гришковец.

Он покраснел. Широкие его щеки налились кровью. В правом глазу от волнения лопнула венка.

— Михаил Ефимович! Этот человек пытался предложить мне денег за то, чтобы я засудил какого-то спортсмена! — запоздало стал оправдываться Гришковец. — Я отказался! Это он пытался всучить мне взятку!

— Максим Валерьевич пояснил, что спортсмен это не существующий, — улыбнулся я.

— А ты вообще молчи! Репей приставучий! Что тебе надо⁈ — Злобно закричал на меня Гришковец.

— Так-так потише. Не кричи на ребенка, Петя, — поднял руку председатель, который, кажется, стал кое-что понимать. — Так. Давайте по порядку. Значит, Петя принял деньги, чтобы кого-то засудить?

— Совершенно верно, — довольно кивнул Максим Валерьевич. — Чтобы засудить спортсмена, фамилию которого я выдумал буквально вчера. То есть, нет такого человека на свете. Да только Гришковцу было все равно. Видимо, он видит перед собой только рубли, а не людей.

— А ты, значит, отобрал у меня документы, чтобы заманить сюда, в кабинет?

— Такая у меня была задумка, — улыбнулся я.

— Грубовато, но эффективно, — хмыкнул председатель.

— Уж извините. Дядя Косте вы не поверили. Вот и пришлось идти другим путем.

Председатель Крылов обернулся. Дядя Костя, ждавший на входе в кабинет, только хмыкнул.

— Понятно. Максим Валерьевич, значит, вы подстроили все это, чтобы вывести Петра на чистую воду?

— Совершенно верно, — Кивнул Иващенко. — И если надо, я дам милиции все объяснения.

— К-какой милиции? — Удивился быстро побледневший Гришковец. — П-пропустите. Мне плохо. Мне надо на воздух!

Он кинулся из-за стола к выходу, но председатель и дядя Костя перекрыли путь рослому мужчине.

— Что вы делаете⁈ — Закричал тот. — Это возмутительно! Нельзя удерживать человека в собственном кабинете, когда ему плохо!

Гришковец пошатнулся, схватился за сердце и рухнул на стул, на котором минуту назад сидел Максим Валерьевич.

— Мне плохо… Кажется… Кажется, у меня удар!

— Что тут за шум? — Заглянула в кабинет молодая девчонка-комсомолка, та самая, что провожала нас когда-то к кабинету Гришковца.

— Лидочка, вызови, пожалуйста, скорую, — суховато сказал председатель, глядя на то, как Гришковец притворно хватает ртом воздух.

— Петру Николаевичу плохо? — Спросила она удивленно.

— Плохо, — покивал он, сверля судью строгим взглядом. — А может быть, будет еще хуже. Вдобавок к скорой, вызови еще и Милицию, Лида.

— Пройдемте с нами, — сказал высокий строгий милиционер. — Задержим вас, так сказать, до выяснения.

В холле первого этажа, у красного уголка, собралось немало народу. Конторщики, комсомольцы и тренера со спортсменами, которые пришли сегодня сюда по своим делам — все следили, как дальше будет развиваться случившаяся сегодня «драма».

Гришковец, застывший между двумя высокими милиционерами, водил по собравшимся ничего не понимающим взглядом.

— Меня подставили, — проговорил он ошарашенно. — Это все какая-то дурацкая шутка! Я в жизни ни копейки взяткой не брал! Даже от шоколадок отказывался, если предлагали!

— Не волнуйтесь, — милиционер подтолкнул его в локоть. — Поедем в отделение, а там и разберемся.

— Меня оговорили! Это клевета! — Заволновался Гришковец, когда сотрудники напористо повели его на выход.

Вертя головой и выпучив глаза, Гришковец продолжал нелепо протестовать. А потом он увидел среди собравшихся меня.

— Вот! — Тыкнул он рукой. — Вот этот мальчишка! Это он меня оговорил! Он все подстроил!

Один из милиционеров обернулся. Безразлично посмотрел на меня.

— Не волнуйтесь, Петр Николаич. Мы разберемся, — только и ответил он.

— Нет! Этот мальчик! Он виноват! Это все он! Он! Он и его отец мне давно покою не дают!

— Мой отец умер полтора года назад, — подал я голос сквозь монотонный рокот обсуждающих это все зевак.

Отвлекшийся милиционер снова обернулся. Снова смерил меня точно таким же равнодушным взглядом. Потом обратился к своему товарищу:

— Витя, пожалуй, санитаров тоже вызови. Задержанный говорит, что ему докучают усопшие.

— Что⁈ Нет! Вы не так поняли! Не так поняли!

С этими криками его и увели к милицейскому бобику, ждущему во дворе.

Председатель вместе с Максимом Валерьевичем и дядей Витей поочередно подписали показания, что предложил им на картонном планшете молодой лейтенант милиции. Потом он отдал честь и последовал за своими коллегами.

— Разойдитесь! Пожалуйста, разойдитесь! — Призывал всех полноватый первый зам по фамилии Неминяйло, — все, кончился цирк! Давайте! Рабочий день еще не кончился! Хватит уже! Посмотрели шоу и будет вам!

Народ под его криками стал медленно рассасываться. Потом первый зам подошел к председателю, стал что-то эмоционально ему рассказывать, разводить руками. Дядя Витя и Максим Валерьевич стояли рядом. Слушали.

Председатель Крылов односложно ответил своему первому заму. Тот замер с возмущенным лицом, потом сухо плюнул, махнул рукой и пошел прочь.

Толпа разошлась, и трое мужчин пошли ко мне.

— Я ж говорю, защищает он его, — сказал дядя Костя председателю. — Может он и сам с ним повязан.

— Дружат они, — ответил Крылов. — Вот он и защищает. Неминяйло я давно знаю. Он всегда порядочный был.

— Вы также говорили и про Гришковца, — заметил Максим Валерьевич.

Председатель досадливо поджал губы, смолчал на замечание Иващенко. Глянув на меня, сказал:

— Так это значит, ты раскусил Гришковца? Твоя идея была, всю эту тайную операцию затеять?

— Наша, — улыбнулся я. — Мы вместе с дядей костей и Максимом Валерьевичем его раскусили. А идея, да, была моя. Но один бы я никогда ее не смог осуществить.

Крылов тоже улыбнулся.

— Молодец, Вова. Вот, оказывается, какое гадство у нас творилось в спортивном обществе, а мы, никто, ни сном, ни духом. Зашифровался этот Гришковец, как надо. А ты видишь, какой получился. Упертый ты, как твой папа. А я, кстати, хорошо его знал. Мужик-скала. Кажется, ты по его пятам пошел.

— Остается теперь надеется, что милиция Гришковца как надо раскрутит, — сказал Иващенко. — Но даже так, я буду вопрос ставить, чтобы его сняли. И еще дальше пойду. Если уж докажут, что он взяточник, в чем я, лично, не сомневаюсь, надо будет похлопотать, чтоб его и тренерского звания лишили.

— М-да… — Вздохнул председатель. — Вот уж… Как снег на голову… Неприятно так вот, когда в коллективе находится такой вредительский элемент, а ты и не догадываешься.

— А про Рыкова вам говорили? — спросил я.

— Про таблетки? Да, Костя говорил. Завтра я его к себе вызову, на разговор.

— Он не признается, — сказал Константин Викторович.

— Может, и не признается. Это ж нужно доказать, что он на детях анаболики использует, — кивнул председатель. — Так, просто, по одному обвинению его выгонять будет не по-человечески.

— И за него я буду перед дисциплинарным собранием ходатайствовать, — заявил Иващенко. — Он детям здоровье портит. А вдобавок прививает им тягу к неспортивному поведению.

— Доказательства? — Нахмурил брови председатель. — Мне надо, чтобы все было по справедливости.

— Будут доказательства, — заявил я.

— Это какие ж?

— Да хотя бы свидетели.

— Ну… Свидетели — это уже кое-что, — задумался председатель. — Ладно, будем разбираться. Спасибо тебе, Вова. И вам тоже, мужики. Больно я увлекся спортивной жизнью общества. Забыл, что нужно и коллективу внимание уделять. А то начнутся там самоуправства, и, как оказывается, преступления всякие. Ну что ж. Благодаря вам, пересмотрю я свой подход к руководству.

— А зачем тебе сюда? — Спросил Константин Викторович, снимая шлем.

Мы приехали к совхозным прудам, что растянулись за городом. Тут, недалеко, был и новый мехток с современной, автоматизированной мельницей. А рядом с ней, стояла еще одна, но старая.

Здание ее было признано аварийным еще в шестидесятом году. Все толковое оборудование сняли и перевезли на свежеотстроенную новую мельницу. Эта же, приземистая, с серой, черепичной крышкой, стояла теперь домом-призраком, у раскинувшихся за городом сельско-хозяйственных полей. Там мне и назначили встречу хулиганы, похитившие Сашкину обувь.

— Я тут с ребятами собираюсь, — улыбнулся я.

— С ребятами? — Удивился Константин Викторович. — Вы же не собираетесь по старой мельнице лазить? Ее местные пацаны облюбовали. Постоянно там ошиваются. Да только это опасное занятие. Мельница на ладан дышит. Скрипит вся. Чуть подует ветерок — шатается. В прошлом году там даже парень один ногу себе сломал. Лазил по крыше и провалился.

— Не, — слукавил я, стараясь оградить дядю Костю еще и от этих детских разборок. — Мы удилища пойдем вырезать. В рощу. С пацанами из спортзала.

— Вот как, — улыбнулся он. — Ну тогда ладно. Я рад, Вова, что у тебя в зале друзья появились.

— Да, — я тоже показал старому тренеру свою улыбку. — Появились. Вот потому и иду, что мы договорились. А раз уж так, нельзя их подводить.

— Знаешь, как домой доехать? Отсюда тридцать восьмой ходит. Последний рейс у него в семь.

— Знаю. — Ответил я.

Константин Викторович вздохнул. Уставился на спокойные, под вечерним солнцем, пробивающимся сквозь серое небо, озерца.

— Красиво тут.

— Ну.

— Спасибо, Вова.

— За что?

Константин Викторович посмотрел на меня.

— Вкус ты мне к жизни вернул.

— А скоро верну и группу. Если Рыкова снимут, ребята говорили, пойдут к вам.

— Вот как. Ну тогда работы мне прибавиться. Через два месяца будет первенство Машиностроителя по тяжелой атлетике.

— Да, — я кивнул. — Слышал я.

— А слышал, что там будут сборную набирать?

— Сборную?

— Ага. — Константин Викторович посерьезнел. — Первый раз за три года будет у нас юниорская сборная. Ее хотят сформировать до декабря.

— А что будет в декабре?

— А в декабре, Вова, — Константин Викторович с улыбкой устремил свой взгляд на широкое поле, раскинувшееся в низине, под городом. — А в декабре будет такое событие, по сравнению с которым межрайонные соревнования — это настоящий детский утренник.

Глава 2

— Соревнования по тяжелой атлетике между спортивными обществами. Будут там и юниорские, и взрослые, — сказал Константин Викторович. — Наш Машиностроитель туда юниорскую сборную отправит. Будет там еще Новокубанская «Зоря». Ребята из Армавира. Да и много кто еще. Все это под эгидой ставропольского «Урожая» проходить будет. В Невинномысске, в тамошней спортивной школе олимпийского резерва.

— Сложные полгода нам предстоят, — сказал я и выбрался из люльки Юпитера.

— Хочешь попытать удачу? В Сборную попасть? — Догадался старый тренер.

— Хочу, — ответил я. — Хочу я понять, на что способен.

Выпрямившись, я развел руки, как бы красуясь перед Константином Викторовичем.

— Главное, — он хмыкнул. — Главное, чтобы все прошло в эти разы как по маслу. Чтобы безо всяких этих Гришковцов и Рыковых. Что б спокойно все было.

— Будем надеяться, — покивал я с улыбкой. — Будем надеяться, дядя Костя. — Ну ладно. Пойду я.

— Ты только на последний автобус успей! А то отсюда тебе пешком будет далековато!

— Ну и че делать будем? — Спросил Сережа, поглядывая на двор старой мельницы, развернувшийся метрах в ста-пятидесяти. — Их там уже вон сколько!

Он опустился в заросшую низенькой травой канаву, давно не использующегося оросительного канала. Видимо, решил, что могут засечь.

— Много собралось? — Я поднял голову, всмотрелся за поваленную изгородь из старых бревен и рабицы. — Не считали?

— Человек восемь, — с серьезным видом настоящего разведчика добавил Артемий.

Во дворе, на бревнах, у раззявленного входа в здание мельницы, сидели ребята. Были они разновозрастные. Самого младшего я оценил лет в четырнадцать. Старшего — в семнадцать. Перед ними расхаживал и смеялся тот самый парнишка в кепке-пирожке и брюках-клеш, которого я прогнал от ступеней спортивной школы.

— У них явный численный перевес, — заключил Артемий. — А нас всего пятеро. Да и один, не сказать, что боец.

С этими словами он глянул на пухленького Сашу. Перепуганный вусмерть, он сидел на дне канальца с таким видом, будто совершенно не понимал, что тут вообще происходит.

— Ну так что? — прижавшись к траве по-пластунски, спросил Матвей. — Пошли туда? Щас ми им быстро на орехи раздадим!

— В лоб нельзя, — покачал головой осмотрительный Артемий. — Говорю ж, перевес у них. Если кто тут на орехи получит, так это мы.

— Ты чего это? Боишься? — Удивился Матвей и показал Теме кулак. — Да у меня кулаки вон какие! Им всем хватит!

— Ну или ты утро будешь в травмпункте встречать, — кисловато заметил Артемий.

— Я тоже считаю, что нахрапом тут не получится, — покачал головой Сергей. — тут надо какой-то хитрый план.

— Ребят… — Заныл со дна канавы Саша. — Мож, пойдем, а? Чего мы тут вообще забыли? Плакали мои штангетки. Давайте, я просто папе все расскажу, как было. Лучше уж от него по шее получить, чем от каких-то хулиганов.

— Ты, Саша, — я обернулся. — Можешь идти, если боишься. Никто тебя за это не осудит. Это мои штангетки должны были у них оказаться, а не твои. Вот мне это все и расхлебывать.

— В беде мы тебя не бросим, — проговорил Сергей, не отрывая взгляда от хулиганов во дворе мельницы. — Надо этим козлам показать, как со штангистами связываться. Быстро отстанут.

— Я… Ну… — Замялся Саня. — Как же это я один уйду?

— Автобус ходит каждые тридцать минут, — сказал я. — До семи. Если хочешь, иди. Штангетки я тебе принесу на следующую тренировку.

— Если щас пойдешь, успеешь на ближайший, — глянул на свои часы «Юность», Артемий. — Как раз десять минут до остановки.

— А я против, чтобы он уходил, — нахмурил брови Матвей. — Мы за его штангетки, может, кровь будем проливать. А он что? Отсидится? Если уж идти в атаку, так всем вместе!

— Тихо, — шепнул я остальным, и все приникли к траве.

Один из мальчишек, лет пятнадцати, отделился от группы. Покуривая папироску, пошел к забору, наверное, по малой нужде.

— Значит так. Тут нужно по-умному, — сказал я. — Скажите, кто-нибудь бывал уже на мельнице?

Мальчишки, все как один, уставились на меня.

— Да кто ж там не бывал-то? — Хмыкнул Матвей.

— Я, вот, бывал, — пожал плечами Артемий. — Летом часто там гулял.

— А я там, в прошлом году, даже ногу сломал! — Похвалился Матвей.

— И я был, — кивнул Сережа. — Мы там, за мельницей, костры жгли летом.

— Ну.

— Было дело!

— Выходит, я один там не был, — улыбнулся я.

— Я тоже не был! — Пискнул со дня канавы Саня.

— Что там, на мельнице есть? — Спросил я. — Может, как-то сзади можно зайти, или сбоку?

— Ну… Там вообще много добра, — задумался Сергей. — Спереди старые стропила сложенные лежат. С той стороны, что за мельницей — куча мусора.

— Сзади пустырь, — добавил свои пять копеек Матвей. — Там забор совсем завалился. А за ним кушири, да дальше поле.

— Вот там, — Артемий приподнялся на локтях и указал пальцем. — Справа куча гравия. Старого такого. Мы на ней любили бороться, кто на верхушке удержится.

— Гравия, говоришь, — задумался я.

Я тоже привстал. Заметил, что за наваленными бревнами бывшего забора, и правда развалилась большая куча гравия, которой, видимо, когда-то собирались застелить двор, но руки так и не дошли. Притоптанная, но все еще высокая, она доходила чуть не до самой пологой крыши мельницы.

— А отсюда до нее можно по каналу добраться?

— Можно, — кивнул Сережа. — Там как раз пролезть от нас немного вправо, и в бузине будет тропинка.

— Хорошо, — я кивнул. — Есть у меня кое-какой план. Но сразу говорю, будет непросто. Придется попотеть.

Мальчишки переглянулись.

— Излагай, товарищ командир, — ухмыльнулся Артемий.

— Да, мы уже вызвались. Так чего ж отступать? — Пожал плечами Сергей.

— Давай, рассказывай, мне уже не терпится кулаки почесать! — Матвей даже подлез ко мне поближе.

— Саша? — Я глянул вниз. — Ты что думаешь? С нами, или домой?

Все мальчики застыли, ожидая, чего ж он скажет. Саша же, водя по всем нам каким-то виноватым взглядом, наконец пробормотал несмело:

— С вами я.

* * *

— Как арестовали? — Испугался Рыков.

— Так, — директор Алексей Владимирович пожал плечами, сидя за своим столом. — Час назад милиция увела. Гришковца обвиняют во взяточничестве. Покрайней мере, в попытке эту взятку, собственно, взять. Родственник он твой. Вот я и решил тебе рассказать.

Директор застал Рыкова в его кабинете. Тот, как раз заканчивал работу с тренировочными программами, когда Алексей Владимирович попросил его зайти на пару слов.

— И… И что? А что со мной будет? — Вырвалось у Рыкова, но он тот сразу замолчал.

Рыков понял, что задал совсем неуместный вопрос. Такой, будто он и сам как-то причастен к делу Гришковца.

— Это хорошо, что ты спросил, — немного недоуменно свел брови к переносице директор. — Потому как и по тебе есть новости. Мне председатель машиностроителя звонил. Сказал, что нужно донести до твоего сведения следующее: отстраняют тебя, Вадим. Отстраняют на полтора месяца, до дисциплинарного совета. Приказ придет завтра утром. Тогда и получишь под подпись.

— Отстраняют?.. — спросил он тихо. — Дисциплинарный совет?..

— Угу, — директор вздохнул. — Подробностей и я сам пока не знаю. Но приказ есть приказ. Тренировки тебе вести пока что запрещается. Потому группу передам Косте.

Из кабинета директора Рыков вышел злой как никогда. Досада и страх переплелись в его душе так плотно, что вылилось это все в жуткую злость, все сильнее закипающую с каждой минутой.

Рыков просто не находил себе места. Минут десять он ходил в своем кабинете, словно волк в клетке, не зная, что ж ему делать дальше.

«А если Гришковец и меня сдаст? Если все расскажет? Тогда эти глупые таблетки самой последней проблемой у меня станут» — думал он.

Когда от волнения Рыков почувствовал страшную головную боль, он просто решил уехать из школы. Да и рабочий день уже час, как закончился.

По пути к дому, Вадим заехал в аптеку. Он решил успокоить чем-нибудь нервы. Постараться на здоровую голову придумать, что же ему делать дальше.

— Вам как обычно? — спросила уже знакомая ему фармацевт Света. — Метандростенолон?

— Нет, от головы что-нибудь, — угрюмо бросил тренер.

Когда большая деревянная дверь на пружине со скрипом открылась, и в аптеку зашла полноватенькая женщина в плотном красном платьице, Рыкову показалось, что он ее где-то видел.

— Здрасте, теть Зин! — Поздоровалась молодая и пухленькая фармацевт.

— Привет, Светочка.

Когда женщина встретилась с Рыковым взглядами, тот кивнул и немного неразборчиво буркнул:

— Здрасьте.

— Здравствуйте, — дежурным тоном ответила она.

— Вы… Проходите. Я подожду.

— Пропускаете? — Удивилась женщина.

— Ага. У меня тут просто много…

Странная мысль о том, что женщина казалась ему страшно знакомой, не покидала головы Рыкова. Когда женщина расстегнула свою красненькую сумочку, то достала и положила на прилавок аптечный рецепт, Рыков успел прочитать на нем фамилию, написанную все еще разборчивым почерком молодого, должно быть, врача.

«Медведь» — Подумал он.

— Извините, гражданка, — деликатно обратился он к женщине. — А вы, случайно, не мама Вовы Медведя?

Женщина, искавшая в сумке кошелек, будто бы даже вздрогнула. Подняла на Рыкова свои удивленные глаза.

* * *

Забравшись на высокую кучу гравия, я встал в полный рост. А потом, положив мизинцы к губам, свистнул что есть мочи.

Парни, сидевшие на старых стропилах, аж повскакивали. Уставились на меня. Большинства из ребят я не знал. Из знакомых были там парень в кепочке, Коваль, что приезжал на мопеде, да его дружок по имени Тима. Их мы с Джульбарсом тогда с пустыря и разгоняли.

— Э! — Крикнул я, — шпана! На разговор!

Ребята, переглядываясь, приблизились. Было их и правда где-то восемь человек. Все расхлябанные, неряшливые. Точно хулиганы.

— А ты кто будешь⁈ — Выступил вперед парень в кепке.

— Так это же Медведь! — Удивился Коваль. — Только худой!

— Ну! Он самый! — Поддакнул Тима. — Медведь! Ты что? Сдулся?

— Значь так, — пропустил я мимо ушей его вопрос. — Вы у моего друга сперли штангетки. Да еще и стекло в спортзале разбили! Короче, возвращайте штангетки немедленно. Иначе я вам щас такую свистопляску устрою, что долго еще не забудете!

Хулиганы снова переглянулись. Кто-то хохотнул. Кто-то стал ругаться по матушке.

— Это, что ли, Медведь? — Удивился парень в кепке-пирожке. — Пацаны, а вы говорили, он толстый!

— Был толстый, — нахмурил брови Коваль. — А теперь вот… Нетолстый.

— Он это! Он! Я его по наглой харе узнал! — Крикнул Тима.

— Если не замолчишь, я тебе твою харю разукрашу! — Ответил я. — А вы, остолопы, даже не те штангетки забрали! Не мои!

— Ты чужие, что ли, взял? — Спросил у Кепки Коваль.

— Да черт их, этих пухлых разберет! — Попытался оправдаться Кепка. — Вы мне сказали, у пухлого взять! Я и взял!

— Второй раз я повторять не буду! — снова крикнул я. — Считаю до трех!

Кепка хмыкнул.

— Коваль. Дай-ка сюда эти башмаки.

Коваль гаркнул на кого-то из ребят помладше, и я увидел, как ему передают штангетки, а тот уже предлагает их Кепке. Связанные на шнурках, Кепка повесил их на шею.

— Смелый? — Крикнул Ковыль. — Ну так подойди и забери!

— Раз!

— Ребят, да че с ним лясы точить? Давай с кучи его стянем да бока намнем!

— Ну! Давайте!

— Два! — отсчитал я.

— Значь так, умник, — начал Кепка. — Раз уж ты такой смелый, иди сюда, поговорим. Мы тебе объясним, что старших надо уважать.

— Ну, видать, по-хорошему вы не хотите, — ухмыльнулся я. — Ну тогда три!

Из-за кучи тут же выпрыгнули остальные мои ребята. Даже Саша запоздало забрался на нее, с горстью камней в руках. Вооружены были и остальные.

— А ну! Пли! — Крикнул я и потянулся под ноги, за камнем.

— У-р-а-а-а-а! — Закричал Матвей, и остальные тут же подхватили его боевой клич.

Первый залп устремился в хулиганов. Они заойкали, когда злые камни стали кусать их сквозь одежду.

— Ты че творишь, паскуда⁈ — Крикнул Кепка, и тут же получил от меня голышом в плечо. Ойкнув, он неумело защитился руками.

Камни продолжали градом лететь в воздухе. С гулкими хлопками они падали на сырую, вытоптанную от травы почву двора. Старшики забегали. Я видел, как двое, получив камнями побольнее, дрогнули, кинулись бежать прочь, за мельницу.

Кепка не растерялся. Получив еще одним камнем в кепку, он бросился за отработанным снарядом. Ковылю прилетело в лицо и до крови рассекло щеку. Тот ойкнул, но не отступил. Тоже схватился за камни.

Оставшаяся шестерка шпаны стала кидаться в нас в ответ. Я почувствовал, как камень просвистел над ухом. Рядом от гулкого хлопка по телу, сжался Сережа. Матвей замычал, когда ему прилетело по макушке.

Бой ожесточился. Теперь обе стороны метали друг в друга каменные пули. Камни черными точками мелькали на фоне серо-розового закатного неба.

Внезапно Кепка нанес мне рану. Запущенный им камень пролетел по дуге и врезался мне в лицо. Я почувствовал острую боль на скуле. Отвернулся на миг, схватившись, где заболело.

— Вова! — Крикнул вдруг пригибающийся Артемий.

— Все хорошо! — я подобрал новый камень — Давай их ребята! Ну!

Обе группы стояли до конца. Первым сдался наш. Саша, получив по плечу, взвизгнул, схватился за больное место и заплакал, прыгнув за кучу.

У них тоже дрогнул еще один. Ему прилетело по голове. Черноволосый парень схватился за лицо. Тая от окружающих слезы, отступил из-под огня.

Потом досталось Матвею. Ему тоже попали по голове, да сильно.

— Кровь! — Крикнул Сережа, запыхавшись от активной работы всем телом. — У Матвея кровь!

— Все нормально, пацаны! — Орал Матвей, стирая со лба красное. — Все хорошо! Я щас!

С залитыми глазами, Матвей все равно встал, схватившись за новый камень.

— Давайте в этого! — Я указал на Кепку!

Почти синхронный залп камней устремился к Кепке. Сразу два снаряда угодили в хулигана: один в плечо, другой в бедро. Кепка съежился, защищая тело руками.

Я взял с кучи новый камень, размахнулся и пульнул его в замешкавшегося Кепку. Камень угодил ему в шею.

— Ой! А! — Кепка выругался матом, схватившись за раненую кожу. — А не пошли бы вы все к… — добавил он грязное ругательство.

Со злости он схватил штангетки, размахнулся, запульнул в нас, а потом кинулся бежать.

— Подавитесь!

Обувь улетела недалеко, бухнулась под кучей.

— Сука! — Крикнул Кепка, когда камень Сережи прилетел ему в левую ягодицу.

Увидев, что самый старший парень среди них дрогнул, убежали и еще двое. Остались только Коваль, с раненой губой, да Тима с большой пунцовой шишкой на лбу.

— Э! Э! Ты куда⁈ — Обернулся Коваль, видя, что Кепка дал деру через кушери.

Он выматерился и побежал следом. За ним, сопровождаемый падающими камнями, метнулся и Тима. Спустя четверть минуты мы увидели, как Коваль разгоняет с толкача свой мопед, спрятанный до этого где-то за мельницей.

Звонко защелкал мотор, и мальчишка запрыгнул на седло, спасаясь от последних камней.

— Стой! Погоди! — Кричал ему Тима.

Потом и он заскочил на багажник. Хулиганы дали газу по грунтовке, подняли за собой пыль.

— Победа! Победа! — Крикнул Матвей, показывая нам окровавленное, но счастливое лицо. — Как мы вас⁈ А? Поганцы!

— План получился и правда рискованный! — Крикнул Артемий, звонко смеясь. — Но отличный!

— Дали мы вам на орехи! — Закричал им вслед Сережа.

Саша робко выбрался из-за кучи.

Видя, как Коваль с Тимой уже выехали на широкую гравийку, я сбежал с кучи. Подобрал штангетки.

— Саша! Вот они!

Саша неловко забрался на вершину, также неловко сбежал книзу. За ним помчались остальные ребята.

— Спасибо… Спасибо, Вова… — Всхлипнул, он принял от меня обувь. — Если б не ты…

Переполненный чувствами радости, обиды и стыда, что спрятался, Саша заплакал.

— Да не распускай ты нюни! — Матвей хлопнул его по спине окровавленной рукой. — Нашлись твои штангетки! Отбили мы их! Отбили!

— Качать командира! — Приказал Артемий и со смехом кинулся ко мне.

То же сделали и остальные.

— Э! Вы че творите⁈ — Рассмеялся я, когда все в четверо подхватили меня сначала под руки, а потом и под ноги.

Когда я оторвался от земли, ребята принялись меня подбрасывать, громко смеясь.

— Мед-ведь! Мед-ведь! — Скандировали они хором.

— Да поставьте меня на землю! — Кричал я сквозь смех.

Да только меня и слышать никто не хотел. Воодушевленные боем, а потом и победой, ребята праздновали. И в этом их победном кличе рождалась самое важное, что может быть между мальчишками. Рождалась дружба.

Домой я вернулся к половине восьмого вечера. Уже стемнело, и сквозь крохотные окошки нашего дома пробивался желтый свет.

Еще не дойдя до двора, я заметил странное: красный москвич стоял носом к воротам, занимая всегда пустую полянку перед двором.

— Кто-то приехал в гости? — Пробормотал я себе под нос и поспешил зайти.

Грюкнув калиткой, я пересек двор и запрыгнул на сходни, зашел на веранду.

— Да что вы говорите⁈ — Рассмеялась мама из кухоньки. — Что, прям так все и было⁈

— Точно так, — прозвучал знакомый низковатый голос. — Точно так, как говорю.

С веранды я тотчас же влетел в кухню. За маленьким столиком сидели мама, бабушка, дед Фомка и… Рыков. Они пили чай с бабушкиными ватрушками. Вадим Сергеевич, разулыбавшись от их разговора, глянул на меня.

— Вова! А ты где был? — Удивилась Мама. — Тут твой тренер к нам в гости зашел!

Глава 3

— Боже, Вова… — Мамины веселые глаза вмиг наполнились удивлением и страхом. — Что у тебя с лицом⁈ Ты что, подрался?

Когда я вошел, за столом тут же все стихли. Бабушка и дед Фомка удивленно смотрели на мое раненое лицо. Во взгляде Рыкова же на краткий миг блеснула неприязнь. А потом тренер тут же взял себя в руки и сделал очень невинное выражение. Он даже притворно замялся. Прочистив горло, Рыков опустил глаза и сделал вид, что поправляет надкусанную ватрушку, лежащую на его тарелке.

— Что он тут делает? — спросил я, указывая взглядом на Рыкова.

Мама не ответила. Грюкнув посудой, она встала из-за стола, торопливо направилась ко мне. Опустившись, взяла меня за лицо, стала обеспокоенно рассматривать.

— Вова, отвечай немедленно, с кем ты подрался?

— Мам, — я аккуратно убрал ее руку от ссадины на лице, которую оставил мне камень, — что Рыков тут делает?

— Вова, кто тебя побил? — Стояла она на своем.

— Он сказал тебе, что тренирует меня в спортшколе? — Я строго заглянул в мамины глаза.

Взгляд ее, прикованный к моей ранке, скакнул мне в глаза. Мама нахмурила брови, когда услышала решительный тон, с которым я задал ей свой вопрос.

— Ну… Да. А разве нет? Мы познакомились в аптеке, и Вадим Сергеевич подвез меня домой.

— Зинаида Ивановна, — снова кашлянув, подал голос Рыков. — Не наседайте на парня. Вы ж знаете, это пацаны. У пацанов нормально кулаки друг о друга чесать. Вова все равно не признается. Я его хорошо знаю.

— Давно ли узнали? — Холодно глянул я на Рыкова.

Тренер не отвел своего взгляда. Я заметил, как легонько дрогнули его губы. На миг на лице Рыкова появилась ехидная улыбочка. А потом лицо его снова стало серьезным и даже каким-то сострадающим мне. Вот гад… Притворяется. Чего этот сукин сын тут забыл?

— Ну… Ну ладно… — Неожиданно послушалась Рыкова мама. — Сейчас я принесу йод. Надо продезинфицировать.

Мама поднялась и хлопотливо убежала в большую комнату. Я услышал, как там заскрипела дверь стенки, забряцали пузырьки лекарств.

— Вам надо уйти, Вадим Сергеевич, — проговорил я Рыкову ледяным тоном. — Вы сами знаете, почему. Давайте не будем лишний раз с вами спорить.

Бабушка с дедом Фомкой недоуменно переглянулись.

— Как-то невежливо гостя гнать, — несмело сказала бабушка.

Дед Фомка благоразумно смолчал.

— Вот, сейчас, Вова.

Мама вернулась в кухоньку с ваткой и пузырьком йода. Смочив ватку, стала медленно промакивать мне ссадину. Ее защипало, но виду я не подал.

— Ну… Хорошо… — вдруг изобразил растерянность Рыков. — Если уж маленький хозяин дома хочет, чтобы я ушел, я, пожалуй, уйду.

— Нет, что вы, — обернулась мама. — Сидите-сидите. Вы же наш гость. Да еще и тренер Вовы. Вы моего сына не слушайте. У него характер отцовский. Как втемяшит себе что-нибудь…

— Мам, — перебил я ее. — Рыков — не мой тренер. Меня тренирует дядя Костя. А Рыков — плохой человек. Он вместе со своим родственником пытался меня засудить на соревнованиях. Ребят таблетками с анаболиками травил, чтобы они были сильнее. Да еще и с Гришковцом они в одной упряжке.

— Нет-нет, — торопливо ответил Рыков, чтобы прервать меня. — Не переживайте. Я уйду. Раз уж Вова хочет — нечего мне тут делать.

Мама расстроенно опустила глаза, обернулась к Рыкову.

— То, что говорит Вова, это правда?

Рыков грустно, почти что страдальчески засопел. Пождав губы, он легонько покивал.

— Вова прав, — сказал он вдруг. — Я не самый хороший человек. Но… Все в жизни делали ошибки. Да и у меня они были, не отрицаю. Да только я понял, что поступал неправильно. Ну… Ну ладно. Я, пожалуй, пойду. Приятно было с вами познакомиться, Зинаида Ивановна.

— Давайте, — мама встала, отставила бутылек на тумбочку у входа. — Давайте я вас провожу.

— Я сам его провожу, — ответил я.

— Вова… Что за тон? Ты сначала подрался, а теперь и вообще, как с цепи сорвался.

— Мам, ты не знаешь, какой перед тобой человек. Я провожу его сам.

— Все в порядке, Зинаида Ивановна, — Рыков взял свою коричневую кожанку, надел поверх олимпийки. — Пусь Володя проводит.

Мама вздохнула. Обняв себя за локотки, она согласно кивнула и села за стол.

Мы с Рыковым вышли на улицу. Прохладный сентябрьский вечер холодил все усиливавшийся ветер. Черные тучи бугрились на небе. Длинные, тронутые железной плети высокой ивы, росшей у нашего забора, развивались на ветру, словно девичьи волосы.

— Что вы задумали? — нарушил я молчание, когда мы шли к калитке.

— А с чего ты взял, что я что-то задумал, а, Вова? — Немного недоумевающе спросил Рыков. — Я просто встретил твою маму в аптеке. Мы с ней разговорились, ну и вот, я тут. Все.

— Вы сказали ей, что вы мой тренер.

— Ну… Иначе она бы меня к себе не пригласила…

— Вот именно. Даже тут врете.

Рыков со скрипом открыл входную калитку, вышел за двор. Приподнял воротник, поежившись от ветра.

— Вова…

Он замолчал. Изобразил искренний тяжелый вздох.

— Понимаешь, меня от тренерской работы отстранили. Гришковец оказался взяточником, а ведь он мой родственник…

— Еще скажите, вы не знали? — строго спросил я.

Ну… — Рыков странно замялся. — Ну… нет, не знал. Их семья ж на хорошем счету в городе. Приличная такая. Не знал я, когда на Гришковцовской дочке женился, чем ее отец занимается. Говорю тебе, если он взятки брал, я к этому никаким боком непричастен.

— Зачем вы пришли?

Рыков замолчал, недоуменно заморгал. Потом пожал плечами.

— Думал познакомиться с твоей семьей. С тобой поближе тоже, Вова. Знаешь, что я тебе скажу? Я понял, что очень на тебя злюсь. Очень. А потом мне так за себя стыдно стало, что хотелось на стенку лезть. Я взрослый мужик, тренер, а злюсь на мальчишку тринадцатилетнего. Это ну совсем не дело. Ну и потому решил… Решил что может, раз я так злюсь на тебя, дело во мне? Может, я что-то не так делаю?

— Не стройте из себя дурочка, — покачал я головой. — вы раздавали детям вредные препараты. Пытались меня засудить на соревнованиях вместе с тестем. Тут любые слова будут лишними. А теперь уходите. Я не хочу видеть вас у своего дома.

— Все хорошо? Вова, что-то ты долго, — сказала внезапно появившаяся за двором мама.

— Нет. Все хорошо, мам, — сказал я. — Вадим Сергеевич уже уходит. И мы пойдем.

Я вернулся во двор и потопал к крыльцу. Спустя полминуты услышал, как мама грюкнула калиткой.

* * *

Зинаида обернулась на сына, когда Вова вошел во двор и направился к крыльцу.

— Простите его, — сказала она Рыкову тихо. — У меня сын весь в отца. Упрямый.

— Ничего, Зинаида Ивановна.

— Ну, до свидания.

Зинаида хотела было уже закрыть калитку, но Рыков ее остановил.

— Знаете, лучше бы Вове прекратить тренировки. Для такого ребенка, как он, это может быть вредно. Это я говорю вам как тренер.

— Что? — Удивилась Зинаида. — О чем это вы?

Рыков глянул в просвет приоткрытой калитки. Посмотрел, далеко ли мальчик. Потом сказал:

— Я вас предупредить кое о чем хотел. Давайте как-нибудь увидимся. Только сыну ничего не говорите.

Обеспокоенная Зинаида нахмурила темные брови. Снова оглянулась во двор. В душе ее возгорелось сильное чувство беспокойства за сына. Глянув на Рыкова, она робко кивнула.

— Давайте завтра, после работы, у той же аптеки, — шепнул Рыков и пошел к своей машине.

Зинаида тяжело вздохнула и закрыла калитку.

* * *

— А это кто? — Заинтересовался Матвей, когда мы вчетвером зашли в спортзал после раздевалки.

— Кто? — Сережа стал рыскать по залу взглядом.

— А вон. Новенький какой-то парень. Я его тут еще не видал.

Сегодня на тренировку мы пришли немного позже остальных. И хотя дяди Кости тоже еще не было, другие ребята уже ждали его на лавочках зала.

Задержались мы не просто так. После позавчерашней перестрелки камнями, мы сговорились встретиться у памятника Кирова, что расположился у местного машиностроительного техникума. Оттуда уже сесть на автобус и добраться до школы.

Задержал нас Матвей. Он притопал последним, да еще и в летней кепочке, под которой оказалась обритая налысо голова. Повыше виска мы заметили у него пятно от зеленки, которой врач обработал свежий шов.

Матвей очень гордился своим ранением. Показывал его всем со словами:

— Смотрите! Я как будто из настоящего боя вернулся!

А после, едва успев в отходящий автобус, мы поехали к спортшколе.

— Может, кто его знает? — Спросил Артемий, глядя на новенького мальчишку. — Вова, ты его случайно, не знаешь?

— Не-а, — пожал плечами я.

В принципе, мы бы вряд ли заметили новенького, если бы не одно обстоятельство: парнишка собрал вокруг себя почти всех ребят и увлеченно что-то им рассказывал.

Высокий и поджарый для своих лет, новичок носил светло-русые волосы. У него были вытянутое лицо с крупными, но все еще по-детски округлыми чертами и маленькие широко посаженные глаза. Парень белозубо улыбался, болтая без умолку.

— Ну пойдем, — сказал я, — познакомимся.

Когда мы пошли к остальным, услышали:

— Говорю вам, просыпаюсь я среди ночи от какого-то воя. Глядь, а остальные-то спят на дне ямы и даже не шелохнутся.

— Это он о чем? — Шепнул любопытный Матвей одному из заслушавшихся ребят.

— Тихо. Слушай ты… — Отмахнулся тот и тут же снова превратился вслух.

— Ну и че? Ну и че дальше было? — спросил пухленький Саша.

— А дальше полез я вон из нашего шалаша. Дверь открываю, наверх, значит, выглядываю, — продолжал новенький мальчишка. — А там темным-темно. И только туман лежит…

Парень характерным образом развел руки, заколебал пальцами, изображая, должно быть, зловещий туман.

— А посреди него, между деревьями…

— Что? Что между деревьями? — Раззявил рот парень по имени Витя.

— Глаза… Красные, словно у черта…

Парни ахнули.

— И что ты? Испугался?

— Нет, — выпятил грудь новенький. — Мне интересно было, что ж это за зверь такой. Ну и стал я на него смотреть. А он на меня. А потом… он взял и убежал.

— Так, наверное лиса, — буркнул Артемий. — Или собака.

— Да где ж ты видел собак с красными глазами? — Спросил заинтересовавшийся Матвей. — Или что б лисы выли?

Не прерывая рассказчика, я только хмыкнул.

— Не, ребята, — тоже ухмыльнулся новенький. — Не лиса то была. И даже не волк.

— А кто ж? — Спросил пухлый Саша.

— Призрак! Потому как он в тумане растворился, будто бы его и не было!

— У-у-у-у-у… — Потянули окружающие удивленно.

— Глупости все это, — хмыкнул Артемий. — Не бывает призраков.

— Бывает, — уверенно заявил новенький. — Я видел.

— Показалось тебе.

— А вот и нет!

— Да ладно вам спорить, — вмешался я с улыбкой. — Ты новенький тут? Первый день?

— У вас — первый, — покивал мальчик. — А так, не первый. Я уже полгода занимаюсь штангой. Димой меня зовут.

— Очень приятно, — я пожал его мозолистую руку. — Меня Володей звать.

Матвей, Артемий и Сережа тоже познакомились с новичком.

— Я с первого сентября в двенадцатую школу перевелся, — сказал Дима. — А так, я с Ростова. У меня папа поступил к вам, в машиностроительный инженером, и мы поменяли квартиру на местную. Летом переехали. Вот я и тут.

— Ну? — с ухмылкой спросил Матвей. — Сколько толкаешь? А жмешь?

— А садишься? — Присоединился к нему Сережа.

Дима ответить не успел, потому что в зал зашел Константин Викторович.

— Стройся! — Скомандовал он.

Недоумевающие ребята, подчиняясь привычке стали в строй. По их лицам было видно, что странно им стало от того, что это Константин Викторович пришел к ним, а не Рыков.

— Значит так, ребзя, — начал старый тренер. — У меня для вас есть новость.

Если до этого объявления шеренга была все еще неспокойной, и отовсюду доносились детские шепотки, то теперь ребята затихли. Прислушались.

— Вадима Сергеевича отстранили от тренировок.

— Слыхал? — Спросил у меня Сережа шепотом. — А что это его? За таблетки?

— Да, — кивнул я.

Артемий и Матвей, что стояли рядышком, почти синхронно глянули на меня. Матвей даже засуетился. Сунул руку в карман шортов, достал что-то и кинул назад, под лавку. Обернувшись, я увидел, как там заплясала, а потом затихла на полу желтая круглая витаминка.

— Это не метан, — шепнул ему я.

Матвей как-то замялся оглянувшись. Поджав губы с сомнением, потом вытянул руки по швам.

Тем временем удивленный народ загалдел громче. Особенно заволновалась группа мальчиков, которую возглавлял раньше Марат, а теперь заводилой у них стал толстый Егор.

— Что за…? — Донеслось до меня бранное слово.

— Ну-ка! Кто ругнулся⁈ — Крикнул тренер.

Ребята затихли.

— Кто ругнулся, спрашиваю? Не ответите, вместо тренировки будем вокруг стадиона круги наматывать. Быстро вас переквалифицирую в легкую атлетику. Поняли?

Крупный мальчишка, стоявший рядом с Егором, виновато вышел из строя.

— Давай десять отжиманий. И что б никакой брани я не слышал!

Мальчик, повесив голову, побежал в сторонку, к стене. Упав на руки, стал отжиматься.

— А можно вопрос? — Поднял руку Егор.

— Можно.

— Вадима Сергеевича отстранили насовсем?

— Пока что на полтора месяца. А там уж не знаю. Как решит дисциплинарный совет Машиностроителя.

— Подсидели… — Послышалось почти в полной, повисшей после слов дяди Кости тишине. — Рыков нам рассказывал что…

Последних слов я не разобрал. Говоривший понизил голос до полного шепота.

— В общем, — продолжил Константин Викторович, чтобы разогнать шепотки, — пока что я буду вести у вас тренировки. Собственно, это все. А теперь, давайте на разминку.

— Значит, это правда? — Спросил Артемий, когда мы отправились к выходу из зала, — Таблетки были вредные?

— Да, — кивнул я. — Теперь Рыкову просто так не отвертеться.

Когда мы высыпали во двор школы и направились к беговому кольцу, я заметил, как Егор стал собирать вокруг себя ребят. Они переговариваться. Их напряженные лица то и дело мелькали, когда пацаны бросали назад, к окнам спортзала, хмурые взгляды.

— Не нравится им, что Рыкова убрали, — сказал я Сереже, Матвею и Артемию. — Не хотят, чтобы дядя Костя их тренировал.

— Они считают, что Рыков — настоящий мужик. Руководит он жестко и пользуется у многих авторитетом, — сказал Артемий.

— Чем-чем пользуется? — Удивился Матвей.

— Авторитетом.

— Это что такое? Еще какие-то таблетки, что ли?

— Они его уважают, — пояснил я.

— А-а-а… — Матвей собрал лоб в складки. — Ну это да. Есть такое. И Егор, и Марат, да и много кто из тех пацанов, сразу к нему пришли, когда узнали, что он тренирует так, что через полгода можно уже взрослый разряд взять.

— Все хотят быть сильными, — буркнул Сережа. — Думают, Рыков тяжелоатлетов лучше всех готовит.

М-да… Ситуация была яснее некуда. Ребята поверили обещаниям ушлого тренера. Видя, как некоторые из них быстро прогрессируют на метане, они не догадались, что дело в таблетках. Ребята думали, что занимайся они усердней, тоже смогут добиться хороших результатов. Правда, с Рыковым им это не светило. Потому как он сразу определил круг атлетов, с которыми и стал работать. Остальные же для него были неважны. А вот сам Рыков, для детишек, желавших получить одобрение своего авторитетного тренера, был очень даже важен.

Когда мы пробежали наш разметочный круг и, восстанавливая дыхание, пошли к спортзалу, к нам вдруг прибился новенький Дима.

— Ну че, ребят, — спросил он. — вы тоже с нами?

Мы с Артемием приглянулись. Сережа и Матвей слегка удивленно глянули на новенького.

— С вами, это с кем? И что вы собираетесь делать? — Спросил я.

— Ну… — Он замялся. — Вы ж за Рыкова?

— А ты Рыкова откуда знаешь? — Артемий приподнял бровь.

— Так, он с моим папкой с лета дружит. Я к нему на тренировки и записывался.

Все четверо, мы переглянулись.

— Так, понятно, — заключил Дима, и быстрым шагом направился вперед, к ребятам Егора.

Когда все вернулись в зал, не успели мы начать растяжку, как Дима внезапно громко сказал:

— Константин Викторович! Коллектив хочет сделать заявление.

Тренер отвлекся от программы занятий, глянул на Диму.

К парню стянулась вся компания ребят, во главе с полным Егором. Спустя полминуты, к ним присоединилась большая часть группы.

— Что еще за заявление? — Нахмурил брови Константин Викторович.

— В общем, — Дима набрался смелости. — От всех нас я скажу, что мы у вас заниматься не хотим! Верните нам Вадима Сергеевича!

Глава 4

Константин Викторович, казалось, совсем не удивился такому повороту событий. Он только нахмурил брови. Сложив руки на груди, спросил:

— А ты, пацан, кто? Что-то я не видел тебя в группе Рыкова. Новый, что ли?

— Дима Чирков я, — выпятил мальчик грудь. — Только недавно переехал к вам. В группу к Вадиму Сергеевичу вот, записываюсь.

— Выскочка, — буркнул недовольно Артемий, глядя на Чиркова. — Только пришел к нам, а уже лезет.

М-да… В этом Артемий был прав. Мальчик Дима, видимо, был энергичным и смелым парнем. А также, охочим до чужого внимания. Своим таким поступком он явно хотел сразу поставить себя как лидера. Ну а толстый Егор, привыкший, что над ним всегда стоит более нахальный Марат, почти инстинктивно уступил место новому вожаку. Уверен, у него быстро возникла симпатия к говорливому мальчишке. Это случилось, как только он почувствовал решительный настрой Дениса.

— А че ж ты возникаешь, раз первый день у нас? — Спросил Константин Викторович.

— А я Вадима Сергеевича хорошо знаю. Они с моим папой дружат. А вас я, Константин Викторович, совсем не знаю. Да и остальные, — Дима развел руками, — тоже хотят Вадима Сергеевича обратно. Я верно говорю?

— Верно! — Крикнул Егор.

Его возглас тут же подхватили другие.

— Так, — тренер задумался. — Кто хочет вернуть Вадима Сергеевича? Поднимите-ка руки.

Дима и все дружки Марата с Егором тут же вскинули руки. Их уже было восемь человек. Спустя мгновение, в воздух несмело поднялись еще несколько рук.

Константин Викторович принялся считать, беззвучно шевеля губами.

— Значит, больше чем половина группы, — заключил он. — И что ж вы хотите сказать? Отказываетесь тренироваться?

Дима быстро пошептался с пацанами, ответил:

— Мы хотим тренироваться с Вадимом Сергеевичем. Мы считаем, что за что бы его ни отстранили, было это нечестно.

— Его отстранили за то, что он в своей группе вредные таблетки раздавал, — сказал я громко. — Да и мне на соревнованиях мешал выступать.

— А ты не наговаривай за просто так! — Вмешался вдруг Егор. — Все знают, что ты Вадима Сергеевича не любишь за то, что он тебя не захотел в группу брать!

— А потом сам попросил поступить к нему, — ухмыльнулся я. — Да только во второй раз я отказался.

— Ну… ну и что? — Растерялся Егор. — Все равно тебе, Вадим Сергеевич совсем не…

— Тихо всем! — Скомандовал Константин Викторович. — Значит так. Если не хотите — можете идти переодеваться. Я никого тут насильно удерживать не буду. Кто хочет и правда заниматься, хочет упорным трудом и характером добиться хороших результатов — те оставайтесь. Я сегодня тренировку только для вас проведу.

Мальчишки на мгновение затихли. Потом Дима с Егором пошептались. Дима первым пошел вон, а за ним Егор и вся его компания. Следом потянулись и те, кто поднял руку последними.

В зале, не считая тренера, осталось двенадцать человек.

— Ну ребят, — дядя Костя и бровью не повел, когда последний из забастовщиков закрыл за собой двери. — Давайте разминаться. Сегодня у нас будет легкая тренировка на развитие взрывной силы.

Я резко вырвал двадцать пять килограммов. Закончив свое последнее повторение, положил штангу, отступил от нее, передав очередь Артемию.

— А так даже лучше тренироваться, — довольно заметил Матвей, прогуливаясь между помостами. — Людей меньше, в зале не душно. А еще, очереди совсем короткие.

Встряхнув руками, я обернулся. Константин Викторович зашел в спортзал. Лицо его было кислым, словно он наелся испорченных щей.

— Ну? Ушли? — Спросил я, когда он подошел к стойке для приседаний.

Константин Викторович облокотился о стойку. Вздохнул.

— С директором я разговаривал. Он увидел в окно, что половина группы ушли с тренировки, и вызвал меня.

— Ну и?

— Недовольный он. Говорит, нам сборную нужно собирать. А половина перспективных спортсменов отказываются тренироваться. Распорядился вернуть ребят на тренировку. Да только как их вернешь? Я было пошел к ним поговорить. Да только они все за свое: Рыкова им подавай.

— Наглые, — хмыкнул я.

— И упрямые. Ну ничего не поделать. Штанга других не воспитывает, — дядя Костя махнул рукой. — А директор что?.. Директору лишь бы был результат. Ему побоку, как я ребят верну. Он за свою шкуру трясется. Потому как, если сборная получится слабая, его по головке не погладят. Он говорит, что если мы не вернем их, он будет ходатайствовать перед обществом, чтобы Рыкова восстановили, пока вопрос по нему на совещании не решат.

Я глянул в окно. Ребята все еще топтались во дворе. Кажется, они не торопились уходить. Наверное, ждали, что дядя Костя пойдет у них на поводу.

— Надо, значит, вернут их, — сказал я задумчиво. — Знаете что? А я верну.

— Как? — Удивился дядя Костя.

— Уговорю. Давайте знаете, как сделаем? Скажите им сейчас, что на следующую тренировку придет Рыков. А вместо этого мы их встретим. Думаю, если то, что я задумал, получится, вернутся они. В полном составе вернутся.

— А что ты задумал? — Нахмурил брови дядя Костя. — Уговорить их? Так это не получится. Слушать тебя никто, Вова, не будет. Раз уж даже меня не слушают. Для них только Рыков авторитетом обладает.

— Вернем их мы. Вот увидите, вернем. Сделайте, пожалуйста, как я прошу.

Константин Викторович задумчиво нахмурил лоб.

— Ну хорошо. Что мы теряем? Так и так они могут не вернуться. Ну лады. Я сейчас, пока они не разбежались.

Тренер торопливо потопал на выход.

Когда подошла моя очередь, я вернулся к штанге.

— Ну что там? — Спросил подошедший Артемий.

— Тренер говорит, директор поручил ему вернуть остальных.

— Он их пошел уговаривать?

— Нет. Пошел сказать по моему совету, что Рыков придет на следующую тренировку. А там уж мы их уговорим заниматься у Константина Викторовича.

— Как уговорим? — Подошел подслушавший Сережа. — Так просто не получится. Они, видал, какие упрямые.

Артемий на миг задумался. Потом выдал:

— Надо с ними поговорить. Надо ребят убедить, что Рыков — плохой человек. Речь произнести, как Ленин.

— Речь не поможет, — покачал я головой. — Это пацаны, а не фабричные рабочие. Тут подход нужен другой.

— Какой? — Удивился Артемий.

Матвей тоже приблизился. С озабоченным лицом потрогал свой шов пальцем.

— Они уважают только силу. Вот силу им и надо показать, — сказал я.

— Бить их собираешься? — Хмыкнул Матвей, — там их, Вова, человек пятнадцать-семнадцать. Тут даже для меня многовато будет.

— Силу можно показать иначе, — сказал я с улыбкой. — Драться не обязательно.

— Эт как же? — Нахмурил брови Артемий.

— А вот давайте после тренировки и поговорим. Я вам свой план расскажу. А пока надо нам с железом доработать.

— Если они увидят, что их заводила сплоховал, сразу отступят. Тут главное — пошатнуть его авторитет.

— Авторитет — это важно, — сказал Матвей в полной уверенности, что выдал что-то умное.

После тренировки мы собрались на деревянных, выкрашенных разноцветной краской трибунах стадиона. Было прохладно. Сентябрь с каждым днем становился все более серым, и если только две недели назад казалось, что он — это просто прохладное продолжение лета, то теперь стало видно, что осень постепенно входит в свои права.

— План неплохой, — сказал Сережа. — Только кто у них сейчас заводила?

— Егор, — сказал убежденно Артемий. — Сначала все за Матвеем таскались, а теперь, когда он дома сидит с гипсом, ходят за Егором.

— Нет, — я покачал головой. — Я думаю, главный будет Дима.

— Так он же новенький, — удивился Сергей.

— Новенький, но вон какой шустрый. Таких я знаю. Они быстро друзей заводят. Умеют себя сразу в коллективе как надо поставить.

— Откуда ты знаешь? — Нахмурил светлые брови Артемий.

— Знает, — улыбнулся Сергей. — Потому как Вова сам таким же стал. Был тихим всегда, скромным. А тут, когда ему у нас бойкот объявили, так на тебе. Сразу характер проявил. Ну про бойкот вы помните. Я рассказывал.

— Если даже и так, то откуда ж ты знаешь, что Дима согласится? — Спросил Артемий.

— Я его спровоцирую. Он хочет, чтобы все на него смотрели, чтобы в рот заглядывали и видели, какой он сильный и смелый. Потому как именно таким он себя и поставил. Обратный ход ему дать никак будет нельзя.

— Хорошо, — кивнул Артемий. — Ты спровоцируешь, а против него я выступлю. Хай со мной соревнуется.

Сергей с Матвеем угрюмо переглянулись.

— Нет, Артемий, — покачал я головой. — Я все это затеял, мне против ихнего заводилы и выходить.

— Вова, я буду крепче тебя, — сказал Артемий. — И занимаюсь дольше. Я Диму точно побью.

— С тобой он может не согласиться соревноваться. Может сказать, что это будет нечестно. А во мне Дима не увидит угрозы.

— Ну а вдруг ты его не одолеешь? Тогда выходит, что весь наш план покатится псу под хвост. Да и ты же сам сказал, что Дима не отступит, потому как испугается свой авторитет потерять.

— Остальные должны видеть, что поединок выйдет честным, — возразил я. — А если ты его слишком легко обойдешь, скажут, что нечестно. Тогда все тоже сорвется.

— Вова, — Артемий строго вздохнул, раздув ноздри своего ровного носа. — Если ты ему проиграешь, тоже ничего не выгорит. Не знаем мы подготовки этого Димы.

— А с тобой он и вообще может не согласится состязаться. Риску тут есть и так и так.

— Ну нет. Я пойду, — настаивал Артемий. — Я его так распровоцирую, что не отвертится.

— Тёма, я это все затеял, мне и расхлебывать.

— Ты его не победишь, — встал Артемий. — А я да.

Я тоже поднялся.

— Все. Не спорь. Рыкова из-за меня сняли. Я и верну всю группу обратно в зал.

— Да ты просто выбражаешь, — рассердился Артемий. — Ты сам сказал, что ты как Денис, просто хочешь, чтобы все видели, как ты его победишь. А вдруг нет?

— А ты тогда, зачем так рвешься против него выйти? — Кивнул я вопросительно.

— Ну… — Вдруг замялся Артемий. — Потому что я его точно побью. Вот и все!

— Я не буду с тобой спорить, — я покачал головой. — Просто пойду я, и точка. Это не обсуждается.

— А кто это тебя назначил командиром?

— Ты. Тогда, на мельнице.

— Так то было другое… И…

— Так. — строго сказал я. — Раз уж ты такой упертый, давай решим все без глупых споров. Жребием. Кто выиграет, тот и пойдет против Дениса.

— Хорошо, — решительно ответил Тёма. — У кого есть копейка? Давай кинем.

Мы вопросительно глянули на Сережу и Матвея.

— У меня нету, — пожал плечами Сергей.

— У меня тоже нету, но есть идея получше, — встал заинтересовавшийся нашим спором Матвей.

Он полез в карман и достал перочинный ножик.

— Ребят, вы в ножички играете?

* * *

Рыков был доволен. Присвистывая, он завернул в свой двор, поставил машину у стены панельной хрущевки. Когда вышел, поздоровался с дядей Гришей — пенсионером-рыбаком, с которым они часто выбирались за город, на совхозные пруды.

Несмотря ни на что, настроение у Вадима было отличное. Сегодня после пяти вечера, он снова встретился с мамой Медведя. Встретился и наговорил ей такого, что у мамаши только что волосы дыбом не встали.

— Ну, теперь-то она тебя не отпустит, гаденыш мелкий, — поднимаясь по лестнице на свой этаж, проговорил себе под нос Рыков.

Рыкову казалось, что таким нехитрым образом, восстанавливает он какую-то самому себе надуманную справедливость. Раз его отстранили от любимой работы, пусть и мальчишка распрощается со штангой. Зуб, как говорится, за зуб.

Он щелкнул ключом и распахнул входную дверь. Зашел, стал стягивать обувку.

— Аня! Я дома! — Крикнул он жене. — Ставь поесть!

Судя по тому, что башмачков десятилетнего сынишки Сашки не было у дверей, мальчишка озорничал с пацанами, во дворе.

Когда супруга не отозвалась с первого раза, Вадим почувствовал, что злится.

— Анька! — Крикнул он, расстегивая олимпийку. — Ты чего? Оглохла?

Невысокая и щупленькая Анна Рыкова появилась во проеме зала.

После ареста отца она выплакала все глаза, ходила смурная, словно наелась соли. Да только теперь ее лицо было другим — строгим. Или даже злым.

— Я все знаю, Вадик, — сказала Анна.

— Чего? — не понял Рыков.

Анна вдруг скривилась и заплакала. Закрыв лицо руками, ушла в зал.

«Что? Мне что, повестка с милиции пришла? Приглашают?» — тут же испугался за себя Рыков.

Он поспешил к жене, стоявшей у окна.

— Че случилось? — Рыков бесцеремонно развернул Анну за плечо. — Мне что-то приходило? Повестка?

— Когда в прошлый раз тебя со Светкой из кафетерия застукали, ты меня умолял, что б я тебя не выгоняла! — Закричала она тут же. — На коленях вокруг меня ползал, что б я отцу не говорила! А теперь ты опять за свое⁈

— Чего? — Удивился Рыков.

— А я, дура, тебя простила! — Аня вырвалась из хватки Рыкова, рыдая, отвернулась. — Простила, потому что люблю!

— Да че ты такое несешь, дуреха⁈ — Вышел из себя рыков. — Ты с дуба, что ли, рухнула⁈

— Ты меня за дуру не держи! Господи! — Она возвела очи горе, — Да и с кем⁈ С какой-то толстой теткой! Ответь, тебе, что, меня не хватает⁈ Чем я тебе плоха⁈

— Какой теткой⁈ Анька! Да ты сбрендила!

— Это муж у меня сбрендил! Да я и не знаю, мож ли уже! Может, теперь посторонний мне человек!

— Так…

Рыков подошел к жене, схватил ее за плечи так, что она аж вздрогнула.

— Говори толком, что ты несешь⁈

— Видели тебя! Видели, как ты у аптеки с какой-то бабищей встретился, а потом пошел с ней гулять! Еще одна твоя любовница, да? Я тебе в прошлый раз говорила, что потом уже не смогу простить!

— Аня, ты че? — Рассмеялся вдруг остывший Рыков. — Какая любовница⁈ Давай я тебе сейчас все расскажу.

— Нет, Вадик, — Анна отвернулась. — В прошлый раз ты мне тоже врал до последнего. Хватит. Ни единому твоему слову я больше не верю. Пожалуйста, собери вещи и уходи. Сейчас же.

* * *

Я принял у Матвея складной ножик. Нож был крупный, охотничий. На крепкой стальной раме прикрепили черные накладки. У основания точеного клинка блестели рожки экстрактора патронов. В рукояти же, кроме самого ножа были еще открывалка для бутылок и консервов, они же отвертки разной ширины. Я взвесил ножик в руке. Глянул себе под ноги.

Местом для игры мы выбрали площадку для прыжков в длину, что разместилась у края футбольного поля, за воротами. На влажном после ночного дождя песке Матвей расчертил круг и поделил его напополам. В одну часть стал я, в другую Артемий.

— Вова бросает первый, — сказал Матвей. — И помни, солдатиком — нельзя.

— Я знаю правила, — сказал я. — Играл.

Летом ни раз мне приходилось играть с Глебом и Сашей в ножички. А в другом моем детстве, в самом первом, это и вовсе была одна из моих любимых игр. Любимых больше потому, что я мог похвастаться во дворе настоящим офицерским скальным ножиком, что принес мне из военной части отец.

Ножик был шикарный. Он содержал в себе шесть инструментов. В нем даже штопор был. Детскому моему счастью не было тогда предела.

Правила же и правда были просты: игроки расчерчивают круг и делят его по своему количеству. Обычно, больше чем вчетвером не играли. Разделить нужно так, чтобы на своем кусочке можно было стоять обеими ногами.

Далее, по жребию, ножик нужно кинуть в часть круга соперника так, чтобы он воткнулся в землю. По направлению плоскости клинка чертилась новая полоска разделения, а старая затиралась. Целью было забрать себе весь круг. Кидать можно было, пока нож втыкается в землю, а кусок оппонента считался захваченным, если на нем нельзя было стоять хотя бы одной ногой.

Да и кидать надо было не абы как. Ножик должен перевернуться в полете и только тогда вонзиться в территорию соперника.

Как только мы не кидали эти ножи: с пальца, с ногтя, с кулачка. Отдельным шиком было бросить с локотка, или вообще с носа.

— Ну что? Пускай ножик нам и покажет, кто пойдет против Дениса, — сказал Тёма немного высокопарно.

— Пускай, — ответил я.

Я, а потом поставил ножик острием на ноготь и бросил в землю.

Глава 5

Ножик перевернулся в полете и острием угодил в мягкий песок. Упал он недалеко от первой линии. Я немедленно достал нож, прочертил им новую, до половины, а старую затер. Так и отобрал у Артемия кусочек его поля.

— Осторожничаешь, — проговорил Артемий.

— Тише едешь, — буркнул я в ответ.

Снова взяв ножик, я кинул его с пальца. Тяжелый охотничий нож перекрутился не до конца и шмякнулся в круг боком. Артемий тут же подобрал его.

— Я, конечно, хвастаться не люблю, — сказал он, очищая рукоять от сырого песка. — Да только я во дворе своем лучше всех ножички кидаю.

— Эт правда, — хмыкнул Матвей, сидя на корточках. — Я с Тёмой играл. Он в этой игре зверюга настоящий.

— Меньше разговоров, больше дела, — ответил я.

Артемий сделался сосредоточенным, упер острие в кулачок, бросил. Ножик быстро перевернулся и угодил в мое поле сантиметров за пятнадцать дальше первой линии, причем так, что плоскость клинка встала почти параллельно ей.

Довольный собой, Тёма стер всю старую линию и прочертил новую.

— Он у тебя чуть не третью часть забрал, — заключил Матвей, увлеченно следя за игрой.

— Надо было бросать монетку, — пробурчал Сережа.

— Ну, я опять бросаю, — гордый собой Артемий, поднял ножик.

Новый бросок принес ему еще один кусочек моей территории, но уже далеко не такой большой. Следующий тоже оказался удачным, и Артемий отхватил у меня уже почти половину.

— Ты, Вова, только не обижайся, — сказал он серьезно, — если я даже и выиграю, это будет только для того, чтобы тебе с Рыковым помочь. Ты и сам знаешь, что я Диму обойду. Так что ничего страшного из твоего проигрыша сейчас не будет.

— Ну кидай, — беззаботно пожал я плечами.

Стоит признать, что Артемий был прав в том, что он крепче Димы. Это было видно даже внешне. Если Дима был поджарым и вытянутым, как типичный мальчишка, то Артемий выглядел иначе. Плечи его уже слегка округлились, и тугие мышцы бицепсов перекатывались под кожей, когда он выполнял очередное упражнение. Мальчишеская спина его уже оформлялась, и было ясно, что через несколько лет, она приобретет мужской размах.

Если бы я был уверен, что именно толстый Егор выйдет соревноваться с Тёмой, не думал бы не секунды, а просто отдал Артемию право идти против него. Да только я понимал, что соревноваться захочет именно активный Дима. Он, будучи новеньким в коллективе, тут же завоевал у всех уважение, не побоясь выступить перед тренером.

Думаю, для мальчишки это далеко не первый переезд и тем более не первый коллектив. Возможно, и не последний. Дима привык вливаться в новое общество, и, по крайней мере это у него выходило мастерски.

А еще я прекрасно понимал, что такие, как Дима играют только в те игры, в которых могут победить и показать свое превосходство над остальными. Против заведомо сильного Тёмы он выйти просто побоится. Найдет убедительную отговорку. А Диму надо именно что заманить на состязание. Чтобы отвертеться он не мог.

Артемий прищурил один глаз, как бы приглядываясь к разделенному кругу. Потом он хмыкнул, глянул на меня.

— Гля, как могу.

Тёма поставил ножик на выставленный нокоток, бросил. Ножик сделал лишний оборот и бухнулся в песок ручкой.

Я увидел, что на мгновение лицо Артемия загорелось удивлением. Мальчишка почти сразу взял себя в руки.

— Твой ход, — добродушно хохотнул он и потер шею.

Я подобрал ножик. Без выкрутасов кинул с пальца. Острие воткнулось в песок почти у самой линии, ближе к центру круга, плоскостью на девять часов.

— Ого, — даже привстал Матвей.

— Хорошо попал, — покивал Сережа.

Я затер старые линии, которые перекрывала моя, и в распоряжении у меня осталась почти что половина круга.

— Молодец, — сказал по-дружески Артемий, скрывая свою настоящую нервозность.

Я понял это по натянутой улыбке и хмурых глазах мальчишки. Видимо, Артемий был из тех, кто не привык уступать победы никому.

М-да. Если я выиграю, паренек почти наверняка обидится на меня. Ну ничего тут не поделать. Не мог я допустить, чтобы Рыков, после всего, что он сделал, вернулся на свое место. А тем более, чтобы ушел от ответственности. Тогда ушлый тренер почувствует себя совсем уж безнаказанно и точно пойдет в настоящий разнос.

Я снова кинул ножик и опять отрезал у Артемия кусок территории. Удачным оказался и следующий бросок. И хотя Артемий еще мог уместиться в свою часть обеими ногами, он разнервничался еще сильнее, видя, что сдает позиции.

Когда я снова бросил нож, он бухнулся на песок, задев его острием. Вышло так, что вроде бы и воткнулся, но на клинке не устоял, а только выковырял комок песка. Нож упал в рыхлую массу торцом, да так и остался лежать.

— Это не считалось, — тут же заявил Артемий.

— Ну, нож воткнулся, — указал на это Сергей. — Вон, смотри, и линию понятно, как проводить.

— Не-е-е, — протянул Матвей. — Надо, чтоб торчал.

— Ну, — кивнул Артемий. — Не считался твой бросок.

— Не считался, так не считался, — рассудив, что и правда заронил свою серию, сказал я. — Давай. Твоя очередь.

Артемий поднял нож. Угрюмо осмотрел площадку и решил кидать по-простому, с пальца.

— Давай с носа, — широко улыбнулся Матвей.

— Да тихо ты! — рявкнул на него Артемий недовольно. — Чего под руку говоришь?

— А чего это ты на меня рявкаешь? — Матвей встал. — Я че тебе, пес дворовый, чтобы рявкать?

— А чего ты под руку говоришь, да еще и невпопад? — Артемий тоже поднялся.

— Да я просто сказал! Пошутил! А ты давай на меня кричать, будто бы я враг народа!

Мальчишки застыли друг напротив друга, я видел, как разнервничавшийся Артемий мнет в кулаке рукоять ножа. Матвей тоже сжал пальцы добела. Казалось, сейчас начнется настоящая перепалка.

— Ну-ну, тихо вы, — вмешался я, встав между ними. — Чего вы, как щенята бойцовые, друг на друга скалитесь?

— А чего он? Нельзя что ли по-человечески сказать? — Недовольно кивнул на Артемия Матвей.

— А тебя кто-нибудь просил, сейчас рот открывать? — Ответил Артемий.

— Ах ты… Да я тебя…

Матвей было попер грудью, но я его тут же остановил.

— Тихо, тихо ты. Ну давай еще сейчас между собой все передеремся. Позорище тогда будет. Даже за одно дело постоять не смогли. Перессорились.

Мальчишки так и остановились. Напряжение между ними чувствовалось еще пару мгновений, но потом, вроде бы они успокоились. Артемий сконфуженно опустил взгляд. Матвей тоже повесил голову и даже отвернулся.

— Ну? Давайте, извиняйтесь перед друг другом, — строго сказал я. — Так, чтобы между вами никаких недомолвок не осталось.

Оба парня замялись еще сильнее. Я понимал, что каждый ждал, чтобы другой попросил прощения первым.

— Ну чего вы гордые, такие? — Если первыми не можете решиться, смелости не хватает, так давайте на раз, два, три. Что б хором.

Артемий зыркнул на меня, задетый словами про смелость. Он сжал губы, глядя в землю. Потом вдруг заговорил:

— Ладно, Матвей. Прости ты меня. Зря я на тебя так накричал.

— Ты тоже прости, — промычал, чуть погодя, Матвей. — Мне и правда не надо было тебе под руку говорить. Да я и сам, — он растерянно рассмеялся, — и сам не люблю когда под руку говорят.

— Мир? — Артемий протянул руку.

— Мир, — пожал ее Матвей.

— Ну вот и хорошо, — вернулся я к полю.

— Ой-ой… — Вклинился Сережа. — А поле-то вы все истоптали, пока ругались.

— М-да… — Артемий опустился, осмотрел круг, полный наших собственных отпечатков ног.

Линии затерлись и теперь разобрать, где какая проходила, было очень сложно. Артемий умудрился даже край круга истоптать.

— Если заново нарисовать? Поправить круг? — Спросил Матвей.

— Не, — вздохнул Артемий. — Тогда, может, получиться нечестно. Вдруг кому достанется больше, чем было.

— Ну тогда давайте заново, — сказал я, глядя на Тёму.

Артемий тоже на миг заглянул мне в глаза, но тут же спрятал свой взгляд. Поджал губы, как бы в нерешительности.

— Я вот что подумал, — начал он. — Давай… Давай, Вова, ты все же пойдешь против Димы.

— Я? А чего это ты?

— Просто… Я решил… Решил, что и правда, Дима может против меня забояться выходить. Скажет, что нечестно.

Я улыбнулся мальчишке. По-доброму хмыкнул.

— А ведь мы же точно не знаем, кто из них наверняка согласится. Может быть, Дима, может Егор. А может быть, и вообще кто-нибудь другой. Так? — сказал я.

— Ну… Так.

— Тогда давай вот как поступим. Ежели Егор, или кто крупный, навроде него вылезет, ты пойдешь. С ихней точки зрения это будет честно. А если Дима, или кто-то похожий по весу, тогда уже я против него выступлю. Согласен?

Артемий поднял взгляд. По-доброму заглянул мне в глаза.

— Согласен, — сказал он, пряча смущенную улыбку.

— Думаешь, сработает твой план, Вова? — Спросил Константин Викторович, поправляя шлем, висящий на руле мотоцикла.

— Должен, — сказал я, — если я смогу обойти этого Диму. Да только есть один момент. С вами связанный

— Какой? — Нахмурил брови тренер.

— Надо, чтобы вы опоздали на следующую тренировку.

— Как это, опоздал? — Он удивился.

— Вот так. Если вы придете, все ребята тут же подумают, что мы их дурим. Тогда точно ничего не выйдет. А если вас не будут, все станут ждать Рыкова. Да и без взрослых пацаны смелее себя будут чувствовать. Дима быстрее решится со мной соревноваться.

— А как же это я опоздаю? Вова, мне ж тогда директор выволочку устроит, если меня на тренировке не окажется.

— Ну смотрите, — я улыбнулся. — Он же хочет, чтобы вы вернули ребят в группу? Хочет. Да и все равно ему, как вы это сделаете. Если они согласятся тренироваться с вами, я думаю, прогул он вам простит. К тому же можно и уважительную причину придумать. Например, у вас может поломаться мотоцикл.

Констентин Викторович задумался. Потом внезапно его хмурое лицо просветлело. Видимо, в голову тренера пришла какая-то идея.

— Точно. Может и поломаться. Например, по дороге в школу. Колесо пробью! А директору позвоню с почты, скажу, мол, так и так, поломка. Задержусь на полчасика. Скажу, что группа и без меня знает, что делать. Что сможете и так эти тридцать минут отзаниматься. Он поверит.

— Отличная идея, дядь Кость. Полчаса нам должно хватить.

— Главное, чтобы вся эта твоя затея выгорела.

— В прошлый раз с Гришковцом все получилось же, — сказал я с улыбкой.

— Потому-то я тебе, Витя, и доверяю. Ну ладно. Давай, темно уже. Пора нам по домам.

Я выпрыгнул из люльки, взял свою спортивную сумку.

— Пора, — сказал я дяде Косте. — Ну лады. Пойду я, до свидания!

Константин Викторович вдруг протянул мне руку. Странно, до этого дня он ни разу не предлагал мне рукопожатия. Казалось, часто он относился к тринадцатилетнему ребенку с какой-то взрослой снисходительностью, да только после того, что мы пережили, видимо, проникся настоящим уважением.

— Спасибо, Вова. Ты много мне подсказываешь, — пожал он плечами. — Уж я и не думал никогда, что мне, в моей работе, сможет помогать тринадцатилетний мальчишка.

— Вы мне помогаете, а я вам, — я пожал широкую шершавую ладонь. — Мы с вами, считай, в одной лодке сидим.

— И верно. Знаешь, что я хотел тебе сказать?

— М-м-м-м?

— Верю я в тебя. Верю, что ты попадешь в сборную. Верю, что и на больших соревнованиях, добьешься успеха. А я тебе в этом помогу, как только смогу.

— Первое место, — улыбнулся я.

— Что?

— На грядущих соревнованиях нам нужно первое место в моем весе.

— Сдюжим ли? — Хмыкнул тренер.

— Сдюжим. Ну ладно. Пошел я. До послезавтра, Константин Викторович.

Грюкнув калиткой, я пошел по темному двору к крылечку. Теплый свет окон несильно разгонял тут тьму, и потому приходилось смотреть под ноги, чтобы не угодить в лужу.

Я услышал, как за спиной несколько раз крякнул стартер, когда Константин Викторович стал жать лапку мотоцикла. Потом звонко заработал двигатель. Свет фары пробился сквозь щели забора и завернулся. Это тренер выехал с полянки, развернувшейся перед двором. Потом мотоцикл гулко понес его по гравийке прочь от моего дома.

Вдохнув прохладный воздух осеннего вечера, я быстро заскочил на крыльцо. Войдя на веранду, отправился в дом.

Кухонька была пустой. Из большой комнатки приглушенно звучал радиоприемник. Диктор рассказывал что-то о сельскохозяйственных достижениях колхозников на Кубани.

Я заглянул в комнату, чтобы поздороваться. Бабушка сидела под торшером, стоявшим на тумбе, и сонно вязала шерстяной носок. Мама же, увлеченно штопала мои домашние штанишки.

— Привет всем, — сказал я. — Я отзанимался. Что у нас на ужин?

Мама с бабушкой, отвлеклись от своих дел. Обе глянули на меня, а потом вдруг переглянулись. Во взгляде обеих женщин блестела какая-то обеспокоенность.

— Бабушка налепила вареников, — сказала мама.

— Если хочешь, там есть макароны по-флотски, — сказала бабушка. — Я тебе специально курочку зарубила. Сделала макароны с белым мясом, как ты любишь.

— Спасибо, ба.

— Давай разогрею, — опершись о подлокотники кресла, попыталась, было встать бабушка, но мама ее остановила.

— Ма, сиди. Я сама.

— Да ладно. Я разгоняю, — сказал я, — не дергайтесь.

— Вов, да ладно. Ты устал. Давай я тебе наложу, — предложила мама.

Отложив шитье, она направилась на кухню. Пожав плечами, я пошел в свою комнатку, положил сумку у шкафа, сам стал переодеваться. Потом, пока макароны скворчали на разогретой с вечера печке, я наскоро умылся.

Так приятно было смочить руки, лицо и шею в прохладной воде после тренировки. Все чаще в моей новой жизни я обращал внимание на простые радости, которые люди привыкли не замечать.

Мама молча разогрела мне ужин. Наложив в тарелку, поставила макароны на стол. Сама занялась чайником, чтобы приготовить мне чаю.

— Спасибо, — сказал я, садясь ужинать.

Мама что-то неразборчиво буркнула. Выглядела она какой-то напряженной, обеспокоенной. Будто бы что-то случилось.

— Ма, все нормально?

Залив в чайник, мама вернула его на разгоряченную печку. Бросила на меня робкий взгляд. Потом, вздохнув, села напротив.

— Да нет… Ничего такого не случилось, — промямлила она.

Я отправил полную макарон с мясом ложку в рот. Поджаристые, они были необычайно вкусны. За все то время, пока я живу моей новой, второй жизнью, я понял, как сильно можно наслаждаться простой едой. В две тысячи двадцать чертежом нас баловали всякой шаурмой и фастфудом. Вредной дрянью, что не несет в себе ничего полезного. Да, все это вкусно, глупо спорить. Однако сейчас, для меня, никакие фастфуды не идут в сравнение с простыми макаронами с мясом, заботливо приготовленными специально для меня. Было в этой простой еде что-то особенное. Какие-то старания, с которыми ее готовили, чтобы получилось вкуснее.

— Это не так, — сказал я, прожевав пищу. — Я же вижу, ты беспокоишься. Расскажи, ма, что у тебя на душе такое?

Мама напряженно помолчала, как бы собираясь с силами, потом, наконец, заговорила:

— Вить, я думаю, тебе стоит бросить тренировки по штанге. Давай запишем тебя на какой-нибудь другой спорт, а? Не такой вредный.

Я нахмурил брови. Отставил тарелку с макаронами.

— Почему ты снова об этом заговорила? Я думал, ты не против занятий.

— Была не против, — мамины глаза забегали. — Но потом я…

Она задумалась на мгновение, ища, а может быть, выдумывая аргумент.

— Потом я прочла в одном журнале, что для детишек вредно заниматься штангой.

— Если бы было вредно, у нас не открывали бы секции для школьников, — заметил я. — А что за журнал. Можно почитать?

— Ну… Он на работе мне подвернулся. Кто-то с бухгалтерии, наверное, принес. Ну вот в обед и попался мне на глаза.

— И в чем же вред?

— Там говорили, что ты перестанешь расти от тяжелой атлетики. Что останешься низкорослым, а кости у тебя будут слабые, ломкие. В общем… Я против.

— Если правильно делать заминку и разминку, правильно рассчитывать нагрузки, все будет хорошо. Константин Викторович — хороший тренер. Он знает подход к тренировкам детей. Знает, как правильно составлять программу.

— Да, но я все равно против, — нахмурила брови мама.

— Почему?

— Потому что для тебя это будет вредно, Вова. Как ты не поймешь?

— Не пойму. Объясни.

— Потому что… Потому что мне сказали, что ты не приспособленный к штанге. Что у тебя сложение не то.

— Кто сказал?

— Неважно, — покачала она головой.

— Кто сказал, мама? Рыков?

— Да как же ты не поймешь, что я за тебя переживаю! — повысила голос мама. — Разве не ясно? Ты ничего в своей штанге не добьешься, а здоровья уже к восемнадцати годам там оставишь немерено! Ну разве ж так можно? Здоровье свое за просто так проматывать⁈

— Тебе сказал это Рыков?

— Да какая разница, кто сказал⁈

— Это был Рыков, — кивнул я. — Он тебе небылиц порассказал, когда был у нас дома. Мам, я ж говорил, не слушать его. Он плохой человек.

— И ничего не плохой! Он тебе тоже добра желает! — Вдруг встала мама. — Хочет, чтобы ты свое здоровье за просто так не тратил! Он видит, что ты в этом спорте бесперспективный!

— Так, — строго начал я. — Успокойся и давай поговорим нормально. Расскажи мне все, что он тебе говорил. А я тебе объясню…

— Не буду я тебе ничего рассказывать! — Крикнула мама.

Даже испуганная бабушка пришла из кухни, чтобы посмотреть, почему мама ругается.

— Ты больше не ходишь на штангу и все тут! Я твоя мать! Я лучше знаю, что для тебя полезно!

— Ну вот, — я вздохнул. — Снова здорова.

— Так. Все. — Она пошла ко мне в комнату.

Я тоже встал и проследовал за ней. Остановился на входе.

— И что ты делаешь? — Спросил я, когда увидел, как мама роется в моих тренировочных вещах.

— Что-что? — Раздраженно ответила она. — Где они? А! Вот!

Мама достала штангетки.

— Не надо нам в семье этого добра! Понял, Вова⁈ — Потрясла она ими.

— Успокойся и положи обувь на место. Давай поговорим.

— Нет, Вова! Вижу, ты меня не слышишь!

— Зин, ну что ты кричишь? — Заглянула в комнату бабушка.

— Потому что он меня не слышит! Все! Сейчас я пойду и выкину эти башмаки куда-нибудь, чтобы и духу их в нашем доме не было!

Глава 6

Рыков продрал глаза только в семь утра. Он тяжело поднялся, принял сидячее положение. Диван, на котором спал Гриша уже пустовал. Мальчишка собирался в школу. Вся семья Вадиминого брата Миши суетилась на кухне.

— Вадик, — зашел к нему брат, — проснулся? Иди завтракать, Маша гренок нажарила.

— Вы завтракайте, — Рыков с трудом встал с пола, где ему застелили ватный матрас. — Я потом. Побриться пойду.

Рыков так и не смог убедить жену в том, что никакой измены не было. Аня и слушать его не хотела, а только кричала, чтобы он поскорее ушел. Собрав наскоро вещи, какие смог найти, он пошел искать, где же переночевать. Конечно, первым делом он попросил помощи у своего брата Миши Рыкова. И хоть его жена Маша посматривала на Дениса с явным укором и неприязнью, все же пустила родного брата своего супруга переночевать. Рыков уже вторые сутки спал в их зале, прямо на полу.

— Но завтра, — сказала она, когда в первый день поникший Рыков сидел у них на кухне. — Завтра ты, не знаю, что сделаешь, но чтобы у Аньки вымолил прощения, понял?

— Понял, — буркнул он тогда понуро.

Дальше Машка затянула долгую лекцию о том, какой Рыков дурак, что рушит собственную семью. Что надо его немедленно тащить в товарищеский суд, что б ему там вправили мозги. Отучили ходить от жены налево.

И хотя все сказанное супругой брата действовало Рыкову на нервы, он не решился возражать, а только послушно кивал. Ночевать на улице не хотелось, сентябрь все-таки. А по другим родственникам идти он стеснялся. Все же Миша прикрыл его и в прошлый раз, после той истории с молоденькой продавщицей из кафетерия. За пределы его семьи этот позор никуда не вышел.

Когда Рыков, выбритый до синевы, вышел из ванной. Мишено семейство уже заканчивало завтракать.

— Мы тебе тут оставили, — сказал Миша, усевшемуся за стол Рыкову. — На вот.

Он придвинул к нему поближе блюдце с несколькими обжаренными в яйце гренками из белого хлеба.

— Спасибо, — буркнул Рыков в ответ.

Маша молча поставила ему кружку черного чая, Рыков, с натянутой улыбкой поблагодарил и ее.

— Слушай, Вадик, можешь Гришу до школы докинуть? — Спросил Миша, разворачивая свежую газету городского еженедельника «Кубанская Звезда», — у меня на работе совещание важное. А еще и Машку надо на фабрику завести.

— Конечно, — кивнул Рыков. — Гришка, беги одевайся.

Белоголовый Гриша, сидевший за столом чуть не смурнее самого Рыкова, кивнул. Встав из-за стола, пошел в зал, наряжаться в школьную форму.

«И ему Медведь жизнь попортил, — подумал про себя Рыков, провожая племянника взглядом. — До сих пор в классе изгоем ходит».

Миша, казалось, не обращая внимания на своего грустного сынишку, вздохнул, стал лениво листать газету.

— Слушай, Вадик, — начал он, когда Маша тоже ушла собираться, — Если ты и не гулял от Ани с той женщиной, тогда ж зачем ты с ней у аптеки встречался?

Рыков, дожевывающий гренку, нахмурил брови. Отложил поджаристую корочку на тарелку. Вот как ему было объясниться с братом, если он даже жене толком не смог растолковать, что испытывает ненависть к тринадцатилетнему ребенку? Ладно измена, это понять можно. А злость на дитя? Тут уж любой у виска пальцем покрутит.

Рыкову самому, казалось это страшно позорным, и он стеснялся своей злости. Да только чтобы его понять, наверное, надо пережить то же самое. Пережить все эти пакости, которые Рыкову сделал мальчик Вова Медведь. То есть чтобы понять его, надо быть Рыковым. Ну Гришковцом на худой конец.

— Миш, — вздохнул Рыков. — Дай ты мне поесть спокойно. У меня и так уже все мозги набекрень.

— Ну как знаешь, — суховато ответил Миша, — только ты давай, завязывай с этим всем. Не дело от жены гулять.

— Угу… — Пробурчал Рыков.

Когда Миша снова весь ушел в газету, Рыков доел корочку. Принялся медленно жевать последнюю гренку.

— Вадик… — Вдруг удивился Миша. — Ты посмотри…

— Чего?

— А тут про тебя пишут!

— Чего⁈

— Про тебя и про дядь Петю! Елки-моталки!

— А ну, дай! — Вскочил Рыков и вырвал у брата газету.

Он стал внимательно искать взглядом, где ж про него написано. Наткнулся на маленькую колоночку.

С каждой строчкой брови Вадима все сильнее поднимались от настоящего изумления.

— Вадик, это что, все правда? Ты тоже…

— Брехня! — Взорвался Рыков, бросив читать на середине. — Все брехня! Понял⁈

Вадим Ззыркнул на Мишу так страшно, что тот даже испугался. Привстал было, но снова медленно опустился на табурет. Даже Маша с Гришей прибежали на крик.

— Это все брехня, Миша. — тяжело дыша, сказал Вадим. — Это все кривотолки! Клевета!

— Да кому ж на тебя клеветать-то надо? — Удивился Миша.

— Медведь это все… Медведь и лопух этот… Костя Перегудин!

— Какой медведь? Какой Перегудин? — Изумленно спросил Миша.

— Миш, я этого всего не делал, — потряс Рыков свернутой газетой, стараясь оправдать в глазах братовой семьи.

Хотя в статье и не было доказательств, но утверждения были. Причем совершенно однозначные. Кроме того, Рыков знал, что если милиция начнет копать под него, то доказательства найдутся быстро.

— Знаешь, Вадик, мы, наверное, Гришу сами довезем, — проговорил медленно Миша.

Когда все семейство Михаила Рыкова отправилось к машине, Вадим остался на кухне. Он не находил себе места. Беспокойно метался по квартире, съедаемый страхом. А еще злостью.

«Когда? Когда ж они успели в городскую газету сходить?» — Размышлял он.

Рыков был уверен, что это Костя с мальчишкой Медведем решили так ему насолить перед дисциплинарным советом. Хотели настроить комиссию против Рыкова, чтобы того просто с позором выгнали из школы. Причем выгнали, прямиком на нары.

Бросивший курить после армии, Рыков нашел на кухне пачку сигарет. Пошел на балкон, закурил от нервов. Когда во двор заехали желтые милицейские жигули, у Вадима сперло дыхание.

— За мной… — Испугался он, выронив из губ сигарету.

Рыков рванулся прочь с балкона. Схватив в зале свою спортивную сумку, принялся совать туда вещи, попавшиеся на глаза.

Когда дверной замок щелкнул, Рыков вздрогнул всем телом.

Вадим струсил и просто спрятался за стеной, у входа в зал. Раздались торопливые шаги. Прижав сумку к телу, Рыков почувствовал, как пот, выступивший на лбу, катится по вискам.

«Милиция… Уже здесь… Что делать? Что? — Думал он. — Бежать! Надо бежать!»

Когда шаги приблизились, и милиционер за стеной явно направился в зал, Рыков выскочил, он тут же оттолкнул вошедшего. Человек, ударившись головой об косяк, рухнул на пол.

Только спустя полсекунды Рыков понял, что наделал. Под его ногами с разбитым виском лежал Гриша. Видимо, мальчик что-то забыл к школе и вернулся это забрать.

— Боже… — Протянул Вадим, не зная, что делать. Не совладав с собой, он бросился бежать вон из квартиры.

* * *

— Вот, смотри, — я положил перед мамой газету, которую мне отдал дядя Костя.

Сегодня мы с ним встретились в школе, и Константин Викторович сунул мне свежий выпуск «Кубанской Звезды» — городской газеты, в которой писали о трудовой жизни и последних новостях в Усть-Кубанске.

— Гришковец раскололся в тюрьме, — сказал Дядя Костя мне тогда. — Он сдал Рыкова и еще нескольких своих подельников. Это как-то в газету просочилось и теперь вышло по всему городу.

Мама придвинула к себе газету.

— Колонка снизу, на пятнадцатой странице, — сказал я.

— А что там? — Удивилась мама, отвлекшись от ужина.

— А там про Рыкова. И про его делишки. Посмотри, кому ты доверилась, мама. Это еще хорошо, что мы с бабушкой отговорили тебя выбрасывать штангетки. А то было бы совсем обидно.

Мама раскрыла газету. Стала внимательно читать. Когда закончила, подняла на меня глаза.

— Так а зачем он это? Зачем он про тебя мне пакости рассказывал?

— Потому что Рыков нас с Константином Викторовичем не любит. Потому что он хочет, чтобы я бросил штангу, а дядю Костю выгнали из Надежды. Он плохой человек, мама. Плохой, мстительный и изворотливый.

— Вот я дура! — Воскликнула мама. — Вот дуреха! Чужому мужику поверила, а своему сыну…

Мамины губы вдруг затряслись. На глазах навернулись слезы, и она тотчас же прикрыла взгляд рукой.

— Мы с тобой из-за него ругаемся, а он… — высоковатым от позывов плача голосом проговорила мама.

Я подошел к ней. Тронул за локоток.

— Мам. Иди сюда.

Мама обернулась ко мне. По ее раскрасневшимся щекам уже побежали слезы.

— Прости… Вовочка…

— Ты не виновата, — сказал я и обнял ее. — Тебя Рыков просто обманул. А ты за меня переживала.

Мама заплакала, а стал нежно поглаживать ее по спине и вздрагивающим плечам.

— Все хорошо, мам, — шептал я. — Ничего плохого не случилось. Совсем ничего плохого.

— Дурная я была, Вова! Дура я и никто больше!

— Тихо… Все хорошо.

— Дура! Уши развесила! Слушала его, слушала! Кивала как маленькое дитё!

Внезапно мама отпрянула, решительно утерла слезы и заглянула мне в глаза.

— Я тебе никогда больше тренировки запрещать не буду, — сказала она. — Никогда-никогда. Можешь идти сегодня, Вова. Я никогда не буду против.

— Спасибо, мам, — улыбнулся я, и мама тоже ответила мне улыбкой.

И в этой улыбке слились грусть и теплая радость.

В спортзале было полно народу. Группа в полном составе переоделась и ждала тренера. Мы уже успели пробежать разметочный круг, и теперь ребята занимались гимнастикой.

Забастовщики, как мы стали про себя называть пацанов, отказавшихся от прошлой тренировки, принялись перешептываться. Они ждали Рыкова, и то и дело поглядывали на настенные часы, отсчитавшие уже до пятнадцати минут пятого.

— А где Вадим Сергеевич? — Прислушался я к ихним разговорам.

— Не знаю. Придет, наверное.

— Он никогда так надолго не задерживался.

— Да придет ваш Рыков, — закончив растягивать мышцы на руках и груди, вмешался я.

Сережа с Артемием и Матвеем, что разминались рядом, переглянулись. Первые двое нахмурились. В их взглядах читалась озабоченность и даже беспокойство. Матвей же только хмыкнул, понимая, что я стал воплощать наш план в жизнь.

— Хорошо бы что б пришел, — на первый взгляд добродушно улыбнулся Дима, поправляя трико на плечах.

— А то так кажется, что нас нарочно дурят, — вмешался Егор.

— А что вас дурить? — пожал я плечами. — Вы сами себя и так дурите.

Забастовщики, кто увлекся нашим с Димой и Егором разговором, зашептались.

— Как это, дурим? — Сердито спросил один из них.

— А ты, Медведь, самый умный, что ли?

— Где ты тут дураков нашел?

— Нехорошо коллектив обижать, — ухмыльнулся Дима. — Если Вадим Сергеевич не придет, мы снова откажемся тренироваться. Зачем оно нам надо без хорошего тренера?

— Вот потому вы себя и дурите, — я присел, сделал глубокий выпад на левую, чтобы растянуть мышцы в ногах. Потом перекатился на правую.

— Ну-ка, поясни? — Дима подбоченился.

— А чего тут пояснять? Все и так понятно. За Рыкова вы заступаетесь, вот и дурите себя. А я вам скажу, что он плохой тренер. Самовлюбленный. А на своих подопечных ему все равно.

— Да? — кивнул Дима. — А мне другое рассказывали. Я уже тут много с кем подружился.

Парень развел руками, обернулся к забастовщикам, ища поддержки. Его и правда поддержали одобрительными репликами.

— Мне рассказывали, что это твой Перегудин — плохой тренер. Что он нянькается со своими ребятами, как квочка с яйцами. Вот вы слабые и получаетесь. А Вадим Сергеевич ведет тренировки сильной рукой. Никому спуска не дает. Потому у него быстро результаты сделать можно.

— У него делали быстрые результаты из-за таблеток, — возразил я. — А теперь, когда правда всплыла, он своей группе перестал их давать. Посмотрим, какой теперь у вас будет прогресс. А Константин Викторович — хороший тренер. Он знает, что в этом деле все решает упорство и трудолюбие. А вас, если надо из-под палки на тренировке гонять, значит, не хватает вам сильного характера.

— Это кого ты сейчас тряпкой назвал? — Нахмурил брови Дима.

— А вот сейчас познакомится с моими кулаками, быстро узнает, кто тут тряпка! — Вышел вперед Егор.

— Ну, про тряпку я ничего не говорил, — я ухмыльнулся самой нахальной ухмылкой, которую только смог изобразить. — Эт вы сами. Значит, и правда, вам тренер нужен злой как собака. Без такого вы сами из себя ничего не представляете.

— Че сказал? — Потемнел лицом Дима.

Егор даже выругался матом и сухо сплюнул. Пошел было ко мне, закатив рукава своей легкой кофты, но Дима остановил его, перекрыв дорогу рукой.

— Че ты сказал? — переспросил он.

— Что слышал. Если б кто из вас согласился со мной на проходку выйти, я б вам показал, как меня дядя Костя всего за пять месяцев натренировал. Да только никто из вас не согласится. Струсит, потому как Рыкова нету, и некому вам дать такого указания.

— Некому дать, говоришь? — Дима нахмурился.

— Ну вот, скажем ты, новенький, — я сложил руки на груди. — Ты ж с Рыковым не тренировался. Даже не знаешь его подхода к занятиям, а все равно держишься за него. Оно тебе надо?

— Я дядю Вадима хорошо знаю, — угрожающие низким голосом проговорил Дима. — И своим товарищам новым доверяю. А они все как один говорят…

— Значит, я был прав. Нужен им, как волам, погонщик, а не наставник. И тебе, выходит, тоже.

Возмущенные возгласы посыпались из компании забастовщиков. Остальные ребята, наблюдая за мной со стороны, даже как-то напряглись. Видели они, что растет между нами с Димой напряжение.

— Вова, а ты не перебарщиваешь? — Шепнул мне Артемий.

— Тихо. Все идет по плану, — прошептал я в ответ.

— Третий юношеский? — Пошел в атаку Денис. — Тоже мне, достижение. Тебя, видать, только до последнего разряда Перегудин дотянуть и смог.

— Да? — Я кивнул. — А давай со мной в проходку. Пусть все увидят, чего я стою против тебя.

Дима размышлял совсем недолго. Он снова глянул на своих забастовщиков, ждавших его ответа. Потом смерил меня взглядом. Ухмыльнулся.

— А давай, раз такой умный, — выпятил он грудь. — Щас мы посмотрим, кто тут из нас тряпка. А заодно я покажу на тебе, что товарищи мои правы. Что твой тренер, так — третий сорт!

— Ну!

— Точно!

— Задай ему, Дима!

— Купился, — выдохнув тихо, проговорил вполголоса Сережа, стоявший немного позади меня.

— А ты смелый, — решил я нарочно подстегнуть Диму. — Думал, струсишь.

— Ха! Ты еще плохо меня знаешь! — Горделиво заявил он.

— Значит, правила простые. Как на любой проходке. Первые подходы разметочные. Потом устанавливаем минимальный вес на одно повторение. Шаг — пять килограммов. Кто больше, в конце концов, подымит, затем и победа.

— Согласен, — кивнул Дима.

— Я предлагаю проходку на толчок, — сказал я.

— А-а-а-а не, — Дима покачал головой. — Я про тебя слышал. Мне ребята рассказывали, что тебя батя натренировал в технике. Давай упражнение насилу. Предлагаю приседания. Кто на один раз присядет больше.

Я нахмурил брови. Признаюсь, это было насовсем по моему плану. Я предполагал, что упражнение будет на технику. Так, у меня было больше шансов не допустить ошибки на большом весе и переиграть Диму за счет своих умений. А если пойдем в приседания, тут уж шансов будет меньше. Потому как в приседаниях играет роль чистая сила, а техника отходит на второй план. И тут сложно было сказать, на что способен Дима. Да только и отступать было нельзя. Однако я решил попробовать и тут одну хитрость, чтобы проходка пошла по моим правилам.

— Вова, — шепнул мне Сережа. — А вдруг он тут тебя выиграет?

— Давай я против него, — проговорил Артемий полушепотом. — У меня приседания за семьдесят. Он столько не жизнь не сядет. По нему ж видно.

— Коней на переправе не меняют, — сказал я серьезно. А потом обратился к Диме: — а что это ты решаешь, в каком упражнении будет проходка, а? Трусишь на толчок идти?

— Я трушу? — Возмутился он. — Да говорю ж, знаю я, что ты хитрый! Приседания будут честнее!

— А я так не считаю. Мы с тобой штангисты, а не кони-тяжеловесы. Нам надо и в технике состязаться, а не только в грузоподъемности.

— Приседания, и точка! — Заносчиво задрал подбородок Дима.

Когда я решительно пошел к мальчишке, все удивились. Ребята, что стояли за ним, даже с места сдвинулись, подступили к Диме ближе, решив, что я собрался драться.

Сережа с Артемием и Игнатом тоже не мешкали, пошли следом за мной, чтобы поддержать, если завертится.

— Тогда так, — я протянул нахмурившемуся Диме кулачок. — Давай камень, ножницы, бумага. Кто выиграет — выбирает упражнение. Согласен? Или все-таки затрусишь? На одни только приседания надеешься?

Дима уставился на мою руку, поджал губы в краткой нерешительности.

— А давай, — сказал он вдруг, заглядывая мне в глаза и протягивая свой кулак.

Все в спортзале затихли, наблюдая за нами. Даже те ребята, что сторонились перепалки, заинтересовавшись, бросили разминку и приблизились посмотреть.

— Ну тогда поехали.

Синхронно мы затрясли кулачками, заговорили хором:

— Камень, ножницы, бумага. Цу-е-фа!

Глава 7

— Цу-е-фа! — Выкрикнули мы хором.

Дима ухмыльнулся, видя, как его ножницы режут мою бумагу.

— Ну, не повезло, — пожал он плечами беззлобно. — Значит, будет у нас проходка на приседания.

— Да трех раз! — Вмешался вдруг Матвей. — Играть надо до трех раз!

— Такого уговора не было, — решительно ответил ему Дима. — Надо заранее правила обговаривать.

— Я всегда до трех раз играю! Так выходит честнее!

— Тихо ты, Матвей, — обернулся я к обритому мальчишке. — Дима верно говорит: у нас не было уговора, чтобы играть до трех раз.

Матвей было, сначала удивился моим словам, потом хмуро вздохнул.

— А я всегда играю до трех раз, — пробурчал он себе под нос.

— Ничего страшного, — по-доброму улыбнулся я ему. — Приседания так приседания.

Мы пошли к одной из стоек для приседаний. Лежал на ней старый стершийся гриф, который был теперь слишком скользкий для рывка или толчка, и его перенесли сюда, не переживая, что износившаяся насечка сотрется о стойки и спины тренирующихся.

— Как и договаривались, — начал я, когда ребята окружили нас с Димой широким полукольцом. — Начинаем с разметочных. Потом будем добавлять.

— А кто первый садится? — Спросил Дима.

Улыбнувшись, я снова протянул ему кулак. Мы с Димой вновь сыграли в камень, ножницы, бумага, но на этот раз моя взяла. Выкинув ножницы, я затупил его камень.

— Повезло, — сказал он все также добродушно, а потом уколол: — жаль, что повезло только сейчас.

— Ничего. Будешь догоняющим, — не остался я в долгу.

Дима натянуто улыбнулся и покивал. Отправился к своим и попросил дать гимнастический пояс. Стал затягивать его на талии.

— Зря ты не стал упираться в цу-е-фа, — шепнул мне Артемий, когда я тоже принялся надевать отцовский пояс.

— Он бы мог не согласиться, — пояснил я. — тогда у нас началась бы не проходка, а споры, как нам на цу-е-фа играть.

— А если не сядешь сколько надо? — Нахмурил он свое правильных черт лицо.

— Сяду. Выложусь на полную, но сяду.

Первые подходы были не очень интересные. Мы начали с двадцатки, потом переместились на двадцать пять и тридцать пять килограммов. Следующими были сорок, которые мы, впрочем, тоже преодолели.

Ребята, видя первоначальную рутину проходки, даже стали терять интерес: кто-то возвращался к разминке, другие уходили ждать тренера. Некоторые стали подходить к первым упражнениям из своих тетрадей для тренировки.

— Плохо дело, — обратился ко мне озабоченный Сережа, когда мы с Димой отдыхали между подходами.

— Чего?

— Никто почти не смотрит. Все разошлись. Неинтересно им стало. Так, никто и не увидит, кто из вас победит… — Сергей замялся. — Вернее, не увидит, как ты Димку сделаешь.

Я окинул спортзал взглядом. Задумался, как вернуть их внимание. А потом шепнул Сереже:

— Тут ты прав. Надо их внимание вернуть. И сейчас, я расскажу, как это сделать.

— Как? — Удивился Сережа.

— Очень просто. Только надо, чтобы ты с Артемием и Матвеем мне в этом помогли. Смотрите, что вы сделаете.

После я принялся шептать Сереже на ухо, а тот, внимательно прислушавшись, закивал.

— А точно поможет?

— Еще как, — сказал я.

— Но, Вов, если мы всем это расскажем, а потом ты не выиграешь, тебя вся группа станет считать хвастуном и вруном.

— Я понимаю. Потому проигрывать мне никак нельзя.

Сережа внимательно посмотрел мне в глаза. Потом решительно кивнул.

— Хорошо. Сейчас пацанам все объясню.

— Вова! — Крикнул Дима, — ну че, давай подходить?

Кивнув Диме, я пошел к стойке.

* * *

Рыков очень боялся возвращаться в свою квартиру, но другого выхода не видел. Из вещей у него с собой были только расческа, бритвенные принадлежности, спортивный костюм с курткой да белье на смену. А в бега с таким скромным скарбом подаваться он не хотел.

Поставив машину в своем дворе, быстро, даже не глуша двигателя, он побежал на этаж, к квартире. Когда ворвался внутрь, тут же полез в вещевой шкаф, стал комкать и совать в сумку свои вещи.

Он решил уехать из города. В Краснодаре были у него кое-какие друзья еще с армии, у которых можно было бы найти укрытие, хотя бы на время. А вот что делать дальше… Что делать дальше Рыков пока что не знал. Только одна мысль вертелась у него в голове:

«Надо, что б не поймали. А иначе все! Баста!»

Мечтавший о блистательной карьере Рыков, страшно боялся тюрьмы. Страшно боялся срока в пятнадцать лет, если обвинение докажет, что они с Гришковцом совместно занимались взяточничеством на соревнованиях разного уровня. Думал он, что жизнь его в таком случае будет кончина. А мысли о том, что никакой карьеры теперь ему не построить, хоть и крутились где-то на задворках сознания, но Рыков все же всячески гнал их прочь, стараясь не думать об этом.

Рыков старался занимать себя другими мыслями. Хотя они тоже были не сахар, все же думать о них не так тяжело, как о загубленной Медведем карьере. Мысли эти были о деньгах. Заначке, которую Рыков хранил в спортшколе, у себя в кабинете. Ста пятидесяти рублей, которые лежали сейчас в справочнике по тяжелой атлетике, должно было хватить, по крайней мере, на первое время. А там уж посмотрим.

С этими мыслями Рыков застегнул сумку, кинулся было прочь, но застыл напротив входа в спальню. На глаза ему попалась фотография, висящая на стене, в рамке. Там, еще совсем молодые, они с супругой нежно обнимались, улыбаясь зрителю. Рыков нахмурился, не отводя взгляда от черных глаз своей супруги, смотрящей на него с фотографии.

— Я что-нибудь придумаю, — прошептал он и вышел из квартиры.

* * *

— Семьдесят? Да Медведь свистит. Не сядет он столько никогда! — Хмыкнул Егор, наблюдая, как Дима закончил пятьдесят килограммов.

— Сядет, сядет. Вот увидишь. Он уже садился, — сказал Сережа убежденно.

— Да? А че ж я ни разу не видел?

— А вот сегодня и посмотришь!

План сработал. Большинство ребят, хотя и не все, вновь заинтересовались нашим с Димой соревнованием.

По моей просьбе Артемий с Сережей стали громко обсуждать при всех, что я легко побью Диму, присев семьдесят. Конечно, другие тут же вступили с ними в жаркий спор, мол, Медведь на тренировках сроду никогда столько не приседал, а максимум у него на штанге видели шестьдесят, ну шестьдесят пять.

Конечно же, мои друзья стояли на своем:

— Вот увидите! Сделает! Он при мне уже делал! — С ухмылкой отвечал им Сережа.

Вот только я не делал. Ни разу даже не подходил к семедисятке. Даже не пробовал снять ее со стоек, а тут надо было присесть, хотя всего на один раз.

Услышав разговоры про семьдесят, кажется, занервничал и Дима. Вида он, конечно, не подавал, храбрился. На разговоры про мой «максимальный» вес только и отвечал:

«Ну, посмотрим, как медведь столько присядет».

Тем не менее я видел, как время от времени мальчишка стал поглядывать на меня с настороженностью. Он еще сильнее занервничал, когда увидел, что я, относительно спокойно сделал шестьдесят.

— Ну что? Шестьдесят пять? — Спросил он с ухмылкой.

— Ну, давай. Ставим, — ответил я.

Матвей с одной стороны, и Егор с другой, подсунули к желтым пятнашкам и красным пятеркам, висевшим на грифе, еще два темно-синих блина по два с половиной килограмма. На штанге оказалось солидных шестьдесят пять килограммов.

Дима пошептался о чем-то с Егором. И тот кивнул с серьезным лицом. Потом пожал плечами, но уже немного растерянно.

Дима подошел к штанге, взялся за нее, оперся, повременив пару мгновений. Потом все же, решился. Он поднырнул под гриф, пристроил его на плечах. Вставив спину, с трудом взял вес со стоек. Пружинисто отошел на два шага, чтобы не мешали страховочные подставки.

Громко втянув воздух носом, он торопливо опустился в сед, а потом, с трудом, принялся подниматься.

— Давай!

— Давай, давай, давай!

— Поднимай ее, родимую!

Со всех сторон пацаны из забастовщиков принялись его подбадривать.

Дима задрал голову, покраснел. Гримаса сильного напряжения застыла на его лице. Выдохнув, он все же поднялся. Торопливо вернул штангу на место. Отступил от нее, глубоко дыша.

Вокруг раздался победный крик остальных забастовщиков, слившийся в один сплошной звонкий возглас. Пацаны кинулись хлопать Диму по плечам и спине, поздравлять со взятым весом.

— Ну давай… Медведь… — Угрюмо проговорил он, борясь с собственным дыханием.

Теперь я приступил к штанге. Взялся за скользковатый гриф. Не мешкая, поднырнул под него. Когда поудобнее расположил штангу на плечах, снял ее со стоек.

Ее вес немедленно отразился чудовищным напряжением во всей спине и ногах. Я покрепче стиснул гриф.

Друзья принялись подбадривать:

— Давай! Давай, Вова!

— Ну! Пошел-пошел!

— Щас ты ее! Ну?

А я просто отступал от стоек, понимая, что легко не будет. А на семидесяти — станет просто невыносимо.

Я медленно опустился в сед. Ноги заныли, крепко зафиксированные в нижнем положении. Собравшись с силами, я кратко вдохнул воздух, стал подниматься, стиснув зубы. Ноги задрожали под натугой. Спина так и норовила принять горизонтальное положение, а задница — задраться. Казлось, сделай я так, станет легче, ноги лучше отработают свое движение. Однако это был лишь обман. Мой собственный организм хотел обмануть меня, чтобы снять с мышц на ногах лишнее напряжение. Не знал мой организм, что сделай я так, как он от меня требует, то я просто завалюсь вперед с большим весом на плечах. Я поборол себя силой воли.

Коленки задрожали еще сильнее, когда я встал.

— О-о-о-о! — На возрастание крикнул Матвей.

— Сделал! Красавец!

— Молодца!

Эти слова зазвучали вокруг, но мне показалось, будто я слышу их приглушенными, будто мне кричат из-за толстой стены. Вернув штангу на место, я отошел от нее, почувствовав невероятную эйфорию. Это тело благодарило меня за то, что я избавил его от такой серьезной ноши.

— Молодчина! — Хлопнул меня Артемий по плечу. — Сделал шестьдесят пять!

— Впереди семьдесят, — сказал я, глядя на Диму.

Дима же вполголоса болтал о чем-то со своими новыми дружками. Потом оглянулся. Обеспокоенно посмотрев на меня, он потопал в нашу сторону.

— Я думал, ты с ней не встанешь, — деланно добродушно улыбнулся Дима.

— Как видишь, встал.

— М-да… — Он покивал, как-то грустновато хмыкнув. — Ну что? На семьдесят?

— Потянешь? — Ухмыльнулся я.

— А то, — растерянно засмеялся Дима и потер шею. — Только давай перекурим чуть-чуть. Вес большой. Еще больший уже за плечами.

— Ну давай, — беззаботно ответил я.

Решив сделать пятиминутный перерыв, мы разошлись. Дима пошел к забастовщикам. Стал что-то с ними обсуждать. Серьезный тон их разговора невпопад перемежался с детскими смешками кого-то из ребят.

— Он не встанет, — сказал я Сереже.

— Почему ты так думаешь? — Удивился Артемий, стоявший рядом.

— Не встанет, потому что устал. Видно по нему. Кажется, он тоже никогда к такому весу не подходил.

— А зачем же ты согласился на перерыв? — Удивился Матвей. — Надо было идти в отказную! Сейчас бы он и подавно не встал!

— Я хочу его одолеть, а не покалечить, — возразил я.

— Главное, Вова, — сказал Артемий, — чтобы встал ты. Если даже Дима проиграет, а ты не покажешь ребятам результата, о котором мы всем раструбили, это будет финиш.

— Покажу, — решительно ответил я. — Что бы ни случилось, обязательно покажу.

Когда перерыв кончился, Дима первым подошел к снаряду. Оглядев нагруженную семьюдесятью килограммами штангу, он положил руки на гриф.

Хотя мальчишка и старался выглядеть уверенно, мне все равно было видно, как он переживает. Как сомневается себе. В первую очередь я понял это по выражению лица. Хотя оно оставалось решительным, в глазах мальчишки стоял страх. Страх опозориться перед остальными.

Дима выдохнул, подставил штангу на плечи и торопливо поднял вес. Уже сейчас было видно, как ему сложно: на виске запульсировала жилка, губы сжались до белой кожи.

Когда парень только отошел от стоек, я понял, что он уже проиграл. Что он не встанет. А все потому, что Дима поторопился. Он слишком быстро отошел назад, слишком быстро и глубоко опустился.

Дима принялся подниматься. Он сделал усилие, и от натуги его спина тут же сгорбилась. Штанги придавила парня, и Дима, не издав ни звука, стал заваливаться вперед.

Не теряя времени, я бросился к нему. Успел схватить гриф слева, пока он не опрокинул мальчишку. Один из ребят-забастовщиков подоспел справа. Вместе мы приподняли штангу, освободили Диме плечи и водрузили ее на страхованные подставки.

Дима, торопливо выбрался из-под грифа, встал.

— Вот зараза… — Выругался он зло. Потом сердито глянул на меня.

— Целый? — Кивнул я вопросительно.

Парень оглянулся на своих. Ребята затихли, устремив в него свои взгляды. Не ответив, Дима пошел прочь, скрылся между парнями.

— Ну, кажется, теперь моя очередь, — ответил я, провожая его взглядом.

— Дима не сел, и ты не сядешь, — сказал Егор нахмурившись. — А он покрепче тебя будет.

— Посмотрим, кто будет покрепче.

Когда штангу снова закинули на стойки, теперь уже я приступил к ней. Когда снял со стоек, ощутил такое давление, что даже шагать с ней было сложно. Иной раз, всего один килограмм делает новый вес гораздо ощутимее старого. А тут пять… Пять килограммов.

Тяжело передвигая ноги, я отступил от стоек. Уже сейчас икроножные мышцы устали. Их стало жечь огнем.

Нужно только не допустить ошибки Димы. Нельзя торопиться. Сед должен быть глубоким, но контролируемым. Нужно уловить ту точку, из которой я все еще могу встать.

Медленно, контролируя мышцы ног, я стал опускаться. От тяжести даже задержал дыхание. Стиснул зубы так, что скрипнуло. В нижней точке седа хрустнули колени. Едва оказавшись в ней, я, изо всех сил отталкивая землю, стал подниматься. Мне казалось, будто я давлю сильно, как могу, но остаюсь на одном месте, будто не двигаюсь вверх.

Тогда я зажмурился. Зажмурился и просто стал давить. Давить изо всех сил. Почувствовал, как мало помалу распрямляются колени. Как вставляются, немного облегчая ношу. Когда я открыл глаза, увидел, что стою со штангой на плечах. В спортзале было тихо, словно в могиле. Изумленное молчание господствовало вокруг.

Выдохнув, я торопливо пошел к стойкам, чтобы скинуть с себя большой вес. Приблизившись, присел, чтобы положить штангу. В этот момент в поясницу прострелило так, что стона я уже не сдержал. Он прорвался сквозь сомкнутые губы.

Отступив от штанги, я не мог продышаться, ведь от боли в пояснице каждый вдох отдавался во всем теле.

— Смог! Смог!

— Встал!

— Гляньте, что вытворяет⁈

Друзья было кинулись ко мне, но я жестом остановил их. Стараясь не кривиться от боли в спине, выпрямился, глянул на забастовщиков. Они все удивленно смотрели на меня. Среди них был и Дима, явно не веривший своим глазам.

— Вот вы говорите, Рыков молодец, — сказал я. — Все хвалите его да хвалите. Мол, он лучший тренер. Да только таких вот результатов я добился, занимаясь у Константина Викторовича. Вот и имейте ввиду, кто лучший тренер.

С этими словами я устало снял атлетический пояс, который мне не помог. Слишком сильной была нагрузка. И пошел к лавке, чтобы посидеть.

— Вова, ты как? — Обеспокоенно подошел ко мне Сережа, когда я с трудом опустился на лавочку.

— Спину сорвал, — сказал я буднично.

— Вот зараза! Сильно?

— Нет. Но пойдет.

— Красава! Молодец! — Подбежал Матвей и, рухнув рядом, тут же хлопнул меня по спине.

Я выгнулся дугой зажмурившись от боли.

— Да осторожней ты, дубина! Вова спину сорвал! — Крикнул ему Сергей.

— Что сильно? — Виновато спросил Матвей.

— Жить буду, если ты меня не добьешь.

Константин Викторович пришел на тренировку минут через пять. Он застыл в дверях, видя, как вокруг меня собрались почти все ребята из группы. Они засыпали меня вопросами о тренировках под руководствам Константина Викторовича. Отвечал я односложно и нехотя.

— В шеренгу становись! — Крикнул вдруг тренер.

Ребята, услышав его голос, все как один, обернулись. Быстро выстроились в ряд. Даже компания забастовщиков нехотя заняла свои места. Я с трудом пошел к своему, выпрямился.

— Извиняй, ребзя, — сказал Константин Викторович. — Я тут чутка припоздал. Колесо по дороге пробил, а записки не было. Пришлось ехать на рынок на попутке, камеру новую покупать.

Константин Викторович внимательно осмотрел шеренгу.

— Я смотрю, все пришли, — проговорил он. — А вот тренер ваш, Рыков, не придет. Видали, что про него в газетах пишут?

Ребята зашептались удивленно.

— Вот и почитайте на досуге. Короче. Кто хочет, для тех я проведу тренировку. Кто нет — свободен. Все как в прошлый раз. Можете идти, я вас не держу.

Никто из группы не сдвинулся с места. Только Дима с Егором поколебались чуть-чуть, да и остались на своих местах.

— Что? Никто? — Деланно удивился тренер и сделал многозначительную паузу.

Даже после нее никто из ребят не сдвинулся с места.

— Ну тогда давайте приступим к тренировке, — улыбнулся Константин Викторович и добрыми глазами глянул на меня. — Сегодня у нас тяжелая, насилу.

— Болит? — Спросил тренер, опустившись рядом со мной у лавки.

— Так. Немного.

Тренировка кончилась. Я всю ее прождал на лавочке, потому что понимал: сегодня из меня плохой штангист. Однако остался я потому, что Константин Викторович вызвался подвести меня домой на мотоцикле. С больной спиной совсем не хотелось трястись на автобусе.

— Сработал твой план, — проговорил он, глядя через окно, как ребята уходят из школы по домам. — Семьдесят, говоришь, присел?

— Присел.

Тренер хмыкнул.

— Сильно. Прям сильно, Вова. Такого веса ты еще не брал.

— Очевидно, что был я к нему не готов. Но сдюжил.

— Теперь главное, спину сдюжить твою, — дядя Костя встал.

— Мое дело молодое. Быстро заживет.

— Ты подожди тут, Вова. У меня где-то в кабинете мазь была хорошая. Как раз на такие случаи. Сейчас принесу. Помажешь поясницу.

С этими словами тренер вышел из зала. Я же встал. Медленно поднял свой пояс, повесил на плечо. Глянул в окно. Там большинство ребят уже исчезло за воротами спортшколы.

Эх, недаром, я столько лет проработал с детьми в моей прошлой жизни. Помогли мне эти знания произвести на ребят из группы впечатления. Помогли вернуть их в группу. Пусть и ценой травмы.

Когда за моей спиной захлопнулась дверь, я обернулся. Рыков стоял на входе и полными ненависти глазами смотрел на меня.

— Как хорошо, что ты тут мне попался, сволочь маленькая, — прошипел он, — всю жизнь мне поломал, говнюк…

— Что вам тут надо?

— Я тебе покажу, чего мне надо, — гневно сказал Рыков и замкнул своим ключом дверь спортзала изнутри.

А потом направился ко мне, подобрав по дороге шестикилограммовую гантель.

Глава 8

— Вот коммунисты говорят, что бога нету, — сказал Рыков. — А как же это нету, раз уж он мне тебя так удачно подбросил?

— Мало вам срока за взяточничество, решили и убийство себе заработать?

С этими словами я встал с лавки. Спину тут же прострелило болью, и я поморщился.

— Что такое? — Заметил это Рыков. — Спинка бо-бо? Ну ничего. Проще тебя будет поймать…

У Рыкова, кажется, совсем поехала крыша. Он замахнулся гантелей и ринулся на меня. В последний момент я заметил замок, оставленный кем-то у лавки. Превозмогая боль, я пнул его под ноги Рыкову.

Замок покатился, и Рыков, споткнувшись об него, рухнул на четвереньки, потеряв гантель.

Задрожала дверь.

— Вова? — Послышался голос дяди Кости. — Вова? А чего закрыто?

— Тут Рыков! — Крикнул я, отходя от обезумевшего тренера.

— Что? Вадик? Вадик! Открой!

— Иди ты к черту, сукин сын старый, — проговорил вполголоса Рыков и поднялся.

— Вадик!

— Иди к чертовой матери, Костя! — Выкрикнул Рыков. — Ты мне, с твоим Медведем уже жизнь попортил! Не порти хоть мое последнее дело!

— Вадик! — Догадался Константин Викторович. — Не тронь Вову! Вадик!

В дверь забили. Потом бахнуло. Снова. Еще раз. Это Константин Викторович пытался выбить ее плечом.

Рыков попытался было встать, но я ему не дал. Быстро, как мог, я добрался до стойки с блинами, снял и кинул в него сначала полуторакилограммовый блинчик, следом — двух с половиной килограммовый, потом схватился за трешку.

Диски летели в тренера, а тот, прикрывая лицо руками, отмахивался от них что есть сил, стоя на коленях.

Когда в дверь бухнуло в последний раз, в зал влетел дядя Костя.

— Рыков! — Крикнул он. — Ты че удумал, ненормальный?

Я снял пятерку и кинул в Рыкова. Боль прострелила так, что сперло дыхание. Блин не долетел, а только рухнул на помост за пару метров до Рыкова.

Зато поднялся сам тренер. Он кинулся на Константина Викторовича с кулаками. Тут же дал ему в лицо. Щелкнуло. Дядя Костя отшатнулся и рухнул на землю. Рыков немедля оказался сверху, стал его душить.

— Сукины сыны… — тянул он при этом, — вы мне всю жизнь перепаганили… Карьеру загубили… семью разрушили…

— Вадик… — хрипел дядя Костя, пытаясь оттолкнуть его в лицо. — В-а-а-д-и-и-ик…

Пересиливая боль, я кинулся к ним. Набросился на Рыкова сзади, стал душить изо всех сил, пытаясь запрокинуть ему голову.

Вадим зарычал, запустил руку за спину и схватил меня за одежду. Рывком сволок, отбросив в сторону. Сам же снова принялся за дядю Костю: он отбросил от лица его руку, впился в шею так, что Константин Викторович вцепился в его пальцы на своем горле.

Когда я упал, боль в спине так сильно прострелила все тело, что несколько секунд я просто выгибался на полу, стараясь ее перетерпеть. Едва продышавшись, я обернулся.

Дядя Костя, сжав зубы, уставился на меня округлившимися глазами. Он потянул руку в немой просьбе о помощи. Я не мешкал. Тут же бросил взгляд на пол. Увидев валявшийся там блин на два с половиной килограмма, я бросился к нему.

Перед глазами стояло лишь напряженное лицо дяди Кости. Тело накачало меня адреналином так, что я уже не чувствовал боли в спине. Только сердце беспрерывно рвалось в груди, разгоняя кровь по венам.

Я вцепился в блин, поднял его и тут же кинулся к Рыкову. С размаху дал ему диском по затылку. Рыков вздрогнул, задрожал всем телом и машинально ослабил хватку. Полез рукой к голове, а потом, потеряв сознание, рухнул на пол.

Константин Викторович, сжатый до этого момента словно пружина, расслабился, стал откашливаться, сжимая себе горло.

— Витя… — Глянул он на меня покрасневшими от лопнувших капилляров глазами. — В кабинете директора… Телефон…

Бросив взгляд к дверям, я кинулся туда. Побежал по коридору к уже знакомой двери. Когда вцепился в нее, оказалось, дверь закрыта. Директора не было на работе еще с обеда.

Я метнул взгляд обратно к Константину Викторовичу. Тренер с трудом поднимался на четвереньки. Рыков был еще без сознания и лежал рядом. Однако я знал, что очень скоро он придет в себя.

Думал я недолго. Помчался к кабинету нашего завхоза Тамары Степановны. Когда я распахнул дверь, увидел, что женщины нет на месте. Хотя я не удивился бы, если бы она даже оставалась тут, но все равно ничего не заподозрила. В тяжелоатлетическом зале часто бывает шумно.

Выглядывать и высматривать ее в окне было некогда. Я стал распахивать все шкафы, что были в кабинете. В одном из них наткнулся на ключи, висевшие на гвоздиках. Дотянувшись до того, что висел под намазанной циферкой три, я сорвал ключ и метнулся к кабинету директора.

— Ты че тут делаешь⁈ — Удивилась Тамара Степановна, столкнувшаяся со мной на пороге.

— Рыков. Они с дядей Костей подрались. Звоните ноль два.

— Что⁈ Подрался⁈ — Испугалась завхоз.

— Пропустите!

Я стал протискиваться между ней и дверным косяком. Перепуганная завхоз уступила мне место, и я пулей вылетел из ее кабинете. Ринулся к директорскому.

— Медведь! Подожди! — Услышал я за спиной. — Мамочки!

Рыков, схватившись за затылок, пошатываясь, вышел из кабинета, осмотрелся взглядом бешеного зверя. Когда его попытался остановить Константин Викторович, он просто с силой оттолкнул тренера, и дядя Костя впечатался в стену. Бессильно осел, завалившись под нее.

Рыков побежал было к дверям из школы. Стал в них рваться, но они оказались закрыты.

— Закрыто⁈ — Крикнул я Тамаре Степановне.

— Ну да… — очухалась она. — Я, когда задерживаюсь, через черный ход ухожу, чтобы ключи от дверей в кабинете оставить…

— За мной! — Крикнул я, когда услышал, что Рыков возвращается.

Торопливо вставив ключ в скважину двери кабинета директора, я отпер ее. Прошмыгнул внутрь. Тамара Степановна не успела войти. Рыков схватил ее за воротник, протиснувшись в двери.

— Ай-ай-ай! — Закричала она, когда ткань ее темного платья затрещала по швам.

Женщина осела от страха, а я подскочил, прижал дверью руку Рыкова, что было сил вцепился зубами в его кулак.

— Ай! Сукин Сын! — Крикнул он, когда я почувствовал во рту металлический привкус.

Рыков отпустил, втянул руку, и я захлопнул дверь.

— Помогите! — Крикнул я завхозу, и она, стоя на коленях, вцепилась в ручку.

Вместе мы стали держать дверь изнутри, ожидая, когда Рыков начнет рваться внутрь. Я торопливо засунул ключ в скважину, провернул один раз. Потом бухнуло. Это Рыков потянул дверь на себя.

— Быстрей! Ноль два! — Крикнул я Тамаре Степановне, и та заторопилась, встать. Побежала к телефону.

Сняв трубку, она тут же затрещала телефонным диском.

— Алло? Милиция⁈ У нас ЧП! — Крикнула она.

— Открой дверь, — послышался голос Рыкова с той стороны.

— Нет, — решительно ответил я. — Вы пытались меня убить. Пытались убить дядю Костю. Но теперь вы заперты в школе. Сейчас приедет милиция.

Страшный грохот раздался с той стороны. Это Рыков врезал чем-то в дверь. Когда в коридоре зазвучали шум и возня, Рыков, казалось, притих.

— Ты че творишь, сукин сын⁈ — Крикнул он из-за двери. Видимо, эти слова были адресованы Константину Викторовичу.

Я услышал торопливые шаги по коридору.

Зараза… Спортзал! Там есть окна! Он сможет покинуть школу через них! Если только…

В коридоре раздался грохот, сопровождаемый страшными матерными ругательствами Рыкова. Кажется, догадливый дядя Костя умудрился как-то забаррикадировать дверь изнутри. А баррикадировать ее было чем. Это ж зал тяжелой атлетики!

— Сукины дети! Я вас всех тут поубиваю! Всех поубиваю! — Заорал Рыков на всю школу.

— Тамара Степанована? — Обернулся я к завхозу.

— Милиция едет, — сказала она, бледная как мел, а потом опустилась в кресло директора. — Директору я тоже позвонила. Он будет сейчас же.

— Хорошо, — я кивнул и прислушался.

Рыкова больше не кричал. Не ругался. В коридоре повисла мертвая тишина. Казалось, там не было ни души. Да только я понимал, что это не так. В этой части школы не было окон. Сбежать из широкого коридора, сообщающегося с прихожим залом, Рыков не мог. Наверняка остальные кабинеты тоже были закрыты.

Рыков, кажется, тоже подумал о них, потому что снова закопошился. Он стал стучаться в двери, дергать ручки, постоянно топоча и ругаясь.

— Я закрыла мой кабинет, — пояснила Тамара Степановна тоже, кажется, услышав этот шум.

Когда Рыков вновь затих, я прислушался внимательнее: прислонился ухом к замочной скважине. По ту сторону ничего не было слышно. А потом зазвучал тихий плач отчаявшегося мужчины. Это плакал бывший тренер по тяжелой атлетике Вадим Сергеевич Рыков.

Глава 9

Тихий всхлип Рыкова перекатился в неразборчивые причитания. Тренер полушепотом о чем-то разговаривал сам с собой. Кажется, судя по редкости его бормотания, он себя ругал. Да не просто ругал, а корил.

— Что на него нашло-то? — Спросила Тамара Степановна, обмахиваясь какими-то документами. — С ума спятил, что ли?

Ее бледное лицо уже стало потихоньку розоветь. С перепугу завхоз вспотела, и на ее лбу выступила обильная испарина. Темное платье, в которое сегодня оделась грузная женщина, немного ослабло на плечах. Рыков разорвал ее белый кружевной воротничок, и он теперь весел складками у Тамары Степановны на шее. Открывал дрябловатую кожу немолодой уже женщины.

— Сгорел на работе, — сказал я устало.

Потом поморщился от боли в пояснице, когда она стала снова подходить. Адреналин, видимо, отступил. Теперь боль брала свое в двойном размере. Дышать стало трудновато. Каждое расширение диафрагмы отдавало в пояснице. Однако я старался не подавать виду, что мне больно.

— Что с тобой, Вова? — Женщина встала, торопливо потоптал ко мне, — ты поранился? Этот, — она указала взглядом на дверь. — Этот тебя поранил?

Она опустилась, стала заботливо осматривать мне лицо.

— Все хорошо, — ответил я. — Просто немного спину сорвал. А так целый.

— Вова… — Из-за двери вдруг донесся голос Рыкова.

Голос был слабым и потерял теперь любые нотки жесткости, к которым все знакомые Рыкова уже так привыкли. Стал он хрипловатым и каким-то жалким. Словно говорил с той стороны умирающий человек.

— Вова, ты меня слышишь?

— Слышу, — сказал я.

— Вы вызвали милицию?

— Да.

Тамара Степановна опасливо притихла, прислушалась к жалобному тону бывшего тренера.

— Вот и хорошо, — не сразу ответил Рыков. — Хорошо. Поделом мне. Я… Я сам во всем этом виноват. Сам себя загубил своими же делами… Нету мне прощения.

Не ответив, я только глянул на завхоза. Она непонимающе приподняла брови.

— Надеюсь, вы правда это поняли, а не пытаетесь надавить на жалость, — ответил я Рыкову.

— Понял, понял Вова. Я много гадостей сегодня наделал… На душе они у меня весят тяжким грузом. Я… В общем… Я своего племянника, Гришу сильно поранил. Голову ему разбил. А потом убежал. Струсил…

Такое чувство у меня сложилось, что Рыков, когда охолону от своих эмоций, решил напоследок… исповедаться. Он рассказал мне и про то, что выгнала его жена, когда увидела с моей мамой, и про то, как он, живя у брата, толкнул Гришу. Про милицию, от которой сбежал утром. О том, что хотел уехать из города. Хотел скрываться.

— Но… Но я никогда в жизни не думал, что до такого может дойти, — продолжал он. — Я просто хотел подняться. Хотел хорошую карьеру сделать. Хотел признания. Важным быть хотел. Пользу приносить.

— Даже сейчас вы про пользу в последнюю очередь говорите, Вадим Сергеевич, — ответил я. — А ведь всего этого можно было добиться и иначе. Когда знаешь, что тебе надо делать, просто делай. Упорно работай и не сворачивай с пути. И тогда добьешься своего. Штанга именно этому учит. Чтобы быть упорным. А вы пошли по другому пути. По легкому.

— Ты про таблетки? Про взятки?

— Про это тоже. Когда ходишь по чужим головам, можно закончить, как вы.

Рыков молчал долго. Когда все же решился заговорить, ответил:

— Дурак я был. Я ни о ком кроме себя не думал. Даже о семье своей не думал. Мне казалось, стань я успешным, и им будет хорошо. Что я ради них это все делаю. Да только в глубине души я знал, что все только ради себя самого.

— Успешным, — хмыкнул я. — Это вы про что? Про деньги? Про зажиточную жизнь?

— А… А про что ж еще? — Спросил вдруг растерявшийся Рыков.

— По-моему, успешным можно быть и иначе. Если хорошо, на совесть, свое дело делаешь. Если свое дело любишь. Если тебя все вокруг уважают, — вот это тоже успешность. Хоть и немного другого рода. Знаете, Вадим Сергеевич, по-честному вам сказать, даже до всего, что вы натворили, я Константина Викторовича считал и сейчас считаю, в сто крат успешнее вас.

Рыков за дверью молчал. Внимательно слушал.

— Успешнее, потому что он свое дело любит. Потому что стоит за своих подопечных горой. Он хороший человек и хороший, настоящий тренер. Он привязал к себе ребят своим отношением, а не пустыми обещаниями об успехах в спорте. Пусть, немного из них стали настоящими спортсменами, но настоящими людьми — все.

Гробовая тишина почти на полминуты поселилась в коридоре. Рыков, не решался ответить. Не решался проронить ни слова. А потом, наконец, смог выдавить из себя слова извинений:

— Прости меня, Вова, — снова заплакал Рыков по ту сторону. — Прости, хоть нету мне прощения… Я ж чуть ребенка не убил… Разве ж так можно? Нелюдь я. Нелюдь и никто больше…

В глазах Тамара Степановны заблестело явное сострадание к Рыкову. Она с трудом сглотнула комок, подкативший к горлу.

— Понимаю, не сможешь ты меня простить, но знай, что я правда раскаиваюсь. Я столько глупостей в жизни натворил, что теперь уж мне от них никуда не деться. Надо… Надо за них ответить.

— Надо, — согласился я.

Рыков горько вздохнул. Он хотел было сказать еще что-то, но во входную дверь громко постучали.

— Откройте! Милиция! — Раздалось приглушенным эхо из недр коридора.

— Вова… Мне деваться некуда. Откройте им дверь, я сдамся, — сказал Рыков.

Мы с завхозом переглянулись. Всякое сострадание тут же исчезло из ее взгляда. Теперь там поселился блеск иного рода — блеск опасений. Она медленно покачала головой, не надо, мол.

Я глянул на ключ, оставшийся в скважине. Потом решился, взялся за его колечко, отпер дверь.

— Милиция! Сейчас будем ломать дверь! — Закричали снова снаружи.

Я медленно вышел из кабинета. Рыков сидел под стеной, обхватив колени. Ничего не осталось больше от того грозного, опасного мужчины, каким он виделся мне пять минут назад. Ничего не осталось от его хищного взгляда. Теперь он смотрел на меня словно потерявшийся ребенок.

Когда в дверь грохнули, Рыков вздрогнул, испуганно глянул в прихожей зал с наградами.

— Я сдамся, — повторил он тихо.

Тамара Степановна, застывшая в дверях и нахмурившаяся уставилась на Рыкова. Потом она вздрогнула от шума, поторопилась к входной двери.

— Не надо! Не надо ломать, я сейчас открою!

Зашумело снова, но теперь со стороны зала. Когда подпертая изнутри дверь освободилась и медленно приоткрылась, оттуда высунулся Константин Викторович. На лице старого тренера светился большой фингал, оставленный им Рыковым.

Дядя Костя опасливо глянул на расклеившегося Вадима Сергеевича. Когда их взгляды встретились, Рыков ничего не сказал, он только обреченно отвел глаза.

Завхоз отперла входную дверь, и внутрь тут же вошли два милиционера.

— Где дебошир? — Спросил молодой и усатый лейтенант.

— Вон там, в коридоре сидит.

Оба быстро направились к Рыкову. Усатый приказал:

— Встать.

Рыков медленно поднялся. Милиционеры тут же схватили его за руки, сковали их за спиной наручниками, повели Рыкова на выход. У дверей их уже ждал третий милиционер, писавший что-то на картонном планшете для бумаги.

— Рыков с ума свихнулся, — сказал Константин Викторович, когда приблизился ко мне.

— Он слабый человек, — ответил я, наблюдая сквозь распахнутую дверь, как Рыкова сажают в желтый уазик.

— Как ты? Нормально, Вова? — Обеспокоился тренер.

— Нормально. Спина болит. А вы?

Константин Викторович тоже отмахнулся, нормально, мол.

— Кто потерпевший? — Поздоровавшись, подошел высокий старлей с бумагами. — Что тут у вас случилось-то? Надо взять объяснения.

— Вот так вечерок, — вздохнула завхоз и села на лавку, у стены. — Видать, в бакалею я уже не успею.

— Значит, говорите, задержанный Рыков ворвался в спортзал спортивной школы и угрожал вам двоим расправой? — Удивился Милиционер.

— Не просто угрожал, — растерянно потер шею Константин Викторович. — Он на нас напал.

— И вы его остановили?

— Вова остановил, — улыбнулся тренер, опустив ко мне взгляд. — Он как-то уговорил его сдаться.

— Ничего особенного я не сделал, — сказал я. — Просто Вадим Сергеевич понял, когда попал в ловушку, что он совершил серьезную ошибку. Но если б не дядя Костя, меня бы уже, наверное, и на свете не было.

— Медведь вел себя очень храбро, — кивнула деловито завхоз, слушавшая весь разговор.

— Ну что ж, — Милиционер улыбнулся. — Молодец, мальчуган. Не отступил перед лицом опасности.

Старлей потрепал меня по волосам. Потом протянул руку и дяде Косте.

— И вы тоже не сплоховали.

— Да что уж там, — рассмеялся Константин Викторович. — Меня, если б не Вова, наверное, тоже на свете уже не было бы. Так что это мы вдвоем…

— Храбрый поступок вы совершили. А с этим, — Милиционер указал взглядом на ждущий за дверьми Уазик. — А с этим мы уж разберемся.

Внезапно кто-то затоптал по ступенькам школы. Внутрь весь потный и помятый, заглянул директор. Видимо, на работу он собирался впопыхах.

— Чего тут стряслось? — Спросил он, борясь с собственным дыханием.

Ну что тут сказать? После задержания Рыкова интересности не закончились. Через несколько недель Гриша пришел, наконец, в школу, в классе потянулись разные слухи. Поговаривали, что это Рыков ударил своего племянника так, что тому пришлось обращаться в больницу за лечением. Я же знал правду из первых рук, не спешил обсуждать это с одноклассниками. Было мне как-то мерзко от одной только мысли.

А позже, когда мы обсуждали все случившееся с Константином Викторовичем, тот поведал, что, возможно, если б и не та злополучная статься, Рыков бы не отчаялся и не пошел на такое преступление, как покушение на убийство.

Статью написал молодой журналист, только недавно окончивший учебу и принятый в городскую газету «Кубанская Звезда». Он вел там колонку о ЧП, что происходили в городе. Видимо, хотелось ему большего. Мечталось скорее взлететь по карьере. Да только не думал этот молодой журналист, по имени Андрей Сидельцев, что о нем и самом напишут в газетах. Напишут осуждающую статью. А потом и вовсе задержат

Через своего брата из милиции, работавшем в отделе дознания, Сидельцев узнал про Гришковца и его сообщника Рыкова. Узнал, да и с дуру написал статью в газету. Главный редактор, видимо, не семи пядей во лбу человек, пропустил ее в печать. Еще бы. Колонка была маленькая и короткая. Едва ли не заметка на пару тысяч буковок.

По иронии судьбы эта колонка помирила меня с мамой, но чуть не убила, когда ее прочел Рыков. Сам журналист, кстати, жил с мамой в маленькой квартире. В тот самый день, когда Рыков напал на нас с дядей Костей, только утром, за ним приехала милиция, чтобы арестовать за разглашение тайны следствия. Позже, с должности сняли и самого главного редактора. Да уж. Иногда случайности могут привести к таким последствиям, которых и угадать-то сложно.

За окном бушевало. Ноябрь развернулся в этом году ранними, хотя все еще и неуверенными снегами. Мокрые хлопья летели с серых небес, застилали двор спортивной школы одной только сплошной слякотью.

— А кто у нас будет старшим тренером? — спросил я.

— Виктор Михайлович Сизый, — ответил Константин Викторович. — Он станет руководить составом юниоров до восемнадцати лет. Меня ставят тренером состава. Виктор Михайлович — тренер из краснодарской школы спортивного мастерства. Как год назад у нас, при политехе, открыли ее отделение, так он там и работает. На первенстве Машиностроителя именно он будет отбирать ребят, что пойдут в юношескую сборную.

Константин Викторович глянул в окно, проследив за моим взглядом. Вздохнул.

— Будет непросто, — сказал он. — В сборную нужно шесть человек: двух в легчайшем, двух в полулегком, двух в легком весах. Остальные два места дополнят ребятами постарше, которые в отделении тренируются.

— Конкуренция за места в сборной будет серьезная, — задумчиво сказал я.

— О! Кипяток-то уже подзакипает! — Сказал старый тренер и встал из-за стола.

Он направился к подоконнику, убрав из ковшика кипятильник, он обернул ручку тряпкой, залил кипяток в кружки.

— Ты мед будешь? — Спросил он. — У меня есть липовый. Урожай нынешнего года. Только он чуть-чуть засахарился.

— Буду, — улыбнулся я.

Константин Викторович навел чаю. Поставил кружку передо мной. Сам уселся на свое место. Подув, отпил.

— В общем, ты метишь в легчайший вес, Вова. Надо тебе остальных в этой весовой категории обойти, чтобы попасть в сборную. А там со всей школы наберется человек тридцать. И все они неплохо подготовленные ребята. Взять даже Диму Чиркова. Ты с ним, считай, на равных идешь. Мне кажется, между вами будет основная борьба.

Дядя Костя вдруг замолчал. Легонько подув в кружку, отпил чая. Посмотрел на меня с каким-то странным беспокойством во взгляде.

— Что-то у вас случилось, дядь Кость? — Спросил я.

— Да у меня-то ничего, — он вздохнул. Снова помолчал чуть-чуть. Потом добавил: — Говорил я с Сизым на днях. Он признался мне, что больше надежд возлагает на Диму Чиркова, чем на тебя. Потому как Дима с большим отрывом от всех лидирует в толчке.

— По сумме двоеборья у меня килограммов больше, — напомнил я.

— Ты же знаешь, что толчок часто решает. Что в нем чаще всего самая горячая борьба разворачивается. Потому Чиркова и считают перспективнее.

— Но по итогу-то соревнования покажут, кто из нас лучше годится.

— И то верно.

Константин Викторович вдруг глянул на какие-то бумаги на своем столе, плюнул сухо:

— Тфу ты… Снова забыл ведомости сдать. Елки-палки. Все из головы вон идет в последнее время. А все этот дисциплинарный совет… Переносят его да переносят… Все ссылаются на занятость перед первенством.

— Ежу понятно, что Гришковца с Рыковым снимут с должностей на нем.

— Снимут… Да только слухи до меня доходят, что переносят его по настоянию первого зама. Чего ему надо? Черт его знает… Все мутит что-то, крутит… А он гад мстительный. Переживаю я, как бы мне этот совет тоже боком ни вышел.

— Вас же уже назначили тренером по сборной? — Удивился я.

— Пока нет. Это только на словах. Приказа еще нету. А если не назначат? Если первый зам найдет к чему прикопаться? Он же знает, кто его дружка Гришковца под нары подвел? Мы с тобой. Вот я и ожидаю от него какой-нибудь подлян…

Константин Викторович осекся. Прочистил горло.

— Какой-нибудь подлости, — поправил себя он. — Вот и переживаю.

— Посмотрим, — я пожал плечами.

— Ну ладно, Вова. Чего я свои думки переваливаю на мальчишку? Подожди пять минут. Сейчас дозаполню ведомость и поедем домой. Чего ты по такой погоде будешь на остановке торчать?

Когда в дверь постучали, мы почти разом обернулись. Тяжелая деревянная дверь со скрипом отварилась и внутрь заглянул директор школы Алексей Владимирович.

— Ну что там с ведомостями? — Спросил он как-то несмело.

— Пишу вот, Алексей Владимирович, — поторопился ответить дядя Костя, показав директору документы. — Щас уже все.

— Давай. А то рабочий день-то, кончается. Но я даже не из-за ведомостей пришел.

— А почему? — Удивился старый тренер.

— Ты ж помнишь про заседание дисциплинарного совета, что на конец недели назначили?

— Помню, — нахмурил брови Константин Викторович.

У меня тоже появилось странное предчувствие по этому поводу. Казалось мне, что директор зашел к нам с совсем нехорошими новостями.

— Что? Опять переносят? — Спросил дядя Костя.

— Да нет, не переносят. Распоряжение по тебе, Костя, пришло. По тебе и вот… — Он глянул на меня. — И Мише Медведю.

— Какое еще распоряжение? — Спросил удивленно Константин Викторович.

Глава 10

— Распоряжение, что вам обоим надо присутствовать на собрании, — сказал директор.

Мы с Константином Викторовичем переглянулись. На лице старого тренера читалось недоумение.

— Ну ладно мне, — начал дядя Костя. — Но дитю то там что делать? Зачем переться на это собрание?

— Да вот и меня это удивило, — директор пожал плечами. — Ну уж такое распоряжение. Надо, чтобы вы там были. В какой роли, я не знаю. Не написали. А! Ну да.

Директор полез во внутренний карман пиджака, достал свернутый документы. Пошел к столу и положил его перед дядей Костей.

— Вот распоряжение. Подпишись, что ознакомлен. А тебе, Вова, надобно принести от мамы записку, что она знает, что тебя вызывают на совет. Если надо будет, из общества направят на Машиностроитель записку, что б ее в этот день отпустили с работы. Ну, что б тебя сопровождать.

— Если мама будет не против, сопровождать меня может Константин Викторович.

— Ну или так, — подумав немножко, ответил директор. Потом он обратился к дяде Косте: — Ну что, Кость, подписал?

Дядя Костя молча протянул директору листок.

— Ну вот и хорошо, — ответил тот, рассматривая роспись. — Ну ладно. Пойду я.

— Алексей Владимирович, — вдруг позвал его тренер.

— М-м-м? — Тот обернулся, поправил большие очки.

— А че, тебе совсем ничего не известно, зачем нас зовут? Может, были какие-нибудь… Кхм… Слухи?

— Были б слухи, — вздохнул он. — Я б рассказал. А так нету ничего.

— Ну понятно, — как-то недоверчиво ответил Константин Викторович и покивал.

Потом директор спрятал распоряжение в карман пиджака, снова пожал плечами, попрощался и вышел.

— Вот так номер, — выдохнул дядя Костя, проводив директора взглядом. — Как думаешь, че от нас с тобой хотят?

— Понятия не имею, — нахмурившись, потер я подбородок.

— М-да… Что-то у меня насчет этого всего плохое предчувствие. Очень плохое, Вова. Наверное, там первый зам что-то нехорошее задумал.

— Ну ладно, вас могут пожурить, — сказал ему на это я. — Ну а меня зачем вызывать? Мне ничего они сделать не могут, я просто учащийся спортивной школы.

— Вот потому и задачка… — Протянул дядя Костя, почесав голову ручкой.

— Да что гадать? В пятницу пойдем на совет и сами все узнаем.

Задумчивый Константин Викторович поджал губы. Опустил на меня взгляд.

— Главное, Вова, чтобы нам невышло боком то, что будет на этом совете.

— Ах ты зараза! — Крикнул я — Вот я тебе сейчас покажу!

Я торопливо откинул портфель, схватил свежий влажный снег в ладони. Он тут же приятно заходил кожу холодом. Однако пока я мял в пальцах снежок, холодок этот все сильнее и сильнее обжигал, будто снежок торопился выскочить из моих рук, умчавшись в цель.

Размахнувшись, я бросил его. Пролетев белым пятном по воздуху, он, казалось, на мгновение смешался с белой пеленой обильного снегопада, а потом… Бухнул прямо в темечко Глебу и разлетелся хлопьями.

— Ах ты! — Крикнул тот в ответ и рассмеялся. — Ну я щас тебя!

— А вот будешь знать, как со спины подкрадываться! — Закричал я с улыбкой.

Ночь похолодало, и мокрый снег превратился в настоящий. Шел он с самой ночи, то усиливаясь, то переходя в спокойный снегопад, о каких мечтают дети на новогоднюю ночь.

Сейчас, к двум часам следующего дня, когда закончились уроки, погода снова разыгралась, и влажные белые хлопья стали лепить с новой силой.

Во дворе был настоящий ажиотаж. На каждой перемене мальчишки выбегали на улицу, чтобы устроить битву на снежках. Ребята облюбовали невысокий холмик за котельной. Накатав там низенькую горку, они, кто на ногах, кто на портфелях, весело скатывались вниз.

Предприимчивая старушка, закутавшаяся в тулуп и серый шерстяной платок, ходила у горки, распродавая детишкам домашние сахарные леденцы. Сегодня то и дело можно было увидеть, как ребята на переменах лакомятся винно-красными карамельными петушками, мышками и собачками на палочках.

Школьное футбольное поле стало главной ареной. Исхоженное вдоль и поперек, всюду оно несло на себе следы снежных боев, которые, впрочем, быстро заносило новым снегом. Правда, ребята и тут не отступали. Играя, они оставляли на поле новые отпечатки своего веселья.

Как только я зарядил в Глеба снежком, мне в воротник пальто угодил новый. Злой снег попал за шиворот. Покатился по телу холодными каплями, увлажняя рубаху.

Я обернулся. Сережка, разминая варежками новый снаряд, смеялся, глядя на меня.

— Что? И ты хочешь получить? — Крикнул я весело и схватился делать еще один снежок.

Очень быстро ребячья игра затянула меня в свои объятья. Разгоряченные, мы с одноклассниками не спешили идти домой. Мы играли в снежки, катались в снегу, стараясь друг друга «намылить», отгоняли пацанов от девчонок, с визгом спешивших уйти из-под «огня».

— Айда! — Крикнул Сережа, отвлекая нас с Глебом и Сажей от перестрелки. — Там, на площади перед ДК, наши строят крепость! Давай с ними! Им без помощи никак!

— Давай! — Крикнул Глеб и побежал было вслед за Сережей.

Давно я не чувствовал такого простого ребячьего веселья. Признаюсь, сам я не ожидал, что сейчас, проживший целую жизнь, я смогу получить от этого удовольствие. Казалось мне, что все эти снежные игры совсем мне не по чину. Однако омолодившаяся в новом теле душа просто требовала обычного детского веселья. Требовала и радовалась тому, что я вновь могу себе это позволить. В конце концов, сейчас я был ребенком. А потому, почему бы и нет?

Хотел я уже было побежать за остальными, как мне вновь прилетело снежком. Я обернулся, понимая, что огонь оказался случайным. Это перекидывались ребята из другого класса, и теперь, увидев, что случайно попали в меня, они весело смеялись, ожидая ответа. Который последовал быстро: мои снежки, наспех слепленные, полетели сначала в одного, потом в другого пацаненка. В одного я попал. Другой ушел от удара, и оба они отвлеклись на других соперников.

Больше я им не ответил. Не ответил, потому что увидел кое-что странное. На железном, сваренном из труб лабиринте, который, по хорошей погоде, использовался на уроках физкультуры, сидел Гриша. Гриша был не один. Худощавый парень в дубленке и цветастой шапке с помпоном вел с ним какой-то разговор.

Когда Дубленка обернулся, я узнал в нем Егора, одного из хулиганов, с которыми в начале сентября у нас была стычка на камнях у старой мельницы. Егор утер нос, сказал что-то Грише.

На Грише не было лица. С той нашей «очной ставки», что произошла, как только я попал в новое тело, Гриша стал сам не свой. Его поступок, этот бойкот, что он объявил мне из трусости, вышел ему самому боком. Класс стал относиться к Грише с настороженностью. Сторонились даже друзья.

Гриша стал одиноким. С большинством ребят он общался односложно. Было видно, что мальчик замыкается в себе. Однако, кажется, у него появились новые «друзья». Видимо, Гриша связался с хулиганами.

А потом я быстро сменил свое мнение по поводу него и хулиганов. Я понял, что он отнюдь не связался с ними. Он был у них просто жертвой.

Все потому, что Егор вдруг схватил Гришу за воротник куртки, толкнул так, что мальчик еле удержался на железной трубе лабиринта, и соскочил. Когда Егор ударил Гришу по голове, а тот ссутулился, защищаясь, я поторопился к ним.

— Э! — Крикнул я, пересекая занесенную снегом дорогу бегового кольца. — Э! Ты че творишь⁈

Оба мальчика удивленно обернулись. Егор тут же нахмурился, но Гришиного воротника не отпустил. Гриша так и остался стоять, приподняв в удивлении белесые брови.

Признаюсь, мальца мне было жаль. Пусть он оказался малодушным человеком, лжецом, но я не позволю хулигану бить на моих глазах ребенка. К тому же я считал, что Гриша уже получил наказание за свой поступок с деньгами. Наказание, возможно, даже слишком суровое.

— Медведь? — Спросил неприятным тоном Егор. — А тебе че тут надо?

— Это тебе что надо? — Захрустел я свежим снегом, направляясь к лабиринту. — Че ты его трогаешь?

— Это не твое дело, понял? — Заносчиво кивнул мне Егор.

— Это не твое дело, Медведь, — поддакнул ему Гриша хмуро.

Потом я обратился не к Егору, а сразу к Грише:

— Так ты хочешь, чтобы он и дальше тебя бил? — Спросил я у белобрысого мальчишки, и тот стыдливо отвел глаза.

Потом Гриша отпихнул Егорову руку.

— Лучше тебе идти отсюда, — понуро сказал он.

— Лучше ему идти отсюда, — я указал на Егора взглядом, обратился к хулигану: — или ты что, хочешь по шее получить?

— А кто ж мне даст по шее-то? — Ухмыльнулся тот.

— Дал уже разок. Тогда, у мельницы. Или ты забыл? Хочешь, напомню?

— Тогда ты по крысячьи, камнями!

— Так давай сейчас без камней. Вот он я, перед тобой стою.

Егор зло искривил губы. Он застыл в нерешительности, сжимая и разжимая кулаки. Потом зыркнул на Гришу.

— Как договаривались, — сказал Егор вдруг. — Встретимся за школой. Понял?

— Мгм… — Промычал Гриша как-то затравленно.

— А тебе, Медведь, лучше не лезть в чужие дела, — сказал мне Егор. — Сейчас твоих дружков-штангистов поблизости нету.

— Без сопливых разберусь, куда мне лезть, а куда не надо.

— Ну тогда пеняй на себя, — пробурчал Егор и пошел было прочь.

— Полезешь к нему, — получишь у меня по харе, понял? — Сказал я вдогонку.

Егор, удаляясь к дороге, которую отделяла от школы стена заснеженных каштанов и тополей, остановился. Снова сжал кулаки, но обернуться не решился. Спустя мгновение он опять захрустел снегом и ушел прочь.

Я глянул на Гришу.

— Чего ты лезешь, куда не просят? — Сказал тот и утер раскрасневшийся нос.

— За что он тебя? — Спросил я.

— Не твое дело.

Я хмыкнул.

— Гордый. Один против этих стоишь? Ну стой. Да только один в поле не воин, Гриша. Чего они у тебя трясут? Деньги?

Гриша смолчал, отвернулся.

— За что трясут?

— Чего ты прицепился со своими расспросами?

— А тебе так и хочется быть у них грушей для битья. Ну если хочется, то я пошел. Да только знай, что так они тебя трясти и будут. Сколько бы ты ни принес, будет им все мало. Пропасть это. И когда ты, наконец из нее выберешься, скажем, окончив школу, станешь на всю жизнь жалким и затравленным человеком.

С этими словами я пошел было прочь, но Гриша вдруг окликнул меня:

— Стой.

Я обернулся.

— Они меня ждут за школой, через десять минут. Денег я им сегодня не принес.

— Не захотел?

— Нет, — Гриша отвернулся. — У меня рубль был, но я потратил все на леденцы.

— Ну молодец, — рассмеялся я.

— Ничего смешного, — сказал Гриша недовольно. — Если не приду, меня побьют потом. Найдут и побьют.

Он замялся на пару мгновений. Сунув руки в карманы куртки, отвел взгляд.

— А что, ты знаешь Егора?

— Знаю, — кивнул я. — Случалось встречаться. В прошлый раз их компания улепетывала от нас, поджав хвосты.

Гриша явно удивился, но поспешил скрыть свои чувства.

— И что? Ты их не боишься?

— Не боюсь. И мои друзья не боятся. Ну, ребята из секции по штанге.

Гриша потемнел лицом еще больше. Нерешительно перетаптываясь на месте, он избегал смотреть мне в глаза.

— Знаю, были между нами ссоры и обиды, — начал я, — знаю, что в жизни у тебя сейчас непросто. Что твой дядя оказался нечестным человеком. Что ударил тебя. Но я могу помочь, если хочешь.

При этих словах Гриша вскинул брови. На миг заглянул мне в глаза, но тут же недовольно скривил губы, отвернулся. Пробурчал:

— Опять ты не в свое дело лезешь… Как с дядей моим…

— То, с дядей, было мое дело. Значит так. Если хочешь от них отвязаться, я помогу. Если трусишь… Если трусишь, то дело твое. Тут уж я напрашиваться не буду. Однако скажу: не ходи к ним сейчас. Если пойдешь — дальше будет только хуже.

— Если не пойду, они меня потом побьют, — повторил Гриша. — Вместе побьют. Меня одного.

— А чего ж ты никого не попросишь заступиться?

Гриша угрюмо засмущался. Стало ясно, что он стесняется своего слабого положения. Да и помощи, видимо, не привык просить у других. Гриша был слишком гордым мальчиком, чтобы жаловаться. Да только жаль, что эта гордость никак не помогла ему. Не отвратила его от мерзкой лжи. Признаюсь, сейчас я испытывал жалость к этому мальчишке.

— Ну как знаешь, — проговорил я тихо.

— Ладно… Если ты их не боишься, — вдруг ответил Гриша, когда я снова собирался было уйти, — То помоги мне. Я уже не могу. Вот они где у меня все.

Гриша похлопал ребром ладони по клетчатому шарфу, которым закрыл горло. Потом добавил несмело:

— Пожалуйста.

— Сколько их к тебе ходит?

— Чаще всего вдвоем. Приходит Егор и этот его худой дружок, Коваль. Иногда приходят другие. Но раз Егор тут, то и Коваль где-то рядом крутится.

— Выходит, у нас силы равные, — улыбнулся я. — Двое на двое получается.

— Коваль — старший.

— Знаю. Да только душонка у него малехонькая. Я помню, как он в прошлый раз от меня на своем мопеде удирал.

Я улыбнулся Грише, и его лицо тоже тронула улыбка. Однако белобрысый мальчишка быстро спрятал ее, стараясь не раскрывать мне своих чувств. Но это у него не получилось. Я понимал, что ощущает он теплоту на душе. Теплоту оттого, что кто-то постарался войти в его положение.

— Ладно. Пойдем вместе, — сказал я. — Побалакаем с этими двоими.

— Пойдем, — вздохнул Гриша.

Мы пошли прочь от лабиринта. Пересекли гладкое поле, отделявшее школу от складов. Прошли сквозь аллею тополей, голыми стоявших тут, вдоль всего корпуса. Когда пошли рядом со школой, я спросил:

— За что они тебя?

— Что? — Гриша сделал вид, что не расслышал.

— Говорю, за что они тебя давят? За что деньги требуют?

— Да какая разница… Требуют и все.

— Ты у них что-то взял? Как-то дорогу им перешел?

— Нет, — только и буркнул Гриша.

— Ну лады. Не хочешь говорить, не надо.

Мы зашли за школу. Стали у закрытого черного хода. Тут широкая асфальтированная площадка школы отделялась от ПТУшной восьмерки для занятий на машине, длинной клумбой. Голая сирень и вечно зеленые кусты можжевельника красовались на ней, покрытые снегом.

Мявшийся Гриша даже вздрогнул, когда увидел, как пара ребят приближается со стороны ПТУ.

— Вон они… Идут… — Проговорил он отрывисто.

— Вижу.

Это были Коваль и Гриша. Коваль, одетый в синий спортивный костюм, накинул на плечи осеннюю куртку. Голову он грел красной вязаной шапочкой с тесемками. Увидев, что мы стоим вдвоем, они о чем-то заговорили. Правда, слышать их разговор мы не могли, потому как шли они еще далеко.

— Возможно будет драка, — сказал я. — Не боишься?

— Я драк не боюсь, — ответил Гриша, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Однако я ясно видел, что Гриша не просто боится, он почти что в животном ужасе. Кажется, хулиганы не слабо поездили на мальчонке, раз при их виде он становится таким забитым.

— Медведь, — проговорил Коваль, как только они приблизились. — А ты тут что делаешь?

— У нашего Кишки заступник нашелся, — заулыбался Егор, взявшись за воротник своей неряшливо распахнутой дубленки. — Один он к нам забоялся идти, вот и этого привел.

— Вы давайте-ка, разворачивайтесь подобру поздорову, — ухмыльнулся я по недоброму. — Уже забыли, как мы вас в прошлый раз гнали? Могу напомнить.

Коваль усмехнулся. Глянул на Егора.

— Слыхал? Малой-то и в одиночку борзый.

— Сейчас, Медведь, твоих дружков тут нету, чтобы тебя выручить, — нахмурил брови Егор.

— Во-во. Шли мы, значит, за нашими тремя рублями, а теперь, оказывается, и расквитаться можем, а? — Коваль показал в улыбке кривоватые зубы.

— Ну попробуйте расквитаться, — выступил я вперед.

— Смелый? — Коваль сунул руки в карманы треников, вальяжно пошел ко мне. — Смелый, спрашиваю?

Он внезапно схватил меня за грудки. Я ответил тем же. Ниже него на полголовы, я зло уставился в глаза Ковалю.

Гриша было отпрянул, но Егор схватил его за рукав.

— А ну, не шали! — Крикнул он Грише.

Когда тот, по мнению Егора, послушался недостаточно быстро, хулиган шлепнул ему подзатыльник. Меховая шапка тут же слетела с головы Гриши, бухнулась в слякоть.

— Сейчас мы тебя, Миша, будем бить, — сказал мне Коваль грозно. — Возможно, даже ногами.

— Да? — Кивнул я. — Ну тогда на.

С этими словами я ударил первым.

Глава 11

Коваль удивился, когда мой кулак пришелся ему прямо в глаз. Он тут же отпрянул, изумленно вскинул брови. Я понимал, что медлить было нельзя. Замешкаюсь на секунду, и Коваль тут же сам пойдет в атаку.

Потому я ударил еще раз, потом еще и еще. Бил куда придется и как попало. Коваль, сгорбившись, отступал, стараясь защититься от меня руками. Я изо всех сил пытался не дать ему ударить в ответ.

Когда я почувствовал, что начинаю уставать, что дыхание сбивается, Коваль споткнулся. Я довел его до самой клумбы, и тот, задев каблуком бордюр, бухнулся между кустами.

— Ай! Сука! — Крикнул он и искривился от боли.

Коваль выгнулся. Кажется, что-то ударило ему в спину, возможно, камень.

— Значит так, — встал я над ним. — Денег вы от Гриши больше не получите, ясно?

— Ты зря свой нос в чужие дела суешь, — раздался из-за спины голос Егора.

Я обернулся, зло зыркнул на него. Егор, явно только сейчас опомнился и решил ввязаться в перепалку. До этого они с Гришей застыли без движения, видя, как я молочу Коваля.

Под моим взглядом, Егор даже опешил. Он даже отпустил рукав Гришиной куртки, который стискивал до этого момента.

— Тебя забыл спросить, — сказал я. — А ну, отошел от него.

— Мы тебя еще выловим, — простонал с земли Коваль. — Ходи теперь, оборачивайся. Уж знай, мы…

— Хотели уже раз выловить, — сказал я грозно. — Тогда схлопотали всей своей компанией по шее. Если надо будет, еще раз схлопочите.

Удивленный моим бесстрашием Коваль, даже рот было открыл. На лице его уже вздувались многочисленные гематомы, под глазом наливался кровью большой фингал. В таком виде, с открытым ртом, хулиган выглядел презабавно.

— А теперь, убирайтесь отсюда!

Егор нерешительно посмотрел на Коваля. Тот медленно отполз чуть назад, принялся тяжело подниматься.

— Вот ты за него заступаешься, — сказал Коваль, отряхивая свои треники от хвои, — а он тебе сказал, почему мы к нему так прицепились? Чего это он нам деньги носит?

Я обернулся к Грише. Тот сконфузился, не выдержав моего взгляда. Потом отвел глаза. М-да… Я и раньше думал, что все тут как-то нечисто. Что Гриша не просто так попался на крючок этих хулиганов. Потому слова Коваля не вызвали у меня какого-то особенного удивления. Я просто твердо решил, что поговорю с Гришей. Узнаю, чем он так бандитам насолил. Ну а там уж посмотрим, как придется поступить.

— А вот спроси у него, — как-то зловеще проговорил Коваль. — Спроси, и тогда уж подумай, захочется ли тебе его защищать, или нет.

— А мне все равно, — решительно ответил я.

Коваля мои слова тут же заставили нахмурить реденькие брови. Он неприятно изогнул губы.

— Вы что, одного только Гришу трясете? Нет, не только его. Вы всех трясете, только волю вам дай. Потому как обыкновенные вы хулиганы и никто больше. Ясно? А теперь шуруй отсюда, пока еще не сильно битый!

Коваль глянул на Егора исподлобья. Не проронив ни слова, пошел прочь, в сторону ПТУ. Егор же поплелся за ним. Тоже молча.

Я вернулся к Грише.

— Как ты?

— Да что мне сделается, — как-то угрюмо ответил тот.

Видно было Грише, что ему очень стыдно. Насколько я знал, раньше он никогда не боялся драки. Если в школе какой-нибудь пацан задевал его самолюбие, Гриша тотчас же звал его «махаться». А вот с хулиганами было другое дело. Хулиганов он боялся. Боялся и потому явно стыдился себя за это. А вот гордыня, которой в парне было явно сверх меры, все еще играла в нем, каждый раз укоряла за трусость. Я понимал, что было ему очень неприятно, оттого, что докатился он до такого. Еще бы. Бывший «Батон» его защищает от нападок.

— Я понимаю, что они могли тебя и за просто так трясти. Просто потому, что толпой на одного тебя наседали, — начал я. — Да только кажется мне, что дело тут не простое. О чем таком говорил Коваль? Чего ты им сделал, что к тебе стали цепляться?

Гриша не ответил. Он только привычным делом отвел взгляд. Сразу было видно, что застеснялся. Только его стеснение явно помешалось к недовольству, что бурлило в нем от моего вопроса. Это было видно по неприятно искривленным губам мальчишки.

— Ну не хочешь, не говори, — сказал я. — Пойдем.

Мы потопали вдоль школьного корпуса. Гриша всю дорогу выглядел так, будто хотел что-то мне сказать, да не решался.

— Ну чего ты мнешься? — Спросил я наконец.

— Они ж от меня не отстанут. Поймают теперь целой толпой и побьют.

— Это не беда, — отрезал я. — Можно дать им отпор, если всем вместе собраться. Мы уже давали. Они, по сути своей, трусы. Смелые бывают, только когда свою явную силу чувствуют. Или слабость соперника. Да только как нам тебя защищать? Ребята не согласятся на такое, если узнают, что ты сам, первый, совершил какую-то пакость, за которую тебя теперь к стенке и приперли.

Гриша снова нерестился ответить. Он только недовольно надулся и отвернулся. Когда мы с ним дошли до лабиринта, я сказал:

— Ну ладно. Бывай. Пойду я домой.

Я подобрал оставленный тут портфель и потопал было к стадиону.

— Стой, Вова, — вдруг окликнул меня Гриша.

Я обернулся.

— Можно я с тобой до остановки дойду?

Я понял, что Гриша боится оставаться один. Боится, что как только хулиганы увидят, что меня, тут же прицепятся к нему.

— Конечно, пойдем.

Мы вместе побрели через стадион. Ребят тут уже не было. Вторая смена умчалась на урок, а те немногие, что еще остались играть после школы, переместились на площадь ДК. Проходя мимо, мы видели, как они, поочередно штурмуют большую снежную крепость, на постройку которой, видимо, ушел весь снег с площади.

— А почему ты решил мне помочь? — Сказал вдруг Гриша, когда мы дошли до автобусной остановки, у большого белого магазина.

— А что? Нельзя было?

Гриша задумался.

— Да нет. Почему же? Просто…

— Просто что?

— Просто я ж тебя, когда ты был, ну… Толстый… Я ж тебя гнобил. Бетоном называл. Да и тогда, с деньгами…

— Да, Гриша, — строго ответил я. — Ты поступил очень плохо. Сам уже понимаешь это. То был поступок настоящего труса. Да только я — это не ты. Я не стану стоять в стороне, когда слабым нужна помощь.

— Слабым? — Удивился Гриша.

— Да. Слабым. А сейчас ты именно что слабый. Только поэтому я и захотел тебя защитить.

Гриша вдруг зарделся. Отвел взгляд.

— Если ты все-таки надумал мне рассказать, что ж такого натворил, — продолжал я, — я тебя послушаю. И даже осуждать не стану.

Гриша попрочнел еще больше. Потом глянул в сторону центра города. Там, вдали, сквозь поуменьшевшийся снегопад, виднелся подходящий автобус.

— Мой едет, — сказал он. Потом обернулся ко мне и добавил: — Спасибо за помощь, Вова. Я тебе этого никогда не забуду.

— Не хочешь говорить? Ну как знаешь, — ответил я спокойно.

— Итак, по итогам заседания, Гришковец Петр Николаевич и Рыков Вадим Сергеевич отстраняются от занимаемых ими должностей. Решение единогласное. Контроль над исполнением приказа об их отстранении я оставляю за собой.

Михаил Ефимович — председатель спортивного общества Машиностроитель отложил документ. Однако вместо того, чтобы объявить заседание дисциплинарного совета закрытым и распустить участников, он остался сидеть на своем месте.

Собрание проходило в небольшом актовом зале конторы. Обычно тут проходили заседания комсомольской ячейки, однако сегодня место комсомольцев заняло руководство спортивного общества. Серьезные мужчины и женщины, а было их всего четверо, сидели за столами, сдвинутыми в одну громаду. На стене, за их спинами, высился большой лист фанеры, вырезанный в форме развивающегося знамени. Выкрашенный алым, он изображал профиль Ленина, а также нес на себе золотые буквы ВЛКСМ.

Небольшой зал, наполняли сотрудники и работники спортивного общества. Сидели здесь в основном тренера да конторщики. Среди них затесались и мы с Константином Викторовичем.

До самого конца мероприятия мы решительно не понимали, почему нас позвали сюда, на это собрание. О нас с ним не говорили ни слова, и, грешным делом, нам подумалось, что мы простые зрители.

Константин Викторович даже ругался украдкой, бурчал себе под нос, что его оторвали от домашних дел:

— Задувает уже, — шептал он недовольно, — а руки окна клеенкой оббить все не доходят. Вот уж… Бюрократы…

Вдруг председатель спортивного общества встал.

— У нас остался не решенным один вопрос, стоящий на повестке дня.

В зале тут же послышались удивленные шепотки. Если какой-то вопрос и оставался, в начале заседания о нем не было сказано ни слова.

— Ну что там у них еще, — недовольно забурчал дядя Костя.

— Последний вопрос, — сказал я немного скучающим тоном. — Не переживайте. Скоро отпустят.

— Гришковец и Рыков долгое время служили у нас в обществе, — продолжал председатель. — Казалось, обязанности свои они выполняют как надо. Не подкачаться. Однако присутствуют в этом зале люди, которые тут же рассмотрели их злостные намерения.

Мы с Константином Викторовичем насторожились и даже переглянулись.

— Если бы не эти храбрые граждане, злодеи так и продолжали бы творить свои вредные нашему спортивному обществу дела. Так и продолжали бы пятнать гордые звания советских деятелей спорта. Да только они не позволили этому продолжаться.

— Это он что, о нас? — Шепнул мне Константин Викторович.

— Сейчас посмотрим, — ответил я, внимательно слушая председателя.

— Если б ни они, — продолжал Михаил Ефимович, — мы бы так и остались слепы. Даже не заподозрили бы злодеяний Рыкова и Гришковца.

— По второму кругу пошел, — с улыбкой заметил я.

— Ну это нормально, — хмыкнул Константин Викторович. — Председатель у нас любитель высокопарных речей. Иной раз одну и ту же мысль по десятому кругу гоняет. А все терпят.

— Если б не эти храбрые граждане, — продолжал гонять Михаил Ефимович, — неизвестно, какой бы вред нанесли нам злодеяния недобросовестных сотрудников. И, конечно, такой поступок не должен остаться без внимания. А еще без поощрения. Константин Викторович Перегудин, Владимир Сергеевич Медведь, пожалуйста, выйдите сюда для вручения вам официальных благодарностей.

Зал раздался аплодисментами. Раньше, если они требовались, то звучали лениво и как-то протокольно. Теперь же мы слышали, что все собравшиеся отлакировали искренне. Константин Викторович даже как будто удивился такому повороту событий. Он заозирался, принялся несмело вставать.

— Пойдемте, — поднялся я. — Ну чего вы? Трусите, что ли?

— Я? Трушу? — Тренер выпрямился. — Вова, да ты чего?

— Вот и я удивляюсь после всего, что мы с вами перенесли.

Мы оба направились между рядами зрителей, встали справа от столов председательствующих. Михаил Ефимович тоже встал. Пошел к нам, пожал обоим руки.

— Вот как получается, — улыбнулся он. — Мы столько лет работали работали и не видели, что пригрели на груди змею.

— Бывает, — хмыкнул Константин Викторович.

— Главное, что сейчас все разрешилось, — улыбнулся я.

— Главное, наградить вас, как полагается. За вклад, так сказать, в общее дело, — разулыбался председатель. Потом он обратился к секретарю заседания: — Мариночка, пожалуйста, принеси-ка награды нашим героям.

Глава 12

Молодая секретарь заседания, что вела протокол, торопливо поднялась и побежала к небольшому столику, стоявшему немного в отдалении. Девушка взяла грамоты, облаченные в рамочки, и зашагала к нам, передала их председателю.

— За правленные вами осмотрительность и храбрость в этом деле, — с улыбкой начал он, — я, от имени спортивного общества «Машиностроитель», вручаю вам эти благодарности.

Он протянул нам грамоты. Моя, объятая рамочкой и заключенная под стекло, несла на себе надпись: «Благодарность», а далее рукописно: Медведю Владимиру Сергеевичу за ценнейший вклад в дело спортивного общества «Машиностроитель».

— Спасибо, — сказал я, глядя на председателя снизу вверх.

Мужчина улыбнулся, пожал мне руку. Потом также пожал большую грубую ладонь Константина Викторовича, явно засмущавшегося такой награде.

— Да мы как-то… Мы особо ничего и… — залепетал дядя Костя.

— Глупости, — отрезал председатель. — Я знаю, что было в вашей спортивной школе. Что Рыков ворвался туда, а вы с Вовой его остановили. Говорят, даже жизнью при этом рискнули. Это настоящий поступок. Потому я попрошу Алексея Владимировича выдать вам, Константин Викторович, премию в этом месяце.

Потом директор опустил взгляд ко мне. Добавил:

— А тебя, Вова, буду лично рекомендовать в ряды новой сборной по тяжелой атлетике.

— Спасибо, конечно, — я улыбнулся, — но я рассчитываю попасть туда собственными силами.

— И обязательно попадаешь. Но участники сборной должны быть не только отличными спортсменами. Они должны также являть собой пример высоких морально-волевых качеств. Высокой порядочности. И теперь, в этом вопросе, я буду за тебя ручаться. Как никак, вы будете лицом нашего спортивного общества на грядущих зимой соревнованиях.

— Ну в таком случае спасибо, — сказал я.

— Это тебе спасибо, Вова. И тебе, Константин Викторыч.

Председатель обратился к зрителям и зааплодировал. Те немедленно разорвались овациями, поддерживая руководителя спортивного общества.

— А я, грешным делом, думал, нас будут ругать, — шепнул мне дядя Костя.

— Тут нет первого зама, — сказал я. — Обратили внимание?

Константин Викторович нахмурил брови.

— И правда, нет. Я почему-то сразу и не заметил. А где ж он делся? Если б его с должности сняли, я бы знал.

— Странно это, — сказал я задумчиво. — Очень странно.

— Согласен. Да только давай пока мест не думать о нем. Ну его куда подальше.

Константин Викторович всмотрелся в свою грамоту, держа ее на вытянутых руках, проговорил:

— Вон как все хорошо сегодня обернулось. Давай этому порадуемся.

— Давайте, — ответил ему я с улыбкой.

* * *

В этот момент. Отделение краснодарской школы спортивного мастерства при Устье-Кубанском политехе

— Вот списки по тренерскому составу сборной. Тут по всем возрастам.

Владимир Еременко — руководитель отделения потянулся к первому заму Наменяйло через стол, сунул ему листок с приказом о назначении.

Евгений Федорович Наменяйло — низкий, полноватый мужчина поправил крупные очки. Лысоватый, с обрюзгшим лицом, он внимательно всмотрелся в документ, несущий в себе список фамилий заявленных тренеров. Были там отмечены как главные тренеры каждого состава, так и обычные.

В колонке общего тренерского состава его сразу смутила одна фамилия. Фамилия человека, по вине которого Наменяйло лишился, скажем так, дополнительного дохода, которым с ним делился Гришковец, проводя договорное судейство на соревнованиях.

Доход этот был столь значительным, что всего за год Неминяйло построил себе чудесный домик в пригороде Усть-Кубанска. Построил, естественно, через местную строительную контору по подложным документам.

Неменяйло не переживал о том, что пойдет по делу о взяточничестве вслед за Гришковцом. Он понимал, что если Гришковец приплетет его, то накинет себе пару десятков новых эпизодов, а вместе с тем и более тяжелый приговор суда. Дело тут было в другом, в самой потере такого сладенького источника доходов.

Неменяйло не брал взяток непосредственно у спортсменов. В этом союзе он, по большей части, подчищал за Гришковцом следы, чтобы сложно было подкопаться с бюрократической точки зрения. А Неменяйло был бюрократом до мозга костей.

Еще в школе, будучи старостой класса, а потом и комсоргом, Наменяйло научился, как правильно обращаться с тем, кто стоял ниже и выше в вертикали власти. Научился давить на подчиненных и пресмыкаться перед вышестоящими. На его счастье, в жизни Неменяйло попадалось немало начальников-самодуров, к которым он умел находить подход.

Его талант в полной мере раскрылся на войне, где он служил штабным писарем в артиллерийском полку. Надо ли говорить, что на протяжении всей Великой Отечественной, Неменяйло ни сделал не единого выстрела. Зато написал целую кучу докладов, записок, отчетов и штабных приказов. А еще он пресмыкался, пресмыкался и еще раз пресмыкался перед командиром полка.

После армии Неменяйло увлекся лыжами. Даже получил КМС по этому направлению. Много лет проработал в Таганроге, на одном из тамошних предприятий.

Когда отец его супруги — инженер станкостроительного дела, живущий в Устрь-Кубанске скончался, Неменяйло перебрался в его просторную трехкомнатную квартиру из своей старой коммунальной. Тогда же он и поступил на работу в еще молодое спортивное общество «Машиностроитель». Тогда же познакомился с Гришковцом. Спустя несколько лет они и начали свое «дело». Активно занялись взяточничеством сначала в районе, а потом и за его пределами.

Теперь же это «дело» было разрушено. Пожилой уже Неменяйло был этим ошарашен. Ошарашен потому, что понимал — сил восстановить схему заново у него нету. Времени тоже, ведь попробуй найти еще одного такого надежного человека, как Гришковец. У Неменяйло были надежды на Рыкова, но и тот сплоховал, оказавшись на соседних с Гришковцом нарах.

Потому как только первый зам увидел в приказе фамилию Константина Викторовича Перегудина, тут же испытал неприятную смесь досады и злости, слившихся в один гремучий коктейль.

— Вы тщательно подумали по поводу Перегудина? — Неменяйло изобразил задумчивость.

— А что не так с Перегудиным? — Удивился Еременко. — Он хороший тренер, опытный. На последних соревнованиях его воспитанник, Вова Медведь, показал неплохие результаты, учитывая срок тренировок. Группу этот тренер ведет складно. Я видел ведомости по прогрессии весов группы. Ребята растут.

— Может, и растут, да только…

Устремив нарочито задумчивый взгляд в потолок, Неменяйло почесал гладко выбритый подбородок.

— Что, только?

— Только хорошая ли идея делать тренером детской сборной дебошира и пьяницу.

— Пьяницу?

— Пьяницу. Есть за Перегудиным грешок. Его не раз ловили за бутылкой прямо на рабочем месте, — приврал Неменяйло.

Ему было известно только об одном случае, да и то со слов директора «Надежды». Тогда Перегудина пьяным нашел Рыков. Конечно, документально такой проступок нигде зафиксирован не был. Есть только приказ о дисциплинарном замечании с пространной формулировкой о нарушении рабочей дисциплины. Однако Неменяйло не видел в этом проблемы. Ведь документы можно подготовить и задним числом.

— Это серьезное обвинение, — кивнул руководитель отдела Еременко. — Я изучал документы Константина Викторовича и не видел никаких приказов о выговорах или замечаниях по подобному поводу. Откуда у вас такие сведения?

— Если я добуду вам доказательства его пьянства, мы с вами сможем пересмотреть назначение? — Ушел от ответа Неменяйло.

— Если все так, как вы говорите, Евгений Федорович, мы обязаны будем это сделать.

* * *

— Гля, выздоровел уже, — сказал мне Артемий, кивнув на вход в спортивный зал.

Ребята переоделись и теперь, привычным делом, болтали о своем, о детском. Ожидали, пока тренер придет и даст команду на разминку.

Погода была неважная: сонная серость воцарилась этим темным ноябрьским вечером, и видно было, что юным атлетом тяжело раскачаться перед тренировкой, что нужен им пинок со стороны, от тренера. Только он и мог бы настроить коллектив на рабочий лад.

А рабочего ладу поубавилось еще больше, когда в дверях появился Марат. Он не ходил на штангу несколько месяцев. Это, а еще отказ от таблеток Рыкова, сказались на его форме. Если раньше Марат был крепким, широкоплечим мальчишкой, сейчас же его сложно было узнать. Исхудавший, похожий на обычного дворового пацана, он вернулся в спортзал едва ли ни как новичок. Во всяком случае форму ему придется набирать заново. А в честную это дастся ему непросто.

— О-о-о-о! — Крикнул сразу Егор, как только увидел своего приятеля. — Какие люди!

Вся их компания кинулась к Марату. Тот, по началу хмурый, заулыбался, увидев друзей. Не спешил к Кайметову только Дима Чирков. Пока Марата не было, именно он взял на себя роль лидера их компании. Он стал заводилой и собирал вокруг себя ребят. Теперь же, видя, как всеобщее внимание переключилось на Марата, Дима явно был недоволен.

Однако он все же пошел знакомиться. Кривовато улыбаясь, протянул руку Марату.

— Станет к тебе цепляться, — сказал Сережа, поднимаясь с лавки.

— Пусть попробует, — буркнул Матвей. — Мы его быстро на место поставим.

— Да подождите вы, — ответил я, затягивая штангетки потуже. — Посмотрим, как пойдет. Чего раньше времени дергаться?

По правде сказать, я тоже предполагал, что у нас с Маратом назреет какой-нибудь новый конфликт. В конце концов, парень считал, что именно я виноват в том, что он получил травму и пропустил несколько месяцев штанги. Злопамятный Марат вряд ли так просто это оставит. Да только не хотел я заранее настраивать друзей на враждебный к нему лад. Если завертится, сначала попробую решить все сам, чтобы не раздувать.

Я понял, что мои мысли оказались правильными, когда Кайметов, в сопровождении своих друзей, направился сеть на лавку. При этом он бросил на меня мимолетный взгляд. Выцепил из всей группы именно меня, причем безошибочно. По его злым глазам было видно — он затаил серьезную обиду.

— Ну что народ! — Вошел Константин Викторович. — Чего расселись⁈ На носу соревнования! А-ну! Давай разминочный круг!

— Прикинь, вот баран, да? — Смеялся Марат, рассказывая что-то своим дружкам.

После заминки вся его компания и несколько заинтересовавшихся рассказом Марата ребят, окружили Кайметова, внимательно слушали.

Чирков же, то ли нарочно, то ли нет, подзапоздал с заминкой, и все еще висел на железном турнике, навешенном наверху шведской стенки.

— Ну и че он? — Спросил кто-то

— Да че, ни че. Теперь прячется от них, как может, — смеялся Марат. — Ну и поделом. Нечего было такими пакостями заниматься.

Я направился к их компании. Пошел не потому, что заинтересовался его рассказом. Дело было в том, что один из ребят, слушавших Марата, одолжил у меня отцовский пояс на последнее упражнение. А заслушавшись, забыл вернуть. Так и оставил его висеть у себя на плече.

Я приблизился к ним, ненароком услышал продолжение истории.

— Так откуда ты все это знаешь? — Спросил Егор у Марата.

— Ну так пацан один со двора рассказал, — похвастался Марат. — Сказал, пришел тот баран к ним, мол, заступитесь за меня. Надо, мол, какого-то пацана из класса проучить, а то он больно мурый.

— Ну и че, ну и че? — Кивнул парень из Маратовой компании, по имени Леша.

— Да че? Пацаны и согласились ему помочь. Он им за это двадцать рублей принести пообещал. Да только и не знал, как ему все это обернется.

— А как обернулось? — Снова с интересом спросил Егор.

— Да как-как? Проучили его! Сказали, мол, нечего хороших пацанов подговаривать, других за него бить, раз уж он сам постоять за себя не может!

— А, Вова? — Обернулся ко мне парень с поясом. — На вот, спасибо.

— Не за что, — ответил я.

Марат, заметив, что я к ним подошел, замолчал на миг. Зло уставился на меня. Вот только его рассказ показался мне занятным. А еще тревожным.

— Это, значит, твой знакомый тебе рассказал? — Спросил я. Со двора?

— А тебе-то что? — Кивнул на меня заносчиво Марат.

— А тебе что, рассказать лень?

— Медведь, иди ты отсюда, че прицепился? — Насупился Марат.

— Да просто не знал я, что ты с дворовой шпаной водишься, — решил я его спровоцировать.

Марат поддался на провокацию быстро. Видя, как остальные ребята глянули на него в ожидании ответа, он сказал:

— Ничего не со шпаной. Ванька Коваль — нормальный парень. Свой у нас во дворе.

— Коваль, говоришь, — я нахмурился. — А действительно ли, они его, твоего «барана», просто так отпустили? И даже денег не взяли? А там, по твоим словам, было двадцать рублей, не?

— Ну было? А тебе чего? Какая тебе разница?

— Да то, что никто никого не отпустил. Они того пацана и сейчас трясут как могут. Заставляют его деньги таскать себе, угрожают побить, если не принесет.

Марат нахмурил черные, уже начинающие срастаться брови.

— Ну и что? Это ихнее дело. Пускай как хотят, так и поступают. Я-то тут при чем? Я сам за что взял, за то и продаю.

— А как звали этого пацана, что к ним ходил, ты знаешь? — Спросил я.

— То ли Гриша, то ли Гоша. Думаешь, я помню, что ли?

В голове все вмиг стало складываться в единую картину. Значит, вот почему Гриша так себя вел, когда я заступился за него перед Ковалем. Вот, значит, почему Коваль тогда спросил, знаю ли я, по какой причине они Гришу трясут.

Значит, Гриша пошел к ним, чтобы мне отомстить. Видимо, с хулиганами был он знаком и раньше, раз уж вышло, что он сразу понял, к кому обращаться. Ну и обратился. Да только вместо того, чтобы по его просьбе эта шпана меня побила, она, видимо, деньги у него просто отобрала и пригрозила, что если он не принесет еще, они его самого побьют. Ох… Гриша-Гриша… В одном Марат был прав: баран ты и никто больше.

— Ну как рука? — Кивнул я беззлобно Марату. — Зажила, нормально все?

Тот, вскинув брови, приняв, видать, мои слова за какую-то издевку, хотя никакого плохого смысла я в свой вопрос и не вкладывал.

— Зажила, — пробурчал Марат.

— Ну и хорошо. Лады, пойду я.

Я направился к своим, а Марат встал, тоже собираясь невыход. Вслед за ним поднялись и остальные ребята.

— О! Вот так совпадение! — Хмыкнул Марат за моей спиной. — А вон он, Коваль стоит с пацанами! Интересно, а чего это они тут делают?

Я обернулся, проследил за взглядом Марата. В свете фонаря было видно, как группка пацанов, человек пять, топчется перед воротами спортшколы. Это были те самые хулиганы, что доили Гришу.

Я глянул на настенные часы. Подходило шесть вечера. Сейчас, когда погода испортилась, футболисты переместились играть в небольшой волейбольный зал. Тренировки их сместились, и теперь ходили они не в три, как раньше, а в половину пятого, сразу после волейболистов, занимавших спортзал до этого времени.

Я быстро смекнул, что к чему. Торопливо пошел на выход.

— Э! Э! Володя! А ты куда это помчался⁈ — Крикнул мне Матвей, который, кажется, что-то хотел мне сказать.

— Сейчас вернусь, — сказал я. — Не уходите далеко.

Выйдя в коридор, я увидел, как из волейбольного зала в раздевалку топают ребята. Среди них был и Гриша. Конечно, он попал впросак по своей вине. Однако характер не позволял мне просто так смириться и отдать дурака на растерзание хулиганам. Сначала надо было их отвадить, а потом уж поговорить с Гришей на тему его дурацкого поступка.

— Гриша! — Крикнул я, быстро направившись к ребятам.

Гриша, услышав, что его зовут, остановился. Протиснулся среди мальчишек.

— А… Мадведь, это ты.

— Я, — кивнул я. — Так, к сведению, лучше из школы сейчас не выходи.

— Это почему? — Насторожился Гриша.

— Коваль со своей шпаной поджидает тебя за воротами.

Гриша побелел от страха. Глаза его тут же расширились, и он даже отступил, не зная, куда деть руки.

— Коваль? Там он?

— Там.

— А что же… Что же мне делать?.. — Запаниковал мальчишка.

— Переодевайся и пойдем со мной, — я обернулся, глянул на вход в тяжелоатлетический зал.

Там уже выглядывали Сережа, Артемий и Матвей, заинтересовавшиеся, видимо, моим таким скорым уходом.

— З-зачем?

— Хоть и баран ты, Гриша, — вздохнул я с улыбкой. — Но толпой на одного — не дело. Короче, так. Идем к моим, а там уже сообразим, что дальше делать.

Глава 13

Тяжелоатлеты толпились у выхода спортивного зала. Они торопились скорее отправиться в раздевалки. Тренировка закончилась, и задерживаться в спортшколе, когда на улице такая непогода, никто не хотел.

Поднялся ветер. Срывался снег с дождем, и неприятная зябкость господствовала сегодня в воздухе.

Когда все зашли в раздевалку, мы с Гришей стали у ее дверей.

— Вова, ты чего задумал? — Спросил Гриша.

— Сейчас увидишь.

— Слушай, мож не надо?

Гриша трусил. Это было явно видно по его блестящим глазам. Как только он услышал, что Ковыль со своими его поджидают, тут же будто бы скукожился, сжался весь от беспокойства. Голос его, в котором обычно проскальзывали нахальные, а иногда даже надменные нотки, стал слабым, забитым и тихим.

— Не ссы, — сказал я, — сейчас разберемся.

— Давай я просто через черный ход выскользну и все. Эти, — он кивнул подбородком туда, где на улице, по его мнению, его ждали хулиганы, — эти не заметят.

— А толку-то? Сегодня не заметят. А завтра все равно тебя найдут. Надо у них раз и навсегда отбить любую охоту тебя донимать.

Гриша нахмурил брови.

— Зачем ты и сюда лезешь, Медведь? Зачем хочешь мне помочь? А?

— Не терплю, когда на одного прут целой толпой. Не дело это.

Гриша отвел глаза. Ему явно было неловко, что я за него заступаюсь. И я понимал почему. Ведь это он сам навлек на себя такую беду: пошел к хулиганам, чтобы надоумить их меня побить. Да только он то не знает, что я обо всем догадался по рассказу Кайметова. Ну ничего, вот отделаемся от этих негодяев, тогда и с ним поговорю на эту тему.

— Вова, да не надо… ты…

— Надо, — перебил я Гришу. — Надо все это закончить раз и навсегда.

— Мне не нужна нянька. Я сам со всем разберусь, — Лицо Гриши ожесточилось, в голосе проскользнули сердитые нотки.

— Послушай, — я заглянул ему в глаза. — Они тебя найдут и побьют. Возможно, даже сильно. Это тебе не очередная драчка за школой. Это злая толпа. Тебя ногами запинают.

— Ты что, думаешь, я не могу за себя постоять? — Удивился Гриша. — Думаешь, мне нужен защитник⁈ Что б за меня постоянно заступались, нужно?

— Давай без истерик. Потом мне спасибо скажешь, — покачал я головой. — Ну пойдем. А то ребята сейчас переоденутся и разбегутся.

— Никуда я с тобой не пойду! — Крикнул вдруг Гриша, и заозирался, когда ему показалось, что он подал голос слишком громко. Потом повторил уже тише: — Никуда я не пойду. Ничего мне от тебя не нужно. Да вообще, если б не ты, все было бы нормально. Зачем ты за меня в прошлый раз заступился⁈ Только беду накликал!

— Рано или поздно все пришло бы к тому, к чему пришло, — покачал я головой. — Когда-нибудь случилось бы так, что у тебя не стало бы денег им заплатить. Или еще лучше — они бы просто решили тебя побить. Это только вопрос времени. Нужно все решить сейчас.

— Да ничего не надо решать! Ничего, понял⁈ Все, отстань! — Крикнул Гриша зло и пошел прочь.

Проводя его взглядом, я не стал ничего говорить, а только вошел в раздевалку.

— Тёма, дело есть, — тут же подошел я к Артемию.

Мальчишка уже засовывал спортивные шорты в сумку. Потом глянул на меня.

— Чего такое?

— Там толпа хулиганья у ворот торчит. Видал?

— Видал каких-то.

— Чего тут у вас такое? — Заинтересовался Матвей.

Вместе с ним молча подошел и Сережа.

— Хулиганы не просто так пришли. Хотят одного моего одноклассника, футболиста, побить.

Парни обеспокоенно переглянулись.

— Это ж те самые, которых мы камнями обкидали, — заметил Сережа.

— Они.

— Если заступиться надо, это я всегда рад, — кивнул посерьезневший Матвей. — Особенно если за хорошего человека постоять надо.

— Хорошего не хорошего, — покачал я головой, — но заступиться надо. Потому как они на одного всей гурьбой идут.

— А сколько их там?

— Человек семь. Ну это так, навскидку.

— Тогда нас будет маловато, — пожал плечами Сережа. — Рискуем и сами нарваться.

— Верно, — я кивнул. — Правда, есть тут у меня одна идея.

Я вышел в середину раздевалки и крикнул:

— Ребят! Внимание! Помощь ваша нужна! Кое-что случилось!

Переодевающиеся пацаны заинтересовались, глянули на меня. Марат тоже отвлекся от складывания вещей. Он снял свою куртку с крючка, накинув на плечо. Потом уставился на меня, скрестил руки.

— Видали, за воротами стоят чужие пацаны⁈ — Крикнул я. — Они там не просто так собрались. Ждут одного моего одноклассника. Ждут, чтобы его поймать и побить! Надо этому помешать! Их там всего человек семь! Если мы всей кучей выйдем против них — напугаются они и разбегутся, не станут никого бить!

Пацаны зарокотали, стали переговариваться. Шептаться.

— Так это твой одноклассник, что ли? — Хмыкнул Марат. — Это он, значит, к ним ходил, подговаривал кого-то побить?

— Да, — кивнул я. — Это он и есть. Я тебе больше скажу, он подговаривал их побить меня.

Парни тут же зарокотали громче, удивленные, принялись непонимающе переглядываться.

— А зачем же ты хочешь заступаться за того, кто хотел на тебя же хулиганов натравить? — Спросил Марат с неприятной улыбочкой.

— Хулиганов, значит, — я тоже ответил ему нахальной ухмылкой. — Так там же твои знакомые. Они ж, по твоим словам, хорошие ребята. Прогнали моего одноклассника, когда он к ним пришел. Да только никто никого не прогонял! Они ему пригрозили, что побьют, и стали простить денег! Вот что они сделали! Так и трясли беднягу несколько месяцев, пока я обо всем не узнал.

Марат нахмурил брови, подбоченился.

— Вы его не слушайте, пацаны, — крикнул он. — Чего вам в чужие ссоры влезать? Эта вся каша заварилась из-за Медведя и его дружка. Вот пускай сами и расхлебывают! А мы-то че? Мы к этому никаким боком, и все тут! Тем более что, вы гляньте! Этот ходил к пацанам, чтобы попросить их Медведя побить, а Медведь теперь за него и заступается! Ну не дурень ли⁈

— Ты кого дурнем назвал⁈ — Выскочил вдруг Матвей, — кого, а?

— Тихо, тихо Матвей, — остановил я его жестом. Потом обратился к Марату: — Я считаю, что дурень тот, кто думает, что его хата с краю. Что ни к чему он не должен быть причастным. А я не стану просто стоять и смотреть, как семеро одного бьют. Это что ж выходит? Я мог заступиться за него, а не заступился. Да поступи я так, никогда б в жизни себя не простил бы!

— Ну вот сам за него и заступайся! — Рассмеялся Марат. — А мы посмотрим, как у тебя это получится!

— Ну! — Крикнул Егор, стоявший за его плечами. — Чего нам дергаться⁈

— Точно!

— Ага!

Из всей его компании понеслись одобрительные крики, мол, раз мы с Гришей все это заварили, значит, нам и расхлебывать. Один только Чирков ничего не кричал, он покосился на Марата, и во взгляде его виделась явная неприязнь.

— Глупости все это, — выступил вперед Артемий. — Как это так? Мы ж все тут пионеры! Будущие комсомольцы! А пионеры, известное дело, слабых должны защищать! А тут ясно кто слабый! Я, вот, помогу Вове!

— Я тоже! — Выпятил грудь Матвей. — Как тут не помочь? Это ж, позор настоящий тогда будет, если мог, а не помог!

— Я тоже с вами, — Сергей встал по левую сторону от меня. — Слабых надо защищать.

— Учить слабых надо уму-разуму! — Крикнул Марат, которого явно стало раздражать, что у меня появились сторонники. — Если уж ума нету, то пусть дойдет через тумаки! Тогда, может быть, этот твой одноклассник и поймет, что он настоящий баран! И все! Получит хорошенько раз по шее, узнает, что надо становиться сильнее!

— Если только ему ноги не переломают, — вмешался вдруг Дима Чирков.

Марат бросил на мальчишку холодный взгляд.

— У меня был знакомый один, в городе, откуда я переехал, — сказал Чирков. — И так вышло, что попал он в плохую компанию. Да так попал, что сделали из него там грушу для битья. Страшно на него смотреть потом стало. Ходил, темный, как призрак. Весь в синяках, побитый. И тут Вова дело говорит. Мне до сих пор стыдно, что я никак ему тогда не помог. Хотя мы с ним и дружили. А там, казалось бы, он тоже сам виноват. Сам выбрал себе таких друзей. Да только, как по мне, это никакой не повод отказывать глупым, заблудившимся людям в помощи. Их надо, наоборот, направлять куда надо. Может, и этого можно еще направить, пока он совсем не стал, как мой знакомый…

Чирков глянул на неприятно искривившего губы Матвея и пошел к нам, стал рядом с Сережей.

— Я помогу вам, пацаны, — сказал он.

— Спасибо, — бросил я в ответ.

— Ну и идите! — Хмыкнув, Матвей посмотрел на нас свысока. — Может, лупки получите и тоже поумнеете!

В коридоре зашумело. Это футболисты выходили из своей раздевалки.

— Все, некогда мне больше с тобой тут распотякивать, — заглянув в глаза Марату, сказал я. — Ребят, мы пойдем, поможем Грише. Кто с нами — так вперед. А если уж нет… ну что ж. Будет это только на вашей совести. Пойдем, пацаны!

Я развернулся и пошел невыход. Матвей, Артемий и Сергей с Димой последовали за мной.

— Ну, топайте-топайте! — Крикнул нам вслед Матвей. — Посмотрим, что бывает, когда суешь нос в чужие дела. Верно, ребзя⁈

— Да! Точно говорит! — Откликнулся вдруг на его слова один только Егор.

Остальные ребята молчали.

Когда мы с Матвеем, Артемием, Сергеем и Димой вышли из школы, за воротами уже никого не было.

— Убежали, — заключил Артемий задумчиво.

— Эх, жаль! Я думал, подеремся! — Матвей стукнул кулаком в ладошку. — А оказалось, эти, туды их налево, хулиганы, трусливее Кайметова!

— Не ушли они, — покачал я головой. — А ну, пойдемте-ка…

Я торопливо повел всех остальных за ворота. Когда мы вышли и потоптали по асфальтированной дороге вдоль корпуса школы, примостившегося очень близко к железному забору, увидели всю компанию.

Здание школы было продолговатым, и та часть, где расположился волейбольный спортзал, а вместе с ним и хозяйственные помещения, выдавалась вперед, к улице. Забора там не было, и он начинался только дальше, примыкая к торцу школы. В этой прогалине был и черный ход: низенькая железная дверь вела прямиком на улицу. Выйдя через нее, можно было миновать широкий школьный двор и периметр забора. Там, у черного хода, мы и увидели хулиганов. Там же был и Гриша.

Пусть, вокруг уже царила темнота, а ветер гнул кроны пустых от листьев деревьев, над черным ходом горел свет. Лампа притаилась прямо на столбе электропередач и освещала широкий пяточек под собой. В нем, в этом пятачке, мы и увидели группу пацанов.

Гриша, словно провинившийся школьник, опустил голову. Коваль, которому Гриша доходил чуть выше подбородка, положил ему руку на плечи, что-то говорил. Остальные хулиганы собрались вокруг мальчишек. Слушали их разговор.

— Вон они! Погнали быстрее! — Крикнул я и побежал.

Остальные кинулись за мной. Топот наших ног быстро привлек внимание хулиганов. Коваль поднял взгляд на меня. Хулиганы, которые казались застывшими без движения, зашевелились, выстроились неровной линией. Метров за пять от них, я остановился, наскоро перевел дыхание, способом, выученным еще в прошлой жизни, на тренировках. А потом пошел к ним шагом.

Мои ребята, догнав меня, сделали то же самое. Все вместе мы приближались к Ковалю и его дружкам.

— О! Медведь! — Разулыбался Коваль. — Ты че, сам решил прийти? Ну и хорошо. А мы думали, тебя тоже выцепить.

После нашей с Ковалем прошлой встречи, его лицо было, что называется, «разукрашенным» как надо: под глазом горел фингал, на скулах и левой щеке остались ссадины. Губы лопнули, на них запеклись неприятные глазу ранки.

— Это ж эти тебя в прошлый раз, а? — спросил один из хулиганов.

Коваль чуть-чуть замялся. Глянул на своего дружка Егора, будто бы ища поддержки. Тот только отвел глаза.

Я быстро смекнул, что было к чему. Ковалю было лет пятнадцать, а может быть, и все шестнадцать. А в прошлый раз я, простой тринадцатилетка, отделал его так, что он с ног бухнулся. Это был настоящий позор. Особенно для лидера такой шпаны. Видать, они с Егором сочинили какую-то сказочку для остальных. Например, сказали, что побил его не один я, а что мы накинулись на него вместе. Ох и недальновидно же, однако. Ну еще бы. Вряд ли главарь хулиганов думал, что мы выйдем против него единым фронтом, и что ему, возможно, придется держать ответ перед своими. К слову, это был неплохой вариант надавить на него. И я решил этим воспользоваться.

— А, Коваль? Здорова-здорова, — ухмыльнулся я нахально. — Я смотрю, ты после нашей прошлой встречи совсем расцвел, не? Красивенький ходишь. Я бы даже сказал «разукрашенный».

— Зря ты, Медведь приперся, — потемнел тут же лицом Коваль. — Потому как сейчас мы с этим закончим и возьмемся за тебя! Узнаешь, как нос совать в чужие дела!

— Ну вместе вы, может быть со мной и разберетесь, — я рассмеялся. — Один то ты точно не сдюжишь. Че, помнишь, как тебя в прошлый раз я в два кулака побил? Грише даже не пришлось руки марать!

Хулиганы, не понимая, что, происходит стали переглядываться.

— Чего ты разбрехался⁈ Храбришься, типа крутой, как яйцо? — Попытался оправдаться Коваль.

— Ты ж нам рассказал, что на тебя они вместе накинулись? Что мелких было шестеро? — спросил один из хулиганов.

— Ну, — подхватил второй. — Что они тебя в крысу за школой подкараулили, ну и… того… отбуцкали.

Коваль побледнел, снова глянул на Егора. Тот, не решаясь ничего сказать, потоптался на месте. Я же громко рассмеялся.

— Вот, значит, чего он вам наплел? Вранье это все! Мы с ним один на один выходили! И он меня одолеть не смог!

— Брешешь! — Зло крикнул Коваль. — Вот сейчас мы тебя… Мужики, ану, давай разгоним эту мелочь брехливую! Будут знать, на кого рот разевают!

Однако, к удивлению Коваля, его дружки не сдвинулись с места. Они колебались, не зная, кому верить и как теперь себя вести.

— Чего вы стали, пацаны⁈ — Чуть погодя спросил он.

— А ты чего указываешь, что им делать надо? — Я ухмыльнулся. — Указываешь, а сам даже тринадцатилетнего пацана победить не можешь, а? Значит, давай так. Чего других беспокоить? Давай мы с тобой один на один. Отойдем куда-нибудь, где потемнее, ну и поиграем. Если я тебя побью — ты от Гриши отстанешь насовсем. Ну а если ты меня… ну что ж, делай что хочешь, хоть ноги переломай!

— Ха! Тебе чего, Медведь, жить надоело? — Рассмеялся как-то нервно Коваль. — Будет мне тут еще мелкий какой-то ставить условия, да, пацаны?

Внезапно черный ход открылся. Оттуда выглянул один из наших. И хулиганы, и я с ребятами — все уставились на открывшуюся дверь. Через мгновение оттуда стали выходить парни-штангисты. Все они, хмурые, готовые на драку, стали спускаться с низких ступенек входа и занимать места на нашей стороне.

Коваль изумленно следил за тем, как число ребят все увеличивалось. Хулиганы занервничали, стали переглядываться, топтаться на месте. Гриша, видя, как все выступили за него одной силой, удивленно заморгал.

Таким образом, нас набралось человек двадцать против них семерых. Пусть, ребята там были на год, на два постарше, но перевес явно был не в их сторону. Хулиганы это понимали. Их сконфуженные лица говорили сами за себя.

— Ты посмотри, — шепнул мне Матвей, — сработала твоя речь, Вова. Совесть в наших заиграла.

— Молодец ты, — проговорил тихо Артемий мне на другое ухо. — Сподвиг их на поступок. А то я уже в ребятах разочаровываться стал.

— Ну так че? — Кивнул я Ковалю. — Трусишь? Трусишь против одного меня выходить? Тогда этим самым ты подтверждаешь, что наврал своим друзьям. Оказывается, ты одного меня боишься. А все потому, что в одиночку я тебе твои фингалы поставил.

Коваль молча завертел головой, глядя на своих дружков. Те стояли, напряженные, словно струны. Они ждали, что же он нам ответит.

— А чего ты за этого заступаешься, за Кишку? А? Это ж он к нам пришел и попросил тебя побить. Чтобы мы за тебя заступи…

— Я знаю, — перебил его я. — И все тут, вокруг меня, это знают. Да только это уже наши с Гришей дела. Мы их между собой и решим. А с тобой у нас дело другое. Ты на одного попер с толпой. За это с тобой разговор будет совершенно другой. Ну так что, согласен на мои условия?

Вот так Коваля я и загнал в ловушку. Понимал он, что заднюю включать нельзя. Тогда остальные сразу поймут, что он меня боится. Да и на массовую драку хулиганы эти не согласятся. Все потому, что, как я и думал, смелые они только тогда, когда чувствуют, что победят. А тут выходит, семеро против двадцати. Тут уж сложно сказать, кто получит по шее сильнее.

Однако, Коваль был изворотливый. Это я понял сразу. Извернуться он попытался и в этот раз.

— А чего это с тобой один на один? — Вдруг сказал он. — Виноват-то во всем Кишка.

Коваль кивнул на Гришу. У мальчишки от таких слова даже, кажется, волосы вздыбились под шапкой, такой он был испуганный.

— Вот пусть он со мной один на один и махается. Это ж будет по справедливости, не?

Коваль снова заозирался на своих.

— Ну да, по справедливости, — подхватил вдруг Игорь.

— Ну!

— Верно!

— По справедливости будет!

— Пускай он расхлебывает!

Я нахмурился. По правде сказать, не был я уверен, что и сам смогу Коваля в одиночку одолеть. Шел я ва-банк, когда ему такое предлагал. Это в прошлый раз, нахрапом у меня его получилось взять. Но и теперь я был готов приложить все силы, чтобы победить. А вот Гриша проиграет сразу. Более того, он даже бороться против него не сможет, так он Коваля боялся. Глядя на мальчишку-футболиста сразу было видно, что он еще даже кулаком не взмахнул, а уже проиграл хулигану. Нужно было что-то делать, чтобы не допустить их драки. Как-то выкручиваться.

— Вот значит как, — я хмыкнул. — Ну, дерись с ним, если хочешь. Да только ясно, зачем это ты делаешь.

— А че он, не пацан, что ли? — Коваль толкнул Гришу в плечо, и тот испуганно ссутулился. — Пускай сам за себя и стоит! А то вон что выдумал: защитников себе искать!

— Трусишь, — хмыкнул я.

— Чего? — Нахмурил брови Коваль.

— Трусишь, вот чего. Меня боишься вот и выбираешь себе соперника, с кем можешь управиться.

Гриша тоже нахмурился, глянул на меня исподлобья. Кажется, его зацепили мои слова. Ну ничего, переживет.

— При чём тут это? Ты ж сам хочешь, чтобы все было по-честному? Ну так вот это и есть по-честному! — Проговорил Коваль.

— Никакой честности в этом нету. Ты просто трусишь со мной связываться.

— Ха! Нашелся! Тоже мне, было б кого бояться! — Расхрабрился Коваль.

— Ну так давай, — я вышел вперед, — давай один на один. Вон там, за школьным туалетом. Там место много. Никто нас не увидит уже.

— Коваль, а че этот малой выброжает? — Вдруг кивнул ему один из хулиганов. — Да давай ты уже, шею ему намыль, и хай гуляет!

— Ну! Чего ты? Поставишь ему фингал другой, да пойдем уже! Чай не март, ветер продирает!

— Давай, ну чего ты?

— Ну!

— Да! Пацаны верно говорят!

Оглянувшись на своих, Коваль скривил губы.

— Ну лады, пойдем-ка за сортир. — не сразу решился он.

К туалету мы шли в полном молчании. Коваль и его ребята держались на некотором отдалении от нашей компании. Вели с собой Гришу.

— Сдюжишь его? — спросил у меня догнавший Артемий, — Он все-таки из старшиков.

— Сдюжу, — сказал я холодно.

Мы сошли с гравийки к стоящему за забором туалету. Тут от дороги нас отделяла линия тополей, с другой стороны — забор, за которым и было зданьице туалета. Деревья захватывали ветер, и потому тут не дуло. Лучше места, что б подраться, и не придумать. По крайней мере, на улице и в такую погоду.

— Ну все, малой, — сказал Коваль угрожающие, когда шагнул в круг из ребят, — держись. Щас буду тебя бить. Бить по-взрослому. А ну-ка, подержите мою куртку!

Глава 14

Пути назад не было. Пусть Коваль и храбрился, но я видел страх, блестевший в его глазах, когда мы с ним сошлись один на один. Ребята кричали, каждая группа подбадривала своего. Один только Гриша молчал. На наблюдающим за нами мальчишке не было лица. Он просто смотрел, и в темноте его взгляд казался начисто отсутствующим.

Отдав свое пальто Матвею, я вышел в круг. Коваль поднял руки, изображая из себя боксера. Даже запрыгал на месте, словно он какой-нибудь Мохамед Али.

Я понимал, что в прошлый раз, за школой, я победил его только за счет внезапности. Коваль простого не ожидал, что я заряжу ему в глаз, когда он схватил меня за грудки. Только мой напор позволил мне свалить Коваля. Сейчас такого уже не будет.

Правда, на моей стороне было кое-что еще: страх, который испытывал передо мной хулиган. Я явно казался ему сильнее, чем, что уж говорить, был я на самом деле. Все же хулиган старше меня. А для мальчиков и два года — это уже большая разница в развитии.

Коваль сгорбился, сделал выпад, как бы примеряясь. Видимо, он посмотрел недавно какой-то кинофильм, где боксеры вели себя именно так. Я не дрогнул, только чуть-чуть отклонился назад.

А потом Коваль напал. Он налетел на меня всем корпусом, сгреб, поднял так, что ноги мои оторвались от земли. А потом, мы с ним просто рухнули на сырую землю. Пусть росла тут травка, напитанная растаявшим снегом, мне все равно стало очень больно, когда земля врезалась в спину. Воздух просто выбило из груди. Я стиснул зубы до скрипа.

— Ну что, скусил? — Ликующий Коваль приподнялся.

Сидящий у меня на животе, он схватил меня за грудки.

— Ну сейчас я тебя…

В последний момент я собрался с силами и хлопнул его ладошками по ушам. Хлопнул не сильно, так как позволяли мне, хоть и тренированные, но все же мышцы ребенка. Коваль вздрогнул, скривился от боли, схватились за голову.

Волновавшийся круг ребят, буквально вскипел, после моего хитрого приема. Все стали кричать: кто-то торжествующе, кто-то возмущенно.

А я не терял времени: сразу схватил Коваля за грудки, напрягся, перевалил его набок. Хулиган, борясь с болью в голове, почти не сопротивлялся. Он только сильно зажмурил глаза, его сжатые губы побелели в темноте.

— Сдаешься? — Занес я над ним кулак.

— М-м-м-м… М-м-м-м…

— Сдаешься, я спрашиваю?

— С-сдаюсь… — Простонал Коваль, наконец.

Я бросил ворот его свитера, встал, кривясь от боли под лопаткой.

— Вова-Вова! — Волновались ребята-штангисты.

Как только я направился в их полукольцо, Артемий с Матвеем тут же бросили ко мне, стали обнимать, похлопывая по плечам. Довольный Сережа, только сложил руки на груди. Потом присоединились и другие мальчишки.

— Как ты его! Как⁈ — Кричал кто-то из ребят.

Я обернулся. Коваль сел на задницу. Схватившись за уши, он медленно покачивался, ожидая, когда боль в ушах кончится.

— Э? Ну ты как, нормально? Нормально? — Подбежали к нему пацаны из хулиганов.

— Н-нормально… — всхлипнул он, а потом принялся медленно вставать.

Какой-то сердобольный парень попытался помочь ему подняться, но Коваль оттолкнул пацана. Он поднялся самостоятельно.

— Я победил, — кивнул я ему. Потом обратился к Грише: — Гриша! Иди сюда!

Мальчик перепуганно зазевался. Хулиганы под нажимом пары десятков решительных взглядов ребят-штангистов отстранились от него.

Гриша вдруг посмотрел на Коваля. Тот шмыгнул носом. Ох и повезло же негласному главарю хулиганов, что были сумерки. А иначе кто-нибудь из его дружков мог увидеть слезы боли, которые Коваль пытался украдкой утереть, делая вид, что избавляет лицо от грязи.

А вот Гриша явно ждал разрешения хулиганского бандита. Ну ничего не поделать. Мальчика запугали так, что он и шагу боялся ступить, когда рядом был кто-то из их шатии-братии.

— Че вылупился? — Грубо, чтобы скрыть дрожь в голосе, гаркнул Коваль. — Вали отсюда! Понял?

Ссутулившийся Гриша торопливо пошел к нам.

— И что б я тебя больше у нас ни видал! Ни то шею намылю!

— Тронешь его, или кого-нибудь из наших, — выступил я вперед, — будешь иметь дело со штангистами. Понял?

Коваль ничего не ответил. Он только глянул на меня раненым зверем и ссутулившись побрел к своим. Мы наблюдали, как вся компания хулиганов быстро уходит прочь, пряча шеи от неприятного колкого ветра.

Гриша молчал, не зная, что ему сказать. Потому я начал первым:

— Ты на каком автобусе ездишь домой? — спросил я.

— На двадцать шестом, — ответил не сразу Гриша.

— Ну и хорошо. Я тоже на двадцать шестом. Вместе поедем.

При этих словах в глазах мальчишки, прикрытых окружающей серой темнотой, заблестел страх.

— Да не переживай ты, — вздохнув, сказал я. — Потом с тобой поговорим по поводу глупостей, что ты понаделал. А сейчас всем нам пора по домам.

С Константином Викторовичем мы встретились примерно через сутки. Наступал день новой тренировки, и дядя Костя, привычным делом заехал за мной на своем мотоцикле.

Погода продолжала хмуриться. Пусть осадков не было с позавчерашнего дня, но ветер не унимался. Все дул он и дул, и, казалось, не будет этому никакого конца.

Подмерзшие ночью дороги высушило к вечеру, и затвердевшая грязь гребнями стояла то тут, то там, в лужах, оставшихся на гравийке.

Я поправил клетчатый шарф под воротником пальто, забрался в люльку, придерживая свою меховую шапку.

— Вова! — Крикнул мне дядя Костя, — ну как настрой? Боевой? Все же, в конце следующей недели уже соревнования!

— Боевой, — ответил я с улыбкой.

Начиналась подготовка к отбору в сборную.

— Ну и отлично! А глянь-ка, что я привез.

— Ммм? — Заинтересовался я.

Константин Викторович достал красную пластиковую коробочку из-за пазухи.

— На вот. Это тебе.

— Что это? — Удивился я.

Когда принял коробку, догадался почти сразу. Внутри были наручные часы.

— Дядь Кость, вы это зачем? — Хмыкнул я по-доброму.

— Так, получка была вчера, — улыбнулся дядя Костя. — Выдали премию. Ту самую, за которую говорил председатель. Ну я и решил, что сделаю тебе подарок.

Открыв коробку, на дне я увидел лежащие на мягкой подложке часы. Механическая «юность» была простыми и бесхитростными часами. Покоились они на черном кожаном ремешке.

— Двенадцать камней, — похвалился дядя Костя. — Надежность — во!

— Не надо было. — я вынул часы из коробки за ремешок.

Их выпуклое стекло красиво играло на солнце, появившемся на полном тяжелых облаков небе.

— Да как это не надо? Мы ж общими силами расправились с Гришковцом и Рыковым. А премию, выходит, только мне? Ну нет. Я захотел, чтобы какая-то ее часть и тебе перепала. Вот, решил, что в виде часов это будет лучше всего.

— Спасибо, — сказал я.

А потом я быстро завел их, подвел время, по подсказке старого тренера, ну и надел на запястье. Надел как привык — по-солдатски. Еще с армии научился я носить часы циферблатом внутрь. По-другому мну было просто неудобно.

— Ну как, нравится? — спросил Константин Викторович.

— Нравится, — ответил я и спрятал миниатюрный циферблат часов в рукав своего пальто.

— Ну, поехали тогда. Держись!

— Чего ты тут блины раскидал⁈ — Крикнул Марат.

— Не шуми, я тут занимаюсь, — Строго глянул на него Дима Чирков.

Я отошел от подхода на толчковый швугн. Мое место тут же занял Матвей, однако сразу не стал подходить. Заинтересовался чужой перепалкой.

Между Маратом и Димой с самого дня, когда Кайметов вернулся, чувствовалось напряжение. Все видели, как борется они за лидерство, обращая на себя внимание своей компании. Дело усугубилось последним поступком Димы, когда он открыто присоединился ко мне, чтобы заступиться за Гришу.

Если раньше Марат держался с ним так, будто он его просто терпит, то теперь стал относиться к мальчишке откровенно враждебно. Остальная компания, как ни странно, быстро перепила настроение Марата. Над Димой стали подшучивать. И хотя шуток мальчишка обычно не спускал: отвечал колкостью, а иногда и задирал шутников, я понимал, что мало-помалу отдаляется он от ребят, с которыми сначала хотел подружиться.

Теперь же, вот, дошло и до откровенной ссоры: Марат споткнулся о блин, который лежал у штанги. Ребята меняли их, чтобы выставить нужные веса, и те из дисков, что были пока не нужны, оставляли у помоста.

— Бестолковщина, — прошипел Марат. — Смотри, куда кидаешь! Люди тут ходят!

— А ты че ко мне цепляешься? — Выпятил грудь Дима.

— Э! Вы че? — Вмешался дядя Костя, заметивший перебранку. — Кулаками не намазались? Может вас обоих в бокс отправить? Дам дурачины похлеще есть. Щас обоих научат, как задираться! Кайметов, вот ты. Ты че тут забыл?

— За лямками иду, — буркнул Марат.

— Ну так иди! У тебя тяга, совсем на другом помосте! А ты, Чирков, подбери блины. Положи их поближе к резине.

Мальчишки глянули друг на друга, словно злобные зверята, но послушались тренера.

— Костя! — Заглянул вдруг директор в спортзал.

— Оу! Чего, Алексей Владимирович?

— Иди сюда! По тебе приказ пришел из общества! Ознакомься под роспись!

Дядя Костя глянул на меня мельком. Взгляд его был радостным и теплым. Я понял, что пришел приказ о назначении его в тренерский состав нашей сборной. Как ни крути, а Константин Викторович был горд, что ему доверили работать с юниорской группой.

— Итак, ребзя! — объявил он громко. — Работаем по расписанию сегодняшней тренировки. Я приду через пять минут.

Он отправил строгий взгляд Диме с Маратом. Добавил:

— И не безобразничать мне тут!

Когда он вышел, Марат тут же стал цепляться к Денису.

— Ты че самый умный, что ли? — заносчиво сказал ему Кайметов. — Думаешь, раз метишь в сборную, тебе все можно?

— Да чего тебе от меня надо? Чего ты прицепился⁈

Ребята снова заспорили, и к ним потянулись остальные, кто не был занят на снарядах. Тренировка мало помалу срывалась. Некоторые парни, кто занимался, стали доделывать абы как. Спешили присоединиться к сборищу, загустевшему вокруг Дениса с Маратом.

— Глядишь, щас подерутся, — сказал Сережа обыденно.

— Ну-ка, щас я им обоим по шее дам, — запальчиво проговорил Матвей, отошедший от штанги.

— Надо вмешаться, — не мешкая, я направился к ребятам.

Не успел я подойти, как зацепившиеся словом за слово Марат с Димой, внезапно сцепились уже по-настоящему.

— Э! Ну! — Ворвался я в кольцо ребят, застывших от внезапности, — Ну-ка! Прекращайте!

— Ты че, сдурел⁈ — Кричал Дима, — ненормальный!

— Я тебе покажу! Думаешь, хозяином заделался⁈ — Отвечал ему криком на крик Кайметов. — Что зал твой, мол, где хочу, раскидаю⁈

Я влез между ними, оттолкнул более агрессивного Марата.

— Ты че, Медведь⁈ — Вылупился на меня он. — Снова лезешь, куда не простят⁈

— Помнишь, че в прошлый раз было, когда мы сцепились? — Невозмутимо спросил я.

Марат нахмурил густые брови. Несознательно тронул зажившую руку.

— Вот не разводи тут безобразие. Ни то снова плохо кончишь.

— Посмотрим, кто из нас плохо кончит на этих соревнованиях, — прошипел Марат.

— Ну-ну. Поговори мне еще, — напер я на него грудью.

— Э⁈ Чего вас, на пять минут оставить нельзя⁈ — Крикнул появившийся тренер.

Ребята тут же встрепенулись. Все как один глянули на вошедшего Константина Викторовича.

— Ну-ка быстро по снарядам и работать! — Злее, чем обычно крикнул он.

Удивленные непривычной реакцией тренера, ребята стали расходиться.

Марат наградил меня хмурым взглядом и направился к дальнему помосту, где делал тягу еще с несколькими ребятами.

— Чего у вас тут произошло опять? — спросил тихо тренер, когда ребята разошлись.

— Ай, — я отмахнулся. — Кайметов бесится. Так. Пустяки.

Константин Викторович грустно покивал. На нем просто не было лица. А ведь к директору уходил он счастливым и довольным человеком. Я знал, что детская перепалка не могла так расстроить дядю Костю.

— Чего у вас случилось? — Спросил я.

Константин Викторович украдкой оглянулся. Проверил, что ребята заняты и никто им никак не интересуется.

— Пришел приказ с общества, — начал он. — Меня не берут в тренеры сборной.

Глава 15

— Не берут? — Удивился я. — Это как же?

Константин Викторович грустно засопел.

— Да приказ был не на назначение. Выговор мне вынесли за пьянство.

— Что? Какое пьянство?

— Я сам ничего не понимаю, — пожал плечами тренер. — Директор мне сейчас рассказал, что в обществе как-то узнали про тот случай… Ну…

Дядя Костя явно смутился. Видимо, говорил он про тот самый раз, когда Рыков его застукал в собственном кабинете за бутылкой. Да только мне казалось, что это уже вопрос решенный. Что Константина Викторовича уже за это наказали замечанием. Директор сам же и наказал! А тут вон оно что?

Конечно, как и любой другой мужик, дядя Костя выпивал время от времени. Однако что б на работе, такого за ним в последние месяцы не замечалось. Да и раньше тоже. Ведь в прошлый раз душевные переживания заставили старого тренера напиться. А теперь он почти всегда прибывал в приподнятом настроении. Предвкушал, как будет работать со сборной, как будет готовить ее к большим соревнованиям между спортивными обществами.

— В приказе написали, что основание — должностная записка какая-то, — пробурчал дядя Костя. — Какая? Кто ее отправил в общество? Ну и на основании этого приказа директор распорядился на выговор… Да и утвержденные списки пришли по тренерам. Меня там уже и нету.

— Это какая-то глупость, — покачал я головой. — Ведь нельзя же дважды наказывать за один и тот же проступок.

— Вот и мне интересно, в чем тут дело.

— Пойдемте в контору. Вот завтра после уроков прямо. Я с вами схожу.

Константин Викторович совсем поник, сухо сплюнул.

— А что мне там сказать? И кому? Все документы уже подписаны.

— Кем? — Нахмурил я брови.

Дядя Костя на миг задумался.

— Не знаю я, кем. Не глянул. Как-то меня эта новость сбила с панталыку. Да так, что я приказ, как сквозь пелену читал.

— Нужно сходить в общество.

Дядя Костя поджал губы, сложил на груди руки и задумчиво уставился на серую погоду, стоявшую за окном.

— Пойдем.

— Но надо сначала узнать, кто подписал приказ. Мне кажется, это дело рук первого зама, — сказал я. — Он же Гришковца покрывал, разве не?

— Ходили такие слухи.

— Что-то, кажется, мне, что слухи эти очень правдивые. Надо разобраться. Несправедливый этот приказ, — отрезал я. — Это выходит, что дважды за одно и то же вас наказали. Давайте попробуем поговорить на этот счет с председателем. Я думаю, он поможет разобраться. Пусть отменит этот приказ.

— Ладно, Вова, — раздумав полсекунды, сказал дядя Костя. — Давай, наверное, дальше тренироваться. У нас еще много сегодня дел.

— Ну и чего ты тут сидишь? — Спросил я у Гриши.

Мальчик, устроившийся на деревянной лавке школьного двора, вздрогнул. Поднял на меня взгляд. Казалось, хотел он было что-то сказать, но не ответил. Тогда я подсел с ним рядом.

Гриша не спешил отвечать. Он только уставился на белое маленькое здание уличного туалета, стоящее на том конце, через стадион.

— Там эти ошиваются, — буркнул он.

— Кто?

— Ну… Дружки Коваля.

— Ты побоялся идти на остановку, потому что они там?

Гриша снова не ответил. Стыдливо уставился себе под ноги.

— Пойдем, я тебя проведу, — сказал я.

— Вот зачем ты это делаешь? — Вдруг сказал Гриша. — Мы ж с тобой враждовали. Я ж тебя тогда подставил, бойкот тебе объявил. А ты за меня заступаешься.

— Почему ты тогда наврал про то, что я украл деньги? — Спросил я, в общем-то, зная ответ.

— Испугался, — помолчав пару мгновений, сказал Гриша. — Испугался, вот и сплоховал. Знаешь, как мне стыдно за себя тогда было? Каждый день было стыдно ну и я…

— А если было стыдно, почему пошел к этим, чтобы они меня побили?

Гриша застыл на полуслове с открытым ртом. Потом громко сглотнул. Встал.

— Я пойду. Уроки еще делать и…

— Сядь. Не съем я тебя.

Мальчик медленно опустился на лавку. Поставил портфель под ноги.

— Сказать, почему я заступился за тебя? — Спросил я.

Гриша медленно кивнул.

— Я заступился, потому что не выношу несправедливости. А бить тебя целой гурьбой — это не справедливо. Деньги с тебя доить — не справедливо. Заступился потому, что решил — ты себя и сам достаточно наказал.

— Наказал, — согласился он. Потом вздохнул.

Кажется, моя откровенность и Гришу наставила на правильный лад. Видя, что я открыт, мальчишка и сам стал открываться в ответ.

— Если бы я знал, что так все выйдет, — сказал он. — Если бы все можно было вернуть назад, я бы никогда так с тобой не поступил. Никогда бы не струсил признаться, что потерял деньги.

— Все вернуть назад так просто уже нельзя, — сказал я. — Но можно не повторять старых ошибок.

— Да и тогда, когда все случилось у церкви, — продолжал Гриша, — после того раза я был на тебя страшно злой. Ну и с Егором был давно знаком, еще с яслей. Пошел я к нему за помощью, и тот обещал, что Коваль за меня заступится. Поверил я ему, дурак. А как увидился с Коволем, тот сначала, мол, поможем, но не бесплатно. Я тогда копилку свою и разбил, принес ему денег. А после… После началось…

— Стали тебя трясти.

— Ну да.

Гришины губы задрожали. Он быстро заморгал.

— Прости меня, Вова, — сказал он тихо. — Глупый я был. Глупый и злой. Я, наверное, плохой человек. Вот и вся недолга. Наверное, это хорошо, что со мной сейчас никто не дружит. Что все меня стороной обходят. Поделом мне.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Улыбнулся я.

— М-м-м?

— Раз уж ты понимаешь, что натворил глупостей, что сам виноват во всем, что с тобой случилось, значит, это уже шаг к тому, чтобы исправиться.

Гриша улыбнулся, но почти тут же задавил улыбку. Посерьезнел.

— Ну ладно, пойдем, — встал он.

— Не забоишься? — Я указал взглядом на белое пятно общественного туалета.

— Ну вот, забоялся в прошлый раз, — ответил Гриша решительно. — И ничего хорошего из того не вышло. Я только и сам вляпался в неприятности, и много, кому бед доставил. Хватит уже бояться.

— Ну тогда пойдем на автобус, — я тоже встал.

Константин Викторович подошел к кабинету председателя, постучал в дверь, потом подергал ручку. Кабинет был закрыт.

— Нету, что ли? — Удивился он. — А куда ж он делся?

— Может, уехал по каким-нибудь делам, — сказал я.

— Так, надо выяснить, — задумался дядя Костя. — Наверное, так. Давай я схожу в канцелярию, порасспрашиваю, может он здесь где-то, в конторе ходит.

— А я тут останусь. Может, вернется.

— Давай. Ну все. Я пошел.

С этими словами дядя Костя отправился направо по коридору. Я же присел на лавку, стал ждать. Глянул на свои новые часы. Времени подходило почти четыре. Внезапно я услышал на лестнице шаги.

Мужчина, офицер, судя по форме, поднялся в коридор. Он был довольно молод. На вид я бы мог дать ему лет тридцать пять. Высокий, крепкий, гладко выбритый, он осмотрелся, широким шагом направился к кабинету директора. Когда постучал и дернул за ручку, задумался.

— Нету? — Спросил он у меня.

— Нету, — пожал я плечами.

У гладко выбритого мужчины были широкие скулы, большая волевая челюсть и некрасивый нос-картошка. Маленькие, но добрые глаза смотрели внимательно, со снисходительной добротой, с которой взрослый смотрит на ребенка.

— Тоже ждешь председателя? — Спросил офицер. По звездочкам на погонах я понял, что он был капитаном.

— Тоже жду.

— Один?

— С тренером.

— А. Разреши присесть?

— Разрешаю, — улыбнулся я.

Офицер тоже ответил улыбкой и сел рядом, на лавку. Снял фуражку.

— Как тебя звать? — Спросил офицер.

— Володей. Володя Медведь.

— Медведь? — Хмыкнул мужчина. — Это что ж, фамилия такая?

— Фамилия.

Капитан задумался. Потом выдал:

— А не тот ли самый Медведь? Знавал я одного такого. Сережа Медведь, спортсмен был. Работал с моим старшим братом на машиностроительном.

— Это мой Отец.

— Вот как, — он по-доброму хмыкнул. — И как он поживает?

— Погиб полтора года назад. В аварии.

Капитан потемнел лицом. Нахмурил очень белые, едва заметные на лице брови.

— Прими мои соболезнования, Вова.

— Спасибо.

— А меня зовут Сашей. Будем знакомы.

Офицер протянул свою большую ладонь, и я пожал ее.

— Ого, — он улыбнулся. — Крепко жмешь. Ты, я так понимаю, спортсмен?

— Штангист.

— Вот как. Я, знаешь ли, тоже спортсмен. Греблей занимаюсь.

— Вы местный? — Заинтересовался я.

— Нет, из Москвы. Я воспитатель в Московском суворовском. Приехал на малую родину по важному делу.

Я заметил, что, проговаривая эти слова, капитан поменялся в лице. Его светлые, открытые глаза вдруг погрустнели. В них появилась какая-то тяжесть. У меня сложилось впечатление, что над офицером довлеет какая-то личная беда. Однако какая именно я спрашивать не стал.

— А ты тут чего? — Поторопился он спросить, видимо, не желая вдаваться в свои личные подробности.

— Моего тренера, Константина Викторовича Перегудина, несправедливо отстранили от тренерства в юниорской сборной. Вот я и помогаю ему разобраться, что да как.

— Ты помогаешь? — Он хмыкнул. — Смелый парень.

— Мы с дядей Костей постоянно друг другу помогаем.

— Это правильно. А почему его решили отстранить?

— Наговаривают на него, — пожал я плечами. — Есть тут, у нас, в обществе кое-какой недоброжелатель. Ну вот он палки в колеса и вставляет.

Я кратко рассказал Капитану про историю с дядей Костей. Пояснил, почему он в прошлый раз напился на работе. Что было это от серьезных душевных переживаний, но в остальное время Константин Викторович такого себе не позволяет.

— И давно ж это случилось? — Спросил капитан.

— Несколько месяцев назад. дядя Костя — отличный тренер. Не заслуживает он, что б из-за такое пустяка его снимали.

— М-да… В жизни всякое бывает.

Снова на лестнице зазвучали шаги. Сначала я подумал, что это возвращается дядя Костя, но когда в коридор поднялся председатель Крылов, капитан встал.

— Саша? — Удивился Михаил Ефимович. — Ты, что ли?

— Здорова, дядь Миш, — улыбнулся капитан.

Председатель поспешил к нему, и мужчины крепко обнялись. Потом Крылов стал старательно трясти могучую руку Александра. На фоне крупного офицера, невысокий и худощавый председатель казался еще меньше, чем был на самом деле.

— Ты ко мне?

— Да, зашел повидать. Дома вас не найдешь, вот и решил заглянуть на работу.

— Тебя отпустили до Ани? — спросил председатель, и капитан вдруг снова погрустнел.

— Угу.

Погрустнел и председатель.

— Ну ничего. Нормально с ней все будет. Теперь уже самое плохое позади.

— Главное, чтоб заходила сама.

Все это время, казалось, председатель меня совершенно не замечал. Да и я не спешил сейчас вмешиваться в их с капитаном приветствие. Спешить пока что было некогда. К тому же Крылов заметил меня сам.

— Вова? Привет. А ты чего тут сидишь?

— Вас жду. Мы с дядей костей вместе. Он ищет вас по всей конторе.

— А. А что у вас за вопрос?

— По поводу того, что его из приказа по сборной убрали.

— Убрали? — Нахмурил брови Крылов. — Че-то я такого и не слышал. Как это, убрали?

Я встал.

— Ну, пойдемте. Сейчас все вам и расскажу.

— Ты надолго? — Спросил председатель у капитана.

— Да так. На пять минут.

— Ну погоди, Вова, — обратился ко мне председатель. — Сейчас мы с Сашей быстро…

— Мальчик пришел первым, — сказал Александр.

Директор беспокойно глянул на меня.

— А! Вот вы где! — Прибежал с другого края коридора запыхавшийся дядя Костя. — А я вас обыскался…

— Все в сборе, значит, — кисловато заметил председатель. — Ну лады. Пойдемте.

— Дядь Саш, — вдруг обратился я к офицеру по-простецки.

— А? Чего, Володь?

Казалось, председатель с дядей Костей даже удивились такому моему обращению. Молодой капитан не удивился. А у меня, между тем, возникла одна идея. Идея о том, как этот внезапный офицер может нам с дядей Костей помочь в нашем деле.

Глава 16

— А можно спросить у вас одного совета? — Сказал я.

Александр, заинтересованный моим вопросом, приподнял бровь. Дядя Костя и председатель переглянулись. На их лицах тоже играла легкая заинтересованность.

Дело было вот в чем. Мой отец, ведь тоже был офицером. У них в части не раз и не два бывало, что кто-нибудь из офицеров забарагозит.

Вспомнил я тогда одну историю, что рассказывал мне отец, будучи уже полковником и командиром части. Призвался к ним в часть, в медицинскую службу, один молодой хирург. Фамилию и имя я его позабыл, но был он лейтенантом. Ну и повздорил как-то с местным прапорщиком. Сильно повздорил.

После начались у того лейтенанта проблемы по службе: то медикаменты запаздывают, то антисептиков нету. Отец рассказывал, что это проказничал прапорщик. Да только по документальной части было к нему не подкопаться. Да и сам он руками разводил, мол, у меня все чисто.

А потом еще у лейтенанта и в семье проблемы начались: закапризничала жена. Не нравилось ей жить в военном городке. Короче, напился на службе лейтенант, ну а прапор, не будь дурак, об этом тут же доложил отцу. И казалось бы, все тут ясно: лейтенанту нужно втык вставить, выговор вынести серьезный. Да только отец, зная, что молодой врач — профессионал, хороший хирург, повременил с этим делом. Собрал он товарищеское заседание из ближайших офицеров, вызвал на него и лейтенанта, и прапорщика.

Там все это дело подробно и разобрали. Выслушали обе стороны конфликта. Ну и что? Разрешилось все не в пользу хирурга. Лейтенанту только пальчиком погрозили, а прапора так прочихвостили, что он позора не выдержал. Перевелся в другую часть.

Вид молодого капитана меня и навел на такую мысль: если уж документы подписаны, почему не подтолкнуть председателя к тому, чтобы устроить вот такой вот «товарищеский суд». Вот на нем уже все и разберутся, что к чему.

— Можно, — с улыбкой кивнул капитан.

— Скажите, а бывает у вас, что кто-нибудь из офицеров воспитателей сильно проштрафится?

— Конечно, бывает, — рассмеялся капитан. — Однажды я сам очень проштрафился.

С этими словами он по-доброму глянул на председателя. Добавил:

— Михаил Ефимович эту историю знает.

— Какую? — Заинтересовался я.

Взгляд Александра сделался вдруг мечтательным и задумчивым. Капитан явно обратился к своим далеким воспоминаниям.

— Пять лет назад, когда был я старшим лейтенантом, — начал он. — Пришла к нам в училище молодая учительница немецкого языка. Красавица, умница, комсомолка. Одним словом — чудо, а не девчонка. Ну и я, тогда еще холостой офицеренок, приметил ее. Стал ухаживать. Да только наш инструктор по физподготовке тоже приметил. Ух и поссорились мы тогда с ним. Знатно, ничего не скажешь. Да еще прямо в училище.

— Ну и чем все это кончилось?

— Начальник позвал нас с ним, позвал офицеров, самых авторитетных, ну и вправил нам обоим мозги. Не стал он выносить сор из избы. Наказывать нас лишний раз. Сказал, мы сами себя наказали, вот так вот опозорившись. Ну, был он прав.

— А что с той учительницей стало? — Спроси с улыбкой дядя Костя.

— Женой она моей стала, — рассмеялся капитан.

— Так. Ничего я не пойму, — председатель потер высокий лоб. — Это мы сейчас все к чему?

— Да так, ни к чему, — хитровато улыбнулся я. — Интересно просто стало.

— Ну тогда ладно. Пойдемте и поговорим по существу проблемы.

— Может, вы с ними? — Глянул я на капитана.

Тот смутился.

— Ну, лезть в чужое дело, мне кажется, не очень хорошо.

Председатель с дядей Костей глянули на меня удивленно.

— Я подумал, нам бы чужой взгляд не помешал бы. Трезвый, не заинтересованный. Со стороны, так сказать, — ответил я на их вопросительные взгляды.

Капитан пожал плечами.

— Ну, если никто не против, то и я не против.

— Пойдем уж, — вздохнул председатель. — Чего ты, Саша, будешь тут один, в коридоре сидеть?

Председатель полистал бумаги, которые ему принесла секретарь по его звонку. Бумаги были кальками приказов, выписанных на дядю Костю.

— Есть тут докладная записка, — сказал он. — анонимная. Есть приказ на выговор за пьянство. Вот, постановление из отделения школы высшего мастерства о замене состава тренеров.

— Мне нашли замену? — Дядя Костя поерзал на стуле.

— Нет. Пока еще не нашли.

— Тут до соревнований осталось всего ничего, — посетовал тренер. — А у них такие перестановки!

— А кто составил приказ? — Спросил дядя Костя.

— Подписан он руководителем отделения школы мастерства, — сказал председатель.

Вот значит как. Выходит, первый зам себя неплохо оградил. В официальных документах он никак и нигде не числился.

— М-да… Ситуевина, — председатель снова потер лоб. — Неприятность вышла какая. Да еще и прямо перед соревнованиями. Ну тут ничего не попишешь. Руководитель отделения действовал согласно инструкции. У тренеров-воспитателей за последние полгода не должно быть никаких нарушений трудовой дисциплины. А тебе, Костя, в самый последний момент прилетел выговор. Вот и сняли.

— Выговор по одной только докладной записке, — вздохнул дядя Костя. — А мне директор нашей спортивной школы ничего разъяснять не стал. Мол, раз есть проступок, надо наказать. Нито его самого накажут. Сказал, что пожурили его у вас, в спортивном обществе, когда узнали, что он за пьянство наказал меня простым замечанием.

Да уж. Как обычно, крайних не найдешь. Все старательно прячут свои хвосты, чтоб не схватили.

Председатель задумчиво нахмурился. Стал шелестеть бумажками, перебирая их и вчитываясь в текст отдельных документов.

— Если спросить меня, — начал он, — то дело какое-то мутное. Тут пока разберешься, пока концы найдешь…

— И соревнования уже начнутся, — докончил я.

Председатель вдруг стал еще более угрюмым от мысли, пришедшей ему в голову.

— Это прямо какая-то диверсия, — сказал он. — Будто кто-то прямо накануне важного события решил одного нашего тренера из строя вывести.

— Ну или не дать мне поучаствовать в создании сборной, — сказал дядя Костя. — Мне кажется, это все какой-то бюрократический фокус. Какой-то запутанный клубок.

Тут и я понял, к чему клонит тренер. А ведь и правда, фамилии первого зама в документах нигде не фигурировало. Докладная записка — анонимная. А руководитель отделения школы спортивного мастерства должен был принять какое-то решение немедленно. Ведь на носу отборочные соревнования. Вот и вышло так, что дядю Костю по надуманному выговору отстранили. Да только злоумышленник, видимо, и сам понимал, что если тут станут разбираться — все раскрутят и директору «Надежды» придется отменить приказ о выговоре. Да только будет уже поздно: соревнования к этому времени пройдут, а дядя Костя уже пролетит с должностью тренера сборной. Хитро, ничего не скажешь. Да только и мы можем быть хитрыми.

— Михаил Ефимович, — сказал я. — Вы же знаете, что дядя Костя — хороший тренер.

— Знаю, — кивнул он. — Но одного моего мнения мало. Тут еще есть у нас и руководитель отделения. Тут он решает, кто именно будет в тренерском составе.

— Вы его знаете, дядь Кость? — Спросил я.

— Нет, не знаю, — покачал тренер головой.

— Ну вот. Значит, не знает он, какой наш дядя Костя наделе. Для него он просто, какой-то пьяница.

— Ведь в приказе и в записке так и написано: за пьянство, — задумался дядя Костя. — Без какой-то конкретики.

— А нельзя сделать, как дядя Саша рассказывал? — С этими словами я глянул на Капитана, притихшего на стуле у стеночки.

Услышав свое имя, Александр пошевелился. Закинувший ногу на ногу, он поменял их местами, чтобы усесться немного поудобнее.

— Как сделать? — спросил председатель.

— Товарищеское заседание? — Тоже спросил капитан. — Вроде того, про которое я мальчику рассказывал?

— Да, — я кивнул, — чтобы не разбираться во всех этих бумажках. Ведь это ж долго. А если сразу все посмотрят на дядю Костю, поговорят с ним. Может, руководитель и изменит свое решение.

— Это экстренное заседание получается, — задумчиво произнес председатель. — Вроде как, внутренняя диверсия относительно тренерского состава произошла. Во всяком случае, я это так вижу.

— Целое ЧП, — рассмеялся дядя Костя.

— А почему бы и нет? — Пожал плечами председатель. — Вызову срочно замов своих, вызову руководителя из отделения, ну и тебя, Костя. Выступишь, ну и решим, как тут быть при конкретных обстоятельствах. Я вот, например, буду за то, чтобы тебя вернули в тренерский состав. Лично походатайствую об этом.

— Дядь, Кость, все нормально будет, все решиться в нашу пользу, — сказал я, когда мы вышли из конторы.

Константин Викторович все еще беспокоился. Был он хмурым и задумчивым.

— Председатель сказал, вызовет замов, — проговорил старый тренер. — Если все это дело рук первого зама Неминяйло, он будет против меня выступать.

— Зато председатель за вас, — улыбнулся я. — Да и обстоятельства, сами видите, подпирают. Скоро соревнования.

Константин Викторович вздохнул. Вернувшись к мотоциклу, дядя Костя заметил, что подспустило переднее колесо. Он полез в люльку, достал старый насос. Принялся качать.

— Давайте я, — сказал я, увидев, как обильная испарина выступила на лбу у тренера.

Тот улыбнулся, уступил мне место. Когда я подкачал колесо, и дядя Костя проверил его на упругость, то сказал:

— Вот теперь нормально. Ну, поехали.

Константин Викторович сел в седло. Я забрался в люльку и подал ему шлем. Внезапно нас окликнул уже знакомый нам капитан. Он как раз сходил по ступенькам конторы. Дядя Костя, собиравшийся топтать лапку стартера, расслабился. Опустился на сидение.

— Вот так дела у вас тут творятся, — с улыбкой сказал капитан, подоспевший к нам. — Интриги, как в кинофильме.

— Век бы мы эти интриги не видали, — махнул рукой дядя Костя.

— Ну, — покивал капитан. — Я чего хотел. А когда у вас будут соревнования? Нельзя ли поприсутствовать? Посмотреть хочу, как местные ребята соревнуются.

— Можно, — улыбнулся дядя Костя. — А чего ж нельзя то?

— А когда они у вас?

— В воскресенье, — сказал я. — Спортивная школа «Надежда». Приходите, конечно.

Пообещав обязательно быть, капитан распрощался с нами и ушел по своим делам.

Председатель назначил совещание на утро следующего дня, и я должен был узнать о его результатах, как раз когда дядя Костя приедет за мной, чтобы отвезти на тренировку.

Тренер очень нервничал по этому поводу. Я же был спокойнее. Почему-то, казалось мне, что все пройдет хорошо. Что под нажимом обстоятельств, дядю Костю оставят в составе тренеров.

Константин Викторович приехал за мной и, привычным делом, позвал за двор резким звуком мотоциклетного клаксона, я вышел уже готовый, со спортивной сумкой за спиной.

— Ну как оно прошло? — Поздоровавшись и забираясь в люльку, спросил я.

Козырек шлема бросал тень на лицо старого тренера, и сложно было сразу понять, какое у дяди Кости настроение. Когда он глянул на меня веселыми глазами, я сразу все понял.

— Оставили меня, — улыбнулся он. — Утвердили. Теперь я тренер сборной.

— Ну вот видите, а вы переживали, — сказал я с улыбкой. — А что первый зам? Что он говорил.

— А первого зама, Вова, — посерьезнел дядя Костя, — первого зама на заседании не было. Не пришел он, на болезнь сослался.

— Как-то это подозрительно. На награждении не был. На заседании — тоже. Будто бы он от нас прячется.

Ничего не ответив на это, дядя Костя только пожал плечами. Снова заулыбался.

— Хорошая у тебя была идея с этим собранием. Все решилось быстро и сразу. По-человечески. Без дурацких бумажек. Решили, что раз уж это единичный случай, а не систематическое пьянство с моей стороны, и выговор, и отстранение — это очень уж чрезмерные наказания получаются. Ну и отменили приказ о выговоре новым постановлением. Только старое замечание в силе оставили.

— Ну вот и хорошо. Значит, продолжаем готовиться к соревнованиям?

— Продолжаем, — кивнул мне улыбчивый тренер.

— Так это мы, получается, с тобой в одной весовой категории? — спросил Дима Чирков, когда подсел ко мне в раздевалку после взвешивания.

— Получается.

— Ты с какого веса начнешь свои первые подходы?

Отборочные соревнования нынче проходили в нашей спортивной школе «Надежда». Народу было море, в основном дети, готовящиеся соревноваться. Судили нас спортсмены-инструктора, работавшие в отделении школы спортивного мастерства. В жюри же заседали: руководитель отделения, его зам, ну и старший тренер нашей будущей юниорской сборной.

Спортзал вычистили от лишнего. Соорудили помост для выступающих. Поставили судейскую трибуну и лавочки для зрителей. Начало планировалось в час дня, хотя все пришли еще к девяти утра. До сих пор продолжалось взвешивание.

— Еще не знаю, не определился до конца, — слукавил я.

Так-то я уже знал, с какого веса я начну выступление. Да только знал я также и то, что Чирков будет дышать мне в спину. Фактически, судя по весовым показателям, что мы показывали на последних соревнованиях в проходке, мы с Чирковым оба претендовали на места в сборной. Зависеть будет все от того, как кто выступит. Возможно, сможем попасть вместе в нашу наилегчайшую весовую, а может быть, придется нам бодаться за одно и то же место.

К слову, похудевший и подокрепший Кайметов тоже опустился до нашей весовой. Полную силу за это время набрать он не смог, но прогрессировал быстро. Потенциал у него есть. Если раньше он работал в легком весе, теперь же будет вместе с нами, в наилегчайшем.

По его недовольному лицу было видно, что совсем он не рад такому развитию событий. Да только и отступать в силу своего характера Кайметов не хотел. Стремился выложиться на максимум и тоже попасть в сборную. Да только знал я, что вряд ли у него это дело выйдет. Если, конечно, не случится какое-нибудь чудо.

— А. Ну я тоже, — хитровато улыбнулся Чирков.

Я хмыкнул. Вот хитрец. Видит же своего главного конкурента. Понимает, с кем ему, скорее всего, придется бодаться. Ну и хочет выяснить, с какого веса я начну, чтобы подстроиться можно было.

Все же, в тяжелой атлетике и тактика важна: нужно знать, какой вес правильно будет поставить на подходе, как схитрить, чтобы обойти своих оппонентов. Иногда в таких «железных играх» счет идет на килограммы.

— А знаешь что, Вова, — вдруг сказал Чирков. — А я думаю, ты меня обойдешь.

— Да? А чего это ты так решил?

Он вздохнул.

— Просто ты парень крепкий. Я же помню, как ты на последней проходке выступил. Мне кажется, мне тебя не переплюнут. Вот я и решил, что, наверное, не буду сильно упираться. Не буду веса задирать. Пойду спокойно. Как получится, так получится.

— А я думал, ты хочешь в сборную.

— Хочу. Но выше головы же не прыгнешь, да?

— Зависит от того, как высоко ты можешь прыгнуть.

Чирков рассмеялся, хлопнул себя по бедру.

— Ну. Тоже верно.

Внезапно в раздевалку зашел Марат. Он, видимо, был только что после взвешивания, потому как надевал майку. Подойдя к своим дружкам, которые ждали его тут же, сообщил всем весовую:

— Легчайшая, — сказал он.

— М-да… Многовато нынче в этой категории народу, — Егор покосился на нас. — Много с кем придется соревноваться, чтобы пробиться в состав.

Он присел на лавку к своим, мальчишки защебетали о каких-то своих пустяках, кто-то пошутил, и все засмеялись.

— Ну что? Легчайшая? — Подошел ко мне Артемий.

— Ну.

— Не завидую, — подобному сказал он. — Я вот в легком весе. У нас народу получилось поменьше. Матвей и вовсе чуть-чуть до средней не дотянул.

— Ага, я булки последние два дня уплетаю, с маком, — похвалился он. — Думал, кинут меня в среднюю. Но не помогло.

— Зато наелся булок, — рассмеялся Сережа.

День был пасмурным, но спокойным. Осенний ветер стих, уступив место терпимой зябкости. Когда мы с ребятами решили сбегать в ларек за булочками, чтобы пообедать, Чирков, который куда-то исчез, как только появился Марат, окликнул меня из коридора:

— Вов, можно тебя на секунду?

Мы с ребятами, топая к выходу, обернулись.

— Вы идите, я сейчас, — сказал я.

Остальные вышли из школы, а Дима Чирков подошел ко мне.

— Чего? — Кивнул я.

— Дело у меня к тебе есть одно, — сказал он, немного помявшись. — Важное. Пойдем со мной в разминочную, пока туда народу не набилось.

Глава 17

— Какое дело? — Спросил я.

Чирков как-то помялся несколько мгновений, потом почему-то оглянулся.

— Важное, — повторил он.

У меня почти сразу возникло странное подозрение, что что-то тут не так.

— Чего ты, как шпион шифруешься, — приблизился Артемий. — Если тебе что-то надо, Дима, так и говори.

Чирков застыл в нерешительности. Потом все же сказал:

— Дело личное. Оно у меня именно к Вове.

— Ладно, иди с остальными, Тёма, — повернулся я к Артемию. — Я сейчас догоню.

Артемий с сомнением поджал губы.

— Ну если вдруг че, ты зови, — сказал он и пошел на выход.

Конечно, поведение Чиркова было странным, и это заставило меня насторожиться. Я решил, что буду начеку. К тому же вдруг у Димы что-то случилось? Все же он вступился за Гришу, когда нам нужна была помощь. В сущности, только поэтому я и согласился идти с ним.

Мы прошли по коридору. У волейбольного зала толпилась куча народу. Это продолжалось взвешивание. Весы и судьи, проводившие взвешивание, находились именно там, а вместе с ними и куча мальчишек, ждавших своей очереди.

Большинство из тех, кто взвешивание уже прошел, отпускали. Дети сидели в раздевалках, гуляли по территории. Некоторые ходили в ближайший продуктовый, чтобы перекусить перед началом основных соревнований. Все же многие не завтракали в этот день, стремясь попасть в более легкую весовую категорию, где можно было взять меньший вес и показать при этом лучший личный результат.

Как ни странно, это привело к тому, что самой объемной по людям оказалась именно легчайшая, в которой мы и выступали. Конечно, были ребята, стремившиеся и в легкую или даже среднюю. Там народу было меньше, и, как следствие, конкуренции тоже.

Правда, я не сильно переживал по этому поводу. Все потому, что я твердо знал: большинство ребят из легчайшей мне не конкуренты. Соревноваться по-настоящему мне придется с тремя-четырьмя парнями. И двое из них как раз Дима Чирков и Марат Кайметов.

Мы вошли в разминочную, которой, на время соревнований стал небольшой гимнастический зал.

В скромной, по сравнению с залом тяжелой атлетике, комнатке лежала дорожка матов, стояли гимнастические конь и козел. Всю дальнюю стену справа у окна занимала широкая шведская стенка с железными, прилаженными к ней турниками. С потолка свисала пара колец.

Ребята помладше, тоже тяжелоатлеты из легчайшей, игрались тут на матах. Когда мы зашли, трое или четверо ребят, смеясь, кувыркались на них через голову, становились в березки, боролись.

Чирков вдруг смутился, когда увидел детишек, которых видеть совершенно не ожидал. Мы застыли на входе, а дети, казалось, занятые своей игрой, не обратили на нас никакого внимания.

— Ну и че ты хотел мне сказать? — спросил я.

Чирков еще чуть-чуть помялся в нерешительности. Тогда я вздохнул и пошел к лавке, стоящей у окна. Чирков интуитивно последовал за мной и сел рядом.

— Да не стесняйся уж, раз притащил, — сказал я.

Входная дверь скрипнула снова. Мы почти разом глянули, кто же вошел. Это был Кайметов. Он сурово глянул на ребят.

— Чего вы тут творите? — Сказал он громко и строго.

Однако адресовано это было не нам. Мальчишки, что были, в среднем на год-два младше него, все как один застыли на матах. Удивленно вылупились на высокого Кайметова.

— Вы че балуетесь? Тут вам не ясли! — Зло прикрикнул на них Марат. — А ну, пошли отсюда!

— Да мы же ничего такого и не делали… — Несмело сказал один из ребят.

— Пошли, говорю!

Не успел я вмешаться, как все четверо юркнули в коридор, пряча от Кайметова взгляды.

После этого Марат пошел к нам, сел рядом с Чирковым.

— Пришел-таки, — сказал Марат. — А я думал, Димка тебе не уговорит.

— Ты не сказал, что твое дело — это Кайметов, — недовольно сказал я Диме и встал.

— Ну, куда ты, Медведь, — поторопился остановить меня Марат. — Да не бойся ты. Мы с Димой тебя и правда по делу позвали.

Я глянул на Чиркова, но тот как-то виновато отвел взгляд.

— А я и не боюсь, — сказал я. — Просто не доверяю я тебе, Кайметов. Раз уж ты тут, значит, будет какая-нибудь гнусность.

— Гнусность? — Нахмурил свои черные брови Кайметов. — А тебе напомнить, кто в последний раз мне гнусность сделал? Кто мне руку поломал⁈

— Ты сам полез в драку, — покачал я головой, — и тут виноват только ты сам.

Кайметов тут же вскипел. Я видел, как заходили желваки у него на лице. Мне показалось, что он сейчас вскочит, что станет со мной ругаться, как это бывало и раньше. Да только Кайметов удивил. Он лишь помял сжатые в кулаки пальцы, расслабился.

— Да речь сейчас не о том, — выдохнул он успокаиваясь. — У меня к тебе совершенно другое дело. Верне… У нас.

С этими словами он бросил взгляд Диме. Чирков был сам на себя непохожим. Если раньше его можно было назвать выскочкой, то теперь, когда в группу вернулся Кайметов, Дима стал тихим и необщительным. Кажется, Марат как-то подмял его под себя. Возможно, сделал что-то Диме, после того как он помог нам отстоять Гришу. Правда о том, что они подрались, я ничего не слышал. Ну и Дима мне, само собой, ничего не рассказывал.

— И чего ж вы задумали? — Вопросительно кивнул я на Марата.

— Ты, наверное, и сам знаешь, что в нашей весовой категории нам мало кто соперник, — сказал Марат. — Считай, только между собой соревноваться и будем. Ну вот мы и подумали, что если так дела идут, то зачем нам соревноваться? Мы можем все, втроем, попасть в сборную. Только надо, чтобы результаты у нас сошлись. Чтобы шли мы ноздря в ноздрю по весам. Тогда всех троих возьмут.

Я хмыкнул. Дима поднял на меня свой виноватый взгляд. Казалось, его из-под палки гнали участвовать в таком Маратом плане. А план, между тем, был глупым донельзя. Марат и близко себе не представлял, как именно происходит судейство на соревнованиях по тяжелой атлетике. Потому он наивно полагал, что только в одном весе все дело. А между тем, судьи-рефери даже технику в упражнении могут учитывать. Ну а жюри, опираясь на их мнение, уже начисляет баллы спортсмену. Потому план Кайметова заведомо был обречен на провал.

— Не майся дурью, — рассмеялся я. — Лучше готовься выступать. Глупость — эта твоя задумка, и ничего больше.

Кайметов тут же нахмурился. Недовольно поджал свои темноватые губы. Дима удивленно водил взглядом от меня к нему.

— Не хочешь? Боишься? — Пробурчал Кайметов.

— Русским языком тебе говорю: не майся дурью, — потом я обратился к Диме: — Эх ты. Я-то думал, у тебя что-то случилось. А ты всего-навсего под Маратову дудку пляшешь. Ты это прекращай, Дима. Выступай себе спокойно. То, на что наработал, то и получишь.

С этими словами я пошел прочь из разминочной. Услышал, как Марат вскочил за спиной:

— Вот увидишь! Не пройдешь ты в состав, понял⁈ Уж я тебя подвину! Еще как подвину!

На эти его слова я ничего не ответил, а только снова хмыкнул и вышел в коридор.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич! — Объявили в микрофон. — На штанге сорок два килограмма!

Прошла жеребьевка, начался первый этап соревнований. Привычным делом это был рывок.

Большинство ребят из легчайшей топтались в соревновательных весах от тридцати до тридцати — тридцати девяти килограммов. Марат с Димой уже сделали свои первые подходы. Оба они вырвали по сорок килограммов, оставив большинство соперников за плечами.

Признаюсь, я тоже хотел начать с сорока. Да только посмотрев на их результаты, накинул себе два килограмма. Судя по лицу Кайметова, услышавшего, как объявили мой вес, такого он не ожидал. А если и ожидал, то надеялся, что этого не произойдет.

— Я тебя поддерживать не могу, Вова, — сказал мне перед подходом дядя Костя. — Сам понимаешь. Тут я уже не твой тренер. Тут мне нужно нейтральность соблюдать.

— Я знаю, — с улыбкой ответил я, стряхивая с рук лишнюю магнезию. — Ничего. Понимаю, что вы все равно за меня болеете.

— Болею, — кивнул он и тоже улыбнулся.

Я вышел из переполненной разминочной и направился в зал тяжелой атлетики. Народу тут было немало. По большей части среди зрителей были дети иногда с родителями. Заметил я и капитана Александра, чьей фамилии я не знал. Он, одетый в гражданское, сидел в середине зрительских мест и разговаривал с каким-то незнакомым мне мужчиной. Когда я вышел, капитан отвлекся, глянул на меня и приветственно кивнул. Я ответил тем же.

Странно, конечно, но на этих соревнованиях я почти не волновался. Почему-то у меня не было никакого сомнения, что я попаду в сборную. Не было сомнений, что смогу опередить всех своих соперников. Дело облегчалось еще и тем, что в жюри не было у меня в этот раз врагов.

Судьи-рефери, в основном молодые спортсмены-тяжелоатлеты, сидели на школьных стульях с беспристрастными лицами. Жюри, занявшие свои места за партами, о чем-то совещались.

Я взошел на помост. Встряхнул кистями, расслабляя руки. Потом взял штангу в замок, подсел, и резким движением вырвал вес. Штанга пошла гладко, так как и полагается. Хотя не скажу, что было мне легко. Наоборот. Я взял, практически, собственный вес. Но крепкое, привыкшее к регулярным нагрузкам тело, слушалось как надо.

Штанга взметнулась по самой выгодной траектории, и когда я поднырнул под нее, жестко застыла над головой. Напрягая силы в ногах, я спокойно поднялся. Рефери почти сразу вскинули белые флажки.

— Вес взят, — спокойно сказал главный рефери.

Это был высокий и крепкий парень лет двадцати. Я слышал, что его зовут Иваном, и он выступающий атлет, а по совместительству и спортсмен-инструктор в нашем отделении школы мастерства.

Я опустил штангу, придержав ее, чтобы та не сильно отпрыгнула от резины. В зале раздались аплодисменты, и я сошел с помоста.

— Уверенно идешь, — сказал дядя Костя, встретив меня у зрительских трибун. — Не переживаешь, что ли?

— А что мне переживать? — Спросил я. — Нету тут ни Гришковца, ни Рыкова. Все сейчас идет справедливо.

— И правда, — сказал дядя Костя.

Следующее мое выступление было минут через десять. В этом промежутке выступал и Марат.

Ожидать своей очереди в разминочной я не стал. Сел на зрительскую лавку, к остальным ребятам. Там уже уселись Сергей, Матвей и Артемий. Тоже ждали они своих подходов к штанге. Их весовые выступали чуть позже, после нашей.

— Вызывается Кайметов Марат, — объявили в жюри. — На штанге сорок четыре килограмма.

— Вот это он скачет, — хмыкнул Матвей. — Резко вес поднял.

Я глянул в коридор. Дима, стоявший там, провожал Матвея непонимающим взглядом. Кажется, не сдержался импульсивный Кайметов. Стал со мной соревноваться.

Марат взошел на помост, взялся за штангу. А потом стал ее рвать. Увидел я, как, поднырнув под вес, Марат не удержал его. Штанга даже над головой не застыла. Едва только мальчик подсел, как рухнула она перед его носом. Марат застыл с таким лицом, как будто даже был удивлен неудачному подходу. Расширившимися глазами смотрел он на оброненный спортивный снаряд. Когда встал, принялся массировать запястье сросшейся руки.

— Вес не взят, — объявил судья-рефери, опуская красный флажок.

Кайметов плюнул сухо, что-то зло сказал, а потом спрыгнул с помоста, торопливо зашагал прочь, в разминочную.

— Поторопился рвать, — подметил Артемий.

— Ну да, — Сережа Кивнул. — Он, кажется, волнуется. Штанги боится.

Когда подходило мое время выступать, я тоже пошел в разминочную, чтобы чуть-чуть разогреться перед выходом. Когда зашел, увидел, как Марат, темный, словно туча, сидит на лавке. Как только появился я в разминочной, он вскочил, направился ко мне.

— Это все из-за тебя! — Закричал он зло, да так, что все, кто тут был, обернулись.

Даже Дима, сидевший чуть поодаль от Марата (видно, обиделся на него за выходку с весом), встал с лавки.

— Что, из-за меня? — Нахмурил я брови.

Глава 18

— Из-за тебя я не могу нормально выступать! — Крикнул Марат. — У меня теперь запястье слабое! Не держит вес!

Двое из его дружков, включая Егора, тоже были в разминочной. Они переглянулись и встали с лавок. Пошли к Марату, а потом застыли по обе стороны от него.

Кайметов же, напряженный как струна, стоял передо мной, сжимая и разжимая кулаки. При этом Марат не спускал с меня злого взгляда, да такого сурового, будто старался меня им напугать. Однако, мне было не страшно. А вот остальные ребята явно были напуганы реакцией Кайметова и не спешили вмешиваться. Они притихли, ожидая, как все разрешится.

— Я уже устал повторять тебе одно и то же, — вздохнул я. — Ты сам виноват во всем.

— Чего? Это ты мне ту травму нанес! Ты…

— Не в травме тут дело, — перебил я Марата, — а в твоем страхе. В себе ты не уверен. Боишься веса. Вот и не можешь его взять. А по поводу травмы… Спроси тут каждого, кто видел нас тогда. Все подтвердят, что ты сам полез в драку. Я тут не при чем.

— Я, веса боюсь? — Возмутился Кайметов и раздул ноздри своего крупного кавказского носа, — Это я-то боюсь⁈

— Ну ни я же? Короче, не мешай. Мне нужно сосредоточится перед выходом. А ты только отвлекаешь.

Я хотел было пойти вон из разминочной, но Кайметов остановил меня, схватив за плечо. Я немедленно откинул его руку. Не позволил прикасаться к себе постороннему. Остальные дружки Кайметова тут же подскочили с двух сторон, окружая меня.

— Ты подраться хочешь? — Кивнул я на Марата.

— Да ты ж струсишь, — хмыкнул он.

Однако во взгляде пацана читалась какая-то легкая неуверенность. Он даже попытался спрятать ее от меня. Именно поэтому зрачки Марата пару раз скакнули в сторону, разрывая прямой зрительный контакт. Попросту говоря, он не выдержал моего взгляда. Но, стоит отдать должного, вида этому не подал.

— Я? Еще чего, — ухмыльнулся я так неприятно, как только мог. — Ну давай подеремся. Прямо сейчас. Один на один. Но только тогда оба вылетим с соревнований. Ты сейчас сам себе губишь результат, который у тебя может быть.

Кайметова явно разозлили мои слова. Он стал, не отрывая взгляда, смотрел мне в глаза. Под кожей его лица перекатывались челюстные мышцы. Едва слышно поскрипывали зубы. Однако, видимо, помня прошлую нашу драку, Марат не решался напасть. И ему было за это стыдно. Я понял это потому, что, перед тем как ответить, он едва заметно поджал губы в нерешительности.

— Мы с тобой еще поговорим. Теперь за тобой должок, — недобро сказал Марат.

— После соревнований подходи. Милости просим, — холодным тоном ответил я.

Из небольшого колокола, висевшего в коридоре, донеслось:

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич.

— Пора мне. Пропустите, — сказал я.

Егор и второй дружок Марата уставились на своего лидера, ожидая немого приказа. Марат отступил, и они сделали то же самое. Когда я пошел на выход, то чувствовал злой взгляд мальчишек, шарящий у меня по спине, затылку, плечам.

— На штанге сорок четыре с половиной килограмма! — Объявил руководитель школы спортивного мастерства со своего места в жюри.

Я запрыгнул на помост. Сейчас передо мной лежал вес, который брать я еще не пробовал. На проходке выходило у меня взять сорок килограммов. За плечами остались сорок два.

Не скажу, что прошлый вес был слишком сложным для меня. Я чувствовал в себе резерв, который могу еще использовать. Это я и собирался сделать.

Готовясь к подходу, я окинул зал. Увидел, как Матвей, с лавки, где сидели мои друзья, показывает мне большой палец, мол, нормально все будет. Увидел я также капитана, внимательно следившего за моим выступлением.

Был там и дядя Костя. Он стоял у входа в спортивный зал, скрестив руки на груди. На грубом, краснокожем от многих лет под Кубанским солнцем лице, читалось настоящее беспокойство. Пусть всем своим видом на этих соревнованиях он показывал окружающим, как он сказал «нейтральность», но я все равно понимал — тренер волновался за меня.

Я опустился. Вставил спину, взявшись за штангу. Потом медленно выдохнул, ну и тут же втянул воздух. Снял штангу. Резким движением я направил ее к поясу, потом поднырнул.

Если сначала вес казался мне не сильно значительным, то когда он обрушился на мое тело, я почувствовал сильнейшее давление: мышцы спины и таза задрожали; бедра стали неметь, когда напряженные мускулы застыли, держа свалившуюся ношу.

Тем не менее я вовремя вставил локти, удержал штангу над головой. Тревожным был лишь один звоночек: гриф заколебался, и чтобы он не рухнул за голову, пришлось немного податься вперед. При этом дельтовидная мышца правого плеча нездоровым образом заболела. Терпимо, но ее все же прострелило. Я не показал никому, что мне больно.

Вместо этого я напрягся всем телом и встал. Спустя секунды полторы, которые показались мне длиннее минуты, судьи-рефери вскинули свои белые флажки.

— Вес взят! — Крикнул главный судья. — Опустить!

Я скинул штангу. Привычным делом в зале раздались аплодисменты. Разминая плечо, я сошел с помоста.

— Красавец, — встретил меня дядя Костя. — Молодец. Хорошо взял.

Потом лицо его переменилось. Если сначала на нем отражалось спокойное облегчение, то теперь в глазах снова заблестели искорки беспокойства.

— Чего такое?

— Стрельнуло в плече, — признался я.

Я прекрасно понимал, что утаивать травму сейчас — это не лучшая идея. Все же, соревнования. И непонятно, как она отразится на дальнейшем выступлении. Правда, хоть плечо ныло, но не сильно. Я посчитал, что боль не должна помешать мне выступать дальше.

— Сильно?

— Не-а. Пойду схожу в травмпункт. Пусть дадут какую-нибудь согревающую мазь.

Дядя Костя одобрительно покивал.

— А что это ты? Плохо размялся? — Спросил он.

— Я? И что б плохо размялся? — Ответил я вопросом на вопрос.

— Ну да. Ну ничего. Бывает. Выступать же можешь?

— Еще как!

Я попросил у медсестры, что приехала к нам из городской поликлиники какой-нибудь мази. Та, естественно, предложила звездочку.

— Сойдет! — Сказал я.

Дальше пошло вот как. Последний свой, третий подход делал Марат. Мальчик, к моему удивлению, не опустил веса. Более того, он даже не оставил его прежним.

— На штанге сорок четыре с половиной килограмма! — Объявили перед выходом Марата.

Тот подошел и не взял вес. Штангу он подкинул едва до пояса. Дальше — побоялся.

— Вес не взят! — Объявил судья-рефери.

Черный как туча Марат сошел с помоста и быстрым шагом направился в коридор, что-то бормоча себе под нос.

Потом выходил Дима. Он взял сорок два, но штанга явно далась ему непросто. Об этом говорили напряженное лицо мальчика, когда он находился в седе, а так же то, с каким трудом он поднялся.

Подходило время моего последнего подхода на рывок. Я шел уверенно, и претендовал на первое место в этом упражнении. Дима Чирков был вторым, хотя и не так уверенно догонял меня. А претендентом на третье место стал мальчишка, оказавшийся темной лошадкой.

Парень, по имени Саша, тот самый, низкорослый, и, когда-то пухловатый. За последние полтора месяца он нормально скинул ну, попал в нашу весовую. Мальчишка одолел сорок два килограмма в своем последнем подходе на рывок и вырвался на третье место.

Когда я готовился к последнему своему выступлению, то не увидел Марата поблизости. В разминочной мальчишки не было. Не было и его дружков. Все они куда-то ушли. Зато в комнату зашел уже отстрелявшийся Дима.

— Молодец ты, — сказал он, скромно присаживаясь рядом. — Хороший результат показал. А у меня вот в последнем подходе вышло не очень.

— Это почему же? Вес ведь взят.

— Взят, — вздохнул Дима. — Да только штангу я на помост на радостях положил не аккуратно. Едва ли не бросил. Судьи объявили замечание. Мол, еще одна такая выходка и дисквалификация.

— Ну ты поаккуратнее, — сказал я, растирая побаливающее плечо.

— Слушай, а какой у тебя вес последним будет? Сорок восемь? Или подымешь до пятидесяти?

— Посмотрим, — пожал я плечами.

Правда, вес на последний подход был заявлен уже давно, и я не собирался его завышать. Нужно было оставить сил на толчок. Вот там может развернуться ожесточенное противостояние. К тому же я собирался поберечь поднывающее плечо.

— М-да… — Он вздохнул. — А на толчке ты как? Тоже не будешь дергаться, пойдешь также ровно?

— Посмотрим, — повторил я, но уже раздражение.

Я знал, что толчок, и является коронным Диминым упражнением. В нем он был лучшим в группе на последней проходке. Опережал меня на считаные килограммы.

— Я думаю, ты победишь, — заявил он как-то безапелляционно. — Слушай, а может не будет гоняться за весами? Пойдем с тобой также ровно. Я возьму второе место. Ты — первое. Зачем нам напрягаться лишний раз?

— Может, чтобы узнать, на что мы способны? — Хитро глянул я на Диму.

Он ответил непонимающим взглядом.

— Ну… Скоро будет большое первенство между обществами. Будет плохо, если ты получишь травму.

— А с чего ты решил, что я получу травму?

— Видел, как ты ходил к медсестре.

— Ты поменьше по сторонам смотри, побольше думай о соревнованиях.

— На помост вызывается… — Заговорили из колоколов.

Я встал.

— Ну, меня зовут. Я пошел.

С этими словами я вышел из разминочной.

— На штанге сорок восемь килограммов, — объявили из-за стола жюри.

Я снова поднялся на помост. Посмотрел на штангу.

«Сорок восемь килограммов, — подумалось мне. — В этом тельце я еще такого веса не рвал».

Хотя вес и правда был новым, я не чувствовал перед ним волнения. Не чувствовал страха. Правда, почти наверняка он придет, как только я стану рвать штангу. Тело снова может запротестовать, ощущая опасность наваливающегося веса. Правда, теперь мне не составит труда подавить этот страх силой воли, если даже он и правда появится.

Председатель жюри звякнул по настольному звонку, обозначая, что у меня осталось тридцать секунд для подготовки к упражнению.

Я по привычке встряхнул руками. Опустился и взялся за гриф. Привычная злая насечка впилась в кожу ладоней. А потом я почувствовал что-то неладное. Гриф был не в порядке.

Не мешкая, я выпустил его из рук, поднял правую, сигнализируя рефери, что что-то не так.

Судьи-рефери в недоумении замешкались. В жюри тоже стали переглядываться, не совсем понимая, что происходит.

— В чем дело? — Строго спросил молодой главный судья-рефери, — почему выпустил штангу из рук⁈

— Гриф неисправен, — сообщил ему я.

— Что? Как это неисправен?

Глава 19

— Не прокручивается, — сказал я громко.

Потом я продемонстрировал это рефери: стал крутить гриф, и железный шест, вместо того, чтобы вращаться во втулках, заставил всю штангу поехать на блинах немного вперед.

— Что за заминка? — Встал председатель жюри.

Ребята постарше, приехавшие из школы спортивного мастерства и работавшие сегодня техническими помощниками судей (они следили за весом на грифе и положением штанги, устанавливали на штангу вес), зашли на помост с обеих сторон.

Один из них опустился к грифу, попытался его повращать.

— И правда, — поднялся он. — Надо штангу под замену.

В Жюри дзинькнули настольным замочком, подзывая главного судью-рефери. Парень подбежал к столу, быстро посвящался с ними. Потом подозвал одного из ребят-технических помощников. Все вместе они стали тихо разговаривать.

В зале зарокотали. Я спокойно встал у штанги, ожидая, когда же в жюри распорядятся заменить штангу.

— Технический перерыв! — Объявил председатель жюри. — Пять минут!

— Это, видимо, после того как предыдущий атлет штангу бросил, — сообщил мне подошедший судья-рефери.

Высокий и крепкий парень, смерил меня взглядом. Поджал губы.

— Неприятно получилось, — заключил он. — Ну, ты подожди чуть-чуть. Сейчас гриф заменят, вес установят и подойдешь.

— Медведь! — Объявил председатель Жюри. — Ты пока свободен. Вызовем. Но далеко не убегай.

Покивав, я сошел с помоста. Пошел к коридору. Тут меня встретили дядя Костя.

— Сломался? — Спросил он.

— Угу. Не крутится.

— Плохо, — вздохнул он. — Штанга совсем новая. Директор ее под соревнования и берег. В зале на ней не занимались.

— Брак, наверное, — пожал я плечами.

— Однозначно. На ней и веса сегодня еще большого не было. Ну хорошо, что ты сразу, Вова, заметил. А если б она заклинила прямо посреди упражнения? Так и травмироваться недолго.

Я оглянулся. Пронаблюдал, как сломанный пустой гриф уносят, а заменяют его новым, видимо, самый свежим из тех, на которых занимались в зале. Ребята принялись быстро собирать вес.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге сорок восемь килограммов, — объявили в жюри.

— Плохая премета, возвращаться на помост дважды, — заметил дядя Костя недобро.

— Я в приметы не верю, — улыбнулся я.

— Ну и хорошо. Тогда с богом.

Когда я вернулся к весу и взялся за новую штангу, увидел серьезную разницу со сломанным грифом. Этот, хоть и был относительно новым, оказался, все же, не таким злым. Насечки на нем уже подзагрязнились от постоянных контактов с кожей атлетов. Это делало сцепление с ним не таким хорошим. Не критично, конечно, но все равно жаль. С новеньким грифом выступать всегда приятнее.

Когда дзинькали звоночком второй раз, обозначая, что времени на выполнение подхода у меня осталось не так и много, я вставил спину. Выдохнув, а потом набрав побольше воздуха в грудь, я снял штангу с помоста.

* * *

Марат, стоя у дверей спортзала, наблюдал, как Вова Медведь вырвал сорок восемь килограммов. Зал разлился овациями.

— Вес взят! Опустить! — Возвестил главный судья-рефери.

Марат сухо плюнул. Зараза… Что значили для него эти сорок восемь килограммов всего несколько месяцев назад⁈ Тогда он мог бы вырвать килограммов на пять больше, и даже не запыхаться. А что с ним твориться теперь⁈ Он даже боится сорока двух…

От мыслей о страхе веса Марату стало мерзко. Мерзко, потому что никогда в жизни он не испытывал подобного страха раньше. Казалось ему, что у него просто не может быть страха штанги. Вернее, даже на так. Марат испытывал этот страх и раньше, но всегда, каждый раз, он мог его преодолеть. А сегодня не смог.

Марат не понимал, почему так происходит. Не понимал, почему именно он бриться веса. Почему не может просто пересилить себя, как это было раньше?

Ум мальчика не мог понять настоящих причин. А были они, между тем, очень просты: большой перерыв в тренировках и существенная потеря формы. Будь Марат терпеливее, он бы чувствовал себя так же уверенно, как и раньше, всего через какой-то месяц, ну или полтора.

Однако Марат был нетерпелив по своей натуре. А еще злоблив. Всей душой он злился сейчас на себя, на злосчастную штангу, которой так боится теперь, на тренера Константина Викторовича, но главное, на Вову Медведя.

Марату казалось, что все, что с ним происходит — это Вовина вина. Именно из-за него Марат пропустил несколько месяцев тренировок, просидев со сломанной рукой. Это именно из-за него сняли Рыкова, заменив на бестолкового Перегудина, который не смог даже привести Марата в форму перед соревнованиями. Все всем был виноват Медведь. Марат желал ему неудачи.

Никогда в жизни мальчик не думал о том, чтобы когда-нибудь будет так сильно хотеть, чтобы кто-нибудь проиграл. Что в его простых мальчишеских мыслях появятся и мысли о ненависти к другому человеку. Естественно, Марат не рассуждал подобным образом. Он просто ненавидел. Ненавидел, и самому ему это казалось совершенно естественным и справедливым.

Но как? Как сделать так, чтобы Медведь остался с носом? Только этим и была забита головка Марата Кайметова.

Прошло минут сорок, и все участники завершили рывок. Жюри объявило перерыв между упражнениями. Сейчас штангу, доросшую до шестидесяти восьми килограммов, разберут и снова поставят минимальный вес, с которого начнется второй этап соревнования — точек.

Мальчишки разошлись кто куда: кто-то ждал в раздевалке, другие, в разминочной комнате. Многие ушли в соседний ларек, чтобы перекусить между упражнениями.

Сидя на лавочке, во дворе, Марат наблюдал, как ребята-тяжелоатлеты, присоединились к другим пацанам, и вместе теперь гоняли футбольный мяч по маленькому клочку стадиона. Они отделили свой кусочек футбольного поля четырьмя кирпичами, обозначив ворота обеих команд, и теперь беззаботно играли.

— Марат, пошли с нами? — Услышал он внезапно Егора, подошедшего сзади.

Марат обернулся.

— Мы в ларек идем, — заявил Егор. — Там щас все пончики с повидлой разберут. Так что надо побыстрее.

— Не хочу, — буркнул Марат в ответ.

— Да ладно. Пошли, ты чего?

— Сказал же, не хочу.

— Щас все без нас съедят, и…

— Говорю ж, отстань! — Зло крикнул Марат, и Егор даже испуганно заморгал от удивления.

— Ну… — замялся он. — Ну тогда я тебе куплю, хорошо? Может, тебе еще и лимонада…

— У тебя сигарета есть? — Перебил его Марат обыденно.

Егор удивился еще сильнее. Заозирался.

— Да ты чего?.. Не прямо в школе же… Унюхают же. Поймают и…

— Есть или нету?

— У Кости, вроде, была.

— Где Костя?

— Ну… С нами идет. В ларек.

— Позави ка его.

Когда Егор кликнул Костю, который тоже дружил с их компанией, Марат сообщил ему про сигарету. Мальчик сначала немного растерялся, но под тяжелыв взглядом Кайметова, согласился поделиться.

Вместо ларька они пошли в раздевалку, где Костя и вытащил из старого пластикового пинала, в котором хранил несколько сигарет, одну из них для Марата. Дал ему и спички.

— Попадешься, я ничего не знаю, — хмыкнул Костя тихо и ушел в ларек.

Марат пошел к туалету. Тут крутилась группка каких-то ребят, но их Марат не стеснялся. Сломав сухую палочку, он сделал из нее щипцы, взял в них сигарету и закурил, присев у беленой стены туалета.

— Ого! Большая!

— Когда подожжем?

— Ну, так я ж сказал, на пустыре, после соревнований.

Марат заинтересовался. Он глянул, что обсуждали ребята. Группка ребят из пяти, собралась вместе, в маленький кружок. Были все они не старше двенадцати лет. Марат встал, поплевал на бычок и отбросил сигарету.

Пошел к ним.

— Чего это вы тут удумали, а? — Спросил он, нахально втиснувшись в компанию.

Мальчишки перепуганно глянули на старшего для них Марата. Один из них, худощавый и черноволосый, держал в руках туго скрученный газетный сверток.

— Да вот… — проговорил мальчишка. — Дымовуха у нас. Хотим потом запалить.

— Дымовуха, говоришь? — пробурчал Марат задумчиво.

* * *

— Вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге пятьдесят килограммов.

Я встал со своего места на лавке.

— Ну, давай! Дерзай! — Хлопнул меня Матвей по спине.

— Это первый подход, — я улыбнулся. — Толкну нормально.

— Ну знаешь, бывает, что начинается мандраж, — усмехнулся Сережа. — Вроде и вес знакомый, а на соревнованиях всякое бывает. Вон, посмотри на Маратика. Два подхода завалила на рывке. Теперь ему уже в сборную не протиснуться.

— А я не переживаю, — пожал я плечами, уходя к помосту.

— Отстань ты от него, Сережа, — серьезно сказал Артемий. — Первое место в рывке в своей весовой у него уже есть. Чего ему переживать за толчок.

— А двоеборье? Чирков в своей весовой лучший в толчке.

— Ну вот. Вовке еще с ним бороться. А ты уже начинаешь…

Их спор я не дослушал до конца, потому что удалился от лавки, на которой мы все вместе сидели. Я Взошел на помост. Там меня встретила штанга с навешенными на нее двумя пятнадцатикилограмовыми блинами.

Пятьдесят килограмм. Для ребят моего возраста это некий знаковый вес. Все же, не хухры-мухры. Больше, чем одного себя подымаешь. Однако для меня это был только начальный подход.

Дима Чирков, о котором говорили ребята, уже сделал свой подход. Я был за ним следующий. Пятьдесят килограммов он толкнул удачно и даже легко. И это давало надежду на интересное противостояние.

Все же, в рывке, у меня было однозначное лидерство, и я не чувствовал никакого азарта состязаний, какой накатывает, когда борешься с серьезным противником. Даже борьбы с самим собой я не чувствовал. А ведь она, эта борьба — неотъемлемая часть жизни любого атлета, особенно штангиста.

Однако, во время рывка, я находился в полной уверенности, что возьму все заявленные веса. Так и вышло. Соревнования шли спокойно и ровно. Признаться, стали они казаться мне даже скучными в определенном плане. Ну а, с другой стороны, я чувствовал спокойную уверенность в своей победе. Чувство этого превосходства тоже грело душу.

Я опустился к штанге, взял прохладный гриф в свои натертые магнезией ладони. А потом вставил спину, готовясь к снятию.

Когда протяжный звонок раздался из коридора, я сразу не понял, в чем дело. Казалось, никто не понял. Зрители зарокотали, когда звонок, звучавший, точно как школьный, даже и не думал прерываться.

В жюри стали переглядываться и шептаться. Судьи-рефери закрутили головами.

А потом завхоз ворвалась в спортзал и зычно закричала:

— Пожар! Горим!

Почти сразу началась суматоха. Дети повскакивали со своих мест. Поднялось все жюри.

— Дым в раздевалке для девочек! — Взвизгнула завхоз, решив, видимо, что она была недостаточно убедительно.

Я встал от штанги.

— Внимание! — Громко сказал вдруг председатель Жюри, когда раздались первые крики паники, — Никому не паниковать! Детям построиться подвое и покинуть помещение спортзала!

Глава 20

— Я сказал, выстроится по двое! — Кричал председатель жюри. — Выстроится в строй и…

Он кричал и раздавал команды. Ребята быстро, без паники встали и собрались в очередь, которую немедленно стали выводить парни постарше. Я тоже соскочил с помоста и вклинился в общий поток.

Когда попал в коридор, увидел, как сильно там дымит. Клубы густого серого дыма заполнили все пространство спортивной школы от волейбольного спортзала до самой мужской раздевалки. Казалось, воздух вокруг загустевал, когда дым все сильнее и сильнее распространялся всюдуг. Даже у зала тяжелой атлетики появилась плотная дымка, сквозь которую уже тяжело было пробиться взгляду.

Я почти сразу почувствовал, как засвербило в носу от дыма. Потом стало щепать глаза, и неприятная резь появилась в горле.

Благо до выхода было недалеко, и часть детей в сопровождении взрослых уже были снаружи. Организованную колонну замыкали дядя Костя и Александр, капитан-воспитатель из суворовского. Им помогали несколько ребят постарше, следя, чтобы никто из детей не отбился от общей группы.

Давки, к счастью, удавалось избегать, по крайней мере пока.

— Видать, проводка, — закашлялся, шедший рядом со мной Сережа. — Замкнуло где-то!

Я невольно глянул туда, где все уже было заполнено густым дымом — в сторону волейбольного спортзала. Внезапно увидел я, сквозь густой дым, как дверь там распахнулась, как появилось внутри какое-то движение. В волейбольном зале оставались люди.

— Там! — Крикнул я. — Там кто-то еще остался!

Сквозь общий гомон голосов, кажется, меня почти не услышали. Взрослые, отвлеченные наблюдением за детьми, не обращали внимания на мои крики.

Однако, расплывчатый, нечеткий силуэт снова замочил внутри зала. Потом мне показалось, что он осел к полу.

— Ты чего, Вова? — Удивился Сергей.

Мешкать было нельзя. Кто-то остался в задымленной части здания, и узнают об этом только через несколько минут, когда станут проводить перекличку, чтобы убедиться, что все вышли. А тогда будет уже поздно.

— Дай-ка! — Крикнул я Сереже, стягивая с него олимпийку.

— Ты чего⁈

— Там люди! Дай!

Мальчишка поторопился раздеться, а я перемотал его олимпийкой лицо и бросился к спортзалу.

— Кто откололся⁈ — Крикнули мне вслед из хвоста группы. — Э, малец, ты куда⁈

Я кинулся в дым, глаза защипало так, что почти сразу продвигаться пришлось на ощупь. К моему счастью, о пострадавшего я споткнулся почти на входе. Рухнув через него, я больно ударил руки. В плече постоянно нывшем, стоило мышцам чуть остыть, снова взыграла боль.

Потом послышался сдавленный кашель и слабое хриплое:

— Помогите…

Я обернулся, прищурился и проморгался, чтобы смахнуть с ресниц бегущие от дыма слезы. Кто бы не лежал у выхода из спортзала, он носил синее тренировочное трико и был… ребенком.

Я тоже откашлялся, быстро встал и нащупал незнакомца.

— Пойдем… Вставай.

— Н-немогу… — Борясь с кашлем, ответил мне кто-то.

По голосу я узнал этого «незнакомца». Надышавшийся дымом мальчик был Маратом Кайметовым.

Времени удивляться у меня небо. Я напрягся, зажмурился и потянул его встать на ноги. Потом поднырнул под руку, перенимая на себя весь основной вес тела Марата.

Держать его пришлось крепко — двумя руками. На ощупь продвигаться я больше не мог, а потому стал с трудом, сквозь пелену слез, смотреть по сторонам. Когда увидел робкий свет, пробивавшийся справа, первым порывом стало сразу бежать к нему. Инстинкт кричал мне: «Выход!» И я чуть было не поддался ему. А потом понял…

Нет, выходом это не было. Тусклый серый свет с улицы пробивался сквозь продолговатое, но узкое окно спортзала. Пойди я к нему, тут же попал бы в ловушку, ведь выхода там не было.

Тогда я развернулся, оставив окно по левую руку от себя, и быстро, что есть сил, помчался наугад, надеясь, что правильно сориентировался к выходу.

Адреналин колотился в висках, сердце, гоняя кровь, разогналось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Мальчишеское тело било тревогу, и только силой собственной воли я в зародыше подавлял волны паники, вновь и вновь пытавшиеся подняться в груди.

«Выход должен быть где-то здесь», — думал я, слушая гомон толпы народу, выливающейся наружу. Именно этот шум и стал основным ориентиром для движения.

А потом впереди возникла большая мужская фигура. Сильная рука тут же схватила меня за плечо, поволокла. Другая вцепилась в трико Марата, висевшего у меня на плечах.

Спустя пару секунд плотный, густой до невозможности дым, стал разряжаться. А еще через мгновение и вовсе превратился в молочную дымку. Только тогда я увидел, кто пришел мне на помощь. Это был Капитан, тащивший нас с Маратом к выходу.

— Сейчас, сейчас уже выберемся, — сказал он, сжав зубы.

Я быстро бежал вслед за ним, сощурив больные от дыма глаза. Рядом, в полубессознательном состоянии, спотыкаясь, бежал Марат.

К счастью, к этому моменту коридор был уже свободен. Когда мы выскочили на улицу, свежий, сырой воздух так ударил в нос, что закружилась голова.

— Сюда быстрее! — Кричал капитан, — освободите лавку!

Он согнал каких-то ребят, усевшихся на нее и наблюдавших за клубами дыма, вырывавшимися из дверей и окон школы.

Снаружи гомонили. Гул сотен голосов неприятно врезался в уши.

Мы уселись на лавку. Я тут же избавился от влажной от дыхания олимпийки, которой замотал лицо.

— Как вы? — Присел капитан к нам.

Я проморгался, с трудом глянул на Марата, который, кажется, терял сознание.

— Он… надышался… — отрывисто ответил я.

— Дай-ка!

Капитан взял олимпийку, кто-то из взрослых, стоявших рябом, помогли уложить Марата на землю, подсунули ему под голову Сережену скомканную одежду.

— Скорую уже вызвали? А пожарных? — Крикнул капитан.

— Едут! Вызвали, с почты!

— Вова! Вова, ты где⁈ — подскочил дядя Костя. — Ты что с ума сошел? Куда ты…

Тренер, замер, уставившись, на лежавшего без чувств Марата. Капитан опустился к нему, похлопал по щекам. Парень не очнулся.

— Надо воды, — проговорил я, откашливаясь от неприятной рези в горле.

— Воды! — Крикнул капитан. — есть у кого-нибудь вода⁈

Кто-то передал ему стеклянную бутылку минеральной воды. Капитан вылил ее себе в ладонь, стал брызгать в лицо Марату. Мальчик пару мгновений не реагировал, потом сощурился, стал кашлять, тяжело перевернувшись набок.

— Живой, — выдохнул Капитан. — Ты посмотри, живой! Вова, ты как понял, что в дыму кто-то есть?

— Увидел силуэт, — сказал я немного устало. — Понял, что в волейбольном зале остались люди.

— Почему ж ты никому не сказал? — Удивился дядя Костя. — Ты же мог и сам там сгинуть!

— Я пытался сказать, — слегка улыбнулся я, — да только в суматохе никто не услышал.

Дядя Костя нахмурился и поджал губы. Понимающе покивал.

— Ты молодец, Вова, — заглянул мне в глаза капитан. — Молодец. Это был смелый, отчаянный поступок. Ты человеку жизнь спас.

— А как было иначе? — Сказал я, глядя на приходящего в себя Марата.

Тот ворочался на земле, потом ему помогли встать и усесться на лавку.

— Что? Что произошло? — Спросил он растерянно.

Потом же его пустой взгляд прояснился, он глянул на дым, валивший из входа школы.

— Пожар начался, — пояснил Капитан, проследив за его взглядом. — А ты вот, скажи спасибо этому мальчишке, Вове Медведю. Если бы ни он, тебя бы, может быть, уже и на свете не было.

Марат глянул на меня сначала растерянно, а потом я увидел настоящий ужас в его глазах. Я тоже смотрел на Марата не отрываясь.

— Ну, чего же ты молчишь? — Удивился капитан. — Поблагодари его. Он тебя, считай, из огня и дыма вытащил.

Однако Марат не решился ничего ответить. Внезапно он вскочил, и, пошатываясь, убежал куда-то.

— Э! Ты куда⁈ — Крикнул ему вслед капитан. — Тебе нужна медицинская помощь! Эй, мальчик!

Через пару мгновений Марат исчез за чужими спинами многочисленных зевак, высыпавших во двор спортшколы. Все наблюдали, как клубы дыма валят из входа здания, как поднимаются они над крышей.

Люди ожидали, что вот-вот в окнах появится огонь, что начнет он изнутри лизать школьный корпус, а потом выбьется наружу, охватывая крышу. Этого не произошло.

— А дым-то утихает! — Заметил дядя Костя, — Рассеивается!

Пожарный расчет приехал минут через семь. Команда тут же стала выяснять обстановку, и командир расчета сразу понял по каким-то одному ему известным признакам, что огня тут нету.

Отряд вошел внутрь и уже через минуту вернулся во двор.

— Нету там никакого пожара, — сказал усатый командир расчета, и показал до половины сгоревший сверток. — Шутиха это детская! Самодельная дымовая шашка! Дымовуха, то есть!

Это был целый скандал. Какой-то злоумышленник сорвал соревнования по только одному ему ведомой причине. Как быть с этим делом, никто решительно не понимал.

Здание школы стали активно проветривать. Детей внутрь не пускали, но если подойти к распахнутым настежь окнам, можно было увидеть, как все еще стоит и не выветривается внутри легкая дымка. Как пахнет там вонючей химической гарью.

К счастью, пострадавших не было. Только несколько мальчишек помладше да Марат слегка надышались угарным газом.

Как выяснилось, дымовуху запалили не в раздевалке для девочек, как думалось всем раньше, а в спортивном зале для волейбола. Когда взвешивание прошло, зал был пуст. Если поначалу дети и играли в нем с мячиком, то под конец дня, все устали и упорно ждали своей очереди на выступление на лавках или в разминочной.

Виновника нашли быстро. Компания младшеклассников рассказала милиции, что какой-то старший мальчик забрал у них дымовуху, которую те собирались запалить на пустыре, у совхозных озер.

Капитан из суворовского по имени Александр, рассказал, что я вытащил некоего мальчика как раз из волейбольного зала. Видимо, пацаны проявили усердие, пропитывая бумагу селитрой и начиняя свое творение горючей пластмассой. Задымило о-го-го, да так, что бедный злоумышленник надышался первым.

И имя этого самого злоумышленника быстро стало известно милиционерам. Дядя Костя рассказал им о Марате Кайметове, которого не оказалось на территории школы. Тогда милиция приняла решение срочно направить к Кайметовым участкового.

А между тем, судьба отборочных соревнований висела в воздухе. Нам оставалось только ждать, что же решат в спортивном обществе «Машиностроитель».

Домой, к слову, пришлось ехать на автобусе, потому как дядя Костя оставался в спортшколе, с милицией и пожарными. Оставили также и ребят постарше, которые должны были помочь руководству подсобной работой, пока оно оценивало ущерб.

— И зачем Кайметов это сделал? — Спросил Матвей, когда мы шли на остановку.

— Теперь у него проблемы будут. Серьезные, — добавил Артемий. — Из пионеров его точно выгонят.

— Возможно, и из спортшколы тоже, — пожал плечами Сережа.

— А потом посадят в тюрьму! — Дополнил Матвей.

Времени подходило шесть вечера, и сумерки уже загустели. Мы встали на автобусной остановке, сложенной из массивных беленых плит и стали ждать рейс.

Через дорогу, с рощицей соседствовал низкорослый кирпичный корпус совхозного склада. Когда под уличным фонарем, висевшем там на столбе электропередач, я заметил движение, то напрягся.

— Вова, ты чего? — Нахмурил брови Артемий.

Мальчишки проследили за моим взглядом.

— Там кто-то есть, — тихо сказал я.

Когда я заметил там мальчишескую фигуру в коротеньком меховом бушлате, смело направился через дорогу.

— Вова? Ты куда? — Побежал за мной тут же Матвей.

Остальные ребята не думали долго и тоже пошли следом. Достигнув корпуса склада, я прислушался.

— Ты чего? — Шепотом спросил Артемий.

— Т-с-с-с-с… Тихо.

Мне показалось, что я услышал приглушенный всхлип. Когда я медленно покрался по вытоптанной тропинке, которая вела за склад, увидел, как кто-то сидит на низком цоколе, повесив голову.

Я сразу понял — это был Марат. Он, тенью в темноте, вскочил, услышав наше приближение, резким движением утер слезы, а потом дал деру.

— Стой! — Крикнул я, помчавшись следом, по тропинке.

Остальные ребята тоже побежали за мной.

— Стой, Марат! — Кричал я в темноту. — Стой!

Глава 21

— Стой!

Марат петлял между кривоватый молодых деревьев и сухих кустов осоки. Мчался куда-то, в какое-то одному ему известное место. А возможно, просто бежал куда глаза глядят.

Я не отставал. Спотыкаясь о корни, старался не упасть и одновременно защитить лицо от хлестких веточек, которые невозможно было заметить в полутьме.

За спиной ойкнул Матвей. Кажется, он как раз не заметил веточки. Притормозил и Артемий, оставив на кривом суку дикой вишни свою шапку с помпоном.

Погоня была стремительной, но недолгой. Марат, видимо, не отошедший еще от угара, вдруг заметался. Он согнулся, держать за грудь. Стал хрипловато дышать, а потом и вовсе спотыкнулся обо что-то и повалился на землю, под разлапистую и черно-голую алычу.

Я подбежал к нему, переводя дыхание. Сергей, который шел со мной почти что шаг в шаг, замер у моего плеча.

— Не подходите… — Хрипловато проговорил Марат, а потом снова закашлялся. — Не подходите! Ни то всем дам по шее!

Марат тяжело поднялся, опираясь о стол. Пошатнувшись, устоял. Потом поднял свою шапку, отряхнул ее о бедро.

— Куда ты бежишь? — Спросил Сергей.

— А тебе какое дело⁈

— Известно куда, — вздохнул я. — От страха он бежит. Бриться того, чего сам натворил. Бриться, что ему за это достанется.

— Тоже мне, самый умный выискался! — Крикнул Марат и закашлялся.

Тут подоспели Матвей с Артемием.

— Ах ты, говнюк… — Пробурчал Матвей, и, закатывая рукава своей куртки, направился к Матвею. — Вот ты у меня сейчас получишь! Так разукрашу, мама родная не узнает!

Марат с трудом отпрянул от ствола сливы, попытался выпрямиться, приготовиться к драке.

— Стой, — остановил я Матвея, выбросив перед ним руку.

— Что? Ты чего, Вова? Он же нам все соревнования пересрал! Это из-за него теперь даже и не поймешь, поедем мы на первенство или нет. Да даже не поймешь, будет ли у нас теперь сборная!

— И что, если ты ему бока намнешь, это что-то поменяет? — Спросил я спокойно.

— Так, хоть душу отведу, — выпятил грудь Матвей.

— Душу надо отводить на тренировках. А кулаками сейчас махать уже не время.

— Вова, ты че? — Удивился Матвей. — Ты разве на него не в обиде? Это ж он на тебя разозлился и потому решил сорвать соревнования! А ты его защищаешь⁈

— Ничего я не хотел срывать! — Подал голос Марат. — Я не знал, что так выйдет! Думал, подымит-подымит и все! Я просто…

— Просто ты мне напакостить хотел, — докончил я за Марата, не решившегося докончить свою фразу.

— Это ты во всем виноват! Во всем! — Крикнул Марат. — Твоя вина…

— В чем? — Кивнул я на Марата, — в том, что Рыков оказался нечестным тренером? В этом, что ли? Или в том, что неудачно рухнул тебе на руку, когда ты сам затеял драку? Или в том, что надоумил тебя поджечь дымовуху? В чем из этого я виноват?

Марат растерялся, опустил взгляд. Потом все же вскинул его на нас.

— Бить будите? Все на одного⁈ Ну что ж, бейте! Я все вынесу! Все вынесу, ясно⁈

Мы с ребятами переглянулись.

— Я не хочу с тобой драться, — сказал я. — Только поговорить.

— Врешь! Вон, Матвей уже не знает, обо что ему кулаки чесать!

— Так, ты сам виноват! Заслужил! — Шагнул к Марату Матвей.

— Тихо ты, Матвей, — я тронул крепкого мальчишку за плечо.

Матвей обернулся. Его злые глаза блеснули в едва пробивающимся сквозь верхушки рощицы свете уличного фонаря. Я уже давно понял, что Матвей обиделся на Марата. Обиделся за то, что тот сорвал соревнования, на которых у Матвея были хорошие шансы против Сережи и еще нескольких крепких ребят из его весовой категории. Все решилось бы на толчке, которого не случилось. И теперь неясно, станут ли вообще проводить оставшуюся часть соревнований.

— Вова, ну ты же его знаешь, — вдруг помягчал взгляд Матвея. — Знаешь же, что он с самого начала, как ты пришел в зал, на тебя взъелся. А теперь и вовсе вон что вытворил! И что ж, заступаешься за него⁈

— Я заступаюсь не за него, а за тебя, — сказал я холодно.

— Чего? — Не понял вдруг Матвей.

Артемий с Сергеем тоже переглянулись, явно не совсем понимая, о чем я говорю.

— Душу ты этим не отведешь, Матвей, — сказал я. — Почесать кулаки, почешешь. Но дракой этой ничего не поправить.

— Ты сам еще тот заядлый драчун, — возразил Матвей, — а мне запрещаешь?

— Я дерусь только тогда, когда кроме как дракой, ничем другим дело не решить.

— А тут решить?

— Решаем тут не мы, а машиностроитель. Но тут можно помочь, и не дракой, а словом.

— Это ты о чем? — Удивился Матвей.

Я глянул на Артемия. Понятливый мальчишка сразу додумался, что я имею в виду и сказал остальным:

— Пойдем, пацаны. Пускай Вова тут с Маратом сами останутся.

— Что⁈ — Матвей возмутился. — А если Марат его?..

— Не драться они будут, дубина стоеросовая, а разговаривать! — Разозлился Артемий.

— Чего? О чем тут говорить-то, все и так понятно!

— Пойдем! — Артемий слегка пихнул Матвея. — Нечего тут стоять!

— Что⁈ Куда⁈

— Идем-идем. Уймись уже, Матвейка. Чего ты как из пещеры вылез? — Сергей подтолкнул его в спину, уводя из рощи, потом, обернувшись, бросил: — Только ты давай, Вова, на автобус не опоздай!

— Езжайте. Если что, я на следующем.

Парни ушли, и мы с Маратом остались вдвоем.

— Ну и что ты собрался делать? — Спросил я, глядя на мальчишку, стоящего немного в низине, сверху вниз.

— А тебе-то что? На кой ляд ты вообще за мной поперся⁈

Я вздохнул.

— Убежать из дома, что ли надумал?

Марат не ответил, только отвел взгляд.

— Глупости все это.

— Чего ты ко мне прокопался⁈ Нечего мне указывать, что делать! — Крикнул Марат.

Я хмыкнул. Потом сказал:

— Ты что, вроде, взрослый уже, да? Что хочешь, то и делаешь: хочешь зажигаешь шутихи прямо в школе. Хочешь, убегаешь сломя голову, чтобы не наказали. Так?

Марат замялся.

— Я не думал, что она так задымит, — вдруг сказал он очень виновато. — Откуда ж я мог знать, что она такой ядреной окажется?

— М-да… Марат, вот скажи мне, зачем ты пришел заниматься штангой?

— Че? — Удивился мальчишка. — Че ты ко мне привязался?

— Хочешь, чтобы отвязался? Тогда ответь: зачем ты пришел на штангу? Как только скажешь, так я сразу и уйду. А сам, делай что хочешь.

Марат не надолго задумался. Потом, наконец, ответил:

— Пришел, чтобы стать сильным.

— И как, стал?

В темноте Марат казался мне просо силуэтом на фоне слившихся в единую серость ветвей низкорослых деревьев. Эмоции его я мог понимать только по редкому блеску глаз, да по положению тела. Мальчишка понурил голову, опустил плечи.

— А ведь быть сильным, это не только стать сильным физически, — сказал я. — Это еще и быть сильным духом. Быть волевым. А волевой человек никогда не бежит от ответственности. Он всегда отвечает за свои дела. За любые. И знаешь, что я тебе скажу, Марат? Не научила штанга тебя ничему.

Марат молчал. Видимо, не знал он, что можно было бы мне ответить.

— Когда ты подходишь к штанге и не берешь вес, только ты сам несешь за это ответственность, — продолжал я. — Ведь это не твой недоброжелатель подложил тебе свинью, и теперь ты проиграл. Не судьба распорядилась так, что ты никогда не возьмешь этого веса. Это просто ты сам слабый еще для него. Значит, ты сам берешь и сам занимаешься, чтобы стать сильнее. То есть, ты берешь на себя ответственность за свой проигрыш. Ты и больше никто. Укорять я тебя, Марат, ни в чем не буду. Не буду, потому что я тебе не старший брат, да и вообще не товарищ. Ты только подумай над моими словами. Тогда, может быть, поступишь сейчас правильно. Ладно. Бывай.

После этого я потопал назад, к выходу из рощицы. Не прошел даже пяти метров, как за спиной раздалось:

— Вова, стой.

Замерев на полушаге, я обернулся. Марат шел следом. Закашлявшись, он остановился на пару мгновений, но потом зашагал вновь.

— М-м-м?

— Ты на каком автобусе ездишь? — Спросил вдруг он.

— Отсюда? На двадцать шестом. С пересадкой.

Марат, боясь показывать мне свой взгляд, только проговорил почти шепотом:

— Ну тогда подожди меня. Я тоже домой поеду. Вместе с тобой.

На следующий день, от Константина Викторовича, я узнал, что руководство Машиностроителя решило провести толчковый этап в следующее воскресенье. Сроки поджимали, и соревнования надо было возобновлять. Понедельник в спортшколе сделали выходным для всех учащихся там детей, и тренировки надлежало возобновить со среды.

Тогда пройдет быстрая предсоревновательная подготовка, и снова в бой. Решили, заново взвешивание не проводить. Все спортсмены будут работать в тех же весовых категориях.

Ничего не попишешь. Скоро декабрь, а в конце месяца, за неделю до нового года, пройдет первенство между спортивными обществами. Сборная машиностроителя обязана была принять участие в такой важной встрече.

К слову, Марата Кайметовов в тот день, после соревнований, вернулся домой, где его уже ждал участковый. Мальчик дал объяснение своему поступку, и четырнадцатилетнему Кайметову не применялись административные меры в силу возраста.

Новость про дымовуху в спортшколе даже попала в местные газеты. По поводу самого Марата поставили вопрос об исключении. Отряд проголосовал «за».

К чести Кайметова, он выдержал этот ритуал с достоинством: раскаялся в своем поступке и попросил прощения у спортсменов и руководства спортшколы, а также СО Машиностроитель.

К удивлению многих, ему разрешили остаться в спортивной школе, но не допустили до толчкового этапа соревнований. Правда, на этой неделе, Марат так и не пришел ни на одну тренировку. Видимо, мальчишка чувствовал себя виновато и не мог еще смотреть в глаза своим бывшим товарищам по спортзалу.

В пятницу, после легкой тренировки перед соревнованиями, дядя Костя предупредил меня:

— У меня теперь появились дела в отделении. Так что на соревнования я тебя подбросить не смогу.

— Ничего, — ответил я ему тогда. — Я доберусь на автобусе.

— Не надо на автобусе, — с улыбкой ответил мне дядя Костя. — Я попросил одного нового моего друга подбросить тебя до спортшколы. Ему будет как раз по пути. Ну ладно, Вов. Давай! Побежал я! Бумажной работы выше крыши!

Не успел я спросить, кто же этот новый друг дяди Кости, как тренер ушел в свой кабинет. Однако я не настроился по этому поводу. Ну не смог выспросить, ну и что? Скоро узнаю сам.

В день соревнований за мной приехали к половине девятого утра. Стояла серая дождливая погода. Время от времени срывался мокрый снег.

Когда я вышел за двор, увидел, что у калитки меня ждут новенькие белые Жигули.

— Вовка! — выбрался из кабины тот самый дядя Саша — капитан-воспитатель из суворовского. — Ну что ты стоишь⁈ Садись! Поехали!

Глава 22

— Дядь Саша? — Улыбнулся я.

— Ну, — офицер кивнул.

Я поправил отцовскую спортивную сумку и пошел к машине. Сел на переднее.

— Значит, дядя Костя попросил вас довезти меня до спортшколы?

— Ага. Я все равно туда еду. Что-то я увлекся вашими соревнованиями. Там такие страсти происходят. Хоть стой, хоть падай.

Дядя Саша сдал назад, и его Жигули выехали на гравийку. Когда он дал газу, машина медленно потряслась по мелким камешкам дороги в сторону трассы, проходившей за два квартала от моего дома.

— Спелись мы с Константином Викторовичем в прошлое воскресенье, — сказал капитан. — Проторчали в спортшколе часов до девяти вечера. Ну, пока там весь этот разбор полетов не кончился. Ну он и попросил меня тебя подкинуть. Что б ты лишний раз на автобусе перед выступлением не трясся. Я все равно на колесах. Одолжил у друга детства машину. Он все равно ходит на работу пешим. На ней, — дядя Саша похлопал по рулю, — только на дачу ездит, за город. Ну а щас ноябрь. Какая тебе дача?

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что!

Жигули вывернули на полупустую трассу, помчались дальше и обогнали трясшийся по ней молоковоз.

— Знаешь, а ты меня удивил, — вдруг сказал дядя Саша.

— М-м-м?

— Смело так бросился в огонь, чтоб вытянуть того парнишку.

— Так не было ж никакого огня.

— И верно. Не было. Да только ты ж об этом не знал, а все равно кинулся спасать. Тем более, как я потом узнал, у этого Марата с тобой отношения не очень.

— Я к нему, в целом, нормально отношусь, — пожал я плечами. — Парень как парень. Только глуповатый. Ну и импульсивный уж очень. Возраст. Ничего не попишешь.

Дядя Саша ухмыльнулся. Кажется, ему было странно слышать подобные слова от ребенка. Тем не менее он ничего на это не ответил. Заговорил о другом:

— Слушай, Вов, а какие у тебя есть планы на жизнь? Может, чего-то уже нарисовалось?

— Заниматься тяжелой атлетикой, — пожал я плечами. — А в перспективе хочу пойти по военной линии.

Снова на язык бросилось пресловутое «как отец мой», да только я быстро вспомнил, что в этой новой жизни отец у меня никакой не офицер. Поэтому смолчал. Впрочем, судя по тому что я знаю о Сергее Медведе, оба моих отца — достойные люди.

— Вот как? Очень интересно, — заулыбался дядя Саша. — А как у тебя с оценками в школе?

— Хорошо, — я пожал плечами. — Почти все пятерки.

Офицер хмыкнул. Задал свой следующий вопрос:

— А который тебе год? Тринадцатый?

— Ну, — я кивнул.

— Слушай, — капитан задумался. — А ты не думал поступить в суворовское училище? Я б помог тебе советом. Характеристику бы на тебя написал очень положительную. Да и, знаешь, в Москве, я думаю, найдется спортшкол другая, в которой есть секции тяжелой атлетики.

— Сказать честно?

— Ну конечно.

— Не думал.

— А ты подумай, — с улыбкой сказал дядя Саша. — Раз уж хочешь обучаться воинскому делу, там тебе хороший фундамент заложат.

Если честно, я никогда не думал о суворовских училищах. Казалось мне, что я, как и все, окончу школу, пойду в армию, останусь на сверхсрочную, а потом пойду в военное училище, чтобы выучиться на лейтенанта. Ну а дальше уже можно строить военную карьеру. Карьеру, которая будет не простой, уж я-то знаю. Впереди Афганистан, развал страны, Чечня. Много испытаний может выпасть на долю офицера. Много смертельных опасностей.

Всегда мне казалось, что это хоть и сложная, но правильная дорога. Дорога со смыслом. Суть которой — защита своей Родины, в каком бы виде она ни существовала…

Тогда вспомнился мне разговор с Рыковым. Тот самый, в спортшколе, когда раскаивающийся тренер говорил мне о том, что же такое успешность в его понимании. О том, что хотел он всегда денег и достатка. Не согласился я с ним тогда.

На мой взгляд — состояться не только спортсменом, но и офицером, пусть даже простым, что называется, линейным — это не успех? Знать, что ты делаешь важное дело — это не успех? Ведь спорта, все же мало, какими бы спортивными достижениями ни полнилась твоя жизнь.

Век спортсмена, хоть и интересен, но короток. Это я знал точно. А спортсмены, как известно, бывшими не бывают. Даже после окончания карьеры болит у них сердце за то, что былого уже не вернуть. А если ты добился всего, что можно, в молодом возрасте? Тогда многим и вовсе кажется, что жизнь кончилась.

Пусть, в прошлой моей жизни я и не добился больших высот в любимом спорте, но ясно прочувствовал на себе, каково это — быть бывшим спортсменом. Очень уж рано я стал бывшим. И эта рана осталась со мной до конца жизни. Больше такого я не хочу.

А раз уж дела так обстоят, важно иметь в жизни и другую серьезную цель. Второе призвание. Такое мое Мнение. И пусть этим другим признанием станет военная служба. Станет защита моей Родины. А когда я войду в расцвет сил, защита ей ох как понадобится. И тогда я уже буду готов.

— А знаете, уже подумал.

— И что надумал? — Заулыбался дядя Саша.

— Наверное, так и сделаю.

Офицер глянул на меня несколько удивленно.

— Вот так? Сразу? А не боишься? Все же учеба там — не сахар. Хлебнуть солоно придется. Если, конечно, экзамены на поступление пройдешь. Но я думаю, с этим у тебя проблем не будет.

— Я тоже.

— А мать твоя как? — спросил офицер чуть погодя.

— А мама моя, — я улыбнулся, заглянув ему в глаза, — А мать моя меня поддержит во всем, за что бы я ни взялся. И бабушка тоже.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич.

Я медленно выдохнул, встал с лавки, чтобы отправиться на помост. Мне предстояло проделать первый подход на толчок.

— Ну что, удачи, — улыбнулся мне Артемий.

Матвей с Сережей также пожелали мне удачи, и я вышел из разминочной. На штанге было пятьдесят килограммов.

Как и в случае с рывком, в сущности, я соревновался только с Димой Чирковым. Остальные ребята недотягивали, и могли рассчитывать разве что на третье место. Однако расслабляться все равно было нельзя. Все же победа дается штангисту по итогам двоеборья. Если Чирков вырвется вперед в толчке, то все еще сможет занять первое место на пьедестале.

Дух соревновательности, тот молодой азарт, что проснулся во мне с попаданием в новое тело, не давал отступиться. Я хотел быть первым на этих соревнованиях. Первым, даже несмотря на то, что мы с Чирковым, скорее всего, вместе попадем в сборную.

А вот Дима, кажется, не очень хотел упираться. По крайней мере, всем своим поведением он показывал именно это.

Стартовые веса у нас были одинаковые. Чирков уже подошел к своим пятидесяти килограммам и успешно толкнул их. Теперь пришел и мой черед.

Я вошел в спортзал тяжелой атлетики. Меня встретил все тот же помост, то же жюри и те же рефери на своих местах. Встретили лавки-трибуны со зрителями, большинство из которых, одновременно являлось и участниками, ждущими своей очереди.

Гриф, одетый в два черных пятнадцатикилограмовых блина, ждал меня на помосте. Двадцать килограммов гриф, плюс тридцать на блинах, вот и получается пятьдесят. Вес легкий, даже, я б сказал, дежурный. А вот дальше… Дальше пойдет гораздо сложнее. Дальше будет пятьдесят пять, потом шестьдесят килограммов. Именно такие веса я заявил для дальнейших подходов. Хотел уйти в отрыв, показать себя жюри во всей красе. Такой результат гарантирует мне статус фаворита в сборной. Статус атлета, на которого возлагают большие надежды. И я знал, что смогу эти надежды оправдать.

Я взял штангу в замок. Присел, вставив спину, а потом снял снаряд и забросил себе на грудь. Привычным делом послал штангу по такой траектории, чтобы легче было принимать.

Зал затих, в ожидании исполнения упражнения. Я уже не раз подходил к этому весу на тренировках, а потому совершенно не переживал о том, смогу ли я его одолеть. Привычная тяжесть штанги уже давно не казалась чем-то необычным. Тело привыкло к такому весу, а воля только толкала его вперед, покорять новые барьеры.

Я слегка подсел и вытолкнул штангу над головой.

— Вес взят! Опустить! — Скомандовал судья-рефери, и я тотчас же опустил штангу.

Привычные аплодисменты сопроводили мой уход с помоста. В разминочной ребята поздравили меня с удачным подходом. Тут как тут был и Чирков.

— Молодец, ты Володя, — сказал он, — легко взял пятьдесят килограммов.

— Спасибо, — сказал я без улыбки.

— Слушай, победа уже у нас в кармане. Так что нам с тобой напрягаться-то? — Завел он старую песню. — Чего подпрыгивать выше головы перед настоящими соревнованиями? Я думаю, надо нам двигать вес плавно, по чуть-чуть.

— Думай, — пожал я плечами.

— Вот я поставлю на второй подход пятьдесят два с половиной. А ты?

— Я еще подумаю. Может, поменяю заявку, — сказал я не определенно.

Дима вздохнул.

— Вот зря ты, Вова, лишний раз жилы рвешь. Ты ж все равно меня обойдешь. Зачем тебе скрываться?

— Ладно, пойду передохну чуть-чуть, — сказал я, отправляясь к лавке. — Воды попью.

Когда Чиркова вызвали на помост, я услышал, что он и правда поставил себе на штангу пятьдесят два с половиной. Поставил и удачно их толкнул. Довольный вернулся в разминочную. Минут через пять позвали и меня.

Когда объявили, что у меня на штанге пятьдесят пять, Чирков помрачнел лицом.

К слову, на проходке я максимум брал пятьдесят три. Тем не менее у меня не было серьезных опасений относительно того, смогу ли я взять пятьдесят пять. Внутренне я был уверен, что смогу.

Так и случилось. Штанга, не без труда, была сорвана с помоста и тяжело упала мне на грудь. Я, глядя перед собой, выровнял положение кистей, а потом толкнул ее изо всех сил. В правом, многострадальном плече, что болело и в прошлый раз, снова стрельнуло, но силой воли я не позволил себе выдать, что мне больно.

Удержав штангу, я догадался «опустить», и вернул ее на помост. Сам, массируя плечо, пошел к ждущему меня у входа Контстантину Викторовичу.

— Что, плечо? — Догадался он.

— Ага, побаливает.

— Плохо дело, — вздохнул дядя Костя. — Больно быстро ты прогрессировал, Вова. Всего за лето наросли мышечной массы и силы. И дальше продолжаешь наращивать. А вот сухожилия и связки за тобой не поспевают.

— Я знаю, — сказал я беззлобно. — Я понимал, что такое возможно. Думаю, нужно витаминов пропить, укрепить их. Ну и больше упражнений на растяжку использовать, чтобы сделать сухожилия не такими дубовыми.

— Верно, — кивнул тренер. — Ну а сегодня я б тебе посоветовал немного притормозить. Поставь на третий подход пятьдесят семь с половиной, а не шестьдесят, как хотел раньше. Побереги себя. Победа все равно у тебя в кармане.

Я задумался, обернулся назад, на настольное табло с бумажными карточками, на которых отмечали вес. Сейчас мои пятьдесят пять килограммов поднимали до пятидесяти шести. Выступал Артемий в своем первом подходе.

— Я подумаю, — сказал я. — Возможно, и правда поберегусь.

Артемий выступил хороши и взял вес. Потом прошло еще несколько спортсменов из легкой категории. Все это время Дима Чирков даже не чесался. Он просто сидел в разминочной, ожидая своего третьего подхода. Я понимал, в чем было дело. Чирков мне попросту набрехал.

— На помост вызывается Дмитрий Чирков, — объявили из колокола. — На штанге Шестьдесят один килограмм.

Глава 23

— Хитрый какой, — ухмыльнулся я прислушавшись.

— Чего такое? — Не понял Сережа, сидевший рядом, на лавке.

— Посоревноваться со мной решил этот Чирков.

— Он говорил, что не хочешь напрягаться. Что хочет идти спокойно, чтобы не перетрудиться перед первенством, — спокойно заметил Артемий.

— А вот, оказывается, очень даже хочет, — вздохнул я. — Решил, что сможет меня перехитрить, зараза такая. Что на последнем подходе серьезно вырвется вперед по килограммам.

Я задумался. Возможно, он слышал наш с тренером разговор. Чирков в этот момент как раз торчал в коридоре с остальными мальчишками из компании Марата. Кажется, подумал он, что дядя Костя велел мне не поднимать вес, вот и решил сделать, так сказать, «ход конем». Подумал, что я не стану рисковать плечом, чтобы его победить и взять первое место. Он и плохо же он меня знает.

Признаюсь, вот такие смешные детские интриги стали меня даже забавлять. Что Марат со своей бесхитростным планом мести в виде дымовухи, что теперь, вот, Дима Чирков… В общем, казались мне их потуги очень забавными.

— Ну что ж, хочет поиграть? Давай поиграем.

Я встал.

— Вова, ты куда? — Удивился Матвей.

— Пойду к судье по карточкам. Вес поменяю.

Когда вышел в спортзал, Дима как раз приступал к штанге. Все внимание судей было сосредоточено на нем, и я решил подождать, пока он закончит. Ну заодно и посмотреть, возьмет ли он такой серьезный для себя вес.

Хоть Дима и был хорошим атлетом и показывал в толчке отличные результаты, поднять шестьдесят один килограмм и для него было непростым испытанием.

Чирков подсел к штанге, напрягся, технично закинул ее на грудь. Лицо его покраснело, когда он взял паузу, чтобы перехватить штангу для толчка. Слегка подогнув колени, он вытолкнул ее, выбросив ноги в ножницы. Тяжело, громко топая, собрал ноги вместе. Вес был взят.

Я увидел белые флажки рефери и услышал заветные слова:

— Вес взят! Опустить!

Чирков опустил штангу, положил ее на помост. Зал захлопал ему, поздравляя с удачным подходом. Чирков даже разулыбался, вскинул руку в победном жесте, а потом сошел с помоста, энергично затопал прочь из зала.

Я же направился к судье по карточкам.

— Здравствуйте, хочу заявить новый вес, — проговорил я мужчине, сидевшему за отдельным от жюри столом.

— Фамилия? Весовая?

— Медведь. Легчайшая.

Он обратился к спискам участников.

— Сколько ставить? — Поднял он взгляд.

— Давайте шестьдесят два с половиной.

Когда я пошел обратно, в разминочную, по пути меня встретил дядя Костя. Он сидел рядом с капитаном и обернулся, увидев, что я топаю в их сторону.

— Что ты, Вова, вес поменял?

— Ну, — я кивнул.

— Эт правильно. Побереги плечо.

— Не. Я увеличил вес.

Дядя Костя нахмурил брови.

— Чего? А вдруг травмируешься? Как тогда быть?

— Ну, тогда все будет печально, — с улыбкой сказал я. — Да только думаю я, что все пройдет хорошо. Постараюсь вытолкнуть штангу больше ногами, плечи сильно не подключать.

— Сделаешь слишком резкое движение, и выщелкнет у тебя сухожилие так, что о первенстве можешь и не мечтать… Ты…

— Костя, хватит тебе пацана пугать, — вклинился дядя Саша.

Константин Викторович непонимающе уставился на него.

— Он уже решил, — сказала капитан. — Теперь сомнениям места нету. Пусть подходит и будь что будет.

Дядя Костя поднял на меня глаза.

— Что, ты и правда уже все решил?

— Ага, — улыбнулся я.

— Ну тогда ладно, — он вздохнул. — И правда. Будь что будет. А я, Вова, желаю тебе удачи. И верю, что осилишь.

— Осилит, — сдержанно рассмеялся капитан. — Куда ему деваться?

— Спасибо за поддержку, — сказал я. — Все будет хорошо.

А после я направился в разминочную. По пути встретил я Чиркова, который как раз хвастался перед пацанами своей будущей победой. Когда я приблизился, он глянул на меня, и во взгляде его читалась какая-то детская наивность.

— Значит, решил не прыгать выше головы, говоришь? А скачок в весе у тебя получился о-го-го. Сразу на шестьдесят один.

— Да я решил, что почему бы себя не показать? — После короткой паузы сказал мальчика. — Все же в сборную мечу. Пусть посмотрят, как я могу, а?

— Пусть, — хмыкнул я.

— А ты какой вес поставил?

— А вот сейчас и узнаешь.

— На помост вызывается Владимир Медведь, — зазвучало в зале, — на штанге шестьдесят два с половиной килограмма.

Чирков изменился в лице. Сначала на нем отразилось непонимание и даже изумление. Потом оно быстро сменилось кислой миной недовольства.

— Ну… — замялся он. — Ну удачи тебе на подходе.

— Спасибо, — хмыкнул я и пошел на помост.

Штанга весом в шестьдесят два с половиной килограмма уже ждала меня на своем месте. Я взошел на помост, стал над ней, встряхнул руками, расслабляя кисти, предплечья и плечи перед последним рывком.

Зал замер. Все ждали моего подхода. Жюри сосредоточенно наблюдало за тем, как я приступаю к штанге. Председатель глянул на настольные часы, дал один звонок, сигнализировавший, что времени на подготовку у меня оставалось совсем немного.

Я выдохнул, взялся за новый, злой гриф. Насечка приятно впилась в намазанные магнезией ладони. Я вставил спину, чувствуя, как напрягается каждый мускул. Разогретое плечо стало поднывать, но я не придал этой боли никакого значения, сейчас было не до нее.

Потом последовал срыв, звякнул блины, нанизанные на втулки грифа. Они грюкнули и второй раз, когда штанга оказалась у меня на груди.

Это было тяжело. Обрушившийся вес давил так, что казалось, позвоночник сейчас согнется вперед. Крепкие мышцы не дали этому случиться. Больно саднила кожа на груди, когда грив, упав на плечи, задел ее своей насечкой.

Я продышался несколько мгновений. Сейчас через секунду, наступит самый ответственный момент. Нужно вытолкнуть гриф. Отравить его в полет так, чтобы как можно меньше задействовать болевшее плечо.

Привычным делом я слегка согнул ноги в коленях, толкнул. В плече стрельнуло, когда штанга взвилась над головой. Разбросав ноги в ножницах, я застыл, жестко зафиксировав вес.

Руки тряслись. Больное плечо было напряжено так, что за жжением в мускулах сложно было почувствовать боль. С трудом, торопливо, я собрал ноги.

Рефери вскинули белые флажки.

— Вес взят! — Крикнул главный судья-рефери. — Опустить!

Когда я опустил штангу, она тихонько звякнула металлом. Невероятное облегчение почувствовалось во всем теле. За ним пришла эйфория после освобождения от этой ноши. В зале зааплодировали.

Уходя с помоста, я прислушался к плечу. Оно ныло, но не больше чем раньше. Посмотрим, как плечо будет чувствовать себя к вечеру, когда мышцы окончательно остынут.

Когда я пошел в разминочную, увидел, как дядя Костя показал мне большой палец, молодец, мол. Капитан просто отлакировал и провожал меня взглядом. Что ж. На сегодня моя борьба была окончена. Я выложился на максимум, и от этого на душе было спокойно и тепло.

— Красавец!

— Ну молодца!

— Растешь, Вова. Вон как выступил. Я даже и не ожидал.

Когда я вернулся в разминочную, парни тут же подбежали ко мне. Стали поздравлять. Они пожимали мне руку, похлопывали по спине и плечам.

Чирков сидел на лавке. Он поднял взгляд и уставился на меня равнодушными глазами. В ответ я ухмыльнулся.

— Ну и чего ты? — Сказал я, когда мы все уселись на лавки.

— Поздравляю. Ты возьмешь золото, — деланно добродушно.

Правда, сложно было ребенку скрыть свои настоящие чувства, и они проступали, во всем: в деланной улыбке, тоне голоса, взгляде.

— Знаешь, что, Дима, — я устало вздохнул, опершись спиной о прохладную стену комнаты. — Неспортивное поведение прежде всего самому спортсмену доставляет больше разочарования, особенно если не дает результатов. Так что в следующий раз, если уж намерен бодаться до конца, так говори уж об этом прямо.

Дима ничего не ответил. Он спрятал глаза, опасаясь лишний раз бросить на меня свой взгляд. Пусть он и займет второе место, но я отчетливо понимал, что ему было совестно за такой свой поступок.

Что ж, в тяжелой атлетике тоже есть место хитрости и тактики. Но и так никогда не стоит забывать и о собственном достоинстве атлета. Даже если этому атлету только тринадцать лет и выступает он на местных соревнованиях.

Соревнования закончились часам к трем дня. Еще тридцать минут понадобилось, чтобы подготовить зал к награждению. На помост выставили деревянный пьедестал для победителей и стали вызывать атлетов, занявших места в рывке, толчке и двоеборье.

Трижды я всходил на пьедестал и трижды принимал медаль от председателя жюри. И все это были первые места. Чирков занял вторые.

А вот третьи варьировались. В них было два победителя. Один мальчишка занял место в толчке, другой — в рывке и двоеборье.

Награждение закончилось минут за тридцать. Ребята-атлеты медленно собирались домой: переодевались, складывали спортивную форму.

— Ну, самое интересное будет через месяц, — сказал Артемий, когда мы вышли из здания школы. — Поедем в Невинномысск.

— Там зал соревнований о-го-го! Я туда ездил как-то с отцом. В прошлом году еще, — похвастался Матвей. — Знаешь, какой он там? Здоровенный! Это тебе не спортзале нашем выступать!

— Ну вот, и полюбуемся, — улыбнулся я.

Мы влились в поток ребят, медленно продвигающихся к выходу. Народу на соревнованиях было порядком, и когда они кончились, в узеньком коридоре спортшколы началась толкучка.

— Вова! Вова Медведь! — Позвал вдруг меня знакомый голос.

Я обернулся. Посмотрел над головами у двигающихся на выход детей. Это был дядя Костя. Тренер шарил взглядом, стараясь увидеть меня в толпе.

— Я тут! — Поднял я руку. — Тут, дядь Кость! Чего такое?

Увидев меня, дядя Костя позвал меня жестом.

— Идите на улицу, ребят, — сказал я Артемию. — Я догоню. Дядя Костя что-то хочет.

Артемий покивал, а я направился к тренеру, против людского течения. Когда выбрался из толпы, вопросительно посмотрел на старика.

— Тут с тобой кое-кто хочет поговорить, — улыбнулся дядя Костя.

— Да? Это кто ж? — Сказал я, не скрывая удивления.

Глава 24

— А вот, пойдем и сам увидишь!

Дядя Костя повел меня прочь от следовавших к выходу детей. Там, в кабинете директора, прощалось после соревнований несколько мужчин.

Я видел, как председатель нашего жюри, он же и руководитель отделения школы спортивного мастерства, жал руку невысокому, но коренастому молодому мужчине в спортивном костюме. Его, к слову, я тоже видел в жюри.

— Побудь тут минутку, — шепнул мне дядя Костя и вошел в раскрытые двери директорского кабинета.

Он перекинулся с присутствующими там несколькими словами, и мужчины обратили внимание на меня. Руководитель отделение тут же попрощался, пошел на выход.

— Ну привет, — вышел он. — Это ты же у нас Володя Медведь?

— Я.

— А я тоже Володя. Только Еременко. Так что мы с тобой тезки. Приятно познакомиться.

— Мне тоже. Скажите, это вы хотели со мной о чем-то поговорить?

— А, нет, — улыбнулся мужчина. — Это вон, Виктор Михайлович Сизый, старший тренер наш. Он и хотел с тобой поговорить.

Я бросил взгляд в кабинет. Руководитель отделения говорил именно о том коренастом молодом мужчине, который бросился мне в глаза. Крепкий, не старше тридцати пяти, он серьезно говорил о чем-то с дядей Костей. Кивал на его слова.

У старшего тренера было крупное, немного щекастое, но все же строгое лицо с маленькими внимательными глазами. Виктор Михайлович Сизый носил короткие светлые волосы с забавной чёлочкой, задорно приподнявшейся кверху. Челка эта будто бы придавала Сизому молодости, делала младше своих лет. Однако он все равно казался серьезным и строгим.

— Ну ладно, пойду я, Володя, — сказал вдруг Еременко. — после соревнований бумажных дел выше крыши. Нам теперь надо состав сборной оформлять. А заниматься этим будет как раз таки Сизый.

Попрощавшись, руководитель отделения потопал на выход. Мужчины разговаривали в кабинете совсем недолго. Кажется, они тоже уже прощались. Дядя Костя с Сизым оставили директора одного и пошли ко мне, ждущему у входа.

— Вова Медведь, — низковатым голосом не спросил, а сказал Сизый. — Привет-привет. Рад с тобой познакомиться лично.

Мужчина протянул мне свою крупную, широкую ладонь. Я пожал ее. Показалась она необычно тяжелой и какой-то объемной, хоть и шершавой от долгих тренировок в зале.

— Твой воспитанник, Константин Викторович? — С веселой улыбкой, непривычно смотревшейся на серьезном лице, спросил Сизый.

— Мой, Витя, — улыбнулся в ответ дядя Костя.

— Видал его в деле. Техника — просто мое почтение. А стаж у тебя какой?

— Полгода, — ухмыльнулся я, с лета занимаюсь.

Сизый недоверчиво нахмурился, бросил взгляд на дядю Костю. Тот подтвердил кивком.

— Ну ничего себе. Результат у тебя что надо.

— Спасибо. Стараюсь.

— Вижу, — кивнул Сизый. — Я про тебя много интересностей слышал. Будто бы ты и с Рыковым как-то столкнулся в… Впрочем, не будем об этом.

Сизый одернул себя под вопросительным взглядом дяди Кости.

— Не время сейчас о таком вспоминать, — докончил он. — Время думать о скорых соревнованиях. Осталось всего ничего и снова в бой.

— А что вы мне хотели сказать-то?

— Хотел сказать, что мне хоть только предстоит оформить сборную, но уже могу твердо сказать, что ты будешь ее членов, Вова.

Я с улыбкой кивнул Сизому.

— И не просто членом, — с гордостью сказал Сизый. — А и, в определенном смысле, надеждой.

— Это вы о чем?

— Скажи, ты не слышал про Никиту Белоусова?

— Нет, не приходилось.

— Паренек он примерно твоего возраста. Из Ставрополя. Тренируется в тамошней школе олимпийского резерва при ихнем «Урожае». Так вот, в нашей тренерской среде поговаривают, что именно он станет чемпионом первенства. Талантливый мальчишка. Упорный и смелый. Я смотрел на него на первенстве Урожая прошлым летом. Он собрал все золото первенства в своей весовой. К восемнадцати годам из него получится отличный атлет в среднем весе. А может быть даже полутяж. В общем, блестяще он выступил. И ты, Вова, обязательно встретишься с ним на первенстве.

— Ну что ж, мне будет интересно с ним посоперничать, раз уж он такой талантливый атлет.

— Еще какой, — кивнул Сизый. — Да только знаешь, что я тебе скажу? Кажется мне, что есть у тебя шанс побить Белоусова.

— Побить?

— Ну. Я внимательно смотрел на тебя во время выступлений. И скажу вот что: техника у тебя даже лучше. Отстаешь ты от Белоусова на считаные килограммы. Чуть-чуть совсем. Возможно, успеешь подтянуться до конца декабря.

— Вы хотите, чтобы я его побил на соревнованиях?

— Конечно, — кивнул Сизый. — Я хочу, чтобы наша сборная выиграла. Хочу, чтобы как можно больше призовых мест собрала во всех категориях. В легчайшей тоже. А в легчайшей, среди всех атлетов фаворит именно Белоусов. Остальные ребята тоже молодцы. Но больно уж они молоды еще для серьезной борьбы. А такие, как ты — нет. Вы, Вова, исключение. Перспективных ребят видно с молодых ногтей. И вы с Белоусовым именно такие.

— Ну что ж, — улыбнулся я. — Тогда я сделаю все, что от меня зависит, чтобы выиграть.

— Это я и хотел услышать, Вова, — ответил Сизый и положил мне на плечо свою огромную руку.

Домой меня повез дядя Саша. Константин Викторович был занят и уехал в отделение школы вместе с Сизым. Тогда дядя Саша вызвался развести нас по домам.

Я, Артемий, Сережа и Матвей загрузились в Жигули, и капитан повез нас домой.

Когда ребята узнали, кем служит дядя Саша, тут же закидали его вопросами. Офицер же с охотой отвечал на них, рассказывал мальчишкам интересные истории, происходившие с ним и воспитанниками суворовского во время учебы.

Постепенно ребята высаживались. Сергея мы высадили на остановке по улице Кропоткина. Там ему было совсем недолго до дома. Затем вышел Матвей. Выскочив у центрального рынка, он пошел к отцу на работу, служившему в сельпо, обеспечивающем продовольственными товарами хутора, разбросанные вокруг города и местного совхоза.

Артемия мы высадили в одном из центральных районов города, практически у самого его двора. Я наблюдал, как мальчишка топает к хрущевкам, в одной из которых он и жил.

Потом дядя Саша повез к дому меня. Так и промотались мы остаток дня туда-сюда, раскидывая ребят по городу. Кажется, дяде Саше было это совсем не в тягость. Казалось мне, он даже наслаждается видом улочек своего родного города.

— А ведь я в конце недели уезжаю, — сказал вдруг капитан, когда мы поехали к окраине города, в пределах которой жил и я.

— Уже? — спросил я.

— Ага. Я ж че приезжал? У меня, у мамы случился инсульт. Мы с сестрой отпуска и взяли на работе, чтобы приехать. Мама у меня учителем в школе работает. Как отца не стала, всю себя принялась отдавать детям. Ну и, кажется, перетрудилась.

С этими словами он вздохнул.

— Раз уж вы уезжаете, значит, ей лучше, — не спросил, а утвердил я.

— Ага. Лучше. Ходит уже сама. С ней сестра остается. А мне уже ехать надо. Служба. Ничего не попишешь. Но знаешь, что? Летом, как убедит отпуск, вернусь я. Как-то тянет меня домой, когда я в Москве. Там ведь все другое: и природа, и люди, и даже воздух. Сколько уже лет там живу и работаю, а все не привыкну.

— Приедете, заходите в гости, — улыбнулся я.

Дядя Саша повел машину налево с трассы, заехал на гравийную улицу, по которой я жил.

— Спасибо тебе, Вова.

— Это за что?

— Интересное я посмотрел выступление. Ты был молодцом. Хорошо отработал. А я вот, новых впечатлений получил. Никогда не думал, что интересно будет наблюдать за соревнованиями по тяжелой атлетике.

— Жаль, не останетесь на первенство.

— Мне тоже жаль, — вздохнул капитан. — Ну да ничего. Я думаю, это были не последние соревнования, на которых я побывал.

— Я тоже.

Дядя Саша завернул на мой двор, остановил машину носом к забору.

— Кстати, а ты как, не передумал? Ну, насчет суворовского? — Вдруг спросил он.

— Не передумал, — улыбнулся я.

— Ну и хорошо, — погрустневший от чего-то капитан, вдруг повеселел. — А знаешь, что? я тебе напишу письмо, как доберусь. Подскажу, какие тебе понадобятся документы, чтобы подать заявку на поступление. А когда летом вернусь, помогу все собрать. Ага?

— Договорились, — сказал я с улыбкой. — Спасибо.

— И тебе спасибо, Вова. Было интересно. Пусть и приехал я сюда по печальному поводу, но ни разу не пожалел, что заглянул сюда, на малую свою Родину.

Осень становилась все холоднее и зябче. К концу ноября пошел снег. В начале сентября уже ударили крепкие дневные морозы.

Жизнь моя шла своим чередом: я занимался, готовясь к соревнованиям, учился, ожидая завершения первого полугодия с его контрольными и проверочными работами. В общем, пошла обычная школьная жизнь.

Соревнования же должны были проходить на третье воскресенье декабря, едва ли не перед новогодними праздниками. В этот день в шесть утра нас собрали у дверей Надежды, посадили в школьный автобус, и мы направились в Невинномысск.

Сборная, соткавшая из больше чем двух десятков разновозрастных ребят, сопровождалась тремя тренерами: дядей Костей, Владиславом Георгиевичем Мазолиным, а также старшим тренером Сизым.

Так и поехали мы по вычищенным от позавчерашнего снега дорогам. Путь наш лежал в Невинномысск. Это от Усть-Кубанска почти полтора часа пути.

Сонные ребята сначала помалкивали. Когда к восьми утра стало проясняться, юные атлеты принялись хором запевать пионерские с солдатские строевые песни, которые многие знали наизусть.

Нас должны были доставить прямиком на территорию большого комплекса тяжелой атлетики, работавшим под эгидой местной школы олимпийского резерва. Комплекс этот считался самым большим на несколько близлежащих района. Даже в Ставрополе, ближайшем к нему крупном городе, такого комплекса не было.

Приехали мы к восьми часам. Взвешивание планировалось на девять. Народу тут было целая тьма. Пусть наш город отправил на соревнования только юниорскую сборную, из других спортивных обществ должны были съехаться и взрослые спортсмены. Правда, их первенство, растянутое на несколько дней, проходило среди недели. Юниоров же решили отпустить одним днем, чтобы не мешать школьному учебному процессу.

Наш автобус заехал на довольно просторную стоянку, встал у пешеходного тротуара. Сизый выбрался из машины первым. Скомандовал выгружаться. Мы вышли, пересчитались и организованно пошли к большому зданию комплекса.

Красивое округлое здание с купольной крышей, выглядело монументально на фоне синего ясного неба.

Погода, словно бы предвкушая сегодняшние соревнования, смягчилась. Было солнечно и морозно. Ребята весело играли с парком, валившим от каждого выдоха. Делали вид, что курят и смеялись этому.

Взвешивание на этих соревнованиях проходило торжественно. Большие весы стояли прямо в большом, окруженном восходящими трибунами зале соревнований.

Народу на этих трибунах, к слову, было выше крыши. Здесь начала спортивной борьбы ждали родные и друзья выступающих. Школьные учителя привели целые классы ребят, чтобы показать им соревнования. Тренера небольших спортивных секций привезли своих воспитанников.

М-да. Первенство между спортивными обществами было размахом пошире, чем все те соревнования, на которых мне приходилось выступать в этом новом теле. Хотя, конечно, атмосфера была привычной.

В памяти всплывали краевые, межобластные соревнования. Армейские межокружные, в которых мне доводилось участвовать тогда, в моей прошлой жизни. В общем, все на этих соревнованиях грело мне душу. А предвкушение спортивного состязания, предвкушение борьбы, ее еще и будоражило.

Взвешивание для меня закончилось быстро. Как и предполагалось, я попал в легчайшую категорию. После этого я вернулся в раздевалку. Оделся и позавтракал бутербродом с чаем, который мама налила мне в небольшой термос.

Не терпелось мне осмотреть этот комплекс. Детское любопытство проснулось в душе, и я не стал ему никак препятствовать.

Выйдя на трибуны, я посидел на лавочках, посмотрел на помост с высоты зрительских глаз. Пустой, еще без штанги, он ждал, когда же нога первого маленького спортсмена ступит на него, и атлет откроет соревнования своим первым подходом.

Там же, на большой сцене стояли и места судей-рефери. Рядом отвели специальную кафедру для жюри и судьи по карточкам. Надо всем этом царствовали большие электронные табло, висевшие над сценой.

После я прошел и в просторную разминочную комнату, наполненную простыми немногочисленными тренажерами и спортивным инвентарем для разогрева спортсменов. Тут уже сидели и скромно ждали, болтая о чем-то своем, какие-то незнакомые ребята.

Накинув пальто на свой спортивный костюм, я вышел из здания. Раннее утро было морозным и солнечным. Большая стоянка, широкая, чтобы тут мог развернуться школьный автобус, была почти пустой.

Территория комплекса оказалась на удивление тихой. Иногда только по трассе, пробегавшей рядом, проносилась грузовая машина или автобус.

— Марина! — Услышал я вдруг звонкий мальчишечий голос. — Марина, ты где⁈

Я заинтересовался. Сунув руки в карманы пальто, я пошел от входа, чтобы обогнуть фасадную стену комплекса, стоящую полукругом. Оттуда, из-за декоративных колонн и мозаикой, изображавшей спортсмена-штангиста, и доносился незнакомый голос.

— Марина!

Я увидел мальчишку. Выскочивший в бушлате, одетым на борцовку, он сложил руки рупором и звал какую-то Марину.

Крепкий и поджарый, мальчик был темноволосым. Темно-русые волосы его шевелил гуляющий по стоянке ветерок.

— Марина!

Мальчик казался обеспокоенным, и я пошел к нему, чтобы узнать, в чем же тут дело.

— Привет, — приблизился я. — У тебя случилось что-то?

Мальчик хотел было выкрикнуть имя снова, но отвлекся на меня. Глянул немного растерянно.

— Привет, — быстро-быстро заморгал он от неожиданности.

— Кого зовешь?

— Ну… Да сестра моя двоюродная потерялась, — сказал мальчик. — Тетя моя приехала с нами, посмотреть, как я выступаю. Ну и Маринку с собой взяла. А ее и след простыл. Папка с мамкой и тетей ищут ее по всему зданию. А я вот вышел на улицу, тут ее покричать. Вдруг забрела куда ни туда? У нее ж будто бы шило в одном месте.

— Давай помогу, — с улыбкой сказал я.

— А ты тоже приехал на соревнования?

— Ну.

— Какая весовая?

— Легчайшая.

— Да? — мальчик заулыбался. — А я тоже. Стало быть, поборемся с тобой?

Я улыбнулся в ответ.

— Поборемся. Но сначала давай найдём твою сестру. Минут сорок у нас еще есть.

Выкрикивая имя девочки, мы пошли вокруг комплекса.

— Марина! — Крикнул я в очередной раз.

— Чего⁈ — неожиданно ответили мне.

Мы с мальчишкой тут же оглянулись на крик. За стадионом протянулся высокий железный забор прутьями. А за ним стояло страшноватое и высокое здание школы олимпийского резерва, напоминающее бетонную коробку.

Девчонка ярко выделялась на фоне общей бетонной серости своим красненьким пальтишком и шапочкой с помпоном.

— Марина! — Крикнул мальчик и рванулся к ней.

Я побежал за ним следом. Вместе мы застыли у железного забора.

— Марина, ты чего тут делаешь⁈ А? Ну-ка, иди сюда, кому говорят⁈

— Не пойду! — Пискнула девочка, стоявшая под стройненький, пустым от снега деревцем.

Деревце было не очень высоким и молодым. Снег на нем растаял еще вчера, и теперь оно раскинуло свои ветки, начинавшие расти из столика только от середины.

— Как это не пойдешь? — Удивился мальчик.

— А чего это там, на дереве? — Кивнул я на верхушку, заметив там какой-то серый комок.

— А вот не пойду и все. Не пойду, пока Гошу не спасу!

— Какого еще Гошу? — Еще сильнее удивился темноволосый мальчишка.

— А ну ка, — сказал я и скинул пальто, чтобы протиснуться между прутьями.

Недолго думая, мальчик последовал моему примеру, и мы оба пролезли во двор спортшколы. Побежали через заснеженную поляну к деревцу.

— Вон! Гоша! — Девочка указала пальчиком наверх. — Я его нашла и хотела себе взять. А он убежал и теперь залез на веточку.

Мы подняли взгляды. Между ветвей сидел худенький серый котик. Он сжался в комочек у ствола дерева и испуганно смотрел вниз, на нас. Отчаянно мяукнув, глянул на нас, показал ярко-желтые глаза.

— Марин, ты это мне заканчивай, — разозлился мальчишка. — Вот сейчас позову маму твою, она тебе…

— Ну чего ты? — Улыбнулся я. — Чего ты злишься?

— Мне выступать, а она тут глупостями занимается, — выпятил грудь мальчик.

— Марина, — обратился я к девчонке. — А если я тебе котенка сниму, пойдешь с братом?

— Пойду! — Пискнула девочка.

Я вздохнул. Лезть было, в принципе невысоко. Только что ствол снизу не имел сучков. Ни за что не схватишься. Ну да ничего. Залезть-то все равно можно.

— А ты как, подстрахуешь? — Глянул я на мальчишку. — Я тебе котенка скину. Тебе надо поймать.

Мальчик тоже оценил деревце, глянул на размяуковшегося котенка.

— Глупости это все какие-то. Нам же выступать, — вдохнул мальчик.

— Ну Никита, — заканючила вдруг девочка. — Ну спаси котенка. Пожалуйста-пожалуйста!

— Никита? — Удивился я. — Тебя Никитой, что ли, зовут?

— Ну да, — мальчик кивнул. — Никитой Белоусовым. А тебя как?

Глава 25

— А меня Вовой. Вовой Медведем, — с улыбкой представился я.

— Медведем? А почему тебя зовут Медведем? — Вдруг удивилась девчушка Марина.

— Это, наверное, фамилия такая, — ответил ей Никита.

— Да, — кивнул я. — Фамилия.

— Какая смешная и интересная, — хихикнула Марина.

— А чего тут смешного? Очень даже хорошая фамилия, — серьезно ответил ей Никита.

Никита Белоусов. Значит, вот он какой, этот мальчишка-штангист, с которым мне придется потягаться.

— Ну так что? Мы и правда полезем за котенком? — Спросил он, подымая взгляд к верхушке дерева.

— Ну Марина же хочет его спасти.

— Хочу! Очень хочу! — Тут же пискнула девочка.

— Ну вот, значит, будем спасать, — улыбнулся я.

— Да, — В глазах мальчика заплясали искорки наивной детской решительности, — давай спасать.

Я тоже глянул наверх, на верхушку дерева. Котенок топтался на месте, стараясь подмять замерзшие лапки под себя.

— Быстрее! Он же замерзает! — Поторопила нас Марина.

— Мы тоже замерзаем, — задумчиво сказал Никита, присматриваясь, откуда бы лучше лесть на ветку.

— Давай работать по старому плану. Я лезу, а ты принимаешь кота. Договорились?

— Договорились, — кивнул мальчишка после мгновения задумчивости.

— Ну лады, — ответил я и тоже стал присматриваться к стволу.

Видно было, что деревце подрезали снизу, чтобы росло оно красивым и стройным. На стволе тут и там остались пенечки от растущих тут когда-то веток и сучков.

Я встряхнул руками, схватился за ствол, и, опершись ногой как раз о такой пенек, полез. Жесткая и скользковатая кора неприятно холодила руки, однако, я все же добрался до верха и вытянулся, схватившись за ветку. Котенка, испугавшись моего приближения, прижался к стволу. Стал неумело шипеть, показывая маленькие клычки.

— Ну что ты, дурачок? — Ласково спросил я. — Чего боишься своего спасителя? Я тебе ничего плохого не сделаю. Не переживай.

— Он что, тебя бриться? — Донесся снизу звонкий голосок Марины.

— Он больше высоты боится. Глупыш. Ну ничего. Сейчас я его…

Я взял немного выше, уперся одной ногой в пенек от сучка, другую пришлось повесить в воздухе.

Когда я аккуратно взял котенка за шкирку, он, повинуясь древнему инстинкту, разжался из комка, растопырил ножки.

— Ой! А ему же так больно! — Воскликнула маленькая Марина.

— Вова, ты с ним осторожнее! — Добавил Никита.

— Не переживайте. Его так мама носит. Он привык.

Я аккуратно снял котенка с ветки, прижал к себе. Этот маленький комочек был мягким и очень теплым. Приятно грел грудь, когда вокруг густел утренний легкий морозец.

— Так, кто там у нас снизу? Принимай бойца, — проговорил я и спустился чуть-чуть ниже, отстранил от себя котенка.

— Принимаю! — Сказал Никита и воздел руки.

— Насчет три: раз, два, три!

На «три» я отпустил котенка. Пролетев метра полтора, он тут же оказался в руках у Никиты. Мальчик тоже на мгновение прижал перепуганное животное к себе, но потом, почти сразу отдал его Марина. Девочка стянула с себя шарфик, закутала котика, словно куклу, и прижала к себе.

Я медленно спустился, еще ниже, потом спрыгнул.

— Ну, как там наш пострел? — Спросил я, заглядывая в шарфик.

Котик, широко раскрыл глаза и уставился на меня испуганным взглядом. Тем не менее он дал себя погладить, не стараясь больше ни на кого нашипеть.

— Хорошо, сначала дрожал немного, но уже все, — сказала девчушка.

— Ну и хорошо, — я улыбнулся и глянул на Никиту. — Считаю, что обе спасательные операции прошли успешно.

— Очень успешно, — кивнул мальчик и протянул мне руку. — Спасибо, Вова.

— Пожалуйста, — ответил я. — Ну что, пойдем обратно? Нам надо еще успеть посоревноваться.

— А мы ж с тобой в одной весовой, да? — Снова уточнил Никита, когда мы уже вошли в здание комплекса.

— Ну, — кивнул я. — Будем с тобой сегодня бороться.

— Ну что ж. Тогда удачи тебе, Вова.

Никита показал в улыбке белые зубы.

— И тебе удачи, Никит.

Соревнования начались по расписанию. Прошла жеребьевка, и как всегда, легчайшая категория выступала первой. Теперь очередность определилась только весом на штанге. Как всегда, начали с наименьшего. А потому, мне пришлось подождать.

Я видел, как юные атлеты волновались перед соревнованиями. Для многих подобные выступления были в новинку. Все же это не привычный многим спортивный зал в ДЮСШ, а целый, можно сказать, стадион. Стадион со зрителями и болельщиками. Столько внимания обрушивалось на молодых спортсменов пред выступлением, что многим выходило это боком.

Волнение подсмеивалось к страху перед штангой, и даже на легких весах шли провалы.

Привычным делом, начали мы с рывка. Старший тренер сборной передал судье по карточкам списки с нашими начальными весами. Конечно, можно было их изменить, но я не собирался этого делать.

Первый мой подход на рывок начинался с сорока трех с половиной килограммов, против сорока двух в прошлый раз.

— Ну что, Вова, ты готов? — Спросил старший тренер Сизый, подходя к нашей группе, ждущей в коридоре.

— Всегда готов, — с улыбкой пожал я плечами.

— Хороший ответ, — Сизый кивнул. — Судя по составам других сборных, у нас есть неплохие шансы на призовые места.

Сизый нагнулся ко мне, украдкой указал пальцем под сцену помоста.

— Смотри.

Я бросил взгляд вслед за его жестом. Там, под сценой, стоял Никита. Он разговаривал с полным низкорослым мужчиной с темной курчавой головой. Видимо, это был тренер их сборной. Может быть, даже и старший.

— Вон он, Белоусов стоит.

— А я уже с ним познакомился, — улыбнулся я.

— Правда? Когда успел?

— Да была тут одна интересная история.

Тренер на миг сделал задумчивое лицо.

— Ну что ж. Твоя главная задача на сегодня — победить Белоусова. Ни о чем другом даже и не думай.

Я хмыкнул.

— Конечно, я приложу все силы для победы. Но почему вы так на нем зациклены? Тут много и других ребят. Что, если кто-то выступит лучше нас обоих вместе взятых? Такое же тоже может быть.

— Может, — согласился Сизый. — Но Белоусов на нынешних соревнованиях фаворит в легчайшей. А у меня есть атлет, способный его побить. Ты, Вова. Я это знаю. Мы утрем нос этому Демидису.

— Демидису? — Удивился я.

— А вон, — старший тренер указал на курчавого мужчину, говорившего с Никитой. — Родион Демидис. Тренер его.

— А при чём тут Демидис?

— Ай… — Сизый отмахнулся. — Не бери в голову. Это дело взрослое. Твое дело — победить Никиту. Понял? Так что вперед. Дерзай.

— На помост вызывается Белоусов Никита Иванович. На штанге сорок пять килограммов.

На миг Сизый переменился в лице. Он поджал губы, строго глянул на Демидиса. Тот, поймав его взгляд, ухмыльнулся и подбоченился своими широкими, как медведя, руками.

— Вот харя хитрая, — пробубнил про себя Сизый и тут же, словно бы забыв про меня, ушел куда-то.

Проводив его взглядом, я задумался. Показалось мне, что есть между Сизым и Демидисом какой-то конфликт по спортивному поводу. Эта мысль меня тут же насторожила, и решил я, что надо бы с Сизым держать ухо востро, потому как были у меня определенные подозрения. Подозрения в том, что для решения этой своей ссоры, Сизый с Демидисом решили использовать своих подопечных — нас с Никитой.

Никита, к слову, выступил отлично. Он взял свой вес довольно легко и даже буднично. Только после его выступления у меня появилась мысль:

«А почему меня не вызвали прежде него?»

Ведь мой заявленный вес был меньше, и я должен был выступать первым. Не понимая, в чем же дело, я хотел было пойти к старшему тренеру, но не успел.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге сорок пять килограммов, — прозвучало из динамиков.

— Сорок пять? — Прошептал я про себя. — Что за черт?

Нет, меня напугал не сам вес, а то обстоятельство, что повышение со мной никто не согласовал. Не успел я подумать о Сизом, как он нашел меня сам.

— Ну что, дерзай, Вова, — с улыбкой сказал мне тренер приблизившись.

— Почему со мной не согласовали повышение веса? — Нахмурил я брови.

— Что? Как это не согласовали? — Сизый изобразил удивленный вид. — Ты о чем это, Вова?

— У меня было заявлено сорок три с половиной.

Прозвучал первый сигнал, говорящий о том, что мне нужно было прибыть на помост немедленно.

— Да что ты, сорок пять, что ли, не вырвешь? — Развел руками тренер. — Иди! Все у тебя получится! Нормально выступишь!

— Вы повысили вес без моего ведома, — заглянул я тренеру в глаза снизу вверх.

— Вова, ну ты чего? Тебе выходить надо!

— Зачем? Почему мне ничего не сказали?

Прозвучал второй сигнал. После третьего у меня останется тридцать секунд, чтобы подойти к штанге. Иначе подход будет считаться неудачным. Я обернулся к помосту.

— Вова, ну, иди же! — Подгонял тренер.

— Мы с вами еще поговорим, — бросил я и, оставив Сизого с удивленным от такого ответа лицом, отправился на помост.

Я поднялся на сцену, потом зашел на помост. Судьи-рефери занимали свои специально отведенные для этого места с трех сторон помоста. Это были взрослые мужчины, внимательно следившие за каждым спортсменом. Жюри, привычным делом, ждало начала подхода: кто-то делал пометки в документах, другие обратили все свое внимание на помост.

Большие трибуны, развернувшиеся вокруг, полнились людьми. Народ ждал, когда же я приступлю к штанге. В середине зала я заметил Артемия и Сергея с Матвеем. Последний поднял руку, потом сложил из ладоней рупор и крикнул что-то подбадривающее. В общем шуме, который не торопился стихнуть, я не расслышал его слов.

Глянув влево, я увидел под сценой и Никиту. Тот улыбнулся мне, поднял большой палец.

Когда прозвучал третий сигнал, я взял штангу в замок. Сорвал. Вес пошел гладко и уже через секунду, я поднимался на ноги из седа со штангой над головой.

— Вес взят! — Прозвучало из динамика, висевшего где-то над сценой, — опустить!

Тут все было по-взрослому. Если на других соревнованиях рефери использовали флажки, то здесь, у каждого на столе, стоял прибор с сигнальной лампой. После каждого подхода она давала или красный, или зеленый сигнал. Лампы над помостом дублировали сигналы рефери, чтобы показать всем окружающим вывод судей по подходу. Все лампы судий-рефери дали зеленый сигнал. Первый подход окончился удачно.

Когда я вернулся с помоста, Сизого уже не было. Тогда я поспрашивал у ребят, не видели ли они старшего тренера, оказалось, что нет. Дяди Кости тоже не было нигде видно, и я решил обратиться напрямую к судье на карточках, чтобы узнать, а не напутано ли у меня там с весом без моего ведома.

Когда я направился вдоль сцены, на другую сторону, тут же наткнулся на Никиту.

— А ты хорошо выступил, — улыбнулся Никита, — слушай, а ведь я никогда тебя раньше на соревнованиях не видал. Ты давно занимаешься?

— Подожди, Никит. У меня сейчас дела появились. Давай сейчас с ними разберусь, и поболтаем.

— Дела? — Удивился мальчик.

— С судьей на карточках.

— С судьей на карточках у нас обычно тренера разговаривают.

— И у нас тоже. Но сейчас нужно поговорить мне.

Когда я добрался до судьи на карточках, воспитанно подождал, пока он проследит за установкой веса для следующего спортсмена, а потом заговорил с ним:

— Здравствуйте.

Судьей на карточках был серьезный худощавый, но широкоплечий мужчина. Немного сутуловатый, он обратил ко мне свое тонкокостное, с впалыми, гладко выбритыми щеками лицо.

— Здравствуй, — ответил он немного надменно. — Ты что-то хотел, мальчик?

— Хочу проверить мой заявленный вес.

Когда я назвал судье фамилию, он быстро пробежался по рукописным спискам.

— На новый подход вес еще не заявлен, — сказал он. — Хотя странно. Уже должны были бы заявить. Где твой тренер, мальчик?

Это обстоятельство мне тоже показалось странным, но я задал судье новый вопрос.

— Меня интересует уже взятый вес. Были ли там изменения?

Судья глянул на меня немного недоуменно.

— А ты не знаешь?

— Нет. Не знаю.

Судья почесал узкий подбородок.

— Как странно. Сейчас посмотрю.

Он снова погрузился в свои списки, и через полминуты выдал:

— Твой старший тренер заявил поднятие веса с сорока трех с половиной до сорока пяти. А что, у есть какая-то проблема? Если да, зови тренера, разберемся.

— Спасибо. Если что — обращусь.

После я направился обратно к своей команде, ждавшей кто в коридоре, кто в разминочной.

— Старший тренер не появлялся? — спросил я у Артемия, который вместе с Сережей спустился с трибун. — Не видели его, ребят?

— Не-а, — пожал плечами Артемий. — А что такое?

— А дядю Костю?

— А его видел, — вклинился Сережа. — он, кажется, в разминочной был. Потом ушел в тренерскую.

Я кивнул и пошел вперед по коридору.

— А что такое, Вов? — Крикнул мне в ответ Сережа.

— У меня вес не заявлен! — Обернулся я.

Тренерская располагалась немного дальше разминочной и направо по коридору. Это была просторная комната, где, на время соревнований, вели свои дела тренера разных сборных.

Не успел я пройти разминочную, как снова встретился там с Никитой. Мальчик выглядел обеспокоенным.

— Вова, а ты моего тренера не видел? — спросил он. — Родиона Филипповича? Он такой, невысокий, толстенький.

— Нет, не видел, — покачал я головой. — А что такое?

— Он у нас старший тренер, а Евгений Миронович, другой наш тренер, сказал мне, что мой вес на второй подход еще не заявили. Велел найти по этому вопросу Родиона Филипповича. Он и сам его ищет, да только его нигде нету.

— В тренерской был? — спросил я.

— Нет, не был. Но наверное, Евгений Миронович там в первую очередь посмотрел.

Я задумался. Как-то все это было скользко и странно.

— Пойдем-ка со мной. У меня та же проблема. Сейчас разберемся.

Мы потопили к тренерской. Заглянув внутрь, увидели, что наших тренеров там не оказалось. Зато был дядя Костя, который тихонько разговаривал с одним из ребят, что были постарше. Видимо, обсуждали какую-то тактику. Оказалось, он тоже не видел Сизого.

— Куда ж они девались? — Недоуменно потер шею Никита, когда мы вышли из тренерской.

Потом Никита вздохнул, продолжил:

— Ладно. Пойду хоть в туалет сбегаю, пока есть время.

Решив, что неплохо было бы проверить и туалет тоже, я вызвался пойти с ним. Там тренеров тоже не оказалось, однако мы услышали знакомые голоса у небольшого черного хода, который открыли немного дальше по коридору.

— Слышишь? — Спросил я.

Никита прислушался, робко покивал.

— Кажется, там Родион Филиппович. Вроде его голос.

— Ну-ка, пойдем.

Мы отправились к коридору.

— Зря ты опять это затеял, — Прозвучал незнакомый мужской голос, видимо, принадлежащий Родиону Филипповичу.

— Я затеял? — Удивленно спросил Сизый. — Родник, я тут не при чем. Все знают, что ты меня тогда подсидел. Что если б не ты, я бы в Усть-Кубанске сейчас не торчал.

— Окстись. Чего ты такое говоришь?

— Они что там, ругаются? — Спросил полушепотом Никита.

— Похоже на то, — кивнул я.

— Но… Почему? Что случилось-то?

— Вот сейчас и узнаем.

Глава 26

— Слушай, — вздохнул Димидис немного растерянно, — заявления мы подавали вместе. Я, что ли, виноват, что у них там, в Ставрополе только одна свободная тренерская должность была? Было бы две, взяли бы обоих. Да и вообще, чего тебе в Усть-Кубанске не нравится?

Мы с Никитой переглянулись. По взгляду мальчика, я понял, что он мало что понимает в сложившейся ситуации.

У меня же, между тем, были уже определенные подозрения. Кажется, наш Сизый не поделил с Димидисом должность, и за это на него очень обиделся. Да только при чем тут мы с Никитой? Мы штангисты, нам выступать надо, а Сизый что-то мутит-крутит.

— Может, не станем подслушивать? — Скромно шепнул Никита. — Это как-то нехорошо, а?

Я задумчиво глянул на мальчика. Потом кивнул:

— И правда. Нехорошо. Так что ты иди, а я за тобой. Мне еще к дяде Косте, в тренерскую зайти надо.

Мальчик помялся пару мгновений и тоже кивнул. Несмело оглядываясь, он потопал прочь от черного хода.

А я остался, решив что надо еще послушать. Я надеялся узнать, почему Сизый гонит меня вперед, против Никиты. Почему так важно ему, чтобы я побил Белоусова на помосте.

— Что мне не нравится? Да хотя бы зарплата! А у меня семья большая — двое детей! Машину хочу купить. А ты, вон, ездишь уже пади на…

— Да какая разница, на чем я езжу⁈ — Возмутился Димидис. — Витя, ты на этом Ставрополе вообще помешался!

— Да потому что, я ничем не хуже тебя! Подумаешь, поменял ты немного подход в расчете тоннажа, и что? Чи не прорыв!

— Мой подход к тренировкам работает, — Димидис сердито понизил голос. — Я по нему, как раз с Белоусовым занимался. Если мальчик и дальше продолжит показывать хороший результат, мне разрешат вести моим методом всю группу.

— Туфта это все! Манипуляция циферками!

— Что?.. Туфта?.. Я, знаешь ли, на расчеты не один год потратил…

— А знаешь, что я думаю, Родик? Думаю я, что это все подлог! Я видел, как ты тренируешь! У нас с тобой подходы были всегда одинаковые! А услышал я о твоем, только когда пришлось переводиться! Выдумал ты это все, чтобы попасть на самое хлебное место!

— Витя, очнись! Я уже почти год тренирую Белоусова с применением нового расчета нагрузок и что⁈

— А то! Докажу я на этих соревнованиях, что глупости все это! Что Медведь твоего Белоусова одолеет! А система твоя — не что иное, как подлог!

Я задумался. Выходит, вот как случилось: видимо, было решено перевести этих двоих из Краснодара по какой-то причине. Оба хотели в Ставрополь, в СО Урожай попасть. Да только попал один Димидис. Вот Сизый и разозлился, посчитав, что Димидис его подсидел.

Холодная злость стала густеть у меня в груди. Я решил, что не позволю Сизому использовать меня, чтобы что-то там доказать, чтобы обидки свои потешить.

— Подлог?.. Ну знаешь, Витя… — Возмущенно прошипел Димидис. — Белоусов у меня получился — отличный спортсмен. Спортсмен, подающий надежды к большим достижениям. Чего бы ты там себе ни напридумывал, но никакой Медведь его не одолеет на соревнованиях, понял⁈ Да ты… Да ты его даже сам не тренировал!

— Какая разница, тренировал или нет! Все увидят, что ничего особенного в твоем подходе к тренировкам и нету! — Зло крикнул Сизый.

Димидис ничего ему на это не ответил. Я только услышал, как зашаркал он ногами, заходя с улицы в коридор.

Стоявший все это время за приоткрытой дверью, я прильнул к стенке, прижался к ней. Железную дверь распахнули, и она чуть было не врезалась мне в нос. Благо я успел перебраться ближе к углу.

По коридору зашаркало. Это уходил Димидис.

— Нечего сказать, да? — Бросил ему в ответ Сизый. — Ну и иди. Посмотрим, кто из чего сделан!

Поссорились, значит. Хреново. Если Димидис закусил, может начать гнать и Никиту Белова. Очень может быть, что ничего хорошего из этого не получится.

Когда ушел и Сизый, я аккуратно пробрался обратно к тренерской, позвал дядю Костю. Кратко рассказав ему, что происходит, я заявил, что хочу передавать вес судье по карточкам через него. Конечно, дядя Костя согласился.

Я даже слышал чуть позже, как они ругались с Сизым по этому поводу.

Вот, объявили выход Никиты. На штанге оказалось сорок девять килограммов. Показалось мне, что скачок очень уж сильный. Немало энергии придется вложить мальчишке, чтобы одолеть такую штангу.

Когда я ждал и своего выхода, увидел, как неуверенно мальчик смотрит на вес, а Димидис его успокаивает. С решительным лицом что-то упорно разъясняет. Мальчик же только кивнул и пошел на вес.

Когда, на помосте, он подошел к грифу и попытался вырвать штангу, то не удержал ее над головой, выронил из седа.

Я нахмурился, наблюдая, как Белоусов, опрокинувшийся назад, сидит и растерянно смотрит на упавшую пред ним штангу. Я обернулся. Сизый довольно хмыкнул, скрестив руки на груди.

Когда объявили «Вес не взять» мальчик спустился с помоста. Димидис принялся что-то эмоционально ему рассказывать.

— М-да… Не взял, — сказал дядя Костя.

Старый тренер тоже стал внимательно следить за мальцом, когда услышал о конфликте Сизого с Димидисом.

— Тренер стал его тоже гнать, — заметил я. — Прямо как Сизый меня.

— Мальчик распереживался, вот и не взял вес, — сказал дядя Костя. — Тренер на него давит.

— Вызывается Владимир Сергеевич Медведь. На штанге пятьдесят килограммов, — прозвучал голос председателя жюри.

— А мы заявляли сорок восемь с половиной, — сказал я, глядя на дядю Костю.

— Поднял. Без нашего ведома. Ничего, я сейчас.

С этими словами дядя Костя пошел к судье на карточках, чтобы заявить запланированный вес. Все же, мы собирались придерживаться изначальной тактики, и, оставив позади большинство спортсменов, идти ровно, оставляя силы под толчок.

Когда объявили об изменении веса и технические помощники стали перерснаряжать штангу, ко мне подошел Сизый.

— Вова, ты чего? Зачем занижать? — спросил он недовольно.

— А зачем задирать? — Ответил я, глядя старшему тренеру в глаза снизу вверх.

— Да ты ж пятьдесят! Вырвешь, как ни в чем небывало!

— Вырву, — я кивнул. — Но, но вы снова без моего ведома заявили вес.

— Витя, это не правильно, — поддержал меня дядя Костя. — Спортсмен должен знать, к чему готовиться на помосте.

— Твой Медведь готов к таким весам! — Возмутился Сизый. — Он сделает и пятьдесят, и пятьдесят пять! Если уж ты и не веришь в собственного подопечного, то я очень даже верю!

Дядя Костя не ответил ему. Он только отвел взгляд.

— Я в него верю. Но не позволю пользоваться Вовой, — сказал он холодным тоном.

— Пользоваться? Это ты о чем? — Быстро-быстро заморгал Сизый в замешательстве.

Прозвучал первый сигнал, сообщающий о том, что мне надо на помост.

— Я пойду, — сказал я. — Если вы думаете, Виктор Михайлович, что можете давить на меня также, как давит на Никиту Димидис, вы очень ошибаетесь.

Оставив Сизого с раскрытым ртом, я зашел на помост. Хоть вес и был серьезным для меня, я взял его довольно легко, вырвавшись на первое место в зачете по рывку.

Когда мой подход окончился, я спустился со сцены. Увидев внизу Никиту, сидящим на табурете, пошел к нему.

— Ну как ты? — Сказал я поникшему мальчишке.

Тот понял взгляд.

— Хорошо ты выступил, Вова. Молодец. А я, вот, что-то сплоховал.

— Тренер заставил тебя повысить? — спросил я.

— Угу, — ответил мальчик не сразу. — Я не думал, что он захочет поднять вес настолько. Мы планировали сорок восемь с половиной.

— Как я.

— Как ты, — кивнул он.

— Но самое обидное-то, что на тренировке я брал пятьдесят. И пятьдесят три брал. А тут — не смог. Не знаю, что такое? Штанга просто ходуном в руках заходила.

— Какой ты заявил на следующий последний подход? Тот же? Или больше? — Спросил я.

— Пятьдесят четыре. Надо наверстать за прошлый подход.

— Твоя идея? — Вопросительно кивнул я.

— Нет. Тренера.

— А ты как, готов?

— Готов, — заявил сначала мальчик, но потом нерешительно опустил взгляд. Добавил: — Не знаю.

— Почему?

— Кажется… Я боюсь штангу. Не знаю почему.

Мальчик с этими словами глянул на своего тренера Димидиса, болтавшего с каким-то мужчиной.

— Какой вес ты взял бы? Какой уверен, что возьмешь?

— Пятьдесят два с половиной должен взять.

— Значит так, — я подвинул пустую табуретку к себе, сел рядом. — Если уверен, что сможешь взять пятьдесят два, то поменяй. Не лезь на рожон.

— Но тренер говорит…

— Тренера наши в плохих отношениях, — сказал я. — Доказывают друг другу, у кого кулак больше. Ну прям, как дети какие-то. Не иди у тренера на поводу. Попроси его поменять. Настойчиво попроси.

— Тише едешь, дальше будешь? — Спросил Никита с кривоватой ухмылкой.

— Нельзя позволять, что б за тебя что-то решали, Никит. Именно ты будешь там, над штангой стоять. Тебе ее рвать. Ты и должен трезво оценивать свои силы, если тренер сам себя с понтолыку сбил.

— Знаешь, Вова, а ты, наверное, прав.

Никита встал с табурета.

— Я пойду заявить другой вес.

Мальчишка ушел, и я вернулся к своей команде. А потом, когда объявили выступление Никиты, я очень удивился.

— На штанге пятьдесят пять килограммов!

— Ого, — хмыкнул дядя Костя.

— Еще поднял. На килограмм поднял, — задумчиво проговорил я.

Мальчишка вышел на сцену. Подойдя к штанге, он, с трудом, но вырвал вес. Положив ее, он весело поднял руки, даже прыгнул от радости.

Теперь в его поведении что-то поменялось. Казалось, будто Никита воодушевился, что ли.

— Ты сам столько поставил? — спросил я, когда Никита поговорил с Димидисом и вернулся на нижнюю лавочку, чтобы отдохнуть.

— Да. Последний подход. Решил, будь что будет. Пятьдесят пять я еще не брал. И тут, после твоих слов, я подумал: а ведь чего мне терять уже? Проиграю так проиграю. Но зато сам решу, как мне подходить.

— Ну если так, — я улыбнулся. — То хорошо.

На третьем подходе я взял пятьдесят два с половиной. Вес был меньшим, чем у Никиты, но в сумме трех успешных подходов, по очкам, мы шли вровень.

Впереди ждал толчок. В этом упражнении я хотел начать с шестидесяти килограммов, и добраться до шестидесяти восьми, к последнему подходу.

Объявили перерыв. Зрителей на трибунах поубавилось: кто-то пошел в местную столовую, чтобы пообедать, другие высыпали на улицу, на солнечную и морозную погоду.

Мы с ребятами тоже решили перекусить, а после обеда, я встретил Никиту, который был в столовой со своими родителями, пришедшими на его выступление. Была там и маленькая Марина, возившаяся с котенком, как с собственным дитятком.

— Я видел, что тренера наши снова ругались, — сказал Никита, когда мы вышли в большой, полный наград и памятных грамот зал при главном входе. — Они чуть ни кричали друг на друга. Вообще, не могу понять, чего они не поделили?

— Место не поделили, — пожал я плечами. — Виктор Михайлович тоже хотел в Ставрополь. Но вместо него взяли твоего Димидиса. И ладно бы в этом была главная беда. Дело тут в другом.

— В чем? — Удивился Никита.

— В том, что они теперь хотят использовать нас с тобой, чтобы друг друга больше в этом споре ранить. Вот поэтому тебя твой тренер и гнал.

— Он был очень доволен, когда я вырвал пятьдесят пять.

— Еще бы, — я хмыкнул. — А мой ходил хмурый, как полено.

Никита хохотнул.

— Знаешь, что? — спросил он. — Как-то это неправильно, чтобы взрослые свои проблемы решали за счет нас.

— Согласен, — одобрительно кивнул я.

— Да вот только что тут сделаешь?

— Можно пропадать им урок, — я хмыкнул.

— Урок? Какой урок? — Заинтересовался Никита.

— А вот иди сюда. Сейчас я тебе расскажу, что имею в виду.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге шестьдесят килограммов!

Этот вес я взял с определенным усилием, но достаточно просто. Когда спустился с помоста и отошел к своим, встретился с недовольным взглядом Сизого.

Он поставил мне шестьдесят два с половиной, но мы с дядей Костей почти сразу сменили заявку.

Сразу за мной объявили и Никиту. На штанге у него было… шестьдесят килограммов.

Мальчик толкнул их, а когда вернулся под сцену, тут же нарвался на сердитого тренера Димидиса, который стал его отчитывать. Видимо, дело тоже касалось веса.

— Нехорошо это, — пробурчал дядя Костя, наблюдая за всем происходящим.

— Пойдемте, — сказал я и потопал к ним.

— Вова! Ты куда⁈ — Позвал меня дядя Костя, но, видя мою решительность, все же пошел следом.

— Чего сегодня с тобой твориться, Никита? — Вопрошал Димидис. — Ты чего как девочка капризничаешь? Вот какой вес я тебе изначально ставлю, такой и бери!

— Мы с вами все планировали по-другому, — очень виновато и робко ответил ему Никита.

— Почему из-за вашей с Сизым ссоры, должны страдать мы? — Тут же спросил я у Никитиного тренера.

Тот удивленно расширил глаза. Посмотрел сначала на дядю Костю, потом на меня.

— Я знаю о вашей с Сизым ссоре, — проговорил я решительно.

— Чего? Чего ты такое говоришь, мальчик? — Удивился он еще сильнее.

— Стыдно вам должно быть, товарищ, — укоризненно покивал ему дядя Костя. — Вы зачем в свои дела вплетаете детей?

Димидис, было, сначала хотел что-то возразить, но не решился. Он только опустил взгляд.

— Мы с вами по-другому планировали, — снова напомнил ему Никита.

Димидис поджал губы в нерешительности. Потом посмотрел на Сизого.

— А откуда ты знаешь про нашу с Сизым перепалку? — спросил у меня Димидис смущенно.

— Слышал. Никита тоже слышал, как вы с ним на перерыве ругались.

Никита, подтверждая мои слова, покивал. Это совсем вогнало в краску тренера, и тот даже опустил взгляд.

— Сам не знаю, что такое на меня нашло, — проговорил он тихо.

— Вы давите на ребенка, — сказал дядя Костя. — Вот он и заронил свой второй подход на рывке. Волнуется, сами, что ли не видите? Вы его поддерживать должны, а не давить.

Димидис робко покивал. Потом раздул ноздри своего большого носа, тяжело вздыхая.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич. На штанге шестьдесят килограммов.

— Такой же вес поставили, — сказал Димидис.

Ничего не ответив, я только ухмыльнулся. А потом направился на помост. Вес я взял без особых проблем. Услышав заветное «вес взят», пошел ждать следующего, второго подхода.

Сизый ждал, когда же Никита сделает свой следующий ход. И он сделал, обозначив шестьдесят пять килограммов. Мальчишка успешно толкнул и его.

Как только это случилось, Сизый направился к судье по карточкам, да только мы с дядей Костей преградили ему путь.

— Чего это вы? — Удивился тренер, глядя на наши решительные лица.

— Витя, ты какой вес хочешь поставить? — Спросил Константин Викторович.

Сизый бросил на меня суровый взгляд.

— Шестьдесят семь.

— Мы уже заявили вес, — пожал я плечами ухмыляясь.

Сизый вздохнул.

— Костя, пойдем отойдем на разговор.

Дядя Костя пождал губы.

— Ну пойдем, — сказал он.

Как только оба тренера ушли, вызвали уже меня. Свои шестьдесят пять я толкнул уже с ощутимыми сложностями. Последний вес — шестьдесят восемь станет серьезным испытанием. Скажу честно, я не был уверен, что возьму его. Однако на любых соревнованиях всегда надо расти. А я хотел расти.

— Вес взят, — сказал дядя Костя, когда вернулся от Сизого. — Я слышал.

— Чего он хотел-то? — Спросил я.

— Ругался. Истерика у него настоящая, — снисходительно прыснул дядя Костя. — Говорит, он старший тренер, а мы постоянно нарушаем субординацию. Вроде как, оспариваем его решения по весам.

— Были б там решения нормальные, а так…

— Ну да, — махнул рукой дядя Костя. — поразился написать на меня служебную записку. Ну и черт с ним. Хай пишет.

— Спасибо, что поддерживаете меня, — улыбнулся я.

— Да как же я могу тебя не поддержать? О… Слышишь? Друга твоего вызывают, Никиту. Я смотрю, вы с ним спелись.

— Хороший парень, — кивнул я.

Никита выходил, чтобы одолеть последний вес — шестьдесят восемь. Да, вес был точно таким, какой планировал поднимать и я. В этом и была наша задумка. Мы попросту солидаризировались с ним против тех двух тренеров, что пытались нами помыкать. И пусть Димидис делал это скорее из кратковременной злости, Сизый затаил обиду надолго. Да только я не хотел, чтобы он доказывал что-то своему коллеге за счет меня. К моему счастью, Никита тоже не хотел, чтобы его использовали.

Никите вес дался тяжело. Взяв штангу на грудь, он почти выработал свои три секунды на толчок, но все же выбросил штангу вверх. Лицо мальчика покраснело, голова на вздувшейся венами шеи затряслась от натуги.

— Вес взят! — Скомандовал судья-рефери. — Опустить!

Штанга с грохотом вернулась на помост, а Никита пошел прочь со сцены. Глянул на меня с улыбкой, радостно показал сжатый кулак, удачи, мол. Я кивнул.

— Скажи, Вова, а ты с этим Никитой сговорились? — Спросил дядя Костя. — Веса у вас одинаковые, идете ровно. Будто и не соперничаете вовсе.

— Не соперничаем, — улыбнулся я.

— Значит, сговорились.

— Решили выступить против этих вредных тренеров.

— Вот как, — хмыкнул дядя Костя. — Ну тоже понимаешь, что если сейчас, ты толкнешь этот вес — не станешь победителем. Вы с Никитой поделите первое место между собой. А если не сможешь — ты ему проиграешь.

— Понимаю.

— И все равно на это пойдешь? Ты ведь всегда хотел побеждать, Вова.

Я глянул на дядю Костю. Улыбнулся по-доброму.

— Я всегда хотел справедливости, дядь Кость.

— На помост вызывается Медведь Владимир Сергеевич! На штанге шестьдесят восемь килограммов!

— Ну что. Момент, так сказать, истины, — сказал Константин Викторович, глядя на помост. — Удачи тебе, Витя.

— Удача мне не помешает, — ответил я и зашагал к штанге.

Глава 27

Я шел к помосту под притихший рокот трибун. Собранная штанга смирно ждала меня на своем месте. Когда я подступил к ней, привычным делом встряхнул руками, растер в ладонях магнезию. Потом глянул на зрителей.

Пестрые трибуны, казалось, внимательно следят за каждым моим движением. Я чувствовал на себе внимательные взгляды судей-рефери и жюри.

Посмотрев влево, я увидел дядю Костю. Тот спокойно стоял, приложившись спиной к стенке и скрестив руки на груди. На лице его не было больше беспокойства. Раньше я постоянно подмечал, как он переживает за меня. Как на лице его отражается душевное волнение. Теперь этого не было. Тренер смотрел спокойно и уверенно. Он твердо убедил себя в том, что я справлюсь. И я тоже это чувствовал. Такое тренерское отношение воодушевляло крепче любых возбужденных криков самых ярых болельщиков.

Ребята из моей группы, ставшие моими друзьями, тоже были тут. Они затаили дыхания, наблюдая за моим последним на соревнованиях подходом. Ждал этого также и Никита, напрягшийся на табурете, под сценой.

Я выдохнул, опустился к штанге и взялся за металл ее грифа. Суровые насечки тут же впились в детскую кожу на руках.

Я вставил спину, и набрав воздуха в грудь, снял штангу с помоста. Как всегда в подобные моменты, в первые секунды упражнения она не показалась мне настолько уж тяжелой.

Привычным, доведенным до автоматизма движением я подвел ее к середине бедер, а потом, что было сил, рванул. Все тело словно бы превратилось в один сплошной мускул, передавший свой импульс силы к снаряду. Штанга, словно бы потеряв свой вес, подскочила, а потом с чудовищной для детского тела силой опустилась мне на грудь.

Только сейчас, в эти первые мгновения, я по-настоящему почувствовал ее вес. Слегка согнул ноги в коленях, чтобы погасить удар грифа.

Потянулись долгие три секунды подготовки перед толчком. Я поставил руки поудобнее, а потом снова подсел и толкнул. Штанга взлетела над головой. Потом жесткая фиксация и… вот вес взят.

— Вес взят! — Скомандовал судья-рефери, когда все три сигнальных лампы загорелось зеленым светом. — Опустить!

Облегчение во всем теле пришло, как только штанга коснулась пола. Я выпрямился, услышав, как зааплодировали в зале. Вес и правда был взят. Моя задача на сегодня выполнена.

— Молодчина, я в тебе не сомневался, — улыбнулся мне дядя Костя, когда я вернулся с помоста.

— Спасибо, — ответил улыбкой я.

Потом ко мне подошли ребята, стали поздравлять с успешным выступлением. Ровно так, как поздравлял их и я, когда они успешно проводили свои подходы на рывок: по-детски искренне, но в то же время сдержанно, как мужчины поздравляют друг друга с новым достижением.

«А ведь они уже мужчины. Маленькие, но мужчины. Штангисты, — подумалось тогда мне. — Волевого в них, в тринадцатилетних детях из СССР больше, чем в молодых людях того времени, откуда я пришел. Чем в молодых людях из две тысячи двадцать четвертого».

Соревнования закончились только к восьми вечера. Из нашей сборной в призеры выбилось восемь человек. Среди них был и я. Никита тоже взял свое место в толчке.

Забавно нам было меняться местами на пьедестале, когда я получил первое в рывке, он в толчке, а потом снова я, но уже по итогу двоеборья. Без своих разномастных медалей не остались и остальные мои друзья.

Уже давно стемнело. Спортивный комплекс все еще гудел внутри. Председатель спортивного общества «Урожай», читал вдохновенную, но довольно скучную и банальную речь о спорте и важности его в воспитании новых поколений, которые возьмут в свои руки судьбу страны советов.

Я сидел на улице, на лавочке. Уже переодевшийся, готовый к тому, чтобы отправиться домой, я сидел и думал. Думал о том, что мне хочется большего.

Нет, речь тут не шла не о новых спортивных достижениях, которыми я так горел всю свою прошлую жизнь. Мне просто хотелось большего.

В определенный момент, бросив штангу после завершающего подхода, я осознал, что одной тяжелой атлетики мало. Нет, я знал это и раньше. Понимал это умом и готов был следовать за этим пониманием. Да только в этот самый момент, когда я победил в очередной раз, я, словно душою понял — штанги мало.

Понял, что делай я то же самое, из года в год, поднимая железо и точно выйду на всесоюзный, а может быть и на общемировой уровень в спорте. Казалось мне, что нет тут никаких особых преград: только и знай, что просто будь верен этому спорту и иди вперед.

Однако сейчас, здесь, у широкой стоянки этого спортивного комплекса, пришла мне на ум мысль о том, что всю мою жизнь штанга надевала мне покоя, потому что тогда прервал я свою карьеру, не реализовавшись в ней полностью. Не став успешным.

Сейчас же я точно знал, что я могу стать успешным в этом виде спорта. Но хочу ли? В душе сейчас царило такое чувство, будто за эти свои полгода, я закрыл собственную потребность в этом. Что хочу идти к чему-то новому.

Тогда обратился я к пережитому с Рыковым. Горе-тренер этот только и твердил, что о личной успешности, о личном благосостоянии. Мол, только в этом и состоит цель всей жизни человека.

Конечно же, я был с ним не согласен. В девяностые не раз и не два встречал я людей, что колоссально богатели в короткие сроки. В сущности, они могли бы позволить себе все что угодно. Но становились ли они от этого счастливыми? Приобретали ли они внутреннее равновесие, если угодно, гармонию внутри себя? Однозначно нет.

А ведь штанга — это очень эгоистичный вид спорта, если подумать. В ней штангист бросает все силы свои, душевные и физические на то, чтобы возвеличить самого себя в глазах других. Сейчас я четко и ясно осознавал, что не хочу этого. И пусть штанга на всю жизнь останется мне верной подругой и отрадой, строить вокруг нее свое будущее я не согласен.

Улыбнувшись своим мыслям, я тихо прошептал себе под нос:

— М-да, Вова. Пусть и взрослый ты мужик, но сейчас повзрослел еще больше.

Я встал со скамейки, взял и повесил на плечо спортивную сумку. Из спорткомплекса стали выходить люди. Кажется, закрывающая часть соревнований кончилась. Я видел, как наша сборная откололась от основной массы и направилась к своему автобусу, уже прогревающему двигатель.

А потом, от нашей группы откололся одни единственный человек. Это был дядя Костя. Он, видимо, заметил меня и торопливо потопал к лавочке.

— Вов, а куда ты девался? Я тебя уже обыскался!

— Да вот. Вышел воздухом подышать. Душновато там стало.

Дядя Костя застыл передо мной, обернулся и глянул на блестящий огнями комплекс. Несмотря на множество народу там, вдали, вокруг все казалось тихим и спокойным. Рокот людей будет бы, только подчеркивал эту тишину, что царила на другом конце стоянки, у лавочки.

— Ты был молодцом сегодня, — с улыбкой сказал дядя Костя.

— Спасибо.

Старый тренер вздохнул. Посмотрел на ясное звездное небо и обернулся к автобусу.

— Пойдем? Нам пора ехать, — сказал он.

— И правда. Пора, — тихо ответил я.

Конец июля 1974. Город Усть-Кубанс.

Усть-Кубанский автовокзал шумел. Народ топтался на платформах, ожидая своих автобусов, тек туда-сюда через небольшое здание, выводившее приезжих в город.

Стоял жаркий полдень. Как бы сказали сейчас «час пик». С ясного синего неба нещадно пекло раскаленное добела солнце. Если бы не приятный прохладный ветерок, дувший с Кубани, от жары можно было бы просто спечься.

— Вова, ты носочки точно взял? — Спросила беспокойная мама. — Может, дай я проверю! Говорила ж, давай помогу тебе чемодан собрать, а ты сам, да сам!

— Взял, ма, не переживай, — с улыбкой ответил я.

— Да успокойся ты уже, — по-доброму одернула ее бабушка. — Он же не на луну улетает. А всего-то-навсего в Москву.

— Тоже мне скажешь! Москва! А вдруг у него не получится поступить⁈ Что тогда⁈

— Получится, — улыбнулся дед Фомка, подтягивая вислые штаны. — Вова у нас молодец. Орел!

Я хмыкнул, с добротой посмотрел на старика, пришедшего меня проводить.

Дядя Саша, одетый в китель, снял фуражку, протер лоб от пота. Потом глянул на часы.

— Автобус скоро будет, — сказал он, оборачиваясь на широкую стоянку междугородних автобусов.

Сегодня, вместе с дядей Сашей, который приехал в отпуск в начале июля, я отправлялся в Краснодар. Оттуда уже поездом до Москвы.

— Да вы не переживайте, Зинаида, — мягко добавил капитан, видя мамино волнение, — С Вовой будет все нормально. Он парень взрослый, сознательный. Поживет пока у меня с женой, в квартире. С сыновьями моими познакомиться. А как начнутся экзамены, переедет в училище.

— Я тебе теплые вещи потом, почтой вышлю.

— Ма, да ты чего? — Я рассмеялся. — Я же приеду еще. До десятого числа вступительные закончатся, и назад, до самого сентября еще дома буду.

— Ну… Да… точно…

От волнения мама вытерла чистые руки о подол платья. Сглотнула.

— Ну где там этот автобус уже, а? — Нервно сказала она. — Чего не едет? А может… Может, и не приедет вовсе?..

— Чего ему не приехать-то? — Ухмыльнулся Капитан.

Я глянул на выход из зданьица вокзала. Дядя Костя обещал приехать, чтобы проводить меня. Однако работа на новой должности в отделении школы спортивного мастерства, которую он получил после соревнований в Невинномысске, отнимала у старого тренера много времени. Работал он теперь с несколькими десятками парней постарше. Дело, конечно, было трудным, но дядя Костя не жаловался.

— Да придет он, придет, — заметив, куда я смотрю, поторопился утешить меня дед Фомка. — Говорил, значит, приедет.

— Я знаю, — сказал я. — Ну а если даже не успеет, не обижусь. Работа есть работа.

Автобус пришел минут через пять. Причалил он к платформе и раскрыл створки своих дверей. Наружу хлынули уставшие и потные пассажиры.

Дядь Саша сбегал к водителю, узнал, сколько будет стоянка. Оказалось, автобус отходит через пять минут.

— Вова! Ты там веди себя хорошо, — обняла меня бабушка. — И возвращайся скорее. Я к твоему приезду, наварю большую кастрюлю вареников с картошкой.

Внезапно бабушка осеклась.

— Ой, забыло, что ты прошлым летом сказал, что такое тебе готовить не надо.

— По такому особому случаю можно, — ответил я. — Ба, я буду очень ждать твоих вареников.

Бабушка прижалась ко мне крепче, а потом, смахивая слезы, отстранилась, освободив место деду Фомке.

— Ну, — дед прочистил горло, подтянулся, — не пуха тебе, Вовка. Не посрами, так сказать, родной город свой.

— Не посрамлю, — рассмеялся я сдержанно, а дед Фомка пожал мне руку.

Последней робко подошла мама.

— Вов… — Начала она тихо, — я…

Я улыбнулся, первым обнял маму, прижал к себе.

— Мы же расстаемся совсем не надолго, — проговорил я полушепотом.

— А потом? Потом ты уедешь учиться и что?..

— Буду тебе писать.

Мама заглянула мне в глаза.

— Я тобой горжусь, Вова. Очень горжусь. Я счастлива, что ты у меня такой вырос… Такой… Самостоятельный.

— А я благодарен, что ты меня во всем поддерживаешь, — кивнул я добродушно.

— Ну все, закончили? — Спросил дядя Саша. — Отчаливаем. Вон, народ уже загружается.

— Отчаливаем, — сказал я, бросив взгляд на выход из вокзала.

— Не приехал? — Спросила мама, проследив за моим взглядом.

— Ну ничего, увидимся еще с дядь Костей. Не последний день живем, — проговорил я.

Мы с капитаном воспитанно пропустили целый взвод женщин, севших в автобус. Потом, держа свой багаж, внутрь зашел и дядя Саша, следом за ним и я.

Не успел я зайти на подножку, как услышал:

— Вова! Вовка!

Я обернулся. Соскочил со ступеньки. К нам бежал едва успевший дядя Костя. Он раскраснелся и придерживал кепку-пирожок, чтобы не слетела.

— Фух! Успел! — Остановился он под автобусом, переводя дыхание. — Ей-богу, мчал, чуть юпитер свой не загнал!

Дядя Костя выпрямился, приосанился. Глянул на меня сверху вниз блестящими глазами. Потом сглотнул комок.

— Удачи тебе, Вова, — протянул он мне свою грубую руку. — И поскорее возвращайся, но уже кадетом.

— Спасибо, — улыбаясь, я пожал его крепкую руку.

— Это тебе спасибо, Вова. Большое спасибо.

Сентябрь 1983 год. Где-то на Иранской границе.

— Товарищ старший лейтенант! — в кабинет заглянул замполит — младший лейтенант Клычков. — Машина пришла!

— Отлично, — встал я из-за стола, — старшина где? Пускай всех свободных от наряда бойцов, кто не спит, завет разгружать.

— Есть!

Замполит кинулся искать старшину, а за ним, из офицерской комнаты пограничной заставы с позывным ПЗ-13 «Орешек», вышел и я. Уже второй год я занимал тут должность начальника заставы.

С приездом машины на заставе началась суета. Увидев ее, из нашей комнаты вышла Нина. Красивая, слегка полнотелая после родов брюнетка, нашла меня еще в те годы, что я провел в военном училище. Когда вышел младшим лейтенантом, мы поженились.

— Вова, а чего тут? — Тихо спросила она приблизившись.

— Привезли наконец-то.

— Правда? — Обрадовалась она. — Ты же так долго этого добивался!

— И добился, — хмыкнул я.

Нина посмотрела на суетящихся солдат, шепнула:

— А можно я потом приведу туда Илью, что б он посмотрел?

— Конечно, — я кивнул.

— Приехало, шеф? — Подошел замбой Холодков.

— Приехало, — улыбнулся я.

Холодков — крепкий парень, занимавшийся до сверхсрочной гиревым спортом, просиял, — значит, отвоевали у отряда.

— Отвоевали, — кивнул я с улыбкой.

Часовой заставы открыл ворота, и внутрь вкатился газик с брезентом на кузове. К этому времени старшина уже согнал человек пять бойцов к машине.

— Ну что там, приехало, товарищ командир? — рядовой из старослужащих по фамилии Михайлов, который чуть ни больше остальных ждал «груза», подскочил ко мне первым.

— Да приехало-приехало. Давай, помоги Ципко снять брезент. Чего он там один копается?

— Слушаюсь!

Михайлов запрыгнул на кузов, стал развязывать веревки брезента. Шофер, тем временем, открывал запоры на кузове. Полог сняли, с лязгом откинулся борт.

В машине оказался немногочисленный инвентарь для силовых тренировок: пара грифов, гантели, гири и стойки. Набор блинов.

Холодков тут же полез в кузов, достал шестнадцатикилограммовую, несколько раз пожал насилу.

— Ух! Хорошая! — Отдышался он, поставив гирю у ног.

— Помещение готово? — Спросил я у старшины.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — похвалился тот.

— Ну и отлично, — кивнул я. Потом обратился к остальным: — Итак, товарищ бойцы! Официально объявляю, что с завтрашнего дня на нашей заставе работает зал физической подготовки! А теперь, давай-ка разгрузим это дело!

Парни принялись тягать блины и инвентарь. Ципко потащил гриф, но я остановил его.

— Ципко, дай-ка, сам отнесу.

Солдат удивился, но гриф отдал, сам вернулся за блинами. Я осмотрел обернутый в транспортированную упаковку спортивный снаряд. Проговорил:

— Ну ничего. Будет время, и я, старая моя подруга, с тобой поработаю.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Штангист: Назад в СССР. Том 2

Content

Штангист: Назад в СССР. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene