Двойной генерал-3. Ответная угроза

Глава 1

Подсчет осенних цыплят

Справка по личному составу Западного фронта.

Расшифровка: тд — танковая дивизия, мд — моторизованная, сд — стрелковая, кд — кавалерийская дивизия. ТБр — танковая бригада. МК — моторизованный корпус (или мехкорпус), СК — стрелковый корпус.

Состав 10-ой армии.

Командующий — генерал-майор Голубев Константин Дмитриевич. В начале декабря 1941 года представлен к званию генерал-лейтенант.

В составе:

— 1 СК (2, 8 сд)

— 5 СК (13, 86, 113)

— 6 КК (6, 36 кд)

— 155 отдельная СД

— 6 МК (4, 7 тд, 29 мд)

— 13 МК (25, 31 тд, 208 мд)

Приданные авиачасти

— 9 смешанная авиадивизия (начальное место дислокации — Белосток и область)

Состав 11-ой армии.

Командующий — Анисимов Николай Павлович, с 18.08.1941 генерал-лейтенант.

Генерал-майор Шлемин Иван Тимофеевич — начштаба 11-ой армии.

— 3-ий МК (2, 5 тд, 64 мд)

— 44-й СК (64, 108 сд, 8 ТБр)

— Отдельные 1 и 50 сд.

Приданные авиачасти

— 12 бомбардировочная авиадивизия (первоначальное место дислокации — Витебск, Полоцк);

— 59 истребительная авиадивизия за исключением 84 иап (первоначальное место дислокации — Минск, Мачулище)

Состав 13-ой армии.

— 20 МК, ядро армии, комкор — генерал-майор Андрей Григорьевич Никитин. После взятия Кенигсберга представлен к званию генерал-полковник.

Мехкорпуса по сути превратились в мотокорпуса. Танковые части с приданной им пехотой.

— 2 СК в составе 100 и 161 стрелковых дивизий.

— 17 МК, фактически моторизованный, в составе 26, 37 танковые дивизии, 209 моторизованная (по факту все три дивизии — моторизованные).

— 21-й СК воевал в составе армии при отходе к Минску, но 1 октября Павлов его забрал. В начале ноября вернул.

Приданные авиачасти

— 11 смешанная авиадивизия (первоначальное место дислокации — Лида и область);

— 60 истребительно-штурмовая авиадивизия (первоначальное место дислокации — Барановичи)

Состав 24-ой ударной армии.

Командный состав уровня взводов, рот и батальонов сформирован из политруков остальных армий. Командующий — бывший командующий 13-ой армией, существовавшей ранее только на бумаге, генерал-лейтенант Филатов Пётр Михайлович.

— 31-ый МК (241-ая, 242-ая и 243-я мд)

— 71-ый СК (244, 245, 246 сд)

(Из текста — в 24-ой армии создаётся 71-ый стрелковый корпус с дивизиями 244, 245, 246)

Состав 3-й армии.

Командующий — генерал-лейтенант Кузнецов Василий Иванович.

— 11 МК (29, 33 тд, 204 мд)

— 4 СК (27, 56, 85 сд)

— 70 СК (241, 242, 243 сд), новобранцы и запасники.

Состав 4 армии.

Командующий генерал-майор Коробков Aлександр Aндреевич.

Начштаба полковник Сандалов Л. M.

— 28 СК (6, 49, 42, 75 сд);

— 4 МК (22, 30 тд, 205 мд).

Приданные авиачасти

— 10 смешанная авиадивизия (первоначальное место дислокации — Кобрин и Пинская область);

Состав Украинского фронта.

Командующий — генерал-лейтенант Рокоссовский. После взятия Люблина, Львова и Дрогобыча представлен к званию генерал-полковник. Штабной бронепоезд — «Артемида».

37 армия в составе: 27 СК (87 сд, 124 сд, 165 сд);

9 МК (20 тд, 35 тд, 131 мд).

24 ударная армия в составе: 71-ый СК (244, 245, 246 сд)

31-ый МК (241-ая, 242-ая и 243-я мд)

4 ноября 1941 года в состав фронта включена 19-ая армия из состава РГК.

19 армия в составе: 34-й СК (38-я, 129-я, 158-я, 171-я сд)

25-й СК (127-я, 134-я, 162-я сд, 394-й кап)

67-й СК (102-я, 132-я, 151-я сд)

25-й МК (50-я, 55-я тд, 219-я мд).

8 МК — передан под временное управление Южным фронтом 10 ноября

Приданные авиачасти

15 ноября под командование Украинского фронта переданы:

— 43-я истребительная авиадивизия.

— 202-ая истребительно-штурмовая авиадивизия из авиакорпуса Рычагова.

— Формируется полк ночных бомбардировщиков.

Состав авиации без изменений, кроме появления авиакорпуса Рычагова, на настоящий момент насчитывающего порядка 1000 машин всех типов, в том числе трофейных. Основная часть состоит из Як-7М.

21 армия

По тексту — 4 ноября 1941 года передана в состав Северо-Западного фронта с местом дислокации восточнее Паневежиса. Поддерживается 13-ой бомбардировочной авиадивизией.

Сформирована в июне 1941 года на базе управления и войск Приволжского военного округа. Командующий — генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко, (Василий Филиппович) начштаба — генерал-майор В. Н. Гордов. (Василий Николаевич) Накануне войны с Германией начата переброска 21-й армии в район Гомеля.

25 июня 1941 года включена в состав группы армий Резерва РГК (в её составе перечислены 66-й, 63-й, 45-й, 30-й и 33-й стрелковые корпуса, всего 14 стрелковых дивизий).

2 июля Ставка Главного Командования передаёт войска Группы армий Резерва Главного Командования (20, 21 и 22-я армии) и 19-ю армию (9 дивизий) в состав Западного фронта, то есть в Действующую армию (ЦАМО, ф. 108, оп. 2425, д.27, л. 282).

Боевой состав на 10 июля 1941 года
63-й стрелковый корпус (61-я, 154-я и 167-я стрелковые дивизии и 5 артполков)67-й стрелковый корпус (102-я и 151-я стрелковые дивизии[1])66-й стрелковый корпус (232-я и часть 53-й стрелковой дивизии, с 16 июля — 75-я стрелковая дивизия)25-й механизированный корпус (50-я и 55-я танковые дивизии, 219-я механизированная)117-я стрелковая дивизияДействия армии поддерживала 13-я бомбардировочная авиадивизия (наиболее мощное авиасоединение Западного фронта: на 8 июля имела 121 исправный самолёт — треть всех самолётов Западного фронта)

Состояние дел к концу 2-ой книги.

Наши потери.

(Без учёта потерь до середины июля кроме личного состава)

Личный состав. С момента боёв за Вильнюс и до момента отступления фон Бока от Минска — 40 тысяч санитарных потерь. Общие потери с начала войны — около 150 тысяч убитыми, ранеными, пропавшими без вести.

Танки и бронетехника.

Около 40 штук. Т-34 и трофейные. Половина, как правило, возвращается в строй после ремонта.

Авиация.

303 самолётов всех типов. Около 40% лётчиков при этом погибает.

Артиллерия.

Потеряно 22 гаубичные и миномётные батареи с начала Вильнюсско-Минской операции.

Повреждено два бронепоезда.

Немецкие потери.

На начало августа потери л/с вермахта Павлов оценивает в 50 тысяч.

С момента начала Вильнюско-Минской операции, с середины июля.

Личный состав: СП — 75 тысяч.

Танки: 320, из них 90 взяты трофеями.

Самолёты: 415 машин всех типов.

Общее количество пленных с начала войны достигло 100 тысяч человек.

* * *

16 октября, четверг, время 09:30.

Воздушный КП генерала Павлова над юго-восточными окраинами Каунаса.

— Мессеры слева по борту. Четыре штуки. Высота примерно семь тысяч метров, — докладывает один из наблюдателей.

— Мессеры-хренессеры, — бурчу под нос. Слегка недовольно.

Причина недовольства не «худые», как их лётчики называют. Что нам «худые»? Плевали мы на них со своей высоты. Немчура нагло заявляет, что высотный потолок их замечательного истребителя одиннадцать тысяч метров. Сотни на три метров, чем мы сейчас. Поверю облезлому ежу, а им погожу. Плотность воздуха почти в четыре раза меньше, соответственно, кислороду меньше во столько же раз. Никакая кислородная маска не поможет. Надолго. Температура за бортом — минус шестьдесят или около того. Такой махонький самолётик промёрзнет насквозь. Руки лётчика пристынут к рычагам. Ну, я так думаю.

Мы свой ТБ-7 герметизируем, как можем, но всё равно, где-то уходит. Потому постоянно работает нагнетатель воздуха. И для двигателей и в салон.

Так что не верю я, что мессеры могут работать на такой высоте. Выпрыгнуть ненадолго, туда-сюда, реальное боевое маневрирование? Хм-м…

Не верю и до сих пор немчура меня в обратном не убедила. Так что я даже без охранения летаю.

Причина моего недовольства в том, что фон Бок, — зараза такая! — вырвался таки из Вильнюсского котла. Умом понимаю, что удержать мы его не могли, пусть даже и сил у нас было чуть больше. В сильно уменьшенном масштабе мы оказались в положении вермахта, который пытался окружить мой фронт. Как в анекдоте про пойманного медведя, который не отпускает поймавшего его мужика.

Хвосты и второстепенные трофеи он нам оставил, поспешное отступление это всё-таки не паническое бегство. Так что танки Никитина уже на окраинах литовской столицы.

Между Вильнюсским и Каунасским лесом прогальчик небольшой, так что проскочили они почти без потерь. Ещё и там перекрыть наши не успели. Собственно, я их придержал. Пусть под бомбёжками и артобстрелом побегают.

А вот в Каунас я уже их не пустил. Аж на душе теплеет при мысли о взятом Каунасе, — хоть и потеряли там убитыми и ранеными пару тысяч и пару десятков танков, — и жирнючих взятых там трофеях. Вермахтовские пайки, как и прежде, укомплектованные апельсинами и мандаринами, личный состав радуют безмерно. Меня же безмерно радуют эшелоны с горючим. Раскидали их махом. И поставки из центра идут, так что я Рокки подбросил составчик. Сверх лимита. Радуйся, мужичина, и ни в чём себе не отказывай.

Так что фон Бок, или кто там командирствует, прочно застрял в Каунасском лесу. Вот освоимся на новых территориях, возьмёмся за него всерьёз.

Потрясающе легко всё получилось у Голубева. Недаром я целенаправленно выдёргивал его дивизии и после жарких боёв возвращал обратно. Почти вся его армия состоит из обстрелянных, опытных бойцов. А перед ним, с немецкой стороны — никого! В практическом смысле никого. Пограничные части, охранные дивизии, лёгкие дивизии… 10-ая армия растоптала их, не особо заметив сопротивления. Больше возни было с устройством десяти тысяч пленных. Хм-м… может приказать им Варшаву взять? Всё время удерживаю себя от этих дурных идей. Пусть фон Бок почти разгромлен, остаются фон Лееб и фон Рунштедт. И остаются за спиной. Кузнецов и Жуков их добьют? Ой, сомневаюсь!

Стучит пулемётная очередь. Стрелки хлебосольно встречают гостей.

— О, щени дэда! — возмущённый вопль Якова доносится из гондолы под крылом. — Куда ты стреляешь, олух⁈ Дай сюда! Нахрен отсюда!

Невозможно сдержать смешок. Наш пострел и здесь успел. Пока связисты передают сообщение «вниз» о замеченных вражеских самолётах, Яшка уже нырнул в гондолу. Ему-то сейчас делать нечего, пушки фрицев взяли паузу. А ещё он развлекается тем, что коллекционирует крепкие выражения на многочисленных языках нашей обширной многонациональной родины. Это грузинское, тюркские ещё могу распознать, но иногда выдаёт что-то совсем невообразимое. При этом не всегда помнит, из какого языка позаимствовал.

Из гондолы вылезает недовольный стрелок.

Приникаю к иллюминатору — не видать.

— Сюда, товарищ генерал, — приглашает адъютант Саша. Одобрительно ему угукаю и приникаю.

Зрительское место не очень удобное, но главное, что подлетающие мессеры в поле зрения. Так-так-так, — раздумчиво говорит им крупнокалиберный пулемёт. Каждая пятая пуля трассирующая, поэтому хорошо вижу, как огненная метёлка в конце непредсказуемо изогнутой траектории проходит впритирку к лидирующему мессеру. Тот резко дёргается в сторону и вниз, ведомый за ним. Возможно, Яков задел его, некритично, но задел. Поэтому мессер так нервно и отказался от более близкого знакомства.

Вторую пару Яков радушно приветствует не строчкой, как в первый раз, а расходящимся конусом пулевых траекторий. И опять попадает именно туда, где самолёты пытаются набрать высоту. Попал бы, если бы «худые» не вильнули вовремя в сторону.

После такого горячего приёма, благоразумные орлы Геринга решают, что такой хоккей им не нужен и сваливают в сторону и вниз. При наборе высоты маневрировать очень не с руки. А не маневрировать означает подставляться под дьявольски ловкого стрелка. Как говорится, вердамт и ну его нахер.

Отсмеявшись, отворачиваюсь от окна. Слышал как-то, как эта жидовская морда пытался растолковать стрелку политику партии в вопросе воздушной стрельбы. Вектор скорости пули складывается с вектором скорости самолёта, — вещал Яшка прямо в тоскливо расширенные глаза стрелка. Скорость пули — 850 м/с, скорость самолёта — 120 м/с, то есть, не учитывать движение самого пулемёта вместе с самолётом нельзя. Пуля летит порядка секунды-двух, — на более дальних расстояниях стрельба вообще не имеет смысла, — уклонение на сотню метров от цели это даже не в молоко. Это заплесневелая простокваша какая-то.

Да там ещё и угол полёта цели надо учитывать! По отношению к нам. А ещё траектория пули совсем другая, нежели на устойчивой земле. Опять же ветер, который есть всегда, потому что мы летим со скоростью бешеного урагана.

Компьютер из времени Кирилла Арсеньевича, наверное, мог бы справиться. Если толковый программист пропишет грамотный алгоритм. А как это делает Яшка? Составил какую-то таблицу упреждений и поправок, снабдил кучей примечаний, и по итогу разобраться может только сам. Хотя самому ему оно нафиг не упало, у него в голове и так всё есть. Наши стрелки, по-моему, воспринимают это, как некий вид шаманизма, а методичку Яшки держат за колдовские заклинания. Ничего не понятно, но почему-то работает. И это они ещё после десятилетки, других в авиацию не берём.

Я сразу от него отмахнулся, как только увидел, что он использует сферические координаты. Умник нашёлся! Дело не в том, что не справлюсь интеллектуально, а в том, что практического значения его метода не имеет. Стрелков надо учить сразу на уровне практических навыков.

— А вы там чего долбите? — приятственно вопрошаю связистов, усиленно над чем-то работающих. Хм-м, разве я что-то приказывал?

Оказывается, да.

— А как же, товарищ генерал? — недоумевает старший сержант, сверкая на меня ярко-голубыми глазами и задорными веснушками. — Есть такой приказ. Как только пост ВНОС замечает в небе вражескую авиацию, он тут же сообщает об этом в эфир…

Слушаю с нарастающим недоумением, которое скрываю. Мы, в том числе, выполняем и функцию поста ВНОС. В эфир сейчас ушло сообщение, что на такой-то высоте, по такому-то курсу следуют четыре вражеских истребителя. Сообщение в коротком и понятном формате. Состоит из привлекающего внимание сигнала, означающего угрозу с неба, и ряда чисел. Координаты — расстояние обзора (зависит от высоты) — курс — количество — индекс по типу самолёта, 0 — транспортник, 1 — истребитель, 2 — бомбардировщик, 3 — разведчик-наблюдатель.

Все заинтересованные принимают меры. Активируют маскировку или прячутся, прекращают движение, авиация по возможности идёт на перехват, зенитчики разворачивают пушки в нужную сторону.

— Мой приказ это понятно, — делаю вид, что прекрасно помню, хотя смутно, — а кто конкретно всё это придумал?

Младший радист пожимает плечами.

— Начальник связи, наверное…

— Майор Крайков! — весело поправляет веснушчатый старший сержант.

— Майор? — значица, капитан всё-таки стал майором. А почему только майором? Хотя майор НКВД это полковник в армейской иерархии.

Смотрю на Сашу, тот реагирует моментально. Достаёт блокнот.

— Представление дать не можем, парень не из нашей песочницы, но ходатайствовать право имеем. Пиши, Саша: майора Крайкова счесть достойным к получению следующего звания и звезды Героя. За создание эффективной системы оповещения о воздушной угрозе в масштабах фронта.

— Облачный фронт с севера, — докладывает наблюдатель. — Беспросветный. Наверняка дождевой.

— Летим домой.

Лето давно кончилось, и дожди уже идут. Мы в паузу попали и вряд ли такие будут в ближайшее время. Есть в нелётной погоде огромная выгода, которой железнодорожники чрезвычайно рады. Не надо прятаться, можно гонять составы на полном ходу и без опаски.

Какая-то мысль застряла в голове, но выныривать не хочет. Досадно, потому как по ощущениям мысль очень приятная.

18 октября, суббота, время 20:40

Бронепоезд «Геката», рядом с Минском.

Обожаю этот бронепоезд и его домовитого хозяина майора Сергачёва. Николая Ефимыча, если что, но как-то повелось, что всё время его по званию величаю. Кстати…

— Кстати, Саш, а почему у нас товарищ майор до сих пор майор? — делаю ленивый жест в сторону Сергачёва, придерживая простыню другой рукой.

Адъютант молча пожимает плечами. Не царское, то есть, не адъютантское это дело поощрять или наказывать подчинённых. Прерогатива высокого начальства, моего высокопревосходительства.

Мы сидим вчетвером, майор, генерал армии, ещё один майор и старший сержант Эйдельман — особа, приближённая к моему высокопревосходительству. Все в простынях, только что после парилки.

— Сергачёву только за банный вагон надо орден дать. Не говоря уже о том, что он под Брестом вытворял…

Сергачёв скрывает смущение процедурой разливания настойки. Понемногу, на дно стакана. Лениво закусываем солёными огурчиками с салом.

— А что он там вытворял? — встревает Яков, хрустя огурцом. Хмыкаю.

— Да по военному времени ничего особенного. «Геката» и «Аврора» тогда ворвавшийся в город немецкий полк с щебёнкой смешали. Вместе с той окраиной города. После гарнизон остатки вышиб и больше немцы в Брест не совались.

Ещё раз хмыкаю.

— То ли после этого, то ли сразу у них такая установка была, не знаю. Но есть у немцев такое правило: если на участке фронта присутствует 152-миллиметровая артиллерия… ну, или выше, то они в этом месте не наступают. Пытаются сначала найти и уничтожить и только потом. А бронепоезд в лесах обнаружить не просто. Отстрелялись и отъехали на пяток километров.

Обращаюсь к Саше.

— Запиши, пока я не забыл. Сергачёва представить на следующее звание и орден Красной звезды. По совокупности.

Сидим в состоянии полнейшей и безответственной расслабухи. А чего нам? Небо затянуло плотно и надолго. По ощущениям, минимум, ещё на три дня. Так что авиация с обеих сторон почти на полном приколе. Немчура небось тоже отдыхает от наших бомбёжек. Хотя авиаразведка работает, в Минске есть аэропорт с бетонной полосой.

Армия здорово учит ценить такие минуты отдыха. Даже генералов. А уж во время войны любые крохи мирного быта идут по высшей золотой пробе. Особенно такие посиделки с близкими людьми. А кто может быть ближе, чем те, кто рядом с тобой кровь проливает или может пролить?

У-п-с-с! Слегка улыбаюсь. Поймал ту ускользнувшую позавчера мысль, ещё в самолёте.

Да, помню я тот приказ о создании системы оповещения. И как часто бывает, хорошее или отличное исполнение приказа не замечается. Проваленное задание немедленно вызывает пристальное внимание, а успешно выполненное… А чего там любоваться? Работает и хорошо! Постоянно весь фронт и я, в том числе, пользуемся этой системой, не задумываясь о её создателях и рядовых исполнителях.

Исправить это легко. Крайков, как и вся служба связи достойны щедрого поощрения. Но главная мысль не в этом…

— Что это с вами, товарищ генерал? — беспокоится Сергачёв, сквозь которого смотрят мои расфокусированные глаза. Возвращаюсь в себя и хмыкаю.

— Поначалу, друзья мои, я сильно удивлялся. Неужто мы настолько хороши, что половина вермахта с одним нашим фронтом ничего сделать не может?

Все переглядываются кроме Якова. Пацан клюёт носом и вроде норовит притулится прямо на лавке.

— Кузнецову и Жукову накостыляли так, что они еле ноги унесли. А мы стояли и стоим.

— Уже не стоим, товарищ генерал, — проявляет перфекционизм Саша. Ну, да. Мы уже влезли в Восточную Пруссию.

— Чем мы от них отличаемся? То же самое РККА…

— Вами, товарищ генерал, — твёрдо заявляет Саша и Сергачёв согласно кивает.

— Это понятно, что генерал Павлов ого-го, но всё-таки? А дело в том, — поднимаю вверх палец, — что мы сумели создать эффективную военную машину. Единый боевой организм. Появляется в небе один-единственный немецкий самолёт, и в радиусе ста, или даже двухсот километров об этом тут же узнают все. Весь фронт реагирует.

— Это так, — подтверждает Сергачёв. — Постоянно связисты эфир слушают, когда мы в пути. И если что, останавливаемся. Желательно в лесах. На открытых местах маскировку сразу набрасываем.

— Мы создали свою машину, — продолжаю после майора, — и ломаем немецкую. Они без авиаразведки не могут успешно воевать, поэтому за их наблюдателями наши истребители постоянную охоту ведут. Мы фактически выкололи им глаза.

Вот в чём секрет успеха. Не одно это, конечно. А вот у моих дубоватых соседей нет военной машины, поэтому и бьют их в хвост и гриву. Они ведут дела на уровне ополчения. Или кулачного боя стенка на стенку.

Ещё в одном месте сглупил. В мыслях. Меня удивила лёгкость вхождения Голубева на германскую территорию. Но чему тут удивляться, если разобраться? Это Черняховский в мире Арсеньевича не входил, а проламывался и не с первой попытки. Потому что мы выдавливали вермахт с нашей территории целиком. Отодвигали его. А Голубев фактически в незащищённые тылы вошёл. Передовые боевые части вермахта остались позади. Он почти в пустоту, в военном смысле, ударил.

Своим наступлением 10-ая армия всего лишь реализовала то преимущество, которое мы получили, застряв в горле немецкого боевого орла. И мы из этого положения выжмем все выгоды до капли.

— Ну-ка давайте отнесём парня на боковую, — ухмыляюсь, глядя на уже сползающего с лавки Яшку.

Относим мы его недалеко, в этом вагоне спальных мест нет. В офис к банщику, у него гостевой топчан есть и чем укрыться имеется.

Здорово Сергачёв придумал. И что важно? В здоровом и чистом теле крепче боевой дух. Особенно после парилки. Ему за одну эту идею орден надо дать. В бытность своей службы в империалистическую войну слышал о банно-прачечных поездах. Сколько там за раз отмывалось народу, точно не скажу, а за всю войну миллион набрался. Так-так… от этого пережитка проклятого царизма отказываться не стоит.

Война идёт не только на поле боя. В противоборстве участвуют не только танки, пушки, самолёты. Победят солдаты той армии, о которых командование лучше заботится. И тут есть, в чём посоревноваться с проклятыми гитлеровскими фашистами. До сих пор хренею от одного факта: в ежедневном рационе солдата вермахта, — повторяю, солдата, не офицера! — апельсин. Шоколад вряд ли ежедневно, но выдают регулярно. Но благодаря тому, что мы неплохо воюем, в рационе наших бойцов тоже появляются апельсины и шоколад, ха-ха-ха.

Приказ № 1142 от 19 октября 1941 года

Командирам всех частей и соединений.

С целью подготовки к зимним боевым действиям изыскать любые возможные средства соответствующей маскировки.

Технику и вооружения можно красить, покрывать известью, оклеивать газетами или белой тканью.

Задача обеспечения личного состава белыми маскхалатами будет решаться централизованно.

Командующий Западным фронтом___________/генерал армии Павлов

19 октября, воскресенье, время 19:15.

Минская квартира генерала Павлова.

Скомандовал Яшке растопить печку, надо чай заварить. На удивление Кирилла Арсеньевича, который явно вылезает всё реже, грузинский чай в это время очень хорош. Это он позже выродился. Ленились грузины обновлять плантации, стригли и стригли стареющие кусты. Сталина на них нет. То есть, уже не было тогда.

Неохота мне одному в квартире даже ночевать. Скучно. Саша мог бы компанию составить, но нехорошо личную жизнь парню рушить. Так что пущай Яшка. Он до личной жизни пока не дорос, хоть печку растапливать научиться.

— Поддувало открой, чукча, — и снова ухожу в мысли.

Недели четыре назад подскочил среди ночи. Честно говоря, до того момента даже не мечтал, что засуну в капкан всю 3-ю танковую группу Гота. Во сне, но предельно ясно увидел карту. Похоже на хитрые картинки, где в хитросплетениях линий надо найти человека или зверушку. Или распознать кого-то или что-то в разнообразной формы облаках. Пока не распознал, ничего не замечаешь. Но когда разглядел, потом удивляешься, как раньше не увидел. Оно же вот, прямо в глаза бросается.

Отчётливо увидел карту, расположение войск обеих сторон и до холодящей голову ясности понимаю, что если возьму Каунас, то Гот и Гудериан, прежде всего Гот, попадёт в сложнейшее положение, из которого вряд ли выпутается. Потеряв Каунас, Гот попадает в логистический мешок. Городишко Ионава — узенькое горлышко, через которое он, может быть, и продерётся, но как Наполеон при отступлении из Москвы. Сам выберется, а войсками весь свой путь загатит. А если Ионаву взять под контроль, то совсем ему худо будет.

Плохо даже не то, что пробиваться трудно. Возможность пробиться при соответствующих усилиях есть. Есть намного более неприятное обстоятельство. Полнейшая предсказуемость его действий. С севера и севера-востока 24-ая ударная и 11-ая армии. Сзади я со своим малоограниченным контингентом. С юго-запада злой и опытный генерал Никитин во главе мощной 13-ой армии.

Остаётся одно направление — Ионава. Минируй его, обстреливай, бомби… а ты иди там, герр Гот, иди…

20 октября, понедельник, время 09:10.

Где-то в Каунасском лесу. Штаб 3-ей танковой группы.

В гостиной дома лесничего трое. Генерал-полковник Герман Гот — командующий, полковник Вальтер фон Хюнерсдорф — начальник штаба и командир самым мощным 39-ым моторизованным корпусом — генерал Рудольф Шмидт.

— С Гудерианом связались? — Гот требовательно глядит на начштаба. — Где он?

— Ушёл в сторону Паневежиса, герр генерал, — полковник докладывает чётко и лаконично. — Соединился с войсками фон Лееба.

— В переводе с твоего дипломатического это означает, что он нас бросил? — едко комментирует Гот.

Полковник пожимает плечами. Генералу просто неприятно вспоминать, что это движение было почти по плану. Группа Гота бьёт по Каунасу с юга, Гудериан обходит с востока и наносит свой удар с севера. Чтобы никому не пришлось форсировать Неман под огнём противника.

Гудериан быстро понял, что в Каунасе стоит группировка, которая ему не по зубам, господство в воздухе утеряно, партнёр Гот заблокирован в лесу и сделал смелый рывок на соединение с группой «Север».

— Что говорит Берлин? — первый раз размыкает уста генерал Рудольф Шмидт.

— Сначала ругались, потом обещали помочь и приказали выходить из окружения любым способом, — коротко и ёмко Гот пересказывает многочасовые переговоры с ОКХ.

Шмидт хмурится. Каким способом? Любым из? А их сколько? Лично он не видит ни одного. Попробовали атаковать Каунас, навстречу вышли эти их жуткие Т-34. Почти неуязвимые. Чешские Т-38 горели весьма бодро на радость большевикам. Подтащили на край леса крупнокалиберную артиллерию и порадовались в ответ четырём подбитым Т-34. Но недолго. Русские обрушили на край леса дьявольски плотный огонь, и весь крупный калибр ушёл в пугающий салат из обломков древесины, раскуроченного железа и разорванных тел.

Итог прост: чтобы атаковать, надо скопить силы на краю леса и выйти. Но как только начнёшь атаку, тот край леса, откуда начинается атака, превратится в кратковременный филиал ада.

— Скрытно выйти ночью и одним марш-броском до Паневежиса? — с огромным сомнением в собственных словах говорит Шмидт.

— Возьмём за основу для рабочего плана, — вздыхает Гот.

— Только технику придётся бросить, — замечает полковник фон Хюнерсдорф. — Танки демаскировать будут, а машины не пройдут по бездорожью. Распутица началась.

Возникает пауза. Вот ещё одно обстоятельство против них. Вермахт более мобилен, а значит, более силён. Но когда автомашины не могут ездить, преимущество исчезает. Что есть они, что нет, без разницы.

— Какие у нас резервы? — Гот смотрит на полковника.

— Топлива полные баки, но запас в цистернах исчерпан. Боезапас на пару дней боёв средней интенсивности. Продуктов на неделю, если немного урезать норму.

— Понятно… — бурчит Гот. Не так уж всё и плохо. Он склонился над картой, два офицера придвинулись ближе.

Глава 2

На войне нет мелочей

19 октября, воскресенье, время 20:05.

Минская квартира генерала Павлова.

Неторопливо пьём с Яшкой чай, лениво ковыряем трофейные сардины. На душе удивительное чувство блаженного покоя. Война даже на генеральском уровне быстро учит ценить простые радости мирной жизни.

А ещё Яшка меня удивляет. Разговор с ним можно смело приравнять военному совету с моими генералами.

— Займёшься обучением корректировщиков, — извещаю его о своих комфронтовских планах. — Ближайший месяц точно летать не будем, не бездельничать же тебе.

Яшка хмыкает, но возразить нечем. Как военнослужащий, обязан выполнять приказ командира, хочешь — не хочешь. Обоснованных аргументов против не находит.

— Да и вообще… надо прекращать это генеральское патрулирование.

— Опасно? — Яков дожёвывает бутерброд.

— Нет. Тэбэшка жрёт топливо, как танковая рота. Не напасёшься. Один полёт — целая цистерна пустая.

На это тоже возражений не получаю. Они позже начинаются.

— У нас есть три немецкие трофейные «рамы» (Fw 189, самолёт-разведчик, прим. автора). Вот они и будут вести наблюдение. И по радио данные передавать.

— Три это очень мало, — выдвигает первый резон Яков. — Нужно в десять раз больше. На худой конец.

— Мало, — обдумываю аргумент. — Но воздушных КП на ТБ-7 у нас тоже немного. И подумаем, как У-2 под это дело приспособить. Наши авиазаводы быстро не слепят. Да и не стоит тупо обезьянничать.

— У ТБ обзор намного больше, он же выше. За двести камэ можно что-то разглядеть.

— Ни хрена ты за двести километров ничего не увидишь. Воздушная дымка не даcт. И никакого бинокля не хватит, в телескоп смотреть что ли?

Яшка перестаёт втягивать в себя горячий чай, заводит глаза к потолку. Это он так думает. В глазах что-то мелькает. Мощную видеонаблюдательную систему изобретает? Оказалось, нет.

— А как всё это будет устроено?

— С самолёта передают данные, диспетчер внизу распределяет цели, местные корректировщики по координатам дают прицельные установки артиллеристам.

— Цепь прохождения информации удлиняется. С самолёта — диспетчеру, первый шаг, — загибает палец парень. — От диспетчера… нет, сначала диспетчер обрабатывает полученные сведения. Определяет, для какой батареи эта цель. Это второй шаг. Затем передаёт координаты на батарею. Третий шаг. Штатный корректировщик по координатам вычисляет установки для пушек. Четвёртый шаг. И пятый — даёт эти установки орудийным расчётам…

Внимательно слушаю. Вроде всё правильно.

— А ты в один заход всё делаешь… — немного раздумываю и нахожу свои доводы. — Таких, как ты, один ты. Больше нет…

— Борис, — тут же находится Яков.

— Ну, да… только он на пике всего три однотипные батареи держал, а ты — семь-восемь разного типа. Ну, хорошо. Можно и пять корректировщиков взять на борт. Места хватит.

— Места хватит, — продолжаю мысль. — Можно даже не особо обученных. У каждого — карта с кругами обозначающие зоны действия подконтрольных батарей. Двух-трёх. Как только цель оказывается в зоне действия «его» батарей, передаёт координаты тамошнему корректировщику…

— Тогда на борт можно простых наблюдателей или даже одного, — подхватывает Яков. — Распределить цели любой сможет. Тогда цепь прохождения сигнала состоит всего из двух звеньев, наблюдатель — корректировщик. Из трёх, если командира батареи учесть.

— Вот тебе и задача вырисовывается, — мы начинаем прибирать опустошённую посуду со стола. — Если найдёшь таких же умников, как ты или Борис, будет старая схема. Если нет, учишь штатных наземных корректировщиков, а на борту только наблюдатели.

— Яволь, герр генерал, — соглашается Яков, заодно напоминая мне, что знание языка надо постоянно освежать.

20 октября, понедельник, время 08:05.

Минск, штаб Западного фронта.

Только что с улицы зашёл, но всё равно машинально кидаю взор на окно. Как там? Нелётная погода сегодня или возможна угроза с воздуха? Сегодня опять нелётная, вроде опять дождь собирается, так что можно не напрягаться и отдохнуть душой.

Мы перешли почти на довоенный режим, но заседаем на первом этаже, чтобы если что, то сразу в подвал. Минск снова стал центром шахматной, то есть, штабной мысли. В Барановичах остались кадровики, архив, трибунал и главный штаб авиации. Местный филиал кадрового отдела занимается только старшими командирами и генералами.

— Все здесь? — начальственно обвожу взглядом свой генералитет. Всех, конечно, нет. Копец возится со своими авиаторами в учебном центре, Цанава наводит порядок в Каунасе, Михайлин прочно засел в Гомеле.

Бывший начальник всея УРов Михайлин Иван Прокофьевич с головой погрузился в дела своего нового управления по вооружениям. УРы, кстати, сработали слабо. Как я и думал. Столько сил и средств ушло, а результат так себе. Немцы, как только наталкиваются на них, незатейливо их обходят. Если нет такой возможности, взламывают линию в одном месте, после чего сыпется вся линия обороны. Твёрдая скорлупка с мягкой и вкусной сердцевинкой.

Михайлин не зря ест свой генеральский хлеб. Доводит до ума поставляемую бронетехнику. Заметно снижен уровень шума двигателя. Что для этого сделано — не вникал. Сейчас по танковым войскам ездит пара бригад, модернизирует движки.

Шум не только демаскирует, но ещё сильно затрудняет коммуникацию между членами экипажа и с командиром подразделения по радиосвязи. Услышать команду могут, — танковые командиры взяли себе моду ездить на трофейных Т-IV, T-III, и даже T-II. Комфорт и удобства — не последнее дело в бою.

Сейчас совместно со специалистами с нижнетагильского завода заканчивают решать проблему вентиляции. Иначе стрельба даже при открытом люке, что в бою чревато, представляет огромную проблему.

Мельком вспоминаю, что решают её довольно остроумно. В крышу башни врезают лючок для вентиляции, как раз над наводчиком и заряжающим. По правому борту из двигателя выводят всасывающую трубку. Михайлин утверждает, что во время работы двигателя включается довольно сильная вентиляция башенного пространства. Кажется, они там подвели эту трубку из выхлопной трубы. При выбросе отработанных газов через трубку втягивается и пороховой дым из пушки. Иван Прокофьевич говорит, что запах всё равно сильный, но жить можно. Думаю, кардинально надо вопрос решать: ставить пушку с закрытым затвором. Но там ещё выброс гильзы надо предусмотреть.

Можно попробовать организовать слегка повышенное давление воздуха внутри танка. Тогда при открытии затвора для закладки следующего снаряда пороховые газы будут выдуваться через ствол. Тут же встаёт проблема герметизации, с которой в Т-34 не ах.

Мои идеи Михайлин внимательно выслушал, — ну, я ж начальник, попробуй не прояви внимание, — а как он с заводскими будет решать эту проблему, мне начхать. Лишь бы эффективно решил.

Есть под его руководством специализированные команды техников. Как стаи стервятников, — наших советских краснозвёздных и хозяйственных стервятников, — обдирают подбитую немецкую технику всех видов до последней нитки, то есть, гайки. Снимают прицелы и любую оптику, демонтируют двигатели и вооружение, прибирают к рукам инструменты и запчасти, выдирают сиденья, снимают радиостанции. Ободранное тоже не оставляют. Разделывают, как туши КРС, на части и утаскивают в жаркие плавильные печи. Стране (и моему фронту) нужен металл.

Надо их поощрить.

— Кирилл Афанасьевич! — обращаюсь к генерал-майору Мерецкову, заведующему небоевыми трофеями. — Сколько ты набрал трофеев в Каунасе?

— Пять эшелонов с продовольствием, один с амуницией, четыре состава с ГСМ, восемь составов с боеприпасами всех видов.

— Что с ГСМ делать ты знаешь, да про всё знаешь. Выдели вагон продовольствия для управления Михайлина. Владимир Ефимович (начштаба Климовских) сочини приказ с вынесением благодарности личному составу. Первым пунктом. Будут и другие. Надо поощрить наши службы обеспечения. Боевых орденов давать не можем, но хоть так.

Вспомнили про железнодорожников, инженерную службу Васильева и других интендантов. Энкавэдешников не забыли. В уличных боях и зачистке Каунаса две сотни бойцов 23-ого мотострелкого полка НКВД погибло.

Скоропортящиеся продукты частью оставили штурмовым частям, частью по уже сложившейся традиции отправляем в госпитали, школы, лётчикам и генералитету. Именно в такой последовательности. Лично мне мандарины нафиг не сдались, я на кофе подсел и морепродукты, которые, кстати, спросом не пользуются ни у населения, ни у бойцов. Поэтому после того, как забираю свою генеральскую долю, ящик-другой, всё остальное отправляем в Москву. В столице есть ценители. По ресторанам на ура расходится.

После разбрасывания трофейных вкусностей у Мерецкова остаётся почти три эшелона. Тоже, как обычно, пускаем их через военторг. Бабло должно участвовать в борьбе со злом.

Один состав с боеприпасами отправлен в Ровно еврейскому ополчению и Рокки. Остальные в запас. Часто в те закрома мои диверсанты ныряют. Опять же трофейное вооружение у нас есть, те же танки.

Тот же день, время 10:45

Центр боевой подготовки, в райне Минского УРа, между Минском и Молодечно.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! Вверенный нам центр боевой подготовки работает в штатном режиме. Начальник штаба майор Нечаев!

Одобрительно киваю. Майор не высок и не низок, кругловат лицом и телом, но приветственный доклад отдаёт браво. Яшку от его громового голоса аж пригибает.

— Вольно, майор. Садись. Мы к тебе по важному делу… — «важное дело», то бишь, Яшка, усаживается на стул вместе с нами. Адъютант кладёт приказ комфронта генерала армии Павлова на стол перед майором.

Приказ № 1279 от 20 октября 1941 года

Старший сержант Яков Моисеевич Эйдельман, штатный специалист воздушного командного пункта командования фронта, командируется в Центр боевой подготовки № 1 в качестве инспектора-инструктора корректировщиков артиллерийского огня.

Инспектор-инструктор Эйдельман имеет право и обязан.

1. Принимать участие в проведении обучения корректировщиков артогня для всех типов артиллерийских орудий и миномётов.

2. В случае необходимости менять систему организации обучения с целью повышения его эффективности.

3. Принимать зачёты и экзамены у прошедших обучение курсантов в качестве председателя комиссии. А также специалистов Центра в рамках переаттестации.

Командиру Центра полковнику Долгову:

1. Оказать максимально возможное содействие прикомандированному специалисту ст. сержанту Я. М. Эйдельману.

Командующий Западным фронтом___________/генерал армии Павлов

Яшка возражал против формулировки «всех типов орудий», но я отмахнулся. Сослался на то, что он держит в голове все основные типы пушек.

— С двухсотмиллиметровыми гаубицами без тебя разберутся. Я на этот стратегический резерв редко полагаюсь. Если сильно понадобится, тебя же и привлеку. Или кого-то из лучших твоих учеников.

Как бы Яшка не морщился, — очень хочется пацану реальное участие в боях принимать, — а моя генеральская воля непреклонна. Один Яшка — хорошо, а сто яшек намного лучше. Даже если его ученики будут обладать всего четвертью его возможностей. Это самый лучший вариант для него, самый эффективный метод использования его способностей.

— А ещё, мой дорогой, мне очень не хочется, чтобы ты погиб. На передовой такая вероятность всегда есть. Даже рядом со мной. Если меня убьют, замена мне есть. А если ты погибнешь, кто тебя на полную катушку заменит?

Немного подумал и откровенно добавил:

— У тебя большое будущее и я дам тебе хороший старт. К будущему учебному году вернёшься в университет… я сказал: вернёшься! Итак. Вернёшься участником войны, с воинским званием и наградами. Перед тобой, фронтовиком и орденоносцем, откроются все двери. Не станешь лет через пятнадцать доктором наук, доцентом или членкором Академии наук, голову лично оторву.

Через полчаса.

— Нравится? — вопросительно гляжу на Якова.

Мы стоим на пороге комнаты в деревянном доме для командного состава Центра. Окно, тумбочка, кроватей две, стол, пара табуреток, вешалка.

— Пойдёт, — соглашается парень.

— Лучше к нему никого не подселять, — обращаюсь к майору. — По возможности. И учтите, малейшая жалоба от старшего сержанта и я всем причастным головы поотрываю. Помните, что подчиняется старший сержант напрямую только мне. Вам — лишь в вопросах регламента. Распорядка дня и прочего.

Наконец-то майор проникается и перестаёт поглядывать на Якова с недоумением, смешанным с пренебрежением.

— Ну, вот, Яков, — мы уже стоим на крыльце дома, — вроде всё я тебе обеспечил. Устраивайся и работай.

Возвращаемся в штаб, где, наконец, появляется начальник Центра. После обеда пару часов обсуждаем план создания пересыльного лагеря для военнопленных. Он нам уже вчера нужен был. Надо посылать сюда строительный батальон. Для решения этого вопроса и притащил с собой Васильева. Его епархия.

К концу дня возвращаемся в Минск. По дороге и дома, — пригласил его к себе, скучно мне одному, — продолжаю нарезать задачи его службе.

— Товарищ генерал, у меня людей не хватит, — пробует жаловаться, с видимым удовольствием потягивая крепкий чай.

— У тебя до хрена людей. Несколько заводов и мастерских в твоём ведении. Можешь военнопленных специалистов привлекать. Кстати, это не рекомендация, а устный приказ. Из состава новобранцев, у кого есть проблемы со здоровьем, толковых спецов набирай. Сварщиков, слесарей, электриков.

— А разве таких берут в армию?

— Попадаются. Обычно их в нестроевые части отправляют. Ещё в ополчении таких много. Хронические болезни в лёгкой форме, слабое зрение, как-то так.

Жарю яишницу с салом на весело гудящей печке. Васильев заинтересованно втягивает аппетитные запахи. Холодильник «ХТЗ» у меня есть, но по старой привычке стараюсь долго свежие яйца не держать.

— Какое самое главное дело? На первом месте? — допытывается Васильев.

— Концлагерь они построят сами. Ещё и немцы помогут. Только присматривать будешь. Пристального внимания не потребуется. На первом месте — передвижные банно-прачечные комплексы. Сначала небольшие на одной железнодорожной платформе…

Мы продолжаем разговор, начатый ещё на пути к Центру. Один вагон, разовой вместимостью человек на десять-пятнадцать, это для пробы пера. Прежде чем строить большое, надо попробовать в меньшем масштабе. Весь вагон — одна большая баня, с парной, помывочной, сушилкой и раздевалкой. Снабжать такими вагонами будем всех. Санитарные поезда в первую очередь, затем всех остальных. Бронепоезда, эшелоны для перевозки личного состава. Можно даже гражданские поезда обеспечить. К ним же цепляются зенитные платформы, кроме того персонал поездов тоже нуждается в отдыхе и приведении себя в порядок. И не всегда это возможно в пунктах прибытия и отправления.

— Надо продумать вариант без платформы. Железная дорога не везде доступна.

— Полевая баня? Нужное дело, — улыбается Васильев, умыкая со сковородки аппетитный кусочек сала с прилипшим кусочком яркого желтка. Только глаз на него положил!

— Да, — провожаю взглядом уплывший в рот генерала кусок, беру другой. — Надо было мне домработницу нанять…

— Так найми.

— Поздно. Как в школах четверть кончится, мои вернутся. Минск скоро окончательно мирным городом станет.

— Слушай, а чего мы на сухую? — спохватываюсь, когда уже всё съедено. Бросаюсь к холодильнику.

— Ты не сказал, что у тебя есть, а я не такой наглый, чтобы требовать.

— Сильно не разгоняйся. По чуть-чуть, с учётом военного времени.

— Хорошее дело, — одобрительно сверкает глазами генерал на полстакана водки.

После остограммливания переходим на чай. Понимаю, что извращение, но бесконтрольно нарезаться нельзя. Боеготовность превыше всего и генералы — не исключение.

Хорошо, что я его пригласил. Вспомнил ещё одну вещь. Вспоминаю, когда мы сидим у окна и дымим папиросами.

— Пётр Михалыч, а у тебя до чёрта всяких двигателей скопилось?

Васильев подтверждает.

— Надо полевых лесопилок настрогать. По-быстрому распустить брёвна на доски, или просто наполовину дерево распилить для блиндажей и ДЗОТов — очень большое дело. Строительство временных укреплений сильно ускорится.

— Продумаю, — кивает генерал. — Ты прав, это хорошее дело.

— Хорошо бы на автомобильном шасси, — мечтательно выдуваю дым в форточку. — Подъехали — распилили, поехали дальше. В принципе, такой небольшой распиловочный станок можно и на мотоциклетном движке состряпать…

Это во мне опыт Кирилла Арсеньевича заговорил. Нагляделся в своём времени интернетов…

— Тоже дело, — соглашается мой инженерный генерал, прилаживая простынь на предоставленный диван. — Подумаем.

Я буду спать на тахте, которую вытащил из Борькиной комнаты. В одной комнате спать веселее. Нам есть о чём поговорить перед сном.

— А твой пацан, Яшка, хорошее дело предложил, — говорит Васильев уже из-под одеяла. — Про своих инженеров не скажу, но я точно не догадался бы.

Это он про яшкину идею о сушилке. Опыт Кирилла Арсеньевича, бывшего учителя физики, до слов Якова помалкивавший, затем включился и горячо всё подтвердил.

Так что контуры сушилки обозначаются. Внизу горячие, — очень горячие, градусов до девяноста, — стальные трубы. Над ними развешано выстиранное бельё и гимнастёрки красноармейцев. Температура, как в сауне.

Для форсированного сушения обмундирования снизу по всему помещению открывается щель, а лучше густой ряд мелких отверстий. Вверху у потолка то же самое. Холодный воздух, — а для сушилки даже летний воздух будет холодный, — заходит и быстро нагревается от труб. При этом его относительная влажность резко падает. Даже если снаружи летний дождь, воздух тёплый и влажный, при нагреве относительная влажность упадёт, как минимум, до двадцати процентов.

Кирилл Арсеньевич, в силу профессии, как-то отслеживал летнюю влажность климата центральной части России. Пятьдесят-шестьдесят процентов влажности воздуха обычное дело. При этом все знают, как быстро сохнет бельё летом на улице. До абсолютной сухости и очень быстро даже в тени.

Холодный воздух при нагреве резко осушается и осушает одежду. Далее выходит через верхние отверстия наружу. Там будет парить, это выкачанная влага при остывании будет конденсироваться.

— Да, — говорю Васильеву, — хорошая идея. Сделаешь такие сетчатые мешки, системы авоська, с номерами. Боец закидывает туда гимнастёрку и подштанники, запоминает номер и спокойно уходит мыться. Обслуга закидывает мешки в стиральную машину и включает её, залив кипяток…

— Надо петлицы срезать, — бормочет, уже засыпая, Васильев, — не дело, чтобы краска линяла на гимнастёрку.

— Это мелочи, — отзываюсь я. — Надо, значит, срежут и положат в свой шкафчик.

Про температуру мы не зря тему мусолим. Вши и их яйца надёжно уничтожаются кипячением. Но думаю, кипячение это мера с запасом. Всего лишь подержать одежду в горячей, градусов восемьдесят-девяносто, воде достаточно долгое время и проблема будет решена.

Как говорил почти главный персонаж повести «Гадюка» А. Н. Толстого комполка Емельянов, главный враг кавалериста — чирей на жопе. И всерьёз с этим боролся. Главным средством, кстати, считал баню. С хорошей парилкой.

А я чем хуже? Вши это тоже враг и с ними надо бороться.

11 октября, суббота, время 08:20

Каунас, городской отдел НКВД.

— Арестованный доставлен, товарищ майор, — в допросную вталкивается немного нескладный простой и литовский парень чуть выше среднего роста.

Майор Николаев своим пугающе тяжёлым взглядом упирается в арестанта. Затемобращается к старлею, приведшему задержанного.

— Он что, такая важная птица, что цельный старший лейтенант НКВД его приводит?

Подтянутого парня с беспощадно голубыми глазами насмешка абсолютно не смущает.

— По пути было. Конвоир за дверью. Или вы хотите с ним наедине посекретничать?

— Побудь тут, — машет мощной дланью майор Николаев.

— Встать! — грозный окрик старлея и строгий взгляд Феликса Эдмундовича за спиной майора заставляют арестованного вскочить. — Садиться тебе не разрешали.

Обычный молодой литовец, лет двадцати пяти, пытается изобразить независимый вид. Вот только поспешность выполнения команды его выдаёт. В кабинете следователя НКВД храбрых не бывает.

— Имя, фамилия, должность, звание, выполняемые обязанности? — бесцветным от скуки голосом обращается к нему хозяин кабинета. Перед ним уже лежит бланк протокола, и майор уже вооружился ручкой, готовясь макнуть её в чернильницу.

Всем своим лицом арестованный изображает напряжённое непонимание.

— Намэ, нахнамэ! — гаркает старлей. Товарищ майор немецким языком владел слабо.

— Кястас Мажейкис, — лепечет арестованный.

— Verstehst du Russisch? — продолжает помогать майору старлей.

— Nain, ich spreche schlecht…

Ш-ш-л-е-е-х-т! Старлей продолжает беседу оплеухой со всего размаху. Литовец летит в сторону установленных у окна пары стульев, валится с ними в одну беспорядочную кучу. Со стоном и кряхтением возится на полу.

— Это ты тоже по-немецки его спросил? — без тени улыбки интересуется майор.

— Врёт он, тащ майор, — объясняет старлей. — По глазам вижу — врёт. И команду «Встать» очень быстро выполнил.

— Прашау, панове… герр официр, дренно руски розумею… — литовец кое-как поднимается, со страхом поглядывая на старлея.

— Да ты хват! — восхищается старлей. — Литовский, польский, немецкий, белорусский… ну, прямо всё знаешь. А русский не сподобился, полиглот хренов?

— Тащ майор! Давайте я его к своим ребятам отведу? Они его за полчаса заставят русский язык вспомнить. А если не знает, то научат. За час.

Майор криво ухмыляется. Опыт не пропьёшь, он замечает мелькнувший в глазах литовца страх. Прекрасно он старлея понял.

— Посади его на стул. Беседа будет долгой.

Старлей ставит стул перед столом. Послушный его взгляду литовец садится и начинает быстро говорить, мешая слова из разных языков в один компот.

— Прошу, герр офицер…

— Я пойду, тащ майор?

Кивком «тащ майор» разрешает старлею удалиться.

Старший майор НКВД Никаноров, сейчас по документам майор Николаев, по истечении месяца службы понял, насколько благодарен генералу Павлову за то, что тот выдернул его из Москвы на фронт. Здесь нет, и не может быть сомнений, кто перед тобой. Не приходится оправдываться или отвечать за рукоприкладство. Особенно славно порезвился на эсэсовцах. Тех вообще можно не жалеть, а они ещё упорные все. Одного во время допроса даже пришлось уконтропупить.

С ними всё ясно с самого начала. Не надо никому доказывать, что он враг. Он перед тобой в форме вражеской армии сидит. Изначально виноват. Без всякого признания вины. Работа только в том, чтобы выдавить из него побольше.

До сих пор неудобно перед самим собой, что приложил Павлова во время того допроса. Любому было бы неудобно, ведь сейчас генерал его прямой начальник. Да ещё и через пару ступенек. Всё равно, что рядовой дал в морду даже не своему сержанту, а комроты. Не в наказании и не осознании вины дело, а в чувстве субординации, издавна поселившейся в душе русского человека.

Медаль «За боевые заслуги» честно заслужена. И можно надеяться, что это не последняя боевая награда.

Старший лейтенант Корнеев.

Решил пройтись по улицам города. Архитектура интересная и вообще… Взяв за компанию и в качестве подстраховки пару бойцов.

Пленные дойчи уже привели в порядок центр и распределились по окраинам. О прошедших боях уже не напоминают мёртвые тела, лужи крови и засыпанные стеклом, обломками кирпичей и прочим сопутствующим мусором улицы. Но выбитые окна, местами пострадавшие от снарядов здания, пулевые щербины на стенах, следы от танковых траков за несколько дней не исправишь. Танкисты и штурмовая пехота не церемонятся и с городским ландшафтом. Прибудет строительная часть, займётся.

Быстро образумившийся в кабинете майора литовец один из полутора десятков из состава литовской полиции, организованной немцами. Взятые на месте, не успевшие сорвать повязку с рукава, зато вовремя поднявшие руки к небу. Конечно, кто-то успел спрятаться, кого-то прибили мимоходом. Ясное дело, кто будет с врагом церемониться? Самые упорные или самые тупые воевали рядом с немцами. Надеялись с ними удрать в великую Германию? Так весь гарнизон тут и полёг. Вместе с остатками дивизии «Тоттенкопф». Майор командирован из 11-ой армии, он и рассказывал, что та дивизия частично смогла вырваться из окружения.

А что они могли сделать? Танки? Так тридцатьчетвёрки их буквально растаптывали. Только хором они могли что-то сделать с одним нашим танком. Крупнокалиберные зенитки ещё пяток на окраинах сожгли. Потом их чайки поджарили и всё. Никаких шансов. Против лома нет приёма.

Наши тоже кровушки пролили. Сам не видел, но говорят, что при штурме южной части города половина штрафного батальона полегла. Как раз они на эсэсовцев нарвались. Или эсэсовцы на них. Как посмотреть…

— О, глядите, тащ старшлейтенант, — от мыслей отвлекает возглас одного из бойцов.

Над разбитой витриной транспарантом крупная надпись «Fotoatelier». Непорядок, что по-немецки, но со временем все всё исправят.

У витрины со скорбным видом возится щуплый старикан лет за полста. Короткая седая борода, курточка на жилетке, галоши на вязаных носках.

Что-то заставляет остановиться. Настолько неясное, что назвать это идеей не могу.

— Здравствуй, отец! Что, досталось твоему заведению?

— Гутен… ох, извиняйте! Здравствуйте, молодые люди. Могло быть и хуже, но и так ничего хорошего…

Слово за слово, разговорились. Не совсем он дохлый старик, хотя с возрастом угадал. Пятьдесят четыре года ему. Звать Тимофей Илларионович Суходольский. Не поймёшь, то ли из поповских, то ли от польской шляхты род ведёт.

— Железнодорожным инженером мой отец работал, а дед, тот да, священником был, — легко раскрывает свою родословную владелец ателье.

— Витрину вашу несложно в порядок привести, — оцениваю урон. — здесь рейку потолще, отделите разбитую часть от целой. И закроете её щитом, на котором напишете «Фотоателье», часы работы… а эту фашисткую надпись снимите.

Суходольский мелко и часто кивает.

— Мы ваше ателье проверим, — в голосе нет вопроса, но Суходольский соглашается.

— Если надо, проверяйте, молодые люди.

Заходим внутрь все вместе, — обстановка соответствует: стол скомплектованный со стулом, три стула у стены, белый экран, ширма, — в углу закрытая дверь. Киваю в ту сторону.

— Под замком?

— Я сейчас открою, — Суходольский гремит связкой ключей, выбирает нужный. Забираю у него ключи, отодвигаю хозяина в сторону. Дальше действовать будем мы.

Примащиваюсь сбоку двери, чтобы корпус был за стенкой, а не дверью.

— Всем выйти с поднятыми руками, по одному. Быстро! Считаю до трёх и бросаю гранату! — команду отдаю по-немецки, в руке будто сам собой появляется ТТ.

Бойцы заученно занимают позиции по бокам, прямые выстрелы если случатся, их минуют. Удивлённо пучит глаза Суходольский.

Ясное дело, никого там нет, но точно такую же процедуру проводим с фотолабораторией. Там, где стоит на столе бандура на штативе, всякая фотографическая посуда и прочая приблуда. Тесненькая комната, битком набитая всякими принадлежностями, но без единой живой души.

— Не волнуйтесь, Тимофей Илларионович, обычная процедура. Мы весь город так перетряхиваем, — успокаиваю владельца, когда мы выходим из последнего закутка в светлую комнату. Такая единственная, с естественным освещением от разбитой витрины. Электричество пока не во всех районах города.

— Молодые люди не хотят сфотографироваться? Реактивы у меня скоро к концу подойдут, но пока есть.

Уже позабытая… не мысль, а её предчувствие засияло в голове пуще прежнего.

— Сфотографироваться?

— Да, да… — торопится не упустить потенциального клиента и торопится со словами Суходольский. Поднимаю руку: помолчи-ка! Смотрю сквозь него, мне надо эту идею поймать.

Сфотографироваться, сфотографироваться… Есть! Улыбаюсь. Я улыбаюсь, а Суходольский почему-то пугается.

— Скажи, Илларионыч, а когда здесь немцы стояли, они фотографировались?

Старик смущается. Ясно дело, боится, что коллаборационизм припишут. Измена Родине и всё такое. Оно бы и да, но тут Литва, здесь каждого четвёртого надо в Сибирь отправлять. А то и к стенке ставить. Каждого второго… Так что до старикана очередь вряд ли дойдёт. Что я ему вкратце и объясняю.

— Бывало, — вздыхает Суходольский, — но германец больше на проявку плёнку приносил. Часто потом распечатывал.

Бросился рассказывать, что расплачивались, чем попало. Сигаретами, консервами, оккупационными марками, а он уж выкручивался, как мог.

— Показывай негативы! — вот она моя главная мысль! Немецкие рожи тоже пригодятся, но больше всего меня интересуют местные полицейские подразделения. С оружием в руках рядом с немцами, повязка на рукаве — всё, ясно дело, кто ты, зачем и куда тебя надо пристроить.

Суходольский уходит в каморку и приносит стопку фотопластинок и ворох фотоплёнок.

— Иногда германцы оставляли плёнку… а вот ещё заказанные, но не востребованные.

— А чего не востребовали?

— Кто-то мог погибнуть, война же, — пожимает плечами Суходольский. — А тут вы в город вошли, кто-то не успел. Ой, только прошу, господин офицер! Не хватайтесь пальцами, я вас умоляю! Отпечатки снимок портят.

Срывается с места, убегают в съёмочную комнату, возвращается с тонкими нитяными перчатками.

— Должны вам подойти…

— Гражданин старший лейтенант, — до обращения «товарищ» он ещё не дорос.

Ещё неуклюже придерживая каждую пластину, нахожу искомое. Чего это Илларионыч пугается? А, это я улыбаюсь. Частенько замечаю такую реакцию. Показываю ему негатив.

— Скажи, Илларионыч, а это что тут происходит?

И вот тут наш фотограф, как язык зажевал. С трудом его расшевеливаю. Заикаясь и сбиваясь, объясняет.

— Так это, гражданин старший лейтенант, как вы ушли, так и началось… это… стыдно сказать, но многие литовцы побежали служить германцам. И как бы это сказать… устроили облаву на жи… евреев. Потом их увели… отдельно поселили…

— Так-так… и ты не знаешь, что дальше было?

— Нет, нет, конечно, нет… госп… гражданин старший лейтенант, — тут Суходольский понижает голос. — Но говорят, многих убили… я не видел, но говорят…

— Понятно. А это что⁈ — выставляю перед его лицом очередной негатив.

Суходольский бледнеет, заикание низводит его до уровня глухонемого. Вот уж не думал, не гадал, что придётся успокаивать. Обычно наоборот делаю.

— Чего ты так разволновался? Просто расскажи, что и как, и всё. Ты что, сам кого-то прижмурил?

Кое-как добился. Дойчи его пару раз привлекали для фотосъёмок. Удивительное дело! Сами себе дело оформляли!

— И что? Илларионыч, это ж хорошо! Это же улики! И ты нам их дашь!

Понятное дело, с этого момента всё и завертелось.

Кабинет майора Николаева, далеко после обеда.

— Товарищ майор, надо бы одному старорежимному элементу помочь, — заглядываю в глаза начальнику. Козырь в рукаве, то есть, в планшете придерживаю.

— А на хрена он нам? — задаёт резонный вопрос майор.

— Гляньте, товарищ майор, — вытаскиваю полусырое фото. Это и есть мой козырь.

Майор лениво всматривается.

— Местные полицаи, — про себя начинает бормотать майор, медленно и непреклонно укладывая в голове новые факты, — толпа баб каких-то…

— Еврейской наружности, — позволяю себе сделать подсказку.

— И что?

Как что? До него не дошли слухи?

— Ещё в июне тут еврейский погром был. Неизвестно пока сколько, но, наверное, несколько сотен человек еврейской национальности убили. Ходят слухи, что кого-то ломами забили прямо на улице…

Что-то шевельнулось в лице майора, насторожился он, как хороший охортничий пёс, заслышав кряканье уток.

— Так-так…

— Но я не о том хотел сказать. Присмотритесь-ка, — тычу пальцем в одного из полицаев, — никого не напоминает?

Хм-м, не узнаёт!

— Товарищ майор, это же этот, как его… Хренас Мажейкис! Я ещё утром вам его приводил!

— А ну, веди его снова! — редко улыбается товарищ майор, очень редко. Отвечаю ему такой же радостной улыбкой. И, наверное, такой же страшноватой.

— Будет сделано! Только давайте вопрос с фотографом решим. У него ещё много всякого. Ему реактивы нужны, фотобумага, жить на что-то…

Почти мгновенно товарищ майор решает вопрос и выписывает мне два требования, в финчасть и продсклад. Недельный льготный паёк и сто рублей денег. Эк его разобрало! Даже не рассчитывал на такую щедрость. Ясно почему, чует громкое дело.

Через полчаса Кястас Мажейкис, — хрена с два я эти имена буду с первого раза запоминать, — ползает по полу и воет, роняя кровавые сопли и слёзы. Его первые слова «Так это же жиды» понимания у нас не нашли. Но за признание своей вины мы его тут же засчитали.

— Не жиды, гнида фашисткая, а советские граждане, — веско ответил майор. А я подкрепил его слова руками. И немного ногами.

И вот теперь имена «соратников» по борьбе с мирными гражданами льются щедрой рекой. Вкупе с остальными признаниями, ясно дело. Глаза майора горят азартом. Ну, а как же! Оформить такое громкое дело о массовых убийствах при помощи подлых литовских националистов? Что-то ему за это прилетит на могучую грудь. Может и мне подвалит. Какой старлей не мечтает стать капитаном?

21 октября, вторник, время 09:25.

Минск, штаб Западного фронта.

Сегодня узкое совещание было. На этот раз Копец присутствовал. Передислокация войск его тоже касается. Авиадивизии смещаются на запад.

Прибалтийский фронт будет добивать фон Лееба, а мои генералы отрежут его от большой германской земли. Так что он сдуется, рано или поздно. Его, конечно, попытаются снабжать с моря. Так что будет нашим бомберам ещё один тренажёр для обучения поражения целей на большой воде.

13-ую армию на место 10-ой в Белосток. 3-я армия подопрёт и подстрахует Голубева. 24-ую ударную отправлю на юг, в помощь Рокоссовскому. Не успеет Ставка перебросить ему пару армий для удара по Украине. А надо спешить, время дорого. Опомнятся фрицы, подтянут резервы, новую технику слепят, — «Тигры» и «Пантеры» скоро появятся, разбирайся с ними, — и получится как в присказке «Эта песня хороша, начинай сначала». Потом Филатова (командующий 24-ой армией) обратно заберу. Когда Южный фронт из полусонного состояния выйдет и хотя бы Одессу разблокирует.

Но это после того, как окружённую группировку Гота ликвидируем. Вот ещё головная боль, столько пленных переварить. Одного корму сколько потребуется!

И ещё одно дело забыл поручить Васильеву. Идея из будущего времени: аэродромные стальные плиты. Укладывают на грунт и самолётам распутица не страшна. Машины тоже, думаю, пройдут, если дорогу замостить. А вот танки вряд ли. Эту осень мы прохлопали, но вот к весеннему бездорожью приготовиться сможем…

— Товарищ генерал, — в кабинет заглядывает Саша, — тут бумага из Каунаса пришла, из органов…

— Давай, — адъютанту доверяю. Рутинную текучку он мне не подсовывает, — кстати, в своё время приходилось его этому учить, — и обращается только по действительно важным делам.

Читаю заголовок на листе бумаги: «Каунасская резня. Предварительная сводка». Ого!

22 октября, среда, время 07:45.

Линия обороны восточной части Каунаса.

— Они что, с ума сошли? — удивлённый комбат глядит в бинокль, как из леса под покровом предрассветной мглы вываливается армада немецких танков. — Увязнут же…

Нет, не увязают. По полю лёгкий танк проскочит. По его следам следующий — если повезёт. А вот третий точно не пройдёт.

— Бля, а мы даже не минировали… — бормочет командир усиленной батареи.

— Товарищ старший лейтенант, — связист протягивает трубку.

Комбат берёт и после стандартного приветствия «Кедр-3, на линии» получает прямо в уши начальственный рык.

— Ты там что, уснул⁈ Немедленно открывай огонь!

— Есть!

На том разговор и кончается. Начальство тоже учится. В том числе и краткости разноса.

— Батарея к бою! Распределить цели! Стрельба по готовности! Огонь!

Начинается дуэль с подвижными целями и первый выстрел за обороняющимися. Батарея начинает плеваться невидимыми стрелами. Один танк останавливается и дымит, из него высыпаются танкисты, присоединяются к атакующей пехоте. Второй теряет гусеницу и тут же получает снаряд в бок.

А вот и немецкий привет. Около одного орудия распускаются грозные серо-чёрные цветы, ударив по артиллеристам стальной пыльцой.

— Кто это там такой шустрый? — бормочет старлей. Сам он командует шестой пушкой, которая пока не стреляла. И он один из лучших наводчиков батареи.

Он действительно шустрый, маневрирует, меняет скорость. Комбат, приказав соседней пушке сосредоточиться на юркой цели, ловит её в прицел. Надо угадать, куда повернёт и не забыть про упреждение… выстрел. Не его, из танка по соседней пушке. Но в момент выстрела на секунду машина останавливается и в этот краткий миг комбат влепляет снаряд в борт башни. Из неё тут же валит дым.

— Как обстановка? — вопросительный взгляд на сержанта, связиста и адъютанта в одном лице.

— Два орудия поражены. Третье ещё стреляет, там двое ещё живы, — докладывает сержант.

Бой такой интенсивности выпадает на долю их батареи впервые. Комбат смотрит на часы: едва пять минут прошло… из леса выпрыгивает следующая волна танков и в животе начинает нехорошо холодеть.

Холодок прогоняет ободряющий свист тяжёлых мин. Лес закрывает пелена дыма, и лицо комбата светлеет.

— Беглый огонь, ребята! Наугад! — самым дальним пушкам команду передаёт сержант.

— Командир! Снаряды кончаются!

— У всех?

— Да.

— Дострелять, пушки привести в негодность и уходить!

Из полосы дыма всё-таки выходит очередная партия танков. Когда же они у них кончатся? Только перед ними с десяток подбито, а бой ведёт не только их батарея.

Испортить пушку — пара пустяков, ломать — не строить. Пара ударов кувалдой и всё. Нет кувалды? Засыпь землю в казённик и в ствол, делов-то. Так даже лучше. Если пушку отбить обратно, то остаётся только тщательно вычистить и можно стрелять. И так и так не жалко. Чего эти трофейные Паки (Раk.35/36, калибр 37 мм) жалеть. Их столько уже нахапали, что артиллеристов не напасёшься…

Личный состав тем временем бодро смазывает пятки, не забыв про раненых. Комбат присоединяется. Снаряды кончились, на ручной тяге пушки далеко не уйдут, так что совесть у него чиста. Ясно сказано командованием: на трофейные пушки наплевать, личный состав прежде всего. Их линия обороны первая.

Слегка вздрагивает земля. О, крупный калибр включается, а навстречу едут, перемалывая зелёное поле в грязевое месиво, десяток Т-34.

На краю леса и в его глубине встают один за другим деревья взрывов от 152-миллиметровых гостинцев. Комбат видит, что и на их стороне расцветают гаубичные разрывы. Немцы вовсе не собираются сдаваться и затевают контрбатарейные салочки, свою любимую игру.

Бой бушует два часа с тяжелейшими потерями для немцев. В километровой полосе атаки горели или безнадёжно застряли с разбитыми гусеницами до сотни танков. Концентрация разбитой техники такова, что эти потери всего раза в четыре-пять уступали потерям пехоты. От силы два батальона усеяли поля своими телами.

22 октября, среда, время 09:05.

Линия обороны у северной оконечности Каунасского леса.

Примерно посередине между Каунасом и Ионавой.

Велика Россия, а отступать 49-ому полку 50-ой стрелковой дивизии было некуда. За спиной речка Нярис и мостов в ближайших пятнадцати километрах в обе стороны не существует даже в проектах.

Под начинающий лениво накрапывать дождик вышедшие из леса полтора десятка танков лучших на данный момент Т-III и T-IV принимаются обрабатывать позиции полка огнём из своих орудий.

Полк обустроил оборону грамотно и на провокации отвечать не стал. Ждал. Танки, поддержанные пехотой, пошли в атаку. Половина застряла и тут артиллеристы не удержались, быстро их расстреляли. Чем себя выдали, и уйти на запасные позиции никак не успевали. На них обрушился огонь сотен орудий. Группировка Гота сосредоточила на этом участке не менее половины наличной артиллерии. Другая половина погибала на подступах к Каунасу, но так и было задумано Готом.

Солдаты вермахта хлебают полной ложкой все прелести атаки по сырой земле. Но хоть и вывалянные в грязи и траве достигают уже разнесённых в хлам русских позиций. Минное поле их не останавливает. Большая часть мин сдетонировала от артналёта. Танки окончательно застревают на ближних подступах, превратившихся в зону сплошных воронок. Последняя ожившая пушка успела плюнуть в них пару раз и её накрывает сосредоточенный огонь ближайших танков.

Во главе с криво улыбающимся гауптманом солдаты смотрят на полуживого русского командира. По национальности грузина, но в таких тонкостях немцы не разбираются. Для них они все русские.

Старший лейтенант опирается спиной на полуразрушенную стенку канавы, бывшей недавно окопом. В одной руке телефонная трубка с оборванным проводом, другой он поднимает ТТ в сторону врага. Сухо трещат выстрелы, грудь русского командира зачёркивается двумя линиями в форме буквы икс. 49-ый полк погиб почти в полном составе.

Начинается исход в стиле леммингов. Ни машины, ни, тем более, танки к реке подойти не могут. Поэтому заготовленные на бортах танков брёвна снимаются, на руках в лихорадочном темпе выносятся из леса очищенные от веток стволы.

При таком количестве народа загатить километр можно очень быстро. Тяжелейший марш-бросок начинается сразу, как только инженерная часть наводит понтоны. И с великим сожалением Гот приказывает бросить танки. До Паневежиса они точно не дойдут. Ближайшие сорок километров одно бездорожье…

Окончание главы 2.

* * *

От автора.

Кому нравится жанр постапокалипсис, все сюда: https://author.today/work/320522

И новый проект Яманова в жанре фантастики: https://author.today/work/280351

Глава 3

Волк отгрызает лапу

22 октября, среда, время 10:40.

Место прорыва обороны посередине между Каунасом и Ионавой.

Правый берег речки Нярис.

С мрачным удовлетворением генерал Гот смотрел в бинокль, как переправляются его войска. Полк за полком, дивизия за дивизией.

Взломать оборону русских задача элементарная. Что может сделать полк против нескольких дивизий? Только героически погибнуть, что, надо признать, они и сделали. Почти все лёгкие танки спалены в самоубийственной атаке на Каунас. Всё равно они слабые, — хмыкает генерал, продолжая наблюдение с невысокого лесистого пригорка в стороне от переправы. Русские их абсолютно не боятся и чуть ли не руками останавливают.

Зато атака на Каунас заставила русских сконцентрировать свои силы на другой стороне леса. План прорыва из окружения сработал. Танки не жалко, они всё равно не дойдут. А теперь и большевикам не достанутся. Целыми.

Погода. Здорово мешает продвигаться, но этот хмурое и тёмное покрывало от горизонта до горизонта их спасает. Натюрлих! Если бы не затяжные изнуряющие психику дожди, их уже смешала бы с землёй русская авиация. Генерал аж передёрнул плечами. В небе-то и в лучшие времена грызня идёт страшная, а когда враг близко, а свои далеко… даже думать об этом не хочется.

Генерал с усилием гнал подступающую тоску, время выходит. Русские уже час молчат, чего следовало ожидать. Реакция требует времени. Но что они предпримут в ответ, тут много вариантов. Вплоть до того, что они всё-таки поднимут авиацию. Что с того, что погода нелётная? Этим варварам закон не писан.

Подскакивает адъютант.

— Герр генерал-полковник! Начальник штаба докладывает, что на том берегу остались только силы прикрытия.

— Сигнал «Рубикон», — после этой команды начинается уже не самая важная, но самая жаркая фаза операции.

Через пару минут сотня пушек обрушивает шквальный огонь на правого соседа уничтоженного полка и сотня на левого. Большого эффекта от артналёта на слабо разведанные позиции ждать смешно. Но не оставлять же боеприпасы русским.

Что на нашем берегу? То, что нужно. Разворачиваются батареи будущего арьергарда, должные подстраховать силы основного прикрытия. Прикрытие для прикрытия.

— Герр генерал! С батарей докладывают, что русские нащупали их в лесу! Они подвели танки.

А вот и ответ от генерала Анисимова! В лесу грунт плотнее, танки могут пройти, если толстые деревья не слишком густо стоят.

— Передайте приказ. Отражать русскую атаку по возможности. Привести орудия в негодность и уходить к переправе.

Огонь пушек стихает, начинают различаться слабые из-за расстояния звуки боя в лесу. Через какое-то время поредевший было, поток войск резко уплотняется. Заслон начинает отход. Полевые лёгкие гаубицы артиллеристы тоже пытаются вывезти… сердце вдруг пропускает удар. Метрах в ста от переправы взрывается русская мина. Всё! Русские закрывают двери, это пристрелочный выстрел.

Солдаты переправлялись через реку организованно и быстро. Но удар миной подхлёстывает их, словно палка, брошенная на муравейник. У них остаётся буквально несколько секунд. Эти считанные секунды быстро кончаются и в зоне переправы начинают расцветать огненно-грязные цветы. К миномётам присоединяется гаубичная артиллерия. По оценке Гота огонь ведут не более четырёх-пяти батарей суммарно. Но этого хватает.

Солдаты кое-как с помощью другой машины сбрасывают с гати набок наевшийся осколков от близкого разрыва грузовик. Снаряд попадает в понтон, образуется разрыв, одну половину моста начинает сносить. Грузовик с другого берега газует, соскакивает с гати и въезжает в реку, врезавшись в борт понтона. Снос понтона прекращается. Другой валится прямо в разрыв, из воды торчит задняя часть. Всё! Технику больше не переправишь. Из застрявших в грязи танков Т-IV, до сих пор куда-то ведущих огонь, начинают выскакивать танкисты и бежать к переправе. То и дело падая на мокрый грунт от близких разрывов мин и снарядов. И не всегда вставая. Генерал Гот, стиснув зубы, стойко наблюдает начавшийся кровавый бардак. Не отпускает его визави генерал Анисимов без платы за билет на выход.

Так бывает очень часто. Кое-кто утверждает, что всегда. Гот, впрочем, предвидел такой финал. В какой-то момент ситуация всегда выходит из-под контроля. И остаётся уповать на небеса и мужество солдат.

— Уходим, — резко бросает генерал своей свите, когда из леса уже никто не выходит, на брошенном берегу живых почти не остаётся, и последние солдаты переплывают вплавь. Мост окончательно разбит.

22 октября, среда, время 13:15.

Минск, штаб Западного фронта.

— Что там у тебя? — шапочно мне уже сообщили ещё до обеда, что Гот атаковал Каунас и пошёл на прорыв. И вот звоню Никитину, главному по обороне Каунаса.

— Грыгорич, он всё-таки вырвался… — голос Никитина полон трагического надрыва.

— Кто? Гот? — получив ответ в стиле «этот стон у нас песней зовётся», отвечаю в абсолютной противофазе беззаботно и небрежно:

— Да и хрен с ним! Ты что расстраиваешься, как девица, у которой свидание сорвалось?

— …

С удовольствием выслушав невнятные междометия, продолжаю:

— Я вам сколько раз говорил? Мы учимся, дорогой мой, учимся. Что завещал нам великий Ленин? Учиться, учиться и ещё раз учиться…

На самом деле не помню и точно не знаю, говорил именно так Ленин или нет, но что-то в этом смысле точно было. А в советское детство Кирилла Арсеньевича этот лозунг в его классе висел. С указанием великого автора.

— Вот мы и учимся. Окружить и взять в плен тридцать-сорок тысяч мы можем. Полторы сотни пока нет.

Разговор кончается тем, что назначаю совещание командармов фронта в Каунасе. Там удобнее всего. Никитин, Анисимов и Филатов уже там. Кузнецов (3-я армия) где-то рядом и Голубев (10-ая армия) недалеко. Коробкову придётся далеко добираться, но он один такой. Ах, да, ещё Рокоссовский. Забавно. В мыслях своих я уже отделяю его от фронта. Пошлю за ним бронепоезд, заодно привезёт ему чего-нибудь. И вместе поедем в Каунас.

Надо встретиться, поговорить, пообщаться. С одной стороны, опасно, Каунас сейчас как бы прифронтовой город. Но авиация с обеих сторон на якоре. Вражеское подполье? Вряд ли оно успело организоваться. Оно потом начнут шевелиться, когда войска уйдут, и останется один гарнизон. Если оно вообще есть. Зато собирать не надо командующих со всех концов великого Западного фронта.

Ладненько… отвлёк меня Никитин от важного дела. Поднимаю трубку, требую генерала Васильева. Приходится ждать с четверть часа, весь в делах мужчина.

— Здорово, Пётр Михалыч! Как у тебя дела с лёгкой баней? Двигаются? С металлопокрытием?

Раз уж звоню, надо прощупать все темы. Иначе нельзя. Подчинённые не должны даже надеяться на то, что начальство может о чём-то забыть. Культура управления людьми. Как восточные люди не начнут говорить по делу, пока не поинтересуются здоровьем всех близких собеседника, всех скопом и каждого по отдельности, выразят радость по поводу счастливых событий и сочувствие по обратным причинам, так и начальник. Пока не переберёт всю текучку, заговаривать о новом деле не надо спешить.

— У меня к тебе новое дело Михалыч. Но не спеши огорчаться, оно небольшое. Мне нужны десяток бочек… нет, лучше ящиков. Стальных. Закрываться должны плотно, так чтобы даже на дне реки влага не просочилась. И не проржавели на том же дне. То есть, надо подумать о покрытии. Гудроном, например, покрыть или чем-то таким…

— Насколько срочно, Дмитрий Григорич?

— Не очень срочно. Ну… пусть будет три недели. Объём литров двести.

— Предназначение?

— Для диверсионных подразделений. Но будет намного лучше, если ты проведёшь их изготовление без бумаг.

Короче, озадачил своего генерала. Теперь нагружу другого. Пишу требование зампотылу на выделение для выполнения особых задач диверсионными группами сорока винтовок СВТ с парой сотен патронов на каждую.

Есть у меня одна задумка из разряда подстелить соломки на будущее.

Кое-какие опасливые мысли насчёт будущего страны появляются. И Хрущёв с Горбачёвым не самая главная угроза. Они — следствие чего-то, какой-то стратегической уязвимости нашей страны. Но в этих эмпиреях я пас.

За итоги войны уже не боюсь. Удалось избежать жуткой катастрофы первой фазы, когда фон Бок подошёл к Москве, семьдесят миллионов человек попали под оккупацию… подумать только! Лишиться одной трети мобилизационного потенциала! Причём некоторые оккупированные так обрадовались, что сформировали несколько дивизий «Ваффен СС». Четыре или пять, я уж не помню. И только тогда проснулись и начали даже не воевать, а учиться воевать.

Теперь этого не будет. Останется в живых и в безызвестности, как уже вспоминал, хорошая девушка Зоя Космодемьянская, не успеет закрыть дот своим телом Александр Матросов, — я, как генерал, таковую технологию боя не приветствую, — останется у нас всем на радость янтарная комната, не будет убито двадцать миллионов советских граждан… надо же! Погибло почти целиком самое первое поколение, которое родилось при советской власти!

Не будет уничтожен жилой фонд десятков областей и тысяч городов, останутся неразорёнными музеи, неразрушенными памятники архитектуры. Не будут ограблены тысячи колхозов. Не будет миллионов военнопленных и угнанных в Германию. Не будет жуткой по результатам блокады Ленинграда. Не будут репрессированы провинившиеся народы, хотя кое-кого я бы всё равно к ногтю прижал. Просто не за что будет. Судят ведь не за способность к преступлению, а за само преступление.

До коренной России, РСФСР, немцы уже не доберутся. Даже ненадолго шагнуть туда не смогут.

Не будет великой Сталинградской битвы, победы под Москвой, Орловско-Курской дуги, филигранно проведённой операции «Багратион». Не будет соответствующего культурного эпоса: «Волоколамского шоссе», «Они сражались за Родину», фильма «Освобождение». Чо там освобождать-то? Литву, да Западную Украину во второй раз?

Ну, и натворил же я делов! А тут Никитин расстраивается, что какой-то Гот сумел улепетнуть, теряя портки. Да насрать на него с высокой колокольни! В следующий раз прищучим намного серьёзнее.

— Товарищ генерал, — в двери заглядывает адъютант, — вас Москва требует.

Вот сейчас, спускаясь в подвал в пункт ВЧ-связи, чешу репу озадаченно. Москва так быстро узнаёт о нашей неудаче?

Но Сталин ничего о сорвавшейся операции не говорит.

— Добрый день, товарищ Павлов. Как у вас там дела? — и не дожидается ответа. — Ми ждём вас сегодня вечером в Ставке. Хотим вас послушать. Товарищи Жюков и Кузнецов тоже будут. Успеете прибыть в 21:00?

— Только самолётом, товарищ Сталин.

— Прилетайте…

— Не смогу, товарищ Сталин, — кое-как успеваю вклиниться, пугаясь того, что вот-вот положит трубку.

— Пачиму?

— Нелётная погода, товарищ Сталин. Самолёты уже несколько дней в воздух не поднимаются.

В трубке слышится только далёкое дыхание вождя. Озадачен вождь.

— Сколько времени будити добираться железной дорогой?

— Даже не знаю, товарищ Сталин. Последний раз ездил в мирное время. Часов десять-двенадцать.

Сталин задумывается. Ему не привыкать работать по ночам, наш вождь — ярко выраженная сова. Но назначать время начала совещания в два-три часа ночи это для него тоже чересчур.

— Харашо. Перенесём заседание на завтра, а ви прибивайте в Москву утром или не позже обеда.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

И-э-э-х! Поднимаюсь к себе. Снова переселился наверх, в свой кабинет мирного времени. Придётся переносить наше генеральское совещание в Каунасе на пару дней. И готовится к поездке в столицу. Сталин ничем не выдавал своего недовольства кроме акцента. Но что его раздражает, неизвестно. Может, и не моя неудача.

У себя берусь за телефон. У Мерецкова надо разжиться вагончиком с трофейным продовольствием…

— Главное, Кирилл Афанасьевич, не забудь ящик шоколада. С этим продуктом почему-то почти все наши наградные представления на ура проходят в наркомате обороны, — так заканчиваю с ним разговор. С насмешливой улыбкой. Про ящик того же продукта в распоряжение Сталина напоминать не надо. Сам знает. Наш вождь не особо жалует сладкое, но иметь в своём распоряжении трофейный заманчивый продукт не откажется. Где-то кого-то угостит, где-то детей поощрит, победителей каких-нибудь школьных конкурсов. Для передовиков производства тоже не последнее дело получить красивую плитку из рук вождя. Дети есть у всех.

Собственно, и представления наградные надо не забыть. Короче, штабной персонал немедленно встаёт на уши, готовя мою поездку. И сам перетряхиваю текущие документы, надо копии самых важных из них подготовить, ещё предупредить моих командармов о переносе совещания на пару дней.

Хм-м, но какой же Гот всё-таки сука хитрая. И везучая. Выскочил из капкана, гнида.

18 октября, суббота, время 14:10.

Семипалатинская область, п. Гусиная Пристань (близ Усть-Бухтармы).

С парохода сходит молодой человек в военной форме с петлицами артиллерийского сержанта. И ещё несколько человек, мужчина непризывного возраста и группа женщин, самая молодая из которых активно стреляет глазками в сержанта. Девушка не может осознавать, что сержант не так прост, его шинель больше похожа на комсоставскую, чем простого красноармейца. Но есть у женщин внутренний навигатор, направляющий интерес на перспективных партнёров и отсекающий никчемушных. И какая мелочь, что слегка прихрамывает. Военный, значит, ранен, ещё интереснее.

Борис.

Захолустье, вот первое впечатление. Такого в Белоруссии в самых глухих местах не найдёшь. Наверное. Всё-таки всю республику до последних уголков не облазил. Так, был в нескольких местах.

Но захолустье живописное. И непривычное. Взгляд, по привычке пытающийся опереться на леса, будто проваливается. Сразу, до горизонта. С одной стороны видны далёкие горы. Вот такого в Белоруссии точно нет. Республика — страна равнин и болот.

— А вы к кому-то приехали? — сбоку заглядывает в лицо, отставшая от остальных женщин девушка.

— К Кузнецовым. Знаете, где живут? — присматриваюсь к девушке. Сразу не определишь возраст в этих платках, ватниках, каких-то грубых ботинках, неотличимых от армейских. Вот вблизи видно, что совсем девчонка, лет шестнадцати. А то и меньше.

— Знаю. А вы им кто? — серые глазки брызжут любопытством.

— Родственник, — признаюсь машинально и прикусываю язык. Ща, как начнётся! Поправляюсь:

— Дальний. Фёдору Степанычу племянник. Двоюродный.

— А как вас зовут? — любопытство не только не утихает, но разгорается. — Меня Арина. А вы воевали, да? Были ранены? А где воевали?

После того, как девушка представилась, последние препоны сдерживающей вежливости рушатся. Только и успеваю сказать, как меня зовут. И под грудой вопросов растерянно замолкаю. Вдруг девушка останавливается.

— Вот дом Кузнецовых, — и добавляет, снова стрельнув глазками. — Я там дальше, через три дома живу.

— Аринка!!! Хватит лясы точить! Живо домой! — разносится по улице трубный глас от одной из ушедших вперёд женщин. Иду-то я медленно и хромаю всё сильнее.

Девушка подхватывается и уносится на зов, не дождавшись моих ответов. Ну, и ладненько.

Испытываю небольшое волнение, открывая калитку в сплошном заборе. Жду гавканья какого-нибудь барбоса, но охранительной животины не наблюдается.

Пока оглядываю двор, по-домашнему уютно скрипит дверь из дома. Женщина, вышедшая на крыльцо, замирает. От неожиданности даже приседает, чем слегка меня пугает. Как бы в обморок не брякнулась. Но нет, сельских женщин любого возраста скачущими конями не напугаешь. Тем более, родственниками. Она всего лишь ставит наполненное чем-то ведро на крыльцо. Ставит и всплёскивает руками.

— Бабушка, — лицо непроизвольно растягивает широчайшая улыбка.

Через полтора часа сижу в бане. Позади ахи, охи, восторженный визг Адочки, прочая радостная суета. От жара или чего-то ещё уже зажившая рана немного закровила. Дед подсуетился, кликнул бабушку, та куда-то сбегала и принесла каких-то трав. И сейчас дед мне заматывает бинтом ногу, накладывая повязку на слой запаренной горячей водой травы. Я не против, поглядим, на что способна народная медицина.

— Ну, вот и всё, солдат, — дед выпрямляется. — Давай, одевайся. Прохладно здесь. А я ещё погреюсь.

Сверкнув голым задом, исчезает за низкой дверью. Начинаю надевать чистое, не своё. Моё бабушка забрала в стирку. Хэбэшку пока не разрешил трогать. Сам позже разберусь.

Когда оделся и собрался уходить, тут и дед выскакивает. Красный и довольный.

Через четверть часа инициирую повторную радостную суетню. Охи, ахи, ух ты, ого и снова радостный визг Адочки при виде плитки трофейного шоколада. Остальные восторги про немецкие, — кстати, не только немецкие, есть и французские и голландские, — консервы.

— Трофейные, — поясняю деду, тот важно кивает. — В Минске этого добра полно. Я в Смоленске в госпитале лежал, там поменьше, но мне отец прислал в дорогу.

— Это Полинка, — только сейчас Ада сподобилась представить девочку, — моя подружка. Мы в одном классе учимся.

Роюсь в рюкзаке. Кое-что ещё есть. Конфеты. Большие, вкусные и в красивой обёртке. Одну выдаю Полинке, остальные — хозяйке дома.

— А немецкой водки не привёз? — хитренько под фальшиво осуждающий взгляд супруги интересуется дед.

Хлопаю себя рукой по лбу. Вот же ж голова, два уха! Сам не пью, вот и не подумал. Придётся оправдываться.

— Дед, я сам не очень по этому делу, но ребята шнапс не одобряют. Наша водка лучше.

— Да бог с ней! — машет рукой дед, а бабушка ставит на стол бутыль совершенно невменяемого объёма. Литра на три.

Дед искренне ржёт с моего испуганного лица.

— Это что ж, солдат? Фриц тебя не пугает, а самогонки боишься?

— Чего фрица пугаться? — бурчу про себя. — Мы их сами пугаем.

С удовольствием уминаю картошку с салом и солёными огурчиками. Это после ухи. Поездка на пароходе, прогулка до посёлка, сто грамм самогона возбудили аппетит безмерный.

И только сейчас дед, — вот где выдержка у человека, — приступает к обстоятельной беседе.

— И как там дела, внук? На фронте-то?

— Жутко, — задумываюсь и неожиданно добавляю, — и очень интересно.

— Что там может быть интересного? — бурчит мама.

— Цыть! — дед небрежно затыкает её. Но сам вопрос не аннулирует, ждёт ответа.

— Ну, представьте. Поначалу я на воздушном КП отца летал. Корректировал огонь миномётных батарей. Вижу со стороны немцев вспышки. Засекаю. Передаю данные на батарею. Через минуту немецкую батарею накрывает…

— Звиздец! — радостно продолжает дед и получает лёгкий удар полотенцем от супруги. Адочка с Полинкой хихикают.

— Залп накрывает, — поправляю деда. — Но по смыслу то же самое.

Дружно смеёмся.

— Я так радовался, когда у меня стало получаться с первого раза…

— И много ты немецких батарей медным тазом прихлопнул? — восторженно интересуется дед.

— Не считал, честно. Штук двадцать, не меньше. Потом в дивизию ополчения пошёл. Папа очень ругался…

— Я б там была, тоже бы ругалась, — вставляет мама.

— Мам, я — минчанин, мужчина. Враг пришёл в наш город. Горожане четыре дивизии сформировали. А ты предлагаешь мне за тебя спрятаться? А воевать кто будет? Адочка с Полинкой? Короче, на земле занимался тем же самым. Вот в уличных боях меня и ранило. Догадались немцы, где наш наблюдательный пункт и накрыли артиллерией. Еле ноги унесли ребята. Ну, и меня унесли.

Все вдруг замолкают. Рву тишину беззаботным тоном.

— По ранению комиссовали. Осколок кость задел. Отец уж больно радовался. Дал мне медаль «За боевые заслуги» и сказал, что хватит с меня.

— И слава богу! — хором говорят мама и бабушка.

Дед ничего не говорит, но и не спорит. Живой, хоть и раненый внук лучше мёртвого в любом виде.

— Мам, я вообще-то за вами приехал. Немца от Минска отогнали, можно возвращаться. Нет, не сразу. Адочка четверть доучится и поедем…

23 октября, четверг, время 11:45.

Москва, Белорусский вокзал.

Подход «Гекаты» к зданию вокзала вызывает у публики и персонала вокзала лёгкий переполох. Выходим плотной и вооружённой группой. На перроне оглядываюсь. Да, есть от чего прийти в восторг и даже поёжиться простым гражданским. Платформы с тяжёлыми пушками, мощная даже на вид броня, лючки на уровне пояса, откуда высовываются клювы максимов, зенитные платформы. Олицетворение мощи РККА.

К нам уже спешат из администрации вокзала. Двое, гражданский и военный, майор. Майор козыряет.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! О вашем прибытии в Кремль уже сообщили.

Приветствую майора и тут же озадачиваю. Нам нужны восемь грузовиков. Четыре в наркомат обороны и четыре в Кремль.

— Можно и по два. Тогда сделают два рейса.

Текучка, одним словом.

— У нас есть машины, — говорит гражданский начальник в кепке. — Четыре грузовика.

Внимательно на него смотрю. Это удобно. Ребята с бронепоезда погрузят, разгрузят и вернутся. В глазах кепчатого ожидание.

— Неучтёнка у нас же есть? — смотрю на Сашу, тот кивает и показывает блокнот.

— Ящик трофейных сигарет и ящик шнапса, — эти ребята такому будут только рады. По лицу вижу, что не хватает закуски.

— Наше сало с квашеной капустой вкуснее. Ладно, Саша, добавь ящик с говяжьими консервами.

Начальник вокзала сияет, а мне не жалко. Я бы каждому советскому гражданину по ящику с трофейными продуктами дал. О тылах тоже надо заботиться, они день и ночь работают на нас.

— Тогда сообщаю в наркомат, что сейчас прибудут грузовики от генерала Павлова, — майор получает согласие и под моим одобрительным взглядом рысцой уносится в здание.

— Через час! — кричит вдогонку начальник военному коменданту. И поясняет:

— Бронепоезд отведём на грузовую ветку, оттуда будем разгружаться. Там же он и отстоится. А для личного состава у нас гостиница небольшая есть.

Все эти хлопоты отнимают два с лишним часа. От гостиницы мы отказались, бронепоезд для бойцов — дом на колёсах, всё на месте и всё своё. Только санитарными услугами попользуются и столовой.

А генерал Павлов, то есть, я, со свитой отправились в гостиницу и ресторан. Надо отдохнуть перед совещанием. Замечаю, что есть во мне, пятизвёздном генерале (на петлицах генерала армии РККА пять звёзд, — примечание от автора) что-то от простого рядового. Если есть возможность поспать — надо добросовестно придавить подушку. Вот мы пообедали в ресторане, сгоняли в наркомат и в номер. До девяти вечера я абсолютно свободен, но в город не пойду. Прохода не будет, популярный стал, как Киркоров… какой-такой, нахрен, Киркоров⁈ Где-то в глубине сознания заходится от хохота старый пень Кирилл Арсеньевич.

23 октября, четверг, время 21:35.

Москва, Кремль.

До меня очередь доходит после Кузнецова и Жукова. Доклады они делают бодренькие, дела у них действительно идут на лад. Справедливости для, надо сказать, что грубо авторитарные методы Жукова тоже дают какой-то положительный эффект. По слухам подчинённые боятся его больше, чем немцев, и носятся, как ошпаренные. Если бы ещё он сам понимал больше, совсем было бы хорошо.

От субъективизма избавиться очень трудно и возможно я не прав, считая, что качественный уровень командования СевЗапфронтом выше. Ведь там моя команда работает. Чтобы убедиться, прав я или нет, надо подробный и вдумчивый анализ всех действий устраивать. Но мне лениво. Да и ни к чему.

Несмотря на бравурно оптимистический тон сообщений моих соседей сравнительно со мной дела у них идут ни шатко, ни валко. Скучновато по сравнению с моим фронтом. Как лениво пускающее пузыри варево рядом с кипящим и плюющимся во все стороны котлом.

— Чем похвастается товарищ Павлов? — вождь глядит на меня с лёгкой ехидцей.

— Да вы всё сами знаете, товарищ Сталин. И остальные товарищи тоже в курсе, я думаю.

— Ми знаем. Нам интересно, что ви скажете…

Выхожу к карте, как невыучивший урок двоечник. Надо как-то выкручиваться. Ща придумаю!

— Стратегический расчёт на то, чтобы втянуть фон Бока в изнурительные городские бои в Минске, истощить его боевой потенциал, а затем разбить, полностью оправдался, — вожу указкой по карте. — Тактически мы не всего добились, но на то есть причины.

Кто-то скептически хмыкает. Невозмутимо продолжаю.

— Нам удалось очень многое. Не всё, но многое. Во-первых, фон Бок затратил на продвижение к Минску месяц. Я повторяю, товарищи, месяц! Естественно, он нёс серьёзные потери…

— Вы тоже несли, товарищ генерал, — это Тимошенко голос подаёт. Обижается, небось, что вождь хочет подвинуть его с места наркома в мою пользу. Не, формально он давно его подвинул, нарком обороны сейчас Иосиф Виссарионович, но какие-то бразды первый зам. наркома ещё держит.

— Само собой. Примерно равные потери с обеих сторон, с небольшим перевесом в нашу пользу. Но это, не считая итогов. Не считая пленных и множества трофеев. И хочу напомнить: наш мобилизационный потенциал в два раза выше, чем у немцев со всеми их союзниками. Поэтому мы можем позволить себе соотношение потерь один к одному.

Перевожу дух и продолжаю.

— Честно признаюсь, товарищи, я понимал, что время поджимает и торопил Никитина с отступлением…

По кабинету проносятся недоумённые шёпотки. Сталин еле заметно и хитренько улыбается.

— Вот только заставить Никитина, как и его армию, торопиться с отступлением стоило больших и почти безрезультатных трудов. Поэтому мы выбились из запланированного графика.

— Какого графика, товарищ Павлов? — это вождь интересуется. Акцент полностью исчезает, что является хорошим признаком.

— Графика основных этапов стратегического плана по уничтожению танковых групп Гота и Гудериана. А заодно и всей группы армий «Центр» фон Бока.

Масштаб моего замаха производит огромное впечатление. В кабинете устанавливается звенящая тишина. А что не так? План такой, действительно, существовал. Я о нём не трепался на каждом шагу, но он существовал. По большей части в моей голове, конечно. Самый лучший способ сохранить тайну. Тишину разрушает шорох и лёгкое похрустывание табака, который Сталин принимается набивать в свою трубку.

— Ещё один промах… хотя, товарищи, не уверен, что это промах, тут думать надо. Дело в том, что как только мы взяли в кольцо 56-ой моторизованный корпус у Даугавпилса, фон Бок мгновенно всё понял. Всё поняли и Гот с Гудерианом, пытавшиеся взять Минск в клещи. Они тут же отпрыгнули к Вильнюсу. Быстроходный Гудериан быстроходно ушёл к Паневежису на соединение с группой армий «Север». Мы просто не успели поймать его за хвост…

В кабинете оживление, раздаётся пара смешков.

— Ещё успела выскочить из окружения мотодивизия СС «Мёртвая голова». Просто она ближе всех была к границе окружения. Мы потом добили её в Каунасе.

— Вильнюс это не страшно. Конфигурация наших войск позволила и его взять в полукольцо, — предупреждаю вопрос Сталина и остальных. — Там густые леса с множеством мелких речушек и болотц. Продираться сквозь них долго и трудно. Мы опять не успели…

— Что-то вы всё время не успеваете, — бурчит Тимошенко.

— Немецкая армия до сих пор мобильнее нашей. Немецкая дивизия в среднем имеет автомобилей больше в полтора-два раза, чем советская. Это сказывается. Машина ездит быстрее, чем ходит пехотинец. К тому же взятие Каунаса подстегнуло их ещё сильнее.

После паузы продолжаю.

— Надо отдать должное немецким генералам. Быстро понимают сложившуюся обстановку, принимают самые верные решения. Действия Гота были безупречны. Скрытно, ночью он перебросил войска из Вильнюсского урочища в Каунасский лес. Кроме точности его действий ему помогла погода. С началом затяжных дождей авиация с обеих сторон вышла из игры. Вот когда сказалась неторопливость Никитина. Всего на несколько дней раньше и Гот не смог бы вырваться из Каунасского леса. Да даже из Вильнюсского. А так… распутица не позволила быстро подтянуть тяжёлые вооружения, чтобы перекрыть участок Каунас — Ионава.

— Но Готу позволила, — замечает Сталин. — Он же перебрасывал танки и вооружения с одного края леса на другой.

— Перебрасывал. В лесу распутица не так сказывается и быстро загатить дорогу можно. Деревья под рукой, народу много…

— По итогу, товарищи, получилось так: Гот организовал отвлекающую атаку на Каунас, сразу после неё легко смял слабый заслон, навёл понтонную переправуи перебросил почти весь личный состав на тот берег. Филигранно точно провёл операцию, на расстоянии буквально ста метров больше максимальной дальности нашей дальнобойной артиллерии. Переправившись, рванул на всей возможной скорости. Тут бы накрыть его авиацией, но…

— Обвёл вас Гот вокруг пальца, — замечает Мехлис.

— Я бы так не сказал. Гот — умный и расчётливый генерал, это правда. Но и военное счастье было на его стороне.

О том, что я намеренно отдал инициативу Никитину, не занимаясь окружением Гота самолично, умалчиваю.

— К тому же этот прорыв им дорого обошёлся. Гот лишился всех танков, я повторяю: всех! За исключением, может быть, нескольких, совсем лёгких Т-I и T-II. Кроме того, оставил всю тяжёлую артиллерию. Переправить на тот берег он смог только лёгкие полевые пушки. По итогу можно сказать так: танковой группы больше не существует, все эти танковые и моторизованные дивизии превратились в чисто пехотные.

— А как вы, товарищ Павлов, планировали разделаться с группой Гота? — Сталин вместе с вопросом выпускает клуб пахучего дыма. Тоже захотелось курить.

— Да очень просто, товарищ Сталин, — пожимаю плечами. — Я же говорю, военное счастье повернулось лицом к Готу. Мне нужно было всего полдня ясной или частично ясной погоды. И тогда я бы сжёг всю группировку Гота вместе с Каунасским лесом. Зажигательных бомб у меня хватило бы. Я ж говорю, нам с погодой сильно не повезло.

В кабинете повисает мёртвое молчание. У всех генералов и маршалов ошарашенный вид. А что, так тоже можно? — читается на их лицах.

— Что вы так смотрите, товарищи? Я понимаю, белочек и зайчиков жалко, но… — опять пожимаю плечами.

Вдруг раздаётся смешок. За ним другой, осторожный. Сталин не даёт отмашки, просто смеётся, за ним начинают веселиться все. Завершаю свой доклад напоминанием.

— Говоря о том, что Гот провёл успешную операцию, не забывайте, товарищи, что операция эта не наступательная, а отступательная. Коротко говоря, он от нас успешно удрал.

Окончание главы 3.

Глава 4

Банный день

Принято зав. Особым сектором ВКП(б) Поскрёбышевым А. Н. — 23 октября 1941 года

Служебная записка председателю ГКО СССР от 22 октября 1941 года.

Предлагаемые вопросы к рассмотрению на ближайших заседаниях ГКО, Ставки ВГК ВС СССР.

1. Каунасская резня. Расследование (начальник следственной группы — майор НКВД Николаев) о массовых убийствах мирных жителей города ещё не закончено, но уже известно, что в первые дни немецкой оккупации гитлеровцами и литовскими националистами было убито не менее двух тысяч советских граждан еврейской национальности.

Из докладов войсковой разведки следует вывод, что массовые казни советских граждан также происходили на территории Украины и оккупированной части Латвии. При активном участии местных жителей, членов националистических профашистких организаций.

Подробная справка в Приложении 1.

2. Подготовка к зимней кампании.

Кроме перехода на зимнюю форму одежды необходимо организовать поставки маскировочных средств. Белые маскхалаты для личного состава и красящие средства белого цвета (холодостойкая краска, известь, маскировочные сети) для всех типов используемой техники (бронетанковой, авиационной, транспортной, железнодорожной и артиллерии). Необходимо решить вопрос о поставках в действующую армию лыж для разведывательно-диверсионных и других мобильных подразделений.

3. О составе военнопленных.

Около сорока процентов военнопленных, захваченных войсками Западного фронта не являются немцами по национальности. Среди них зарегистрировано заметное количество чехов, словаков, хорватов, венгров, поляков. Есть граждане стран Западной и Северной Европы: датчане, голландцы, французы, норвежцы, шведы. Австрийцы учтены совместно с германцами. Подробная справка в Приложении 2.

4. О составе трофейной техники.

От 20 до 25% стрелкового вооружения и автомобилей произведено (или захвачено) в Чехословакии. Половина танкового парка — чехословацкого производства. По сведениям от военнопленных чехословацкая военная промышленность загружена Германией полностью. О случаях саботажа, диверсий или срыва германских заказов ни один гражданин Чехословакии (ныне германский протекторат Богемия и Моравия) вспомнить не смог.

Подробный учёт трофейной техники и вооружений по месту производства ведётся только с октября. Поэтому приведены примерные данные.

Трофейная авиация. Тактический разведчик (захвачено пять штук, из них три исправных), по немецкой классификации Focke Wulf Fw.189, прозванный в РККА «рамой», производится чехословацкой фирмой «Аэро». Самолёты этого типа германского производства в руки войск Западного фронта не попадали. Ни один военнопленный из состава ВВС Германии не смог вспомнить никакого другого завода, производящего самолёты Focke Wulf Fw.189, кроме чехословацкого.

5. О создании нового фронта. Создать новый Украинский фронт, объединив с 37-ой армией 24-ую ударную армию, выведя её из состава Западного фронта. С целью усиления Украинского фронта предлагаю перебросить из Сибири или Дальнего востока одну из дислоцированных там армий.

Командующий Западным фронтом генерал армии ______________ /Павлов Д. Г./

24 октября, пятница, время 21:50

Бронепоезд «Геката» по дороге от Москвы до Минска.

Обожаю поезда. Очень здорово отдыхать в них под мерный стук стальных колёс. Единственный минус бронепоезда — отсутствие больших окон. Небольшой минус, кратно перекрываемый чувством защищённости. Нас может взять только полк с полным артвооружением при поддержке танков и авиации. И то, как сложится.

Посидели, повечеряли с Филиным (псевдоним майора Сергачёва, прим. автора). Крепкого не употребляли, если чай не считать. Порадовал его тем, что в кипе представлений на повышение званий, есть и его имя. Нам почти всегда всё утверждают. А кто в наркомате может нам завернуть документы обратно? Если я сам замнаркома. Только Героев СССР и генеральские звания утверждает Сталин. Мне могут завернуть только делопроизводители, обнаружив какую-нибуд нестыковку.

Совещание у Сталина затянулось настолько, что мы после полуночи перекусили прямо там, в Кремле. Разошлись после четырёх утра. Это уже узким составом. Только члены ГКО, Мехлис и я.

Сталин хмуро, но внимательно прочёл справку о Каунасской резне. С непроницаемым лицом опять стал набивать трубку.

— Есть предложение, товарищ Сталин, — говорил я очень осторожно, готовый в любой момент сдать назад.

— Гаварите.

Ладно. Спишем проявление акцента на разочарование в литовцах.

— Не воспользоваться ли нам моментом, чтобы лишить Литву и Латвию права на самоопределение? Не доросли ещё. Присоединим их к РСФСР или Белоруссии в качестве национальных автономных республик. Или краёв.

— Пачиму к Белоруссии?

— Литовцы относятся к белорусам чуточку лояльнее, чем к русским. Хотя не понимаю, почему. Разницы между русским и белорусом практически нет. Она, скорее, формальная.

Сталин молча, пыханьем трубки и взглядом разрешил продолжать.

— Как-то интересовался у историков. Много веков назад литовцы и белорусы жили в одном литовском княжестве. Литвинами, кстати, называли именно белорусов.

Мехлис хмыкает, но молчит. Остальные слушали с огромным интересом, и чувствую, идея им нравится.

С этим правом на самоопределение случалась стычка у Сталина с самим Лениным. Насколько понимаю, Сталину идея о праве на самоопределение никогда не нравилась. Ленин убедил его, — Владимир Ильич всегда старался действовать убеждением, а не волевым нагибанием, — в том, что это вынужденная мера. Сахарный пряник народам, с целью удержать империю в прежних, или почти прежних, границах.

При этом поведение Финляндии, как я погляжу, ничему упёртых буквоедов от марксизма не научило. А ведь это загадка из загадок. Откуда вдруг вспыхнула такая ненависть финнов к русским? Не к красным, а вообще к русским. Парадоксальная реакция на целую гору благ, полученных от России? Это как в 90-ые, — просыпается Кирилл Арсеньевич, — очень было модно взять кредит, а потом заказать кредитора. Заказать, значит, оплатить наёмных убийц. И кредит отдавать не надо.

Не совсем так, — думаю дальше. Кредитору деньги надо возвращать, а тут финнам не только счёт не предъявили, но и полностью отделиться позволили. Подарок вдогонку. Конечно, советское правительство, не будь дураком, выжало из ситуации всё, что можно. Вот видите, сказало оно остальным республикам, мы вас не обманываем. Захотите уйти — уйдёте. Но пока разруха, блокада, нищета, вместе легче будет выкарабкиваться. Пообещали помочь с местной национальной промышленностью. И помогаем. И это позволило сколотить Советский Союз. Хотя финны всё-таки ушли и теперь яростно воюют против нас. Такова финская благодарность.

Вот только надо потихоньку всё это забрать обратно и не валять дурака с этим правом. Не готовы они. Мелкоприбалты, как только представиться случай, тут же лягут под Европу. Под немцев, под шведов, им по большому счёту начхать. Вот как сейчас. Они сапог выбирают, под которым им уютнее. Так они понимают национальное самоопределение. Азиаты от байской феодальщины ещё лет сто не избавятся. Они тысячи лет так жили и за пару поколений национальный уклад жизни не вытравишь.

Про Украину пока умалчиваю. Вопрос непростой. Идеологи там крупно увязли и просто так от своих иллюзий не откажутся. Не все способны честно проигрывать, мало кто способен на это.

Про Восточную Пруссию тоже смолчал. Пока.

Политика дело сложное, многозначное и даёт широкое поле для разногласий и разномыслей. Поэтому тема Чехословакии тоже вызвала неоднозначную реакцию. Кто-то уже прикидывает, как записать её в наши верные союзники? Открыто спорить не буду, а саботаж устрою по всему фронту.

Только пункт о подготовке к зимней кампании не вызвал никаких споров. В этом деле у армии — первый голос.

— Ещё надо подумать над совершенствованием Т-34 и другой техники. Особенно авиации. Приличных транспортников для десанта у нас до сих пор нет.

— Товарищ Павлов, вас не устраивает Т-34? — влезает Мехлис.

— Т-34 в целом танк неплохой, но есть ряд недостатков, которые сильно портят картину. Мы решаем этот вопрос с нижнетагильским заводом, но надо подумать о серьёзной модернизации. Кроме избавления от детских болезней, — отсутствия вентиляции, высокого уровня шума, плохой герметичности, — надо ставить более мощную пушку, усовершенствовать мотор. Десяток-другой добавочных лошадей лишними никогда не будут.

— Вас не устраивает калибр пушки Т-34? — Сталин говорит без акцента.

— Устраивает. На данный момент. Немцы очень боятся этого танка. Но надо думать о будущем. Они обязательно придумают что-то новенькое. Начнут выпускать более мощный танк, с толстенной бронёй и крупнокалиберной пушкой. Какой-нибудь истребитель танков. И откроют охоту на наши Т-34.

— А ещё хорошо бы придумать новый боеприпас. Какой-нибудь зажигательный снаряд. Я представляю примерно так. Попадает в цель — корпус снаряда разбивается — выливается горючая жидкость — загорается и затекает во все щели. Тогда никакой танк нам не страшен. При плохой герметичности пламя просочится вовнутрь. Если нет, огонь и дым помешают пользоваться оптическими приборами. И это сможет сделать даже слабая мелкокалиберная пушка. А какая-нибудь термитная смесь и броню прожгёт.

— Придумают в ответ забортный огнетушитель ли ещё что-то, — замечает Маленков.

— Придумают. Но потом, когда мы уже сколько-то танков сожжём…

Вспоминаю, думаю и постепенно засыпаю под убаюкивающий стук колёс. Предложение о создании нового Украинского фронта под командованием Рокоссовского было принято без особых замечаний. Если уж сам генерал Павлов доверяет Рокоссовскому свою 24-ую ударную, то Ставке сам бог велел.

Всё-таки забыл кое-что сказать на ГКО. Надо увеличить призыв из среднеазиатских республик. Пусть тоже погеройствуют. У них там в семьях по восемь-десять детей, не обезлюдят республики, как наши западные области в той истории. Заодно слегка нивелируем будущий перекос в соотношении русских-нерусских. Ничего, не последний раз в Москве побывал…

18 октября, суббота, время 19:25.

Колхоз «Красный Октябрь», Вилейская область.

Карл Финк.

— Камрады! — к нам в предбанник врывается Вальтер, где мы, разморенные и светящиеся чистыми лицами, одеваемся и отдыхаем после помывки.

В руках у камрада Вальтера бутыль с тёмно-золотистой жидкостью и несколько кружек. Характерный манящий запах окончательно выдаёт тайну содержимого бутыли. И вызывает взрыв восторга. Мгновенно разбираются кружки и подставляются под струю почти забытого и такого любимого напитка.

Блаженство затапливает лица счастливцев, которые первые ухватили кружки. Камрады не трясутся над кружками, — арийцы не чета жидам, — щедро делятся с соседями. Вот и до него очередь доходит.

Напиток втягивается в рот, омывает нёбо, шибая в нос изумительным духом. Зер гут!

Счастливый от всеобщего внимания Вальтер неустанно подливает и подливает радостным камрадам. Это у нас Зигфрид Хайдеманн постарался. Знаком с пивоварением, но не решался начать, не знал всех тонкостей. Но выяснилось, что чех Густав, — у нас несколько человек из числа западных славян, — тоже пивовар. И вот тогда они пошли к оберхаупту, который обещал подумать.

Пообещал и, забыл. Так все подумали. И вдруг полтора месяца назад всё завертелось. Сбор урожая к тому времени закончился, так что пивоварню они соорудили быстро. Русские, что удивительно, без промедления привезли требуемую тару, пару десятков бочек, снабдили солодом и хмелем. Густав помял хмель в руках, понюхал, скептически скривившись, но принял.

— Густав говорит, что такого же, как у него в Вельке-Поповищь, не получается. Но пить можно, — рассказывает Вальтер. — А Зигфриду нравится. Говорит, что похоже на баварское.

— Я, я, — раздаётся со всех сторон одобрительные возгласы.

Допиваю предложенную кружку, отдаю и откидываюсь головой к стенке. Удивительно, но мне нравится в плену всё больше и больше. Хотя чему тут удивляться? Даже скудная мирная жизнь лучше войны. Но их рацион совсем не назовёшь скудным. Заработала маслобойка, которую тоже их рота поставила. Там же работает несколько камрадов, и теперь все они имеют на завтрак пятнадцать грамм свежайшего сливочного масла. Каждый день! Зер гут!

Оберхаупт к нам со всем уважением и если бы не герр майор, грозящий экзаменом по основам марксизма-ленинизма ближе к Новому году, жизнь стала бы совсем зер гут.

На крыльце закуриваю вместе с Фридрихом. Русские папиросы… как их? Каз-бек! Конвой утверждает, что наш батальон, как и всех пленных, снабжают так же, как русские части, находящиеся в тылу. Только водки не дают, консерв и чего-то по мелочи. Своих консерв у русских нет, зато наших полно. Отвратительно весёлый русский конвой радостно утверждает, что их армия частично перешла на снабжение из Дойчланда. Не хочется верить, но сам вижу, как они иногда курят наши сигареты, пользуясь нашими походными спичками.

23 октября, четверг, время 13:05.

п. Гусиная Пристань, школа.

Борис.

Добрались до меня всё-таки местные. Притащили в школу. Ну, как же! Какой-никакой, а фронтовик, с ранением и при медали. Они в своём захолустье и такого не видели. Приходится соответствовать. Гимнастёрка выстирана и отглажена, пуговицы, бляха и медаль начищены, весь такой блестящий, как новенькая монетка, стою под прицелом полутора сотен пар глаз. С взрослыми, впрочем, под двести человек набирается. Актового зала отдельного нет, спортзал его функцию на себя берёт.

Школа-семилетка, малокомплектная, сельский вариант.

Кратко рассказываю, как пробился в ополчение. Про работу воздушного КП умалчиваю. Не уточнял у отца, просто на воду дую, вдруг это секретные сведения. Яшка точно засекречен. Отец как-то упоминал, что эффективность яшкиной работы можно приравнять хорошо обученной и обстрелянной дивизии. Если так, то он лакомая цель для абвера. Одним выстрелом лишить армию целой дивизии очень соблазнительно. Поэтому про него точно ни слова. Всё остальное уместилось в несколько предложений.

— Дорогие друзья! — обращение «товарищи» к детям не подходит. — Как обстоят дела на фронте, вы из сводок Совинформбюро знаете. Там только про какие-то подробности не рассказывают. Поэтому вы задавайте вопросы. На какие-то из них я смогу ответить.

Из гула голосов выкрик:

— Почему не на все⁈

— Потому что есть такое понятие, как военная тайна.

— За что вам медаль дали⁈ А сколько фрицев вы убили⁈ Как вас ранило⁈ — вопросы посыпались, как горох из ведра. Учителя принялись наводить порядок среди возбудившейся детворы. А я принимаюсь отвечать по порядку.

— За что медаль дали, написано на ней: «За боевые заслуги». Моя военная специальность — корректировщик артиллерийского огня. По штату на каждую батарею положен один корректировщик. Я управлял огнём трёх миномётных батарей. Часто накрывал цель с первого же залпа. Это считается у нас высшим пилотажем. Вот за это медаль и дали.

— Сколько я убил врагов, этого я знать не могу. Как считать? Кому приписывать? Мне, командиру батареи или тому парню, который стреляет или мину в миномёт закидывает? Современная война это коллективная работа. Мне только один раз удалось пострелять из личного оружия, но опять не могу сказать, попал или нет. Двое после моих выстрелов упали, но я не один стрелял. Может, не я попал, а другой красноармеец. Или немец сам залёг и никто в него не попал. Может, не убит был, а ранен. Как тут определишь?

Улавливаю некое разочарование в зале. Вроде, мы-то думали ты — герой, а ты вон, сам ничего не знаешь.

— Могу вас утешить, — улыбаюсь, — или похвастаться. Мне приходилось принимать участие в контрбатарейной борьбе. Знаете, что это такое? Это когда наши артиллеристы стараются поразить немецкие артиллерийские батареи, а они — наши. Ну, так вот, за всё время боевых действий мне удалось накрыть, — мы это так называем, — двадцать батарей противника. Это десятки пушек и миномётов и десятки убитых и раненых немецких артиллеристов.

Мгновенно настроение зала меняется, ха-ха! Теперь я снова герой. Аж неудобно.

Интересный момент наступает, когда обращается одна из учительниц.

— Борис Дмитриевич, некоторые мои ученики отказываются учить немецкий. Я — учительница немецкого языка. Что вы им можете сказать?

— Варум?

— Warum willst du die deutsche Sprache nicht wissen? (почему вы не хотите знать немецкий?), — залепляю вопрос школьникам.

— Я знаю немецкий, почти все наши командиры от взводного до командарма знают немецкий. Конечно, кто хорошо, кто не очень, но знают. Мой отец, генерал Павлов знает немецкий, все наши разведчики и диверсанты знают. Почти как русский. А как иначе? Как они будут допрашивать немцев, которых постоянно в плен берут?

— И не только язык. Я знаю, как устроены немецкие миномёты, при случае могу из них пальнуть. Любой рядовой боец знает, как устроены немецкие танки, может стрелять из немецких пулемётов или автоматов. В учебном центре для новобранцев стоит немецкая бронетехника и другие вооружения. Каждому объясняют, где уязвимые места, как можно поразить танк или САУ. Им даже внутрь позволяют забираться, чтобы они могли оценить вживую возможности немецких танкистов.

— А вы знаете, что наши лётчики учатся летать на юнкерсах и мессершмиттах? Не знали? Так вот знайте!

Зал затихает так, что слышны лёгкие скрипы скамеек, стульев и дыхание.

— Чем лучше знаешь и понимаешь врага, тем успешнее его бьёшь, — пожимаю плечами. — Такой вот закон. Только саботажники и дезертиры во время войны с немцами могут отказываться учить немецкий язык.

Мой отец вообще утверждает, что это главный русский военный секрет, который озвучили уже давным-давно русские православные иерархи. Возлюби врага своего, как самого себя. Шутит, конечно. Они вроде про ближнего говорили, а не врага.

Но отцовские откровения оставляю при себе. Мало ли.

Учительница немецкого неподдельно сияет, а некоторые мальчишки мрачно насупились. На них насмешливо смотрят девочки, про которых сходу можно сказать, что они старательные отличницы.

И откуда во мне проснулась эдакая назидательность? Следствие военного опыта? Сам не представлял, насколько много я знаю сравнительно с обычными гражданскими.

Возвращаюсь домой вместе с подпрыгивающей от гордости и восторга Адой. Рядом стеснительно улыбается Полинка. Мама с дедом идут за нами, им тоже хотелось погордиться сыном и внуком.

26 октября, воскресенье, время 19:05

Бронепоезд «Геката» на стоянке близ Каунаса.

— Не успел я этого сделать, — сокрушается генерал Анисимов. — У меня в Ионаве было только лёгкое вооружение. Тяжёлое, включая танки, застряло на подходе.

— А как ты тогда город взял? — интересуется Рокоссовский. Он везде свой нос суёт, всё ему любопытно. И смотрит на нас с завистью, мы тут таких делов понатворили, пока он в своём Полесье, как сыч, сидел. Не совсем, конечно, Житомир он лихо взял.

Анисимов фыркает презрительно.

— Ф-ф-ф, какой там нахрен город⁈ Одно название. И гарнизон, до батальона всякого сброда с парой лёгких танков. Для устрашения крестьян, не иначе…

— Отакую дурнинку мабуть голыми руками запросто сжучить, — гудит басом Никитин.

Почти час обсуждаем теоретические возможности не выпустить Гота из Каунасского мешка. Ничего не получается, никак не склеивается. Это реально было не кольцо окружения, а незавязанный мешок. Вот Гот в горловинку и выскочил.

— По реке спустить миномёты, усилить соседний полк, — предлагает Голубев.

— Чтобы разбить переправу, хватило и своих сил, — не возражает, а размышляет Анисимов. — К тому же это скрытно проделать невозможно. Немецкая разведка могла засечь и накрыть своей артиллерией. Прямо на реке.

Чем дальше в лес обсуждений возможных действий, тем яснее становится, что остановить Гота никак не получалось. Единственное, что могло помочь, его нерешительность. Или приказ сверху стоять до конца. Но, видимо, такого приказа не было.

К нам заглядывает Сергачёв.

— Товарищ генерал, — обращается ко мне, так-то тут все генералы, — баня готова.

Генеральский народ оживляется, все уходим из штабного вагона в банный. Уже голыми продолжаем совещание.

— Ставка одобрила идею создания нового фронта. И название «Украинский» утвердила, — сообщаю всем новость. — Ты, Филатов, переходишь под командование Константиныча, он будет новым комфронта.

Оживляются генералы, поздравляют Рокоссовского, который слегка смущается. Филатов глядит вопросительно.

— Тебя там ждут великие дела, — нагнетаю ему мотивацию. — А Западный фронт уже перенасыщен войсками, так что возникают сложности управления. Толкаться локтями начинаем. Ещё тебе, Константиныч, перебросят одну из дальневосточных армий. Японская угроза слабеет… у-у-х!

Соскакиваю вниз, за мной Голубев и Рокоссовский. Никитин, самый яростный любитель из нас попариться, плеснул на каменку чуть не полный ковш. Мы-то спрыгиваем, а наверху кроме Григорича остаётся Кузнецов. Филатов, покряхтывая, спускается за нами.

— У микадо глаза, видать, расширяются, когда он видит, что мы с их союзниками делаем, — продолжаю, сидя на полу.

У Филатова, если не считать Голубева, самая мощная армия на моём фронте. И по укомплектованности вооружениями и по гонору командного состава. Если у немцев СС считаются элитными частями, то у меня 24-ая ударная. Недаром она так и называется.

— Как тебе разделаться с Украиной, сам думай, Константиныч, — начинаю стратегический инструктаж. — Я предлагаю Львовское направление и далее до Румынии. Во-первых, перережешь большую часть коммуникаций фон Рунштедту. Во-вторых, с твоей территории можно будет легко дотянуться до Плоешти и посадить весь вермахт на голодный топливный паёк.

Никитина остальные затюкали, и когда жар слабеет, снова лезем наверх, но уже по очереди. Под ударный веник Григорича, он берёт на себя термическую обработку наших генеральских тел. Его самого затем охаживаю я. Под его критические требования поддать и поддать.

— Обожгёшься, — урезониваю без всякого результата и, покачав головой, поддаю. Никитин кряхтит от наслаждения. Цвет мощной спины приближается по спектру к цвету варёного рака. Монстр какой-то. Все остальные глядят на него с уважением.

Деловой разговор затихает сам собой. До поры. Все наслаждаются баней.

Минут через сорок, разморенные и разомлевшие, сидим в предбаннике. Из всей одежды только простыни. Поднимаюсь и выглядываю в раздевалку. Там боец Филина, у ног которого ящик с бутылками и полотняный мешочек. Сашу отпустил отдыхать.

— Заноси, боец, — и он заносит. Мои генералы глядят с огромным интересом, как он вытаскивает из мешочка каравай хлеба, кусок сала, репчатый лук и солонку. Жалко солёной рыбки нет, но и этого хватит.

— Угощайтесь, товарищи генералы, — делаю широкий жест.

— Шо це такэ? — Никитин сворачивает пробку с бутылки, принюхивается и расцветает всем лицом.

Анисимов, как и остальные, разглядывает наклейку. Она пока блёклая, со временем сменим. Пока будем считать, что содержание важнее формы.

— Пиво «Баварское», — хмыкает и читает дальше. — Произведено в Белоруссии, БССР, Вилейская область…

Через секунду нас накрывает громовой хохот Никитина. Вслед за ним начинают смеяться Анисимов и Рокоссовский. Не ошибся в этих людях. Никитин только производит впечатление станичного простака. На самом деле, быстро соображающий мужчина. Развитое чувство юмора свойственно только умным людям.

После приступа веселья, — я всего лишь гадко ухмыляюсь, — наслаждаемся напитком и закуской, которая разлетается с авиационной скоростью.

— Попозже думаю слегка изменить название, — рассуждаю вслух. — Назовём «Баварское трофейное». В трофеи мы, товарищи, будем брать не только танки и самолёты. Но ещё станки, рецепты, разные технологии, перенимать технические новинки. И окончательно догоним в этом смысле Европу. Из этой войны надо выдавить максимум пользы.

Потом возобновляю разговор с Рокоссовским.

— 60-ую авиадивизию тоже отдам тебе. Без авиации воевать невозможно. Полк ночных бомбардировщиков помогу создать. Надо тебе ещё бомбардировочный полк выделить. Это я позже подумаю…

— Слушай дальше, Константиныч, — возобновляю разговор после опорожнения бутылки. — На Западной Украине в Дрогобычах, — это недалеко от Львова, — есть НПЗ. Нефти там перерабатывается сравнительно немного, но это в масштабах всей страны. А тебе хватит. Меньше станешь зависеть от центральных поставок. Или совсем просить топливо перестанешь. Смекаешь?

Рокоссовский кивает, уносясь в размышления.

— Захватить его, как ты понимаешь, надо быстро и чисто. Чтобы немцы не успели всё взорвать. И позже защищать придётся, рассадить везде зенитки. Короче, это стратегический для тебя объект.

Потягиваюсь.

— С местными жителями не церемонься. Они гитлеровцев цветами встречали, — генералы издают глухое ворчание, как стая псов при виде мелкого шакала. — Разведка доносит, что еврейские погромы и массовые убийства там обычное дело. Ну, это Цанава разберётся. А ты сделаешь вот ещё что…

Моё предложение выглядит настолько неожиданным и издевательским, что генералы цепенеют, а затем опять начинают ржать. Ну, посмотрим, что из этого выйдет.

Окончание главы 4.

Глава 5

Немелкие мелочи

По современным данным из сети.

Какая погода была под Москвой в конце 1941 года?

4 ноября 1941 года температура под Москвой опустилась до −7 градусов. Такая погода стояла три дня, после чего наступила оттепель. В период с 11 по 13 ноября морозы усилились до 15–17 градусов, но затем температура поднялась и держалась в диапазоне от −3 до −10 градусов. А вот, например, одна из записей о погодных условиях за 30 ноября: «Потепление. Температура около 0°. В районе расположения 13 АК (армейского корпуса, — Ред.) к вечеру прошел дождь. Состояние дорог прежнее».

В первых числах декабря температура упала, доходя ночью до минус 25 градусов.

По-настоящему сильные холода, когда ночные температуры будут опускаться до −35 и ниже, ударят в конце декабря 1941 года.

30 октября, четверг, время 11:15

Смоленск, центр № 2 боевой подготовки Запфронта.

— Вроде ничего, — отвечает на мой вопрос лейтенант Нефёдов, вертя в руках СВТ в белом чехле.

Не сразу удаётся отбить щемящий укол в сердце при виде преемника старлея Никоненко. Хотя нет, капитана. Посмертное звание своей властью присвоил, а вот звезду Героя пришлось пробивать. Но ничего, работаем дальше. В конце концов, я тоже не бессмертный.

Мы в длинном строении барачного типа, но построенного на совесть. Капитально. Многофункциональное помещение. И тир и спортзал. Места хоть отбавляй. В волейбол и прочие боллы не поиграешь, низко. А всё остальное — пожалуйста. Здесь даже отопление есть на мощных стальных трубах.

Здесь мы и обосновались. Мы, это временная комиссия при штабе Запфронта. Есть люди из штаба фронта, приехал уполномоченный майор, присланный Васильевым. Его самого не стал дёргать, пусть спокойно работает. Присутствует полковник Каршин, начальник боевой подготовки фронта, вместе со своим подчинённым, начальником Центра-2 майором Ильзитиновым.

За главных экспертов у нас главдиверсанты: л-т Нефёдов и майор, — да, уже майор, растут люди, — Фурсов. Кроме командования своими ротами возложил на них обязанности инструкторов. Нефёдов — временно, Фурсов постоянно. Он на СевЗапфронте всех дрючит. Второй батальон у него на обучении, первый уже в работе. Пожалуй, пора ставить его заместителем разведки фронта и начальником войсковой разведки и диверсантов фронта. Сам с низов, специфику на своей шкуре испытал, возможности хорошо представляет. Глупых и невыполнимых задач ставить не будет. Поглядим, как дальше сложится. Лишь бы не погиб раньше срока.

— Ничего хорошего, — бурчу на замечание Нефёдова. — Вот эта часть на газовую трубку всё время будет сползать, морщиться и перекрывать мушку.

Та часть сделана в виде накидки, и с двух сторон, — перед мушкой и в начале газовой трубки, — снабжена парой завязок.

— Сделать снизу в виде шнуровки, — показывает Нефёдов, чувствуя поддержку Фурсова.

С того места и до самого приклада винтовка белым чехлом сверху не закрывается. Там прицельная линия, ствольная коробка, всё это остаётся открытым. Разумеется, магазин тоже.

— Нет, — не соглашаюсь и объясняю, почему. Ибо всякому лейтенанту, носящему в ранце маршальский жезл, полезно понимать генеральские манёвры.

— Здесь завязки, тут шнуровка, там разрезы… изделие по сложности изготовления приближается к цельному маскхалату. И чего ради? — сам понимаю, что маху дал, но не поздно включить заднюю. Для того и комиссия.

— Рядовые бойцы сами осилят оклеивание винтовок бумагой. Любой бумагой, хоть берестой. Сварят в роте или взводе клейстер из муки и оклеят. А по весне, как снег сойдёт, смоют.

— И всё остальное оклеят. Танки, пушки, пулемёты.

— Так точно, товарищ генерал, — бодро соглашается Каршин.

— Ты тут во фрунт не тянись, Николай Фёдорович, — осаживаю «соглашателя». — Мы сейчас в положении гражданских спецов. Думай, как лучше сделать, а не начальнику потрафить.

Ненадолго смутившись, полковник выходит из положения.

— Так я и говорю, товарищ генерал. Форму ведь красноармейцы оклеить не смогут, — и добавляет дельное, — самолёты тоже не оклеишь.

— А сколько в пробной партии чехлов, товарищ генерал? — снова включается Нефёдов. Смотрю вопросительно на засланного Васильевым майора.

— Двадцать штук, — немедленно докладывает майор.

Понравился Нефёдову маскхалат для винтовки. И Фурсов смотрит с интересом и лёгкой досадой на Нефёдова — опередил! Ладно, чего только для любимых диверсантов не сделаешь.

— Тогда так. Товарищ майор, передай Васильеву, чтобы изготовил чехлы для СВТ в количестве по числу личного состава разведывательно-диверсионных рот. По нашему фронту, — ловлю просящий взгляд Фурсова и добавляю:

— И вполовину меньше для СевЗапфронта. Вы всё равно к концу зимы на полный состав не выйдете.

Потом, где-то через полмесяца Фурсов дозвонился до меня по ВЧ. После доклада о состоянии дел рассказал один случая, давясь от смеха. Тоже поржал…

Начало декабря, одно из подразделений СевЗапфронта.

— Это чо за херня⁈ — выпучивает глаза майор Осташко, осматривая оружие вверенного ему батальона.

Невозмутимо глядя на начальство честными глазами, стоит весь батальон. Рядовые, взводные, ротные. Ох, уж эти молодые ротные! Взрослые ж люди, а всё что-то в заднем месте играет.

— Как это понимать⁈ — майор аж глаза прикрывает, уж больно в них рябит от беленьких загогулистых полосок на винтовке. Чисто зебра. Или тигр, если такие бывают. А вот у этого в горошек, как у весёленького женского платья. О, мать-перемать! А у этого грибы какие-то…

В полном бессилии и в затруднениях подобрать цензурные слова майор тычет пальцем в особенно весёленькие ромашки у одного из… вот, бля, ещё и сержанта. Командир же, хоть и младший!

— Товарищ майор, — выступает вперёд ротный-1, — всё по приложенной инструкции. Сказано закрыть не менее сорока процентов тела оружия белыми пятнами, можно газетной бумагой, неправильной геометрической формы. Лично я одного красноармейца заставил переделать шахматный рисунок…

— Вы точно издеваетесь… — стонет майор и щёлкает пальцами. — Инструкцию мне, бегом!

Инструкцию подают. Бегом. Не веря глазам своим, читает майор текст. Ротный процитировал с дословной точностью.

— … — майор выражает то ли несогласие, то ли оторопь. Полностью нецензурная фраза передаёт только степень экспрессии, но не её направление.

Через полчаса ему удаётся соединиться со штабом фронта. Благо, часть недалеко стоит. Осташко излагает майору Фурсову проблему.

— Как вы говорите? Полоски, грибочки, горошек? Что-что? Пулемётчик на щите максима двух зайчиков нарисовал? Ничего себе… — Фурсов засыпает майора уточняющими вопросами. — Хорошо нарисовал? Нет, я не смеюсь, товарищ майор! И прошу вас отвечать по существу! Значит, хорошо нарисовал зайчиков… так радуйтесь, товарищ майор! У вас в батальоне выявлен художник. Его и тех, чьи раскраски вам больше всего понравились, в редакцию «Боевого листка». Пусть не просто так рисуют, а поднимают настроение всего батальона. Про того, кто ромашками винтовку украсил, не забудьте. Думаю, не помешает объявить им благодарность. Пока устную, да.

По мере изложения своего видения ситуации Фурсовым майор Осташко светлеет лицом. Как же он забыл важный закон об интимных отношениях инициативы и инициативника?

— И ещё одно, — немного подумав, добавляет Фурсов. — Того, кто нарисовал горошек, заставьте приделать к каждому кружочку хвостик. Так как круг это правильная геометрическая фигура. А так, пусть будут головастики. Что, таких несколько? Вот и помогут друг другу. В наряде по кухне за неточное исполнение инструкции.

Наряды по кухне⁈ Осташко окончательно расцветает и в мыслях своих превозносит зама по боевой подготовке фронта до небес.

А упомянутый зам едва успевает положить трубку, прежде чем полностью отдаться приступу хохота.

Затем Фурсов передаёт эстафету веселья мне. Я — своему штабу, а потом и по всему фронту неожиданно распространяется мода не просто так пятнать белым оружие и технику, а с подвывертом.

Но это будет позже, а пока гляжу, как Фурсов с Нефёдовым показывают на примере партии командиров разного уровня СевЗапфронта, чему их научили. После того, как отпустил отсюда всех непричастных.

Здесь не поле, поэтому передвижение перебежками демонстрируют по двое. К обеду прогнали весь сводный взвод по несколько раз.

— Ну, что вам сказать… — оглядываю строй командиров самых разных званий до майора включительно и перехожу на немецкий, — на четыре с минусом. Или на три с плюсом. Общая оценка. Ты, ты и ты, — бесцеремонно тычу пальцем, — близко к пятёрке. Можете обучать личный состав, только держите в голове идеал, который вам показали товарищи лейтенант и майор.

Вглядываюсь в лица и глаза. Понимает меньшинство. Смотрю с презрительным осуждением и перевожу на русский. Затем отпускаю всех обедать. Ну, и сам иду. В ту же столовую. Это тоже неявная инспекция. Но перед этим:

— А вы, товарищи, — обращаюсь к Нефёдову и Фурсову, — помните, что у вас есть право подавать мне докладные на командиров любого уровня в случае даже не саботажа боевой подготовки, а недостаточно рьяного её проведения. А я уж приму меры. Вплоть до трибунала. И плотнее организуйте изучение немецкого языка.

Это я больше для присутствующей публики сказал. Изучение немецкой техники тоже необходимо, но знаю, оно уже идёт. Есть у них трофейные танки и прочее.

31 октября, пятница, время 13:50

Барановичи, ремонтно-монтажный цех-депо.

— Дело вот такое, — Васильев водит карандашом по простенькому рисунку чуть ли не в детском стиле. — Масштабирование одного банного вагона при невозможности объединения двух и более вагонов в один блок по-другому организовать невозможно.

Лёгкий вариант мы уже посмотрели. В металле. Мои замечания были обсуждены, приняты и тут же сварщики и прочие железных дел мастера принимаются за исправления. К примеру, отопительные трубы в раздевалке-сушилке Васильев накрыл сеткой из толстой проволоки. С этим я согласился, но уточнил:

— Бойцы или обслуживающий персонал тут же закидают мокрым бельём и гимнастёрками. Появится у них такой соблазн. Поэтому сетку надо сделать под острым углом к стенке…

— Ну, сапоги-то пусть ставят, — по размышлению решаем делать сетку в форме стула с наклонной спинкой. На обувь места хватит, на обмундирование нет.

— И сделай две перекладины, одной маловато будет.

С этим Васильев соглашается.

Вообще на бумаге выглядит всё пристойно. Если представить обычный плацкартный вагон, то за туалетом вместо купе проводников компактная котельная. Впрочем, лежанка для главного по вагону предусмотрена. Всё остальное пространство разделено вдоль. Перед двумя рядами железных пронумерованных шкафчиков деревянные скамейки. Открывай узкие двустворчатые дверки и раздевайся. Личные вещи, срезанные петлицы, награды, если таковые есть на гимнастёрке, всё складывается на верхнюю полочку.

— Полочку надо сделать с дверцей. Мало ли что, — нахожу ещё мелочь, к которой можно придраться. — Кто-то может деньги положить, другие ценности. А то и личное оружие. Штатное или трофейное.

— А трофейное оружие разве разрешено? — удивляется Васильев.

— Формально не разрешается, но лично я смотрю сквозь пальцы. Во-первых, знание немецкого вооружения поощряется. Во-вторых, диверсантов это вообще не касается. В вопросы их экипировки не вмешиваюсь и никому не позволяю. В-третьих, старших командиров и генералов кто прижучит? Я? Мне нахрен это не упало.

— Сколько всего шкафчиков в вагоне?

— Двадцать два с одной стороны, двадцать три с другой, — Васильев подсовывает другую схему.

За кирпичной стеной со стороны нескольких линий железнодорожного полотна раздаётся глухой удар. Такого железнодорожного типа, со стихающим лязгом.

— Ещё несколько платформ подогнали, — поясняет Васильев.

Рабочий кабинетик у него небольшой, но уют чувствуется, чему не мешает некая индустриальная небрежность. Тепло, есть чайник, шкаф, наполовину заполненный документами.

Схема банно-прачечного поезда блочная. В каждом блоке три вагона. Вагон-баня соединяется, пока на бумаге, утеплённым переходом с вагоном-раздевалкой. За раздевалкой-сушилкой идёт служебный вагон. Там прачечная, снабжённая дизельным мотором, и служебные помещения. Бытовые и жилые каюты, санузлы, склады и прочее. Все вагоны для людей обычно снабжаются печками, но в банном и раздевалке — довольно мощные котлы.

— Блоки надо соединять платформами с углём и дровами. И каждый блок пусть соединяется с грузовой платформой банным вагоном. Так чтобы с платформы можно было брать уголь прямо в котельную бани, — прикидываю вместе с Васильевым.

— Да. Хотя в остальные вагоны придётся вручную топливо носить, — стараюсь облегчить жизнь личному составу, но возможности не безграничны.

— Это если в дальней поездке. На станциях загрузят в каждый вагон. И воду зальют.

— Надо бы ещё систему водоснабжения продумать.

— Намного проще, чем в купейных вагонах, — говорит мой генерал. — Бак с холодной водой и бак с горячей, который на печке «сидит».

Долго размышляем, как реализовать идею Якова в сушильном вагоне. Там сразу решили сделать паровое отопление, чтобы температура труб была около ста градусов. Ряды отверстий в верхнем и нижнем ребре вагона организовать не проблема. Но их надо закрывать и открывать.

— Нижний ряд легко закрыть снаружи, — рассуждает Васильев. — Чтобы верхние закрыть, надо лезть на крышу.

— Не желательно, — эта идея мне не нравится. — Закладываем возможность травматизма. Зима, наледь, скользко, человек запросто может сорваться. Служить в такие части отправляем людей старшего возраста, женщин… не, не пойдёт.

— Изнутри? — Васильев размышляет. — Если управлять заслонкой любой конструкции с одного места, то неизбежен эффект перекоса или скручивания. Это не дело.

— Тогда из нескольких мест. Со стороны каждого шкафчика? — вопросительная интонация потому, что мне самому это не нравится. Слишком долго и нудно. Процедура должна быть простой и недолгой. Тогда можно надеяться, что она будет выполнена.

— Может сделать вращающуюся трубу? Концы закрыты, по всей длине вварим поперечные трубочки, — Васильев набрасывает схему на бумаге. — Поворачиваем так: поперечные трубки смотрят наружу, это режим «открыто», поворачиваем на девяносто градусов — труба обращается вовне сплошной стороной, режим «закрыто». Тогда скручивание не страшно, труба диаметром сантиметров десять достаточно жёсткая вещь.

— Надо организовывать скольжение, смазывать, то есть, понадобится примитивное, но техобслуживание, — раздумываю вслух. — Неизбежны щели, пусть небольшие, даже при закрытом состоянии.

— Да, — разочаровывается Васильев, — это не дело.

Но что-то в этой трубной идее есть. Надо обдумать. И как часто бывает, хорошая мысль скользит где-то по краю, не давая себя поймать.

Принимаем решение тактически и временно отступить. С налёта проблема не даётся. Организуем чаепитие, Пётр Михайлович достаёт баночку с вареньем, какие-то булочки. Кучеряво живёт мой главный по железкам!

— Местные подбрасывают, — объясняет генерал. — То где-то отопление сделаешь, то забор кому-то ребята поправят. Вот и расплачиваются, кто чем может. Дел хватает.

— Но не в ущерб основной работе, конечно! — спохватывается тут же.

— Народ и армия едины, — с удовольствием макаю булочку в малиновое варенье.

После чаепития продляем паузу после интеллектуального штурма. Идём в цех смотреть, что там придумано с металлопокрытием. Останавливаемся у верстака и его хозяина, усатого и кустистобрового жилистого деда. Может, и нет у него внуков, не знаю, но возраст пенсионный или близко.

— Показывай, Семёныч, ту хитрую железку, — командует Васильев.

— Дырокровлю? — хмыкаю на определение, данное Семёнычем. Наверняка ещё до революции на металлообработке начал работать. Руки сами, как инструменты по металлу с вьевшейся в кожу металлической пылью и окалиной.

— Чозахрень⁈ — на моё почти возмущённое восклицание Семёныч насмешливо щурится.

Только что с грохотом выложил на верстак «чозахрень» размером в четыре ладони примерно. И весом в килограмм или полтора. Меня от продолжения остановили слегка ехидные взгляды обоих стариканов. Моложе с лампасами и старше без.

Соображаю. Это макет. Изготовленный для испытания, не иначе. Пластина снабжена всем, чем надо. Отверстия на гребнях, ложбинки по всей длине, пазы с одной стороны и плоские Г-образные шипы с другой. Для сцепления с другими пластинами.

Очень верное решение. Знаю, что масштабирование не такая уж тривиальная задача. Грубо говоря, если паровозный двигатель пропорционально уменьшить раза в два, то он долго не проработает. Взорвётся. Но здесь примитивное изделие, трудно ожидать неприятных сюрпризов при эксплуатации увеличенной раза в четыре-пять (линейно) плиты покрытия.

— Пока морозы не ударили, сделайте несколько десятков и где-нибудь на размокшем грунте выложите дорожку. Опробуйте автомобилями. Сначала порожними. Если выдержит, тогда с грузом. Испытания актируйте. Если они будут успешными, приступайте к массовому изготовлению. Толщина должна быть не менее трёх миллиметров, общий вес не более двух пудов, — я ж не могу обойтись без ЦУ. Командующий я или хрен с горы?

— В каком количестве изготавливать? — Васильев мгновенно принимает серьёзный вид.

— Сколько ни сделаешь, будет мало. Поэтому только штамповка, — вижу, что Семёныч смастерил «дырокровлю» врукопашную. На паре тисков, что у него на верстаке, можно и не так извернуться.

Обходим территорию дальше. На рассказы Васильева реагирую кивками или угуканьем. Та, хитренько убежавшая мысль снова где-то рядом. Что там Михалыч говорил? Трубы? Точно, трубы!

— Так, Михалыч, — останавливаюсь, — заканчиваем экскурсию. Возвращаемся. Нас незаконченные дела ждут.

Придумал я, как организовать легко выключаемую вентиляцию вагонов-сушилок.

Васильев немного огорчился, когда нарисовал ему схему. Что интересно, какое-то время тупил, не понимая, как это будет работать. Хотя что там понимать-то?

Двадцатые числа октября, время 10:05.

Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

— Что скажете, джентльмены? — благожелательно обращается к Гопкинсу и Доновану президент.

Тем временем генерал Маршалл отходит от карты, закончив обзор военных действий в Европе. В фокусе внимания — сражения в Белоруссии. Его доклад средний американец выразил бы коротко: Павлов надрал задницу фон Боку.

Советники, переглянувшись, безмолвно решают, кому говорить. Высказывается Гопкинс.

— Я не военный, мне трудно судить, но представляется, что перспективы у Германии безрадостные.

— Они на пороге военной катастрофы, — уточняет генерал Маршалл.

— Как по-вашему, долго ли продержится Германия?

— Не меньше года, господин президент, — отвечает Донован. — Возможно, два.

— Вряд ли, — не соглашается Маршалл. — Я же говорю, немцы на краю пропасти. Достаточно подтолкнуть и…

— Всё правильно, генерал, — Донован, взглядом испросив у Рузвельта разрешение, берётся за сигару. Занимаясь сигарой, продолжает:

— Вы абсолютно правы, когда говорите, что достаточно подтолкнуть. Только русские пока не могут этого сделать. Они не развернули свою армию полностью. Подготовка даже младшего командира требует не менее года. Даже при форсированной программе. Многие военные специальности требуют не менее двух лет интенсивного обучения. Офицера подготовить не так-то просто. Для успешной обороны и небольших наступательных операций у русских сил достаточно. На своей территории. Для широкого стратегического наступления — нет.

Все слушают настолько внимательно, что терпеливо пережидают, пока Донован раскуривает сигару.

— Сложилось парадоксальное положение: Германия не способна защититься от русского вторжения, а у русских недостаточно сил для решительного наступления. А пока русские соберут нужные силы, Германия не будет сидеть, сложа руки, в то время, как к её горлу подносят нож. Они будут собирать свои силы. Напомню, что на восточном фронте у них около 60% от состава всей армии.

— Получается, наши островные кузены получат передышку? Давление на них ослабнет?

— Полагаю да, господин президент. О десантировании сил вермахта на британский остров уже никто в Германии помышлять не будет.

— Джентльмены, как вы думаете, будет развиваться зимняя кампания?

— Трудно представить, что предпримет Гитлер, — отвечать берётся генерал. — Он — авантюрист, не берусь предсказывать его поступки. Но примерно представляю, как будет действовать генерал Павлоув.

Все с нескрываемым интересом ждут продолжения о этом удивительном русском генерале.

— Донован уже говорил, что статус Павлоув анкл Джо сильно поднял. Он сейчас заместитель министра обороны и Северный фронт подчинён ему. Так что северную группу вермахта ждёт очень тяжёлая зима, — генерал делает паузу и жёстко рубит. — Ставлю два против одного, что Павлоув уничтожит эту группировку до весны.

Все выдыхают.

— Если генерал Павлоув уделит внимание югу, генерал-фельдмаршал фон Рунштедт тоже взвоет. Мой прогноз такой: в начале или середине лета русские выйдут на свои старые границы по всей линии фронта. Где-то могут пересечь.

— Они уже вошли в Восточную Пруссию, — замечает Рузвельт.

— Пока они только ногу туда поставили. Думаю, что это имеет больше пропагандисткое значение. Народ счастлив, что их армия воюет на чужой территории.

Президент подъезжает к окну, задумчиво смотрит на зелёную лужайку за окном. Все замолкают, затем Донован и Маршалл начинают тихо переговариваться.

— Гопкинс! — президент разворачивает кресло от окна. — На следующий танкер с топливом организуй скидку в десять процентов. За счёт федерального бюджета. Я подпишу все нужные бумаги.

Все, включая Гопкинса, недоумённо таращаться на шефа. Тот, слегка смущаясь, объясняет:

— Я заключил пари с анклом Джо, что немцы смогут взять Минск. Судя по скорости, с которой фон Бок уносил ноги, Минск им теперь не взять никогда.

— А если бы взяли? — осторожно интересуется Донован.

— Тогда продали бы русским танкер с десятипроцентной наценкой, — вздыхает Рузвельт. — Даже не знаю, джентльмены, радоваться за русских или огорчаться за себя. Мне показалось, что анкл Джо сам был не уверен, удастся ли им отстоять Минск или нет.

— Как было сформулировано пари, господин президент? — Донован замирает, как охотничий пёс, почуявший добычу. — Немцам ведь удалось завязать бои на окраинах города. О чём шла речь? О том, что немцы войдут в город? Так они вошли.

Все снова замирают, ожидая ответа Рузвельта.

— Нет, речь шла о полном захвате, — вздыхает президент. — И какой смысл в том, что они вошли в пригороды? По сообщениям нашего посольства в Москве Павлоув отсёк эти пригороды от Минска, словно ящерица, сбрасывающая хвост. Массированными бомбёжками смешал их передовые части с землёй и щебёнкой.

Невольно все притихают от такой жестокой решительности русского генерала.

31 октября, пятница, время 21:50

Барановичи, штаб фронта — 2.

Сижу на крыльце, курю. Закончен очередной полный забот день. Не всегда, далеко не всегда бывает так, что я доволен прошедшим днём. Сегодня — доволен. Огромные массы людей на всей мощной инфраструктуре, — железных дорогах, заводах, колхозах и армейских соединений, — работают, не покладая рук. Фронт, всё население Белоруссии и всей огромной страны неустанно куют будущую победу.

И я, как командующий и просто заинтересованный в деле гражданин, сегодня хорошо потрудился. Особенно мне нравится, как мы решили маленькую и незаметную на общем фоне проблемку с вентиляцией сушильного вагона.

Зачем вращать хитромудрое устройство на основе трубы? Достаточно самой трубы, разумеется, с отверстиями. Только концы надо выпустить наружу. Вот и всё решение! Тривиальное до ужаса. И не надо вагон отверстиями дырявить по всей длине. Это Яшка нам голову с отверстиями заморочил. Мы и зациклились.

Такую же трубу снизу. И персоналу достаточно закрыть отверстия снизу и сверху по обе стороны и с обоих концов. Хоть тряпками. Не, тряпками, конечно не будем. Какие-нибудь неотделяемые крышки. Ну, это-то Васильев сообразит, как сделать. Или какой-нибудь Семёныч…

Ладно, спать идти пора. Завтра на зарядку с утра. Тут есть, где побегать. Не то, что в Минске.

Окончание главы 5.

Глава 6

Каникулы

Сообщение Совинформбюро от 1 ноября 1941 года.

' На Северо-Западном и Западном фронте затишье. Зажатые в Прибалтике немецко-фашисткие войска встали в оборону. Наши войска перегруппировываются. На Южном фронте и Приморской группировке бои местного значения.

Согласно Постановлению ГКО от 28 октября создан новый Украинский фронт.

С большим подъёмом проходит предоктябрьское соревнование в колхозах Горно-Бадахшанской области (Памир). Досрочно выполнив годовой план поставок хлеба, овощей, картофеля, мяса, масла, брынзы, шерсти, кожсырья, сена, колхозы приступили к продаже государству излишков хлеба и других продуктов сельского хозяйства. Сотни тонн овощей и фуража проданы колхозами только по одному Шугпанскому району. Колхоз им. Сталина продал 120 тонн картофеля, колхоз им. Карла Маркса — 30 тонн. Многие колхозы деньги, полученные от продажи, вносят в фонд обороны страны…'

1 ноября, суббота, время 20:30.

п. Гусиная Пристань, сельский клуб.

Борис.

— Понравилось тебе кино? — щебечет Арина. — Этот Антон Иванович прям такой смешной.

«Антон Иванович сердится» мы только что посмотрели. Как будто в мирную жизнь окунулся. Во время войны вспоминаешь время до 22 июня, как райские кущи, которые возможны только в сказке. Чувствую, как нечто жёсткое внутри, незаметно появившееся во время жарких боёв в Минске, размягчается. Отбрасываю неуместное размягчение. Это не трудно сделать, достаточно вспомнить ту длинную щербину в стене от пули, которая должна была пройти сквозь мою голову.

Была ещё военная кинохроника, без неё теперь ни один сеанс не обходится. Но по устаревшим событиям. Мелькнули и кадры воздушных боёв над Минском.

— А вы когда уезжаете? — Ариша заглядывает в лицо сбоку. Симпатичная она, если зажилить слово «красивая», как редкий товар.

— В понедельник, — общению с девушкой не сопротивляюсь, хотя не время сейчас. Война идёт. Не сопротивляюсь, потому что от одного её голоска в груди теплеет.

— Прямо так быстро…

Арина тускнеет. Уже простила мне тот первый обман, когда я назвался двоюродным племянником своему деду. Отговорился тем, что родственные связи генералов — военная тайна. Пошутил так. Причём она опять поверила, пришлось себя убедить, что так оно и есть. Варум нихт?

Мы отходим от клуба с фонарём на столбе в темноту. До следующего столба метров сто, там уже наша улица, где мы можем и наощупь пройти. Дождик, неторопливо капавший весь день, прекратился, за пригорок у реки ветер не достаёт. Выглядывает луна, озаботившаяся осветить нам путь.

— Борь, а как вы 22 июня встретили?

— Гуляли по Минску ночью после выпускного вечера, — от воспоминаний слегка перехватывает дыхание, вспомнил Зосю, кутающуюся в мой пиджак.

— Говорили о том, кто и на кого пойдёт учиться… — интересно, а Зося пошла всё-таки в артистки или нет? — О войне узнали, когда на пригороды несколько бомб упало. Немецкие самолёты наши лётчики быстро прогнали. Вроде даже не погиб никто, только несколько человек ранено было. И всё. Сразу мирная жизнь кончилась.

Вздыхаю. Девушка смотрит сочувственно и начинает тараторить.

— А мы только днём. Нас собрали у конторы пристани, там репродуктор стоит. Мальчишки прямо обрадовались. Потом двое на фронт решили сбежать. Их в Семипалатинске за шкварник взяли и домой. Никто не испугался, только старики хмурились и ругались.

Слушаю. Мне не столько интересно, сколько приятно слышать её голосок.

— Мы потом стали пугаться. Немцы взяли Вильнюс, Львов, Кишинёв. Про многие города я и не слышала никогда. Прямо ужас какой-то…

— Каунас, Алитус, Клайпеда, Тернополь… — перечисляю на память несколько городов меньше калибром, чем республиканские столицы.

— Вот-вот! Нам объясняли, что нападение неожиданное, немецко-фашисткие орды огромные, Красная Армия ведёт ожесточённые бои. Только ещё страшнее становилось, — тараторит девушка. — И вдруг выясняется, что в Белоруссии фашисты не сумели захватить ни одного города. А это правда? Прям ни одного?

— Правда, — отвечаю односложно и с долей равнодушия.

— А что-то вокруг Бреста было?

Мы уже стоим у дома Арины, поодаль от светового пятна, падающего из окон.

— Да ничего особенного. Сначала они ворвались в Брест, их оттуда выпнули. Кто живой остался. Точно не помню, то ли тысячу солдат там немцы потеряли, то ли полторы…

Ариша слушает, затаив дыхание.

— Отец приготовил им встречу, бронепоезд с тяжёлыми пушками подогнал, войска как-то хитро расположил. Немцы решили Брест в окружение взять. Ударили с севера и юга от города. Как бы двумя клешнями, — хвалю себя мимоходом за найденную метафору, девушка сверкает глазами. — Северную клешню обрубили, взяли трофеями полсотни танков и шесть тыщ немецко-фашисткого народу.

— А южную?

— Южная группа успела удрать, — вздыхаем вместе с ней разочарованно. — Там один лейтенант заминировал дорогу и отправил на небеса целый батальон.

— Ух, ты! — из уст Ариши вырывается возглас восторга. Неуместного.

— Отец так ругался, — качаю головой. — Ему надо было заманить немцев в место, где им встречу приготовили. Но после такого удара немцы стали идти очень медленно и осторожно. Не дождались их, в общем. Когда северную ударную группу уничтожили, южные сразу всё поняли и смазали пятки.

— А что твой отец с тем лейтенантом сделал?

— Сильно наказывать не стал. Выговор влепил в личное дело.

Рассказываю, а сам думаю: откуда я всё это знаю? Отец мне подробных докладов, понятное дело, не даёт. Оно всё как-то само заходит. Ну, и что не секретно, то не скрывает.

— Как интересно, — вздыхает девушка. — Так хочется на фронт поехать…

— С ума сошла? Нечего на войне девчонкам делать.

— Прямо нечего? А медсанбаты?

— Так они ж не на передовой.

— Вот! — победоносным тоном говорит девушка и вдруг резко поворачивает разговор. — Зайдёшь к нам?

Ого! Так сразу? На ночь глядя? Последний вопрос вслух.

— Неудобно. Поздно уже. Твои сейчас засуетятся, заволнуются… — и есть причина завершать прогулку. Ариша слегка подрагивает от холода.

— Иди в дом, а то совсем продрогнешь…

Девушка мнётся, затем вдруг решительно бросается вперёд, целует меня куда-то в район края губ и убегает. Стою столбом, слушая последовательно скрип калитки, топот быстрых ножек, хлопанье дверей. Через пару секунд обретаю способность двигаться.

Ладно, надо домой идти, завтра хлопотливый день. Сборы в дальнюю дорогу. Поезд от Семипалатинска до Москвы три дня ползёт. Намаемся за это время.

5 ноября, среда, время 00:20.

Омск, пассажирский поезд «Новосибирск-Москва».

Борис.

Заходим в вагон после вручения верительных грамот очень вежливому проводнику в форменном мундире.

— Гляди-ка, как при царизме, — бурчит капитан Афонин, наш сопровождающий. Но как ни старается, наигранное недовольство в голосе не хочет приживаться.

Тщательно вытираем ноги сначала о резиновый пупырчатый коврик, затем о слегка влажную тряпку. Впереди коридор, в котором нас приветливо ждёт ковровая дорожка. Красная, с желтыми полосами по краям. Такую красоту даже многие горожане не откажутся в квартирах иметь.

— Ого! — капитан открывает одну из пары сдвижных дверей и замирает потрясённый.

Я тоже говорю «Ого!», но про себя. Ловлю себя на том, что строю из себя всего повидавшего и везде побывавшего, опытного и матёрого. Хорошо, что я ошибался, готовясь к долгому, изматывающему душу и тело переезду. Сюда-то я ехал в обычном плацкартном вагоне. Да ещё и жёстком. Но мне-то что, я — мужчина и солдат. По мне так уровень комфорта в обычной отапливаемой теплушке — райские условия, если сравнить с нашими лежанками на досках во время боёв в Минске. Фактически на открытом воздухе. На войне не до комфорта, комфорт демаскирует и расслабляет, а это путь к поражению. И это не отец мне сказал, сам додумался.

Со мной-то понятно, но как быть с женщинами? Мама не в том возрасте, чтобы путешествовать в спартанских условиях. Так и заболеть недолго. Адочка тем более. Детей и женщин надо беречь. Ха-ха, а она и то и другое.

Только сейчас понял, зачем мама ходила к начальнику пристани и куда-то звонила. Пару раз этот местный начальник сам к нам прискакивал, телефонограммы приносил. Генеральша же. Мне как-то не по себе при одной мысли воспользоваться своим родством с самым известным в СССР генералом. А мама ничего. Ну и пусть.

— Ох, ты ж ни хрена себе! — уже без всякого недовольства, а с восторгом, капитан оглядывает наше обиталище на ближайшие два с половиной дня. Заносим баулы на правую женскую половину. Свою поклажу — себе.

— Адочка, разуйся! — мама останавливает сестрицу, уже примеривающуюся запрыгнуть на диван. Язык не поворачивается назвать это роскошное лежбище по-другому.

— Мы, как настоящие мужчины, пойдём налево, — капитан бодро приглаживает ус. Они у него не сильно длинные, не буденовские, но пышные.

Купе разделено на две части санблоком. Каждая половинка двухместная. Ковровое покрытие на полу, мягкая обивка на диванах серо-бежевых тонов. Весёленькие атласные занавески на окнах. Гм-м, так жить можно.

— По сто грамм? — заговорщицки подмигивает капитан, когда мы устроились, а мама, пожелав нам спокойной ночи, закрыла переборку.

Отказываюсь, но увидев степень разочарования на лице сопровождающего, слегка поддаюсь.

— Вот столько, — показываю пальцами не больше пары сантиметров. Как-то незаметно в армии привык к крепким напиткам, хотя чуть ли не в первый раз в жизни алкоголь в виде шампанского употреблял на выпускном.

Капитан плещет из фляжки четверть стакана мне, три четверти себе и под тост «За Победу», высказанный дуэтом, мы принимаем водочку внутрь. Универсальное и незаменимое средство в войсках. Антисептик, согревающее, стимулирующее, а для нас сейчас — снотворное.

5 ноября, среда, время 19:30.

Пассажирский поезд «Новосибирск-Москва».

Борис.

Так-то жить можно. Едучи в генеральском вагоне. Утром проснулись, умылись, привели себя в порядок, проветрили каюту, ненадолго открыв окно. Убойный запах портянок почти исчез. Капитан не озаботился домашней обувью, ходит в обычных носках, а я в шерстяных, подбитых кожей. Практически тапочки. Бабушкин подарок.

Завтракаем у себя. Мама решила, что надо понемногу уничтожать скоропортящиеся запасы из дома. Пирожки и бутерброды с маслом под горячий чай от проводника улетают на ура. Глядя на аппетитно жующего генеральские пирожки капитана, Адочка тоже уминает больше обычного и отваливается на диване с длинным выдохом «У-ф-ф-ф!».

Адочке надо сказать отдельное спасибо за то, что у неё с собой шашки. Надо же! Взяла с собой, теперь везёт обратно. Тут же на троих устроили чемпионат по шашкам, уголкам и поддавкам. Капитан радуется, словно ребёнок, выиграв у Ады. Сестра хмурится, капитан счастлив, — «Аж дочку самого Павлова обыграл, всю жизнь гордиться буду», — я ржу, мама легонько смеётся.

На обед пошли в ресторан, наш человек без борща или хотя бы щей в обед жить не может. Так по пути говорит капитан, и все соглашаются. После обеда дёргается за кошельком, мама останавливает:

— Не гусарьте, товарищ капитан. Генеральский оклад намного выше вашего, не угонитесь.

Тут не поспоришь. И билеты стоят около двухсот рублей, — Адочка тоже по взрослому тарифу посчитана, — раза в три дороже обычной жёсткой плацкарты. И в остальном мама себя и нас не сильно ограничивает. Отец, насколько знаю, не стал связываться с оформлением аттестата, а просто снабдил маму деньгами. Не только её, все эвакуированные семьи комсостава получили подъёмные.

Вагон не просто так называю генеральским. Один генерал точно есть. Точно, потому что в форме. Несколько партработников высокого уровня, три полковника, майор госбезопасности. Ниже по званию никого нет, исключая свиту, как наш капитан.

Ближе к вечеру прогулялись по перрону свердловского вокзала. Поезд полчаса стоял. После ужина капитан убалтывает меня побороться руками. Ожидаемо одолевает. Я доволен тем, что нашёл способ сбросить энергию. Можно, конечно, поприседать, что и делаю периодически, но это однобокое упражнение. Так что теперь уговариваю я капитана, чтобы он просто держал руку, а я, пыхтя чуть ли не паром, стараюсь пригнуть её к столику.

Зрелище сие Адочку не вдохновляет, и она передислоцируется к маме.

На ужин мы с капитаном не идём. Опережаю его сегодня, не даю вытащить флягу, достаю наливку, которой разжился у деда. Мама оделяет нас куском сала, половинкой хлеба и напутствием не увлекаться.

— Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет

Капитан заводит свою любимую песенку после первой стопки. Часто её напевает. После второй стопки требую сделать паузу. И, несмотря на разницу в звании и возрасте в свою пользу, капитан подчиняется. А то кто его знает? Вдруг остановиться не сможет, напьётся сверх меры и начнёт буянить.

— А скажи мне, сержант, сын генерала, — вдруг делается серьёзным капитан, — как так получилось, что в Прибалтике и Украине нашим немцы насовали от души, а Белоруссия стояла и стоит, как скала?

Я и сам об этом думал, и не первый он спрашивает, и сам к отцу приставал.

— А как бывает, что учатся в одном классе, все из семей рабочих, в одних условиях, но одни на пятёрки, а другие с двойки на тройку перебиваются?

Для осмысления капитану пришлось некоторое время поразмышлять. И только после третьей стопки, которую я пропускаю, рожает возражение.

— Одним этим не объяснишь. Расскажи подробнее, как всё было?

— Задание от органов? — хитро улыбаюсь. — Так кому надо и так всё знают.

— Не, — отмахивается капитан, — никакого задания. Мне самому понять хочется.

— Если коротко, то отец сумел за четыре месяца сделать из своих войск армию не мирного, а военного времени. Перевёл всех в режим полной боевой готовности. К июню все войска были готовы отразить нападение в любое время суток.

— Хочешь сказать, генерал Павлов — гений? — и ни грамма опьянения, ни в одном глазу.

— Хочу сказать, что генерал Павлов — профессиональный военный.

— А остальные нет?

— Кто? Кузнецов и Жуков? — получаю подтверждающий кивок. — Сейчас чему-то научились, а тогда отец страшно ругался, когда узнавал, как они воевали.

— Почему он им не помог?

— Как не помог? — удивляюсь. — Во-первых, он их о многом предупреждал. Во-вторых, принимал у себя отступающих. В-третьих, наша авиация давала немцам жару. И на севере и на юге. В-четвёртых, как было получено разрешение на удары по ту сторону границы, провёл массированную бомбёжку южнее Бреста. Там много войск скопилось, так что Жукову было облегчение.

О многом беседуем. Доходит и до опасных вопросов.

— Всё время думаю, — признаётся после четвёртой рюмки, снижая голос, — Сталин что, не знал, что Гитлер нападёт?

Спасает меня то, что я такой же вопрос отцу задавал. Мне только процитировать его остаётся.

— Понимаете, Матвей Степанович, немецкое вторжение это авантюра чистой воды. Сталин переоценил Гитлера. Считал, что он на такое не пойдёт. Не в 41-ом году. Даже если бы и наш Белорусский округ провалился бы, немцам надо было ещё до Москвы дойти и взять её. Причём до зимы.

Даю время на осмысление.

— Почему именно до зимы? — браво, капитан, додумался до правильного вопроса.

— Потому что в зимних условиях немцы воевать не могут. Зимнего обмундирования у них нет, лошади теплолюбивые, с машинами и танками надо что-то делать в сильные морозы.

— Откуда Москва знала, что у немцев нет зимнего обмундирования?

— Оттуда. Чтобы его пошить, надо купить несколько миллионов овец и другой живности. А такие массовые закупки скрыть невозможно. И Сталин знал, что их не было. В общем-то, правильно рассчитал. Вермахт сильно нарвался, их генералы сейчас думают, как бы ноги унести.

— Как думаешь, сколько война будет идти? — капитан наливает ещё.

— Это последняя, — предупреждаю и убираю бутылку со столика. После опрокидывания стакана в себя продолжаю.

— Год-полтора, не больше. Если торопиться не будем. Нажмём крепче, то летом 42-го закончим, — снова цитирую отца.

— Выходит, вовремя я, — неожиданно капитан расцветает и поясняет. — Я же с вами до Минска еду, подписали мне рапорт об отправке на фронт. Мог не успеть.

После выпитого с трудом, но соображаю. Верный расчёт у капитана, точно станет майором, опять же медаль может заработать, а то и орден. После войны в почёте будет, карьера вверх пойдёт. Не один мой отец считать вперёд умеет. К примеру, я могу в университет на льготных условиях вне конкурса пройти. Даже в МГУ.

4 ноября, вторник, время 10:15.

Центр-1 боевой подготовки, близ Молодечно.

Генерал Павлов.

Отъехали мы недалеко. И только вдвоем с лейтенантом Харитоновым. Вокруг ни души. Охрана всё проверила и ушла обратно за мост. Тут протекает речка со смешным названием Уша, рядом с которым есть несколько болотцев. Они небольшие, так что промышленного значения в смысле торфоразработок иметь не будут. Но местные отсюда торф берут. Вот около одной из ям мы останавливаемся, дальше всё равно не проедем.

— Зачем вам это, товарищ генерал? — не выдерживает напора любопытства мой лейтенант.

— Затем. Закладка на будущее, — скидываю шинель, гимнастёрку, накидываю бушлат, берёмся за лопаты. Яму надо углубить и расширить. «И тогда процесс пойдёт», — непонятно по какому поводу хихикает Кирилл Арсеньевич. Загадочное чувство юмора у моего подселенца.

Грунт мягкий, всего за полчаса получаем яму правильной формы. Из кузова грузовика ставим направляющие доски, тяжелую бочку опрокидываем набок. Спускаем на верёвках, хороший способ. По доскам, на которых лежат верёвки бочка плавно достигает дна. Концы сложенной вдвое верёвки привязаны к краям кузова, петля с нашей стороны. Потихоньку стравливаем, и бочка удерживается нашими руками. Не хочу просто сбрасывать. Деформации, трещины, влага внутрь попадёт. Пусть боеприпасы запаяны в цинках и оружие щедро смазано солидолом, но сколько ему придётся лежать, неизвестно.

Спуск или подъём на верёвках по наклонной плоскости даёт выигрыш в силе в два-три раза. Так что бочка весом килограмм сто восемьдесят превращается в нагрузку не больше семидесяти-восьмидесяти килограмм. Для двух крепких мужчин мелочь, по сорок килограмм на человека. Только в самом начале надо быть аккуратнее, в момент схода бочки, когда тяжесть резко возрастает. Тяжёлая она даже не из-за груза, а потому что сделана из стального листа толщиной в три миллиметра. И покрыта битумом с наклеенной бумагой, чтобы не прилипала. Так что даже пустая тянет пуда на четыре.

— Понимаешь, лейтенант, в органах госбезопасности, где-то в её сверхсекретных недрах есть специальная инструкция, — объясняю уже во время закидывания грунтом бочки. — Действия в особых условиях.

— Что такое «особые условия»? — лейтенант гребёт, как трактор, но спрашивать не забывает.

— Самое неприятное, что может случиться с государством. Поражение в войне и тотальная оккупация, контрреволюционный антисоветский переворот, мало ли что… п-ф-ф, — сгребаю изрядную кучку вниз. — Хоть космический катаклизм. Как ударит комета прямо по Земле…

Лейтенант аж на минуту останавливается от крайнего удивления.

— Разве такое возможно?

— До 22 июня Москва тоже считала, что война не возможна. Ты прав, пока Сталин жив, это всё невозможно. Ну, за исключением удара кометой. Но товарищ Сталин, к сожалению, не вечен. И что будет через пятнадцать-двадцать лет?

Отваливаюсь. Притомился мой генеральский организм. Но и осталось только с брезента крошки смахнуть.

— А через пятьдесят? Никто не знает…

Хоть часть правды, но рассказываю. Всяк солдат, тем более лейтенант, должен понимать свой манёвр. Харитонов рекомендован Фурсовым, вынужден опираться на его поручительство и надеяться на твёрдое молчание.

— Так что вот так, лейтенант, — переодеваюсь и сажусь в кабину, Харитонов за руль. — Только что мы осуществили сверхсекретную операцию. Поэтому приказ мой короткий — забудь. Легенда простая: я давал тебе специальные инструкции о действиях за линией фронта. Пароль на расконсервацию закладки: Рюрик-1. По этому слову вспомнишь. Я тоже не вечен, а времени может пройти много. Очень много.

Другая часть правды, о которой умалчиваю, элементарная. Для тех, кто понимает. Сила власти зависит от ресурсов, которыми владеешь. Прежде всего, это люди, конечно. Но людей надо обеспечить, поэтому нужны и материальные возможности. А что может быть лучше оружия? Есть оружие — будет всё. Вооружённая сила — основа любой власти. Пока я при должности, у меня всё это есть. Но меня могут и попереть с поста командующего и замнаркома.

Решаю подкрепить мотивацию лейтенанта.

— Перед войной я тоже много чего вытворял, о чём в Москве не знали. Узнали бы, попёрли бы с должности. Отправили бы служить на Камчатку. Или в Туркестан. Зато теперь я — легендарный и геройский герой, в белом танке впереди. Это я ещё не все свои возможности использовал…

— Какие? — любопытствует лейтенант.

— Москва не сразу дала разрешение стрелять по тому берегу. Можно было этот приказ нарушить. Потом-то стало ясно, что про него вспоминать никто не будет. И как славно можно было врезать по войскам, скопившимся за Бугом. Там такая плотность была… — мечтательно закатываю глаза.

Лукавлю немного. Под Брестом я всё-таки ударил на следующий день, а по Сувалкам не получилось, там слишком мощная противовоздушная оборона стояла. Но можно было артиллерией их сильно пощекотать. Но нет, не моги.

— Ещё я несколько эшелонов на ту сторону притормозил. Затеял ремонт путей. Якобы. Немцы тогда тоже свои сроки поставок нарушать стали, вот я им и ответил тем же. Наказать меня просто не успели, война началась.

Возвращаемся в ЦБП. Собрал в одном месте три с лишним роты диверсантов. Батальон будет усилен танками, бронемашинами и всем прочим. Снабжён автомашинами, радиостанциями, вооружениями. Всё немецкое, включая обмундирование и документы. Аусвайсы все настоящие, взяли под акт из архива, только прототипов в живых уж нет.

Долго думал, как мне всё организовать. На полную дивизию людей не наскребу, даже лишив все свои полки диверсантов. Не, наскребу, конечно, но всех надо одеть, все должны говорить по-немецки, короче, ужас. Плюс такое масштабное соединение не спрячешь. Но про отдельные полки и батальоны в составе вермахта я что-то не слышал. Все куда-то входят.

Долго разбирали с Климовских все сводки и данные о немецких потерях. Протрясли спецификации на захваченное немецкое обмундирование. И пару дней назад в своём кабинете хлопаю себя по лбу.

2 ноября, воскресенье, время 11:05.

Минск, штаб Западного фронта, кабинет комфронта.

— Ефимыч, гляди-ка! — трясу одним листом, потом из кучи достаю ещё один. Объясняю не включившемуся сразу начштаба свою эврику.

Среди трофейного обмундирования мы обнаружили запасы дивизии СС «Тоттенкопф». Плюс, она почти вся истреблена, но какие-то остатки сумели удрать из Каунаса. Несколько рот.

— Спецбатальон Фурсова станет батальоном СС, сведённым из остатков дивизии? — Климовских широко улыбается.

— Ага, — радостно и слегка глумливо улыбаюсь в ответ. Тут есть ещё один плюс. Войск СС не так много, легко будет отличать своих от чужих при столкновении с обычными частями вермахта.

— Теперь будет проблемой, как бы наши бойцы их не перестреляли, — ухмыляется начштаба. — Рефлекторно.

Мрачнею.

— Вот умеешь ты всё испоганить… придумаем что-нибудь.

В тот же день позвонил Никитину и затребовал у него трофейные танки. Средние, так вообще всю уцелевшу дюжину. Ещё с дюжину лёгких и бронемашин.

— Грыгорыч, я зараз на них экипажи собрал… — принимается ныть командарм-13.

— Молодец! Присылай вместе с экипажами, — бурно радуюсь, зато Никитин сразу затыкается. А что, сам виноват, выпустил слово, а оно не воробей.

— И давай не жадничай, куркуль! Я тебя на комфронта целю, а ты никак за весь фронт думать не хочешь. Давай-ка я заберу тебя в заместители, авось пошире мыслить будешь.

Кое-как он отбрёхивается от меня. Прикипел к своей армии, не отдерёшь. Да и то, с нуля ведь её создавал, а тут кому-то дарить?

Климовских снова ухмыляется, слушая, как ставлю на место Никитина. Ему тоже эти хитрости знакомы. А я так, с миру если не по десятку танков, то по нитке, собирал спецбатальон.

Приказ № 1302 от 2 ноября 1941 года

В составе главного резерва фронта для действий во вражеском тылу создать батальон особого назначения. Личный состав сформировать из разведывательно-диверсионных рот армий фронта.

1. Командиром батальона назначить майора Фурсова С. В., главного инструктора по диверсионной подготовке ЦБП-1.

2. Ротные командиры, лейтенанты Нефёдов В. Ф., Хоркин М. Д., Харитонов Г. Р. обязаны прибыть в место основной дислокации батальона ЦБП-1 вместе со своими ротами до 6 ноября.

До 5 ноября:

3. Генерал-лейтенанту Анисимову Н. П. обеспечить роту л-та Нефёдова В. Ф. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

4. Генерал-лейтенанту Никитину А. Г.

а) Обеспечить роту л-та Харитонова Г. Р. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

б) Привести в порядок не менее двадцать трофейных танков (не менее десятка из которых должны быть средними танками Т-III и T-IV) и отправить в распоряжение майора Фурсова на ЦБП-1. Снабдить трофейную технику боеприпасами не менее двух боекомплектов на каждую единицу бронетехники.

Примечание. В составе броневой трофейной группы должно быть не менее четырёх командирских машин, а именно: лёгких танков или бронемашин, снабжённых радиостанциями средней мощности.

5. Генерал-майору Голубеву К. Д. обеспечить роту л-та Хоркина Г. Р. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

6. Генерал-лейтенанту Мерецкову К. А.

Обеспечить создаваемый батальон полным комплектом трофейного обмундирования по запросу командира батальона майора Фурсова.

7. Генерал-майору Михайлину И. П.

Отправить в распоряжение Фурсова в ЦБП-1 не менее трёх танков Т-III и двух T-IV. Подобрать исправное трофейное вооружение, стрелковое и миномёты, не менее положенного по штату моторизованному батальону вермахта. Выделенное вооружение снабдить боеприпасами в максимально возможном объёме.

8. Начальнику Особого отдела НКВД фронта комиссару госбезопасности 3 ранга Цанаве Л. Ф.

Изыскать среди военнопленных солдат и унтер-офицеров уроженцев Берлина и пригородов в количестве десяти человек и доставить их в ЦБП-1 в распоряжение майора Фурсова. Командированные к майору Фурсову военнопленные в обязательном порядке не должны быть фанатиками фашисткой идеологии национал-социализма. Осознание того, что они работают против нацисткой клики Германии, не должно мешать их работе под командованием майора Фурсова.

9. Контроль за исполнением приказа оставляю за собой.

Командующий Западным фронтом генерал армии ________________/Павлов Д. Г./

— Ничего не забыли? — задумчиво рассматривает приказ Климовских.

— Дай сюда! — забираю бумагу, размашисто подписываю. — Хватит! У меня мозги уже вскипают от этого батальона. Если что забыли, после добавим. Сам знаешь, как это делается.

Конечно, знает. Издаётся вдогонку даже не приказ, а распоряжение, которое начинается со слов «Во исполнение приказа такого-то» и далее суть. Его же власти и хватит, а мне довольно и звонка в его сторону.

Там же. После обеда.

— Товарищ генерал, — в дверях материализуется адъютант, — вас по ВЧ Голубев вызывает.

Спускаюсь на узел связи и уже на ступеньках хлопаю себя по лбу. Совсем забыл о его просьбе. Приходится начинать разговор с покаяния.

— Константин Дмитриевич, прости, дорогой. Совсем из головы вылетело. Давай так. Прямо сейчас позвоню и тут же свяжусь с тобой. Не уходи далеко.

Требую связи с командованием Балтийского флота. Мне всё равно кто ответит. Сам Трибуц (Владимир Филиппович, адмирал, командующий Балтийским флотом), его начштаба, любой из заместителей.

Жду недолго, минут пять. Наконец младший лейтенант, связист, передаёт трубку мне. Отвечает сам адмирал Трибуц. Формулирую вопрос и слышу в ответ жизнерадостный смех.

— Дмитрий Григорич, дорогой мой, ты всё-таки мазут сухопутный! В Куршский залив ни одна подлодка не зайдёт, там пролив очень узкий, не более устья средненькой речушки. По глубине ладно кое-как, впритирку пролезет. Но там же охрана, минные заграждения, эсминцы разнокалиберные толкутся, катера и паромы. Они подлодке перископ снесут и сами не заметят, ха-ха-ха…

— А устье Немана это просто сказка, — закончив с первым приступом смеха, адмирал продолжает меня расстраивать, — детская и глупая сказка. Там в самом глубоком месте не больше пяти метров, мои «щуки» даже на брюхе по дну не проползут.

Жаль. Мне идея Голубева высадить десант у Тильзита с подводных лодок показалась интересной. Десант предполагался немногочисленным, на «щуках» много не поместится, но это ж диверсанты.

Униженный и оскорблённый поднимаюсь к себе. Напоследок пообещал адмиралу сквитаться при случае. Ужо он у меня! На что адмирал так же жизнерадостно пожелал мне успеха.

5 ноября, среда, время 08:05.

Минск, штаб Западного фронта, кабинет комфронта.

Сегодня общее совещание. Кроме Климовских с парой помощников, Каршин (отдел боевой подготовки), мой зам и начальник Минского гарнизона Курдюмов, комиссар Фоминых, бронетанковый (АБТУ) полковник Иванин, майор госбезопасности Осташко Егор Нилович — заместитель Цанавы. Ну, и другие официальные лица.

Повестка дня обширная, но приступить к ней сразу не удаётся. После стука в дверь все обернувшиеся смотрят на адъютанта Сашу. Того концентрированное внимание генералов и старших командиров не смущает. Давно его общение с генералитетом не смущает. Наоборот, от него зависит доступ к телу славного генерала армии, чем он, однако, не злоупотребляет. Но мелочи заворачивает железной рукой. Тоже, кстати, немаловажный фактор работы с подчинёнными. Помнится, Кирилл Арсеньевич удивился в своё время, обозвал сие начальственным снобизмом, но по ходу жизни сдал назад. Дело элементарное, если дать подчинённым возможность дёргать начальство по любому поводу, то они, как дети малые и начнут бегать. Каждый по три раза на дню. Никакой работой заняться будет невозможно.

Поэтому если в дверь, зная, кто и зачем за ней собрался, сунулся Саша, то это не повод, а причина. Причём железобетонная.

— Что у тебя, Саш?

— Сообщение Совинформбюро.

— Да? Ну, зачитай. Только о достижениях колхозов по госпоставкам не надо. Прочие трудовые подвиги, бесспорно, заслуживающие всеобщего внимания, тоже на потом. По боевым действиям есть что-то?

— Так точно, товарищ… э-э-э, — Саша странно мнётся и вдруг называет меня по имени, — Дмитрий Григорич. Прибалтийский фронт окончательно вскрыл оборону немцев по Даугаве и вышел к Риге с юго-востока…

Охренеть! И распутица им нипочём. Переглядываюсь. С теми, кто понимает. Осташко и Фоминых вряд ли, не в обиду для них. Первым догадываюсь я. Мне положено.

— Кажется, я понял. Они организовали сообщение по Даугаве. Молодец Богданов!

— Может, Кузнецов? — осторожно улыбается Климовских.

— Тоже молодец, — мне не жалко похвалить их всех, начиная от комфронта и заканчивая конюхом. — Что там дальше?

— Войска Южного фронта отбили атаки немцев на Белую Церковь.

— Это уже хуже, — мы — командование фронта, нам объяснять не надо, что происходит. А происходит неприятное: Жукова немцы поджимают. Раньше от линии фронта до Белой Церкви расстояние было сорок-пятьдесят километров. На такой дистанции город не атакуешь. — Ладно, что ещё?

— На Западном фронте без перемен…

— Саш, щас по голове настучу, — иногда мой адъютант позволяет себе шутить.

— Вышло постановление правительства СССР, — Саша становится серьёзным. — Заместителю наркома обороны, командующему Западным и Северным фронтом генералу армии Павлову присвоено звание маршал СССР. Так же маршалу Павлову присвоено очередное звание «Герой СССР» с вручением медали «Золотая Звезда» и ордена Ленина.

— Пришла телефонограмма, — продолжает Саша. — Вам, товарищ маршал, предлагается прибыть в Москву не позднее вечера 6 ноября. На поздравление, награждение и участие в московском параде в честь Великой Октябрьской революции в качестве принимающего парад.

У, бля! В душе короткая и бесперспективная борьба. Кирилл Арсеньевич ненавидит помпезные трубадурные, как он говорит, мероприятия. Вопли его игнорирую, хочу, не хочу, в таких случаях не учитывается. Приказано сверху.

— Хорошо, Саш! — приходится перекрывать голосом начавшееся гудение в кабинете. — Займись моим парадным кителем, хотя чего это я? Сам всё знаешь. И это… пощёлкал пальцами и выразительным взглядом дал понять адъютанту, что нужно ещё.

— К обеду, Саш, — совещание надо проводить на трезвую голову.

— Поздравляем, товарищ маршал… Дмитрий Григорич… — шумят собравшиеся.

— Товарищи, давайте о деле. Александр Яковлевич (Фоминых, корпусной комиссар, главный по политработе), что у нас по консервному заводу? Когда-нибудь мы увидим на наших кухнях их продукцию.

— Производство наращивается, товарищ маршал, — Фоминых встаёт и докладывает. — Ждём результатов испытаний. На данный момент можем гарантировать хранение до двух с половиной месяцев при положительной температуре…

— Хватит тянуть. Начинайте массовый выпуск. На банках крупными буквами пишите дату, до которой надо употребить и желательный режим хранения. Зима надвигается, с прохладными помещениями трудностей не будет. И вот ещё что… какой вес у консервов? Нетто, само собой.

— Четыреста грамм.

— Сделайте вариант в два — два с половиной килограмм и в войска. Банок четырёх хватит на обед для роты. Очень удобно, не надо мясо рубить, отваривать. Быстро, сердито и хранить проще. Сделайте официальный срок хранения в два месяца, им за глаза хватит даже месяца. Испытания продолжать. Контрольный срок исполнения даю в десять дней.

Сто пятьдесят грамм мяса и пятьдесят грамм жира полагается красноармейцу в сутки. Так что большой банки двум-трём десяткам человек на один обед точно хватит. Нам надо спешить, чтобы консервный завод от работы дымился. Масса скота, что мы пригнали с Украины, нуждается в кормах, которых на них даже в планах не было. Есть трофейные корма, включая пару эшелонов, которые мы хищнически притормозили перед войной и нагло присвоили. Но их тоже не хватит. Поэтому в колхозах идёт интенсивная отбраковка, под нож и в путь. Большая часть поставляется в армию тушами, это сейчас, в холода. До этого скотину пасли.

В технологию консервирования не лезу, во все эти стерилизации и пастеризации. Раз послушал профессионалов и отстал от них. Сами всё знают. А с приходом пленных специалистов знают ещё больше.

— Так как меня вызывают в Москву, принимать парад в Минске будешь ты, Александр Яковлевич, — скидываю аналогичные обязательства в нашем городе на главного комиссара.

Парад мы тоже готовим. Скромненько, по-домашнему, силами гарнизона и комиссаров всех уровней. Политотдел хотел вызвать самых героических ребят с передовой, но я запретил. Лишние расходы, риск, — немецкая разведка не дремлет, — множество неудобств, короче. Командовать парадом будет Курдюмов, здесь изменений нет, а принимающий парад хоть и выше статусом, но делать ему почти ничего не надо. Только покрасоваться.

Мерецков выделил три вагона трофейных продуктов в центральные магазины Минска. Выкачаем из личного состава и кошельков гражданских лишние деньги. НКВД при помощи гарнизона оцепит центр города на время парада. Короче, работа кипит, мои комиссары бегают, как ошпаренные, с горящими глазами.

И отличившихся фронтовиков из одной армии, 24-й ударной, они всё-таки привлекли на парад. В количестве сводной роты, все командного состава из 31-го моторизованного корпуса. Тут уж препятствовать им не мог. Во-первых, армия передислоцируется на юг через Минск, всё время какие-то её части здесь. Во-вторых, это политический корпус, почти все командиры набраны из политруков. Короче, свои они для них. И для политотдела огромное значение имеет показать, что коммунисты воюют лучше всех. Хм-м, как тут поспоришь, когда я сам член ЦК ВКП(б).

— Пойдём дальше, товарищи. Пётр Михайлович, вы же с чем-то прибыли в Минск? — обращаюсь к генералу Васильеву, инженерных дел мастеру.

— Да, товарищ маршал, — Васильев встаёт, а я с непривычки дёргаюсь от нового обращения, — мы сделали первый банно-прачечный поезд. Пока не снабдили его зенитно-артиллерийскими платформами, но в ближайшее время они будут.

— Хорошо. Обкатайте комплекс на гарнизоне, примите к сведению замечания. Если будут, устранить. После доформирования зенитными броневагонами — в распоряжение штаба фронта. И приступить к изготовлению следующих. Сделайте пять штук. Один поезд отправим на юг, ещё один на север, остальные у нас будут.

— Выходит, ещё четыре?

— Да.

Обрадовал он меня. Исключительно быстро выполнил приказ. Поэтому:

— Владимир Ефимович, благодарность в личное дело генералу Васильеву за оперативное исполнение важного задания. И что там с переброской 24-ой ударной?

— Чуть больше половины армии передислоцирована, товарищ маршал, — кратко излагает Климовских и тут же садится.

Кажется мне или нет, что после объявления меня маршалом мои генералы мгновенно стали относиться ко мне заметно почтительнее? Если так, то и ладно. Лишним не будет.

Совещание завершается обедом, за которым мы выпиваем за моё маршальство. Немного, по сто грамм. Остальное после Победы допьём.

5 ноября, среда, время 20:50.

Минск, вокзал.

— Встретишь моих, Саш, — инструктирую адъютанта, — вот тебе ключи от квартиры. Наверняка, позже их вернусь.

Стоим на перроне изрядной группой. На этот раз не стал выёживаться и еду в обычном пассажирском поезде. В мягком вагоне, разумеется. На выезды в Москву роль адъютанта стал исполнять Дима Самойлов, капитан и заместитель моей стражи. Так удобнее, он всё время рядом, ему сподручнее. Дома он заведует ближним кругом охраны.

Не знаю точно, когда мои прибудут. Знаю, что со дня на день. Поезд может из графика выбиться, могут решить задержаться в Москве, мало ли что.

— Ну, всё, пока, товарищи, — под гомон провожающей свиты ухожу в вагон. В руках у меня один саквояж. Диме его не отдаю, у него, как главного охранника, руки всегда должны быть свободны.

Через десять минут машинист даёт предупреждающий гудок, по составу проносится железный лязг, и сопровождающий его толчок. Поезд трогается. За окном темень, девять часов вечера в это время года — глубокая ночь. Мои провожающие уже ушли, на перроне до конца остаётся только моя охрана, основной состав которой денька три может расслабиться. Никто им бездельничать не позволит, конечно. Займутся физподготовкой и боевой учёбой. Но по распорядку, никаких выездов, оцеплений и прочих «радостей» службы.

— Примем по паре стопочек, Дим, — вытаскиваю из саквояжа бутылку трофейного коньяка.

Мой капитан смотрит с лёгким осуждением, де, нехорошо охрану прямо на боевом посту спаивать.

— Пьяным, больным, раненым или даже при смерти ты должен быть способен исполнять свою боевую задачу, — лишаю его остатков сомнений и разливаю коньяк. Капитан достаёт бутерброды и шоколад из моих запасов, которыми он и заведует.

— Можно и расслабиться хоть иногда. Поезд, считай, гражданский, войну мы отодвинули далеко, немцам сейчас не до наглых авантюр. За это и выпьем.

Пьём и закусываем.

— Как тебе служба, капитан? Нравится?

— Не знаю, товарищ маршал. Службу надо нести, а не жениться на ней…

Посмеялся. Хорошо сказано.

— А всё-таки?

— Завидую друзьям, которые на передовой. Кто-то в званиях перерос, ордена у многих, — вздыхает капитан.

Узкое место, это правда. Веду такую политику, что боевые ордена получают только те, кто бьётся с немцами лицом к лицу. Так на то они и боевые награды. Конечно, медаль за бой, медаль за труд, из одного металла льют, но всё-таки.

— Звание у тебя будет. Где-нибудь в конце года или начале следующего получишь майора. С боевыми наградами тоже что-нибудь придумаем. Но тогда тебе задание: плотно изучай и тренируй личный состав на тактику уличных боёв. Охране — самое то.

Приговариваем вторую стопку и укладываемся спать. Намерен давить подушку часов десять. Поговорку «солдат спит — служба идёт» генералы и маршалы уважают не меньше рядовых. Поспать вволю в военное время удаётся далеко не всегда.

Лежу раздетый под одеялом и размышляю. Что это значит? Что может значить факт назначения меня принимающим парад? Предположение первое: Сталин давно меня двигает на пост наркома, так что это обстоятельство очень в струю. А предположение в том, что эту идею он не оставил. Предположение второе: Сталин учитывает мою популярность в стране и армии и, как умный политик, идёт навстречу желаниям народа.

Есть только одна опасность. Уж больно крут на расправу наш вождь, если что. Вот поют песни о ком-то, глядь, а этот кто-то уже у стенки и лоб зелёнкой намазан. Но сможет ли Сталин провернуть такое дело со мной? Я-то повода не дам, не мальчик подставляться, но мало ли. Сможет или нет?

«В моей истории не мог», — вмешивается Кирилл Арсеньевич, — «Были у него претензии к Жукову, мог его в должности понизить, но репрессировать никак. Слишком популярен был в народе. Заслуженно или нет, другой разговор. Однако он Берлин взял и так вошёл в историю, что стал неприкасаемым даже для Сталина».

Хм-м. Это утешает. Но подставляться всё равно не буду. Например, мириться с Берией. Поймал я одобрительный и потаённый огонёк в глазах вождя, глядящего на то, как мы недобро косимся друг на друга. Расшифровать причину не сложно. НКВД и армия грызутся? Замечательно! НКВД будет следить за армией, армейское ГРУ за НКВД, по итогу сговориться против Верховного не смогут. А ещё надо самому взять Берлин…

Окончание главы 6.

От автора.

Яманов возобновил цикл «Кипчак»(https://author.today/work/174745): «Хан из рода Ашина». Кому интересны времена нашествия Батыя — все сюда: https://author.today/work/324645 — это вторая часть.

Глава 7

Война параду не помеха

6 ноября, четверг, время 19:40

Москва, Кремль, Большой кремлёвский дворец.

Роскошь внутреннего убранства дворца правителей Руси бьёт в глаза наотмашь. Аж прижмуриваюсь. Дедушка Калинин жмёт мне руку своими сухими хрупкими пальцами после прикалывания на грудь Золотой Звезды. И про орден Ленина не забывает. Почему-то я один. Что, больше никого не нашлось? Сказали бы мне, привёз бы целую толпу, а то целая церемония ради одного. Пусть и такого важного дяди, как я.

— Товарищи, — от меня ждут каких-то слов, но долго рассусоливать не буду, — могу сказать только одно. Я глубоко благодарен Советскому правительству и руководству коммунистической партии за столь высокую оценку моих… — слегка запнулся, хотел сказать «скромных», но ведь засмеют, — заслуг. Добавлю, что и в дальнейшем не подведу высокое доверие, оказанное мне партией и советским народом. Служу Советскому Союзу! Спасибо, товарищи!

Как-то неуклюже мысль сформулировал, ну, и хрен с ней. Вижу здесь почти всех. Молотов, Маленков, Тимошенко, Берия, Будённый с Ворошиловым, Булганин, Микоян, умучаешься перечислять.

Скоротечная торжественная часть переходит в праздничный ужин. В другом зале, разумеется.

— Хачу объявить первый тост за то, — Сталин, не садясь за стол, поднимает стопку, — чтобы следующую годовщину мы встречали уже в мирное время, окончательно разделавшись с фашизмом во всей Европе.

Встаём. Грех за это не выпить. Садимся и начинаем неторопливую трапезу. Сидящий рядом Будённый, — за ним его друг Клим Ворошилов, по другую сторону Молотов, — подцепляет вилкой солёный огурчик, заводит со мной разговор.

— А что, товарищ новый маршал, — в обращении слышу лёгкую подковырку, лёгкую и необидную, — исполнится тост товарища Сталина или нет?

— Товарищ Сталин дал армии хороший срок, успеем, Семён Михайлович, — подцепляю вилкой соблазнительный грибочек, шарю глазами по обильному столу, — вот если бы назначил срок к 1 мая, я бы засомневался…

— И в чём же вы засомневались, Дмитрий Григорич? — Микоян присоединяется к разговору, а я выбираю салатик с редиской. Где они её только взяли в такое время года?

— Не смогла бы армия захватить Германию к маю? — Микоян продолжает допытываться.

— Армия смогла бы, — с наслаждением жую салатик, а вот ещё бутербродик с чёрной икрой… — страна не смогла бы. Армии нужны боеприпасы, каждый ящик снарядов это сэкономленная жизнь красноармейца. Армии нужно топливо, много топлива. Новобранцы тоже нужны, потери мы всё-таки несём…

— А почему страна не смогла бы? — продолжает приставать Микоян.

— Анастас Иванович, ну, что вы, как маленький? Сами же всё знаете! Дефицит алюминия есть? Есть! Не просто же так мы самолёты из фанеры делаем. Дефицит топлива есть? Есть. Я по Москве вижу, как мало машин ездит. Весь бензин на фронт уходит.

— И потом, Анастас Иванович, мы же потери не только в живой силе несём. Нападение всё-таки неожиданным было. Мы изрядно складов ГАУ потеряли. Где-то треть. С вооружением, амуницией, боеприпасами… а ведь их страна много лет заполняла.

— Ваш фронт так много потерял? — удивляется Будённый.

Заметил кое-что интересное. Будённый смотрел на меня косо, когда я был на дружеской ноге с Берией, зато после размолвки с ним Семён Михайлович относится ко мне по-отечески благосклонно. Ну да, напряжённые отношения между ними не секрет. Известен случай, когда вошедший в раж Берия послал команду арестовывать Будённого, а тот схватился за пулемёт. Команда арестовывателей впала в полное охерение. А взбешённый Будённый позвонил Сталину, тем всё и кончилось.

— Мой фронт почти ничего не потерял, — тянусь к осетринке, уж больно аппетитно выглядит, и где ещё попробуешь. В белорусских речках не водится.

— Разбомбили немцы как-то один второстепенный склад, и то, не полностью. Я за всю армию говорю.

— М-да, — осуждающе качает головой Будённый, — подвели нас Жуков с Кузнецовым.

— Да я бы так не сказал… — хороша осетринка, всем рекомендую, — получилось прямо по пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Мой фронт устоял, и вышло так, что Красная Армия воткнула штык в брюхо вермахту.

Ворошилов, и не только он, стихает и прислушиваются. Вокруг меня возникает некая зона внимания, даже Сталин слегка повернулся ухом ко мне.

— Но потери всё-таки есть, Анастас Иваныч. И я не об армии. Свой мобилизационный потенциал мы даже на одну десятую не вычерпали. Наша промышленность тоже понесла потери. Какие, вам виднее. Думаю, процентов десять-пятнадцать. Плюс потерянные запасы. Но надеюсь, к лету страна восстановится и завалит нас боеприпасами, обеспечит топливом. И тогда, не сомневайтесь, от немецкой армии останутся рожки да ножки.

— Не будем сомневаться, товарищ Павлов, — откликается Сталин и снова поднимает рюмку с вином, — наша промышленность обеспечит вас всем, чем нужно.

И смотрит со значением на Маленкова, Кагановича и того же Микояна. Выпиваем и за это. А больше не пьём, завтра тяжёлый и ответственный день.

— Кстати, Иосиф Виссарионович, кроме всего того, что я сказал, нам к зиме нужна белая краска. Надо готовить технику к боям в зимних условиях. Сейчас у нас маскировка летняя.

— Будет вам краска, товарищ Павлов, — ещё один взгляд на маршалов от промышленности.

Товарищ Сталин радует меня ещё раз, как раз к десерту. Специально подгадал?

— Товарищ Павлов, ми тут посоветовались и решили, что в присоединении Литвы к Белоруссии есть повод и причина. В качестве автономного края пусть будет.

Откровенно начинаю сиять. И срабатывает рефлекторная крестьянская привычка ухватить ещё. Пока дают.

— А Восточную Пруссию кому, товарищ Сталин?

Будённый толкает меня плечом и начинает ржать. Сталин улыбается и грозит пальцем:

— Не надо торопиться, товарищ Павлов. Торопиться не будем. Вот захватите её, тогда и поговорим.

Прикусываю язык. Иосифу Виссарионовичу только скажи, что намереваюсь к Новому году всю её захапать, он тут же назначит срок к декабрю. Известное дело. А так, сам сказал, не надо торопиться. Вот и не будем. Но никто не помешает мне реквизировать с немецкой территории чего-нибудь полезного. Станки какие-нибудь, маслобойки, в республике всё сгодится. Будем стричь тех, кто по нашу шерсть пришёл.

Традиция затягивать посиделки до глубокой ночи или даже раннего утра сегодня не уместна. Утром рано вставать, ответственное мероприятие впереди. Так что слегка за десять вечера расходимся.

7 ноября, пятница, время 07:50

Москва, Белорусский вокзал.

Борис.

Прибыли мы удачно, с часик назад. По военному и почти зимнему времени поезд опоздал на пару часов. А то ни туда, ни сюда, в пятом часу утра, когда и метро не работает и, вообще, общественный транспорт.

Поэтому на Белорусский вокзал мы добрались мирным общественным транспортом в виде метро. Адочка была в полном восторге, давненько мы в московском метро не были, приятно вспомнить и приятно полюбоваться красивейшей внутренней отделкой. До сорокового года мы в Москве жили.

Мы не говорим Адочке, что папа нонче маршал и участвует сегодня в параде. Нам капитан Афонин сказал, так-то мы радио давно не слушали и газет не читали. Решили не идти на Красную площадь, семью маршала, конечно, туда пустят, но после какой-нибудь утомительной процедуры оформления пропусков. И сделать это ночью затруднительно. А ещё мама сказала, что не стоит дёргать отца, у него в Москве всегда дел выше головы.

Ждём поезда, который будет через сорок минут, в комнате помощника начальника вокзала. Сам нас сюда зазвал. Конечно, после разговора с Афониным.

— Неудобно людей тревожить, — ещё в общем зале вокзала сказал капитану.

— Глупый ты, Боря, — отмахнулся тот, — не понимаешь, что семьи высшего комсостава должны находиться под приглядом и всегда в самом безопасном месте. Случись что с вами, как это на маршале Павлове скажется? Я уж про себя не говорю. Мне точно каюк будет.

Проникаюсь. Когда генерал или маршал знает, что с семьёй всё в порядке, он спокойно может заниматься своими маршальскими делами. От которых, между прочим, судьба страны зависит. И всё равно, неудобно…

Сидим, чай пьём. Неплохо бы с конфетами или шоколадом, но всё хорошее и вкусное кончается быстрее, чем невкусное и плохое. Так что у нас давно ничего такого нет. Бодрая с утра Ада начинает потихоньку клевать носом.

— Потерпи, Ада, — уговаривает её мама, но бесполезно. Сестрицу рубит в сон.

— Да ничего, — успокаиваю, — на руках занесу.

Так и выходит. Когда объявляют посадку, заношу сестру в вагон. Там её, вялую и непросыпающуюся, мама раздевает и укладывает. Мы с капитаном тоже валимся на верхние полки. В этом поезде купе попроще, четырёхместные…

7 ноября, пятница, время 08:40

Москва, Красная площадь.

Гарцую на белом красавце-жеребце, давненько я не брал в руки шашку. И сейчас не беру, но на боку висит. Конягу Будённый обеспечил, обычно он на нём парад принимал.

— Спокойный он у тебя, бузить не будет? — четверть часа назад знакомился с жеребцом. Погладил, угостил яблоком.

— Да ты што такое говоришь? — удивляется Семён Михайлович. — Ты хоть понимаешь, сколько у него опыта. Корнет тебя сам может возить, без команды! (Прим. автора: на самом деле не знаю, как звали того жеребца, важного участника знаменитого парада 1941 года. Не нашёл).

Выходим из кремлёвской конюшни, рядом стоит со своим скакуном, — строго говоря, скакуньей, у него кобыла, — генерал Артемьев, начальник московского гарнизона. Командовать парадом будет он.

— Без команды нельзя, — оглаживаю, похлопываю по тёмной атласной шкуре, под которой перекатываются мощные мускулы.

— Пора, товарищи маршалы, — Артемьев бодро вскакивает на свою лошадку и направляется к воротам.

Начало назначено на девять часов. Чтобы развиднелось после рассвета. А то погода нелётная, облачность такая, что чуть ли не за шпили высотных зданий цепляет. И снежок идёт.

Неожиданно накатывают приятные воспоминания кавалерийской молодости. Как же приятно снова чувствовать под собой живую послушную мощь. В танке тоже хорошо (если танк удачный), но совсем по-другому, там машина.

Корнет действительно хорошо обучен, лёгкое натяжение повода, подтверждённое незаметным со стороны наклоном корпуса, и он сворачивает налево к трибуне Мавзолея. Чуточку ускоряюсь на пути к правому краю последнего пристанища великого вождя. С лёгким гарцеванием перед остановкой. Отличный конь!

— Молодец, Корнет! — поглаживаю его по шее. Оглядываюсь. Ага, та же самая история, что и в мире моего подселенца.

— Товарищи! — обращаюсь к стоящим на трибуне. — А что, киносъёмки не будет⁈

Еле удерживаюсь от улыбки, глядя на волну паники, пробежавшей по ряду всей нашей государственной верхушки. Нет, это только мне видно. Наркомы и маршалы как базарная толпа суетиться не будут. После беспорядочных переглядываний все взгляды во главе с самым главным сталинским взором сосредоточились на моём «друге» Берии. Лаврентий Палыч смотрит с грозным видом куда-то назад и вниз, что-то коротко и приглушённо рявкает. Через пару секунд из-за трибун в сторону Спасских ворот, через которые я только что выехал, метнулся некий чин в шинели.

Известная история, вошедшая, так сказать, в скрытые анналы. Враг у порога Москвы (не в нынешней истории). И военный парад 7 ноября должен был продемонстрировать стране и миру, что СССР жив, дух у советского народа непоколебимо крепок, правительство и армия уверены в победе. Несмотря на. И при таких обстоятельствах самыми главными людьми в этом действе не я или Артемьев, ни даже правительство и Сталин. Самые главные — киношники. Нет кино, то и события как бы нет. Знать о нём будут на уровне слухов: «А говорят, в Москве парад прошёл…» и ответ: «Говорят, в Москве кур доят».

И вдруг киношную группу тормозят чересчур бдительные стражи НКВД. Им начхать на всемирное значение будущей киноплёнки, они неправильную запятую в документах увидели. И всё, проход закрыт. Не знаю, кто там спохватился, киношников пропустили и частично парад те засняли. Но вот речь Сталина пропустили. И пришлось товарищу Сталину, — он-то прекрасно понимал всё значение съёмок, фактически ради них всё мероприятие затевалось, — продублировать свою речь в спешно собранном павильоне.

Некоторые внимательные очевидцы отмечали позже, что было холодно, изо рта товарища Сталина шёл парок, а в кадрах кинохроники пара нет. Будто резко потеплело на момент его речи.

Так что задержался немного парад. Минут на семь, видно недалеко киногруппа находилась. Особо не мёрзну, одет по сезону и от коняги теплом прёт.

Начинаем. Подъезжает Артемьев, рапортует о готовности начать парад. Объезжаем на пару все выстроенные части, приветствую их, поздравляю, выслушиваю ответный рёв сотен мужских глоток. Скачем дальше. Возвращаемся к трибуне под прицелы киноаппаратов. Докладываю о готовности к началу парада товарищу Сталину. И он толкает речь.

Содержание понятное. О том, что страна с честью проходит выпавшие на её долю испытания, что подлый враг будет разбит и победа будет за нами.

После этого остаётся только стоять и ждать. Мне — уже на трибуне. Корнета отводят обратно, Артемьеву ещё отдуваться на площади.

— Не разучились держаться в седле, товарищ Павлов? — благожелательно вопрошает вождь. Сталин поставил меня рядом с собой.

— На таком коне и новичок проедет, товарищ Сталин, — замечаю, как на мои слова довольным жестом Будённый подкручивает ус. Помнится, — из обширной памяти Кирилла Арсеньевича, — что конюшие при царях и королях обладали огромной властью. «Коннетабль — высший военный пост в средневековой Франции. Вплоть до 17 века», — выдаёт назидательную справку память Кирилла Арсеньевича.

Короче говоря, Будённый у нас — коннетабль Советского Союза, а не просто маршал.

Когда действо заканчивается и мы, спустившись с трибун, идём в Кремль, — нас ждёт праздничный обед, — кидаю камень в сторону Берии.

— Какие усердные у вас ребята, Лаврентий Палыч. Чуть мероприятие не сорвали.

Мрачно и даже с некоторой злобой зыркает в мою сторону наркомвнудел. Будённый прячет ехидную ухмылку в усы. Сталин загадочно молчит.

— Уж сразу и сорвали, — осторожно заступается за Берию Маленков.

— Георгий Максимилианович, — еле выговариваю отчество, такое длинное и похожее на извлистую горную речушку с подводными течениями, воронками и скрытыми камнями. — Мероприятие, которое никто не видел, его как бы нет. Сейчас в чём главная опасность? В том, что киноплёнка вдруг испортится. И что тогда? Кто увидит парад? Несколько сотен москвичей? А страна? А что мы предъявим всему миру? Восторженные отзывы очевидцев?

Максимилианович тонет в ворохе моих аргументов. И замолкает.

Для меня становится всё яснее и яснее общий расклад в верхах. Не во всём, конечно. Главное противостояние между НКВД и армией, Берией и армейским генералитетом. Берия не один, само собой. Тот же Цанава его человек. Абакумов. А кто ещё, мне не видать. Тот же Артемьев вроде наш, военный, но пришёл из НКВД. Поди разберись, на чьей он стороне. Вполне возможно, есть ещё какие-то группы, обладающие влиянием.

«Группа Жданова», — вмешивается в мои мысли Кирилл Арсеньевич, — «Доподлинно не знаю, кто в неё входит, наверное, ленинградская страта ВКП(б). В моей истории Василий Сталин, предположительно, был под началом Жданова».

Вон оно как! Продолжаю прикидывать расклады. Прежде чем играть, надо изучить карты и правила игры.

Обед проходит спокойно. Видимо, устали все, по возрасту юношей неутомимых среди нас нет. Воздухом свежим опять же подышали. Тихий час после обеда всем показан. Только разок меня Сталин подковырнуть решил. Что показывает его хорошее настроение и благоприятствование новому маршалу.

— Трофейного шоколада, товарищи, извините, нет. Товарищ Павлов не озаботился подвезти.

Налегаю в это время на буженинку, отведав душистого рассольничку, не забывая заедать бутербродами с чёрной икорочкой на тоненьком слое маслица…

— Товарищ Сталин, — отвечаю не только вождю, всем, глядящим на меня с весёлым осуждением, — немцы ведут себя совершенно подло. Никак не хотят организовать нам регулярные поставки. Каждый раз приходится выбивать с боем.

Над столом разносится раскатистый хохот Будённого, который охотно поддерживают почти все. Только Берия ограничивается выдавленной улыбкой. И Маленков улыбается скупо. О, как интересно! Только Маленков представляется мне вторичной фигурой. Административное положение у него поднебесное, — пост секретаря ЦК и членство в могущественном Оргбюро как бы ни круче участия в ГКО, — но по своей природе Максимилианович чистой воды исполнитель. При наличии рядом сильного лидера, безусловно, может сыграть важную роль. Как нолик, приставленный к единице. Но если убрать ту единицу, он просто исчезнет.

После обеда Будённый уводит меня в конюшню. Отнекиваться не стал, хотя не особо мне интересны лошади. Не, я, конечно, кавалерист, но всё-таки больше бронетанкист.

Михалыч, так называю его только про себя, увлечённо рассказывает о каждом, надо признать, великолепном лошадином экземпляре. Точно, он — коннетабль.

— Железный конь, однако, придёт на смену даже великолепной лошадке, Семён Михайлович, — вздыхаю сочувственно. — И что тогда?

Будённый солидарно со мной вздыхает.

— Найдётся и им дело.

— Кавалерийские части можно для киношников держать. Для исторических фильмов, — размышляю вслух, скармливая кусочек сахара симпатичной кобылке.

Приходит в голову ещё одна идея. Тут же делюсь.

— Конная милиция тоже хороша будет. Все хулиганы и дебоширы при одном виде конного патруля присмиреют.

На лице Будённого сложная смесь чувств. С одной стороны, рад хоть каким-то перспективам, с другой, уж больно не любит Берию. А милиция это НКВД.

— Не хмурьтесь, Семён Михайлович. Берии приходят и уходят, а милиция это навсегда.

— Так ты ж их используешь, Дмитрий Григорич, — находится маршал-коннетабль.

— Использую, — соглашаюсь. — Но сколько это будет продолжаться, не знаю. Тракторов и автомобилей не хватает. А что будет, когда их станет достаточно? Держать одновременно и конную и автомобильную базы поддержки? — слово «инфраструктура» употреблять не стал. Никто не поймёт.

— Лично я только за, — похлопываю шею очередного приветственно фыркающего жеребца, — и красиво, и нужда может возникнуть в неожиданном месте. Лесникам, к примеру, уместно лошадьми пользоваться. В лесу дорог нет.

— Заходи, Дмитрий Григорич, по простому, — приглашает Будённый. — Как оказия случится.

— Обязательно, Семён Михайлович. И вы, по случаю, в Минск приезжайте. Уж для вас-то трофейный шоколад я найду, — немного смеёмся на отголосок обедешной шутки.

Так и прощаемся. А то меня моя охрана уже заждалась.

7 ноября, пятница, время 18:50

Москва, гостиница «Москва».

— Товарищ маршал? — сидящий рядом за столиком в ресторане Паша смотрит вопросительно. Глазастый. Замечает, что официант вместе со счётом записку мне подсунул.

— У меня встреча, — сообщаю охранному адъютанту. — Приватная.

Неторопливо приканчиваем десерт, поджидаем официанта. Рассчитываюсь, уходим в номер. Под вопросительным взглядом Паши переодеваюсь в цивильное. Смотрюсь в зеркало и сам себя не узнаю, настолько мой образ сросся с мундиром.

— Пойду один, — замечаю в глазах Паши вспышку возмущения. — Ладно, доведёшь меня до коридора, пробуду там час-полтора и вернусь.

— В какой номер идёте?

— Я бы сказал, но нельзя…

Через четверть часа спускаемся на пару этажей вниз. В записке, подписанной, как «Симеон-24–19–30» первые две цифры — гостиничный номер, где меня ждут. Следующие числа — время. Паша с парой дюжих сержантов следует за мной на расстоянии десятка метров. До нужного коридора, как договорились. Следят за тем, как я выстукиваю по двери ритмичную дробь и в ответ на донёсшееся до моих ушей приглашение вхожу.

— Заходите, маршал, — сидящий на кресле в глубине номера человек делает приглашающий жест. Лица разглядеть не могу, верхнего света нет, рядом горит настольная лампа. Хорошо, что не в лицо.

Голос тоже не узнаю.

— Есть новости, товарищ маршал?

— Есть, — сажусь в кресло поодаль. Отмечаю, что поставили его так, чтобы шансы разглядеть лицо отсутствовали. Ну, мне и не надо. Хотя наводит на мысли. Если скрывает лицо, значит, есть вероятность, что могу где-то встретить этого человека. Если поднапрячься, возможно, смогу вычислить какую, примерно, группу влияния представляет этот рупор. Он человек, конечно, но в данном случае всего лишь функция, переговорное устройство.

— Я вас внимательно слушаю.

— Давно дал задание разведотделу при допросах пленных обращать внимание… особое внимание, если промелькнут некие слова. Там у меня целый список таких слов.

Слова-маркеры, так их называл Арсеньевич. Похожую технологию используют при дешифровке.

— Не поделитесь, что за список? — заинтересовывается мужчина.

— «Засекреченные объекты», «запретные места», «специальный допуск», «уран» и его производные, «оптика» и производные, «прецезионный», «обработка стали», «сплавы», «броня», «авиационный», «реактивный». Когда посоветовался с инженерами, они добавили «прерыватель», «пропускник оси», «синхронизатор», «ротор», «сопло», «генератор». Если я ничего не забыл. Но полагаю, принцип вы поняли.

Лица-то я не различаю, но согласный кивок вижу.

— Обнаружился среди пленных некий Фридрих Шихтман, бывший студент Лейпцигского университета. Поймался на слове «урановый». Толком ничего не знает, но вроде есть при университете некая организация, институт, который занимается урановыми соединениями.

Мой визави продолжает слушать.

— Я поговорил с нашими учёными. Они, конечно, провинциалы, многого не знают, но в разговорах выяснилось, что с 39-го — 40-го года США, Англия и Германия перестали публиковать научные результаты по ядерной тематике, в частности, исследование свойств урана и других радиоактивных материалов. Физики из Белорусского университета полагают, что собака порылась в том, что при распаде урана-235 выделяется огромная энергия.

— Что такое уран-235?

— Изотоп урана. Что такое изотоп, спрашивайте у наших академиков. Когда мне объясняли, я вроде понял, но сам кратко и понятно рассказать не смогу. У меня вопрос: наша страна в этом направлении движется?

Мужчина не отвечает, только плечами пожимает.

— Почему бы вам, товарищ маршал, докладную в ГКО не написать?

— А что я там буду писать? Про невнятные слухи от студента-недоучки? Про засекречивание ядерных исследований и так все знают.

— Я всё сообщу своему руководству, — обнадёживает меня человек-почти невидимка. — Что-нибудь ещё?

— Вроде немцы готовят производство новых танков. Тяжёлых. Но с этим сам разберусь. По этому поводу как раз говорил в Ставке. Что мне нужны зажигательные снаряды крупного калибра.

— Что-нибудь ещё, товарищ маршал?

— Много чего, — сопровождаю свои речи небрежным жестом руки, — но всё остальное решается в рабочем порядке. А что у вас?

— В каком смысле? — недоумение сочится не только от тона, но и от неясного пятна на месте лица.

— В любом смысле. Стратегическом, прежде всего, — закидываю ногу на ногу. В американском стиле, когда нога сверху лежит поперёк. Собеседник молча ждёт продолжения.

— Например, вы не задумывались над тем, кто придёт на смену Сталину? Он ведь не вечен.

— Иосиф Виссарионович не так стар, чтобы задумываться над этим.

— Лет десять-пятнадцать у нас точно есть. Может больше. Но рано — не поздно. Лучше сейчас задуматься, чем когда он умрёт, и начнётся яростная схватка за высшую власть, — полагаю при столь удачном ведении войны Иосиф Виссарионович проживёт дольше, чем двенадцать лет до пятьдесят третьего года.

— Целите на его место? — голос напряжённый.

— Я? Нет! Как свидетельствует история, правление военных ни к чему хорошему не приводит. Например, возьмите Наполеона. Ну, захватил всю Европу. Показалось мало, и сунулся дурень в Россию. Где и свернул себе шею. Или Македонский. Опять-таки завоевал полмира, создал огромную империю и что дальше? А ничего. Как только умер, империя распалась. Ну, и зачем завоёвывал? Полно таких примеров. Не, нужен кто-то другой. И достаточно молодой, чтобы активно управлять страной хотя бы лет двадцать.

— И кто, по-вашему, может выйти наверх после Сталина? — опять опасный вопрос, но я — не мальчик. Причём дважды не мальчик.

— Тот, у кого есть проект развития страны. Или хотя бы план.

— И у кого он есть?

— А я откуда знаю? Могу только за себя сказать: у меня — нет. Нет, кое-что ясно, но это в рамках сталинского плана.

— Вы про что?

— На первом этапе индустриализации стояла задача приоритетного развития отраслей группы «А». Мы завершаем этот процесс. Завершим окончательно в ближайшее десятилетие. Затем надо развивать группу «Б». Но повторяю, это ещё сталинский план. А своего у меня нет.

Немного молчим, прошу разрешения закурить. Желание возникло, когда мой взгляд зацепился за пепельницу, тяжёлую, в виде чёрного лебедя, залюбуешься. Закурить дозволяется.

Своим здоровьем тоже озабочен, поэтому папиросы своего «Казбека» набиваю ватой с обратной стороны. И воочию вижу, какая она после курения.

— Преемственность власти в России до сих пор не решённая проблема. Один умный человек (кто конкретно, Арсеньевич не запомнил) сказал, что трудные времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей, а слабые создают трудные времена.

Собеседник хмыкает.

— Интересная мысль возникает по поводу, — она действительно появляется у меня только сейчас. — Мы знаем, насколько велик был Ленин, а, значит, что? Это значит, что тяжёлые для страны времена соответствовали величию Владимира Ильича. Россия находилась при смерти. Тяжёлые времена продолжались и позже, поэтому эпоха призвала Сталина.

— К чему вы всё это, товарищ маршал? — интерес собеседника угасает, но не до конца.

— К тому, что я с ужасом жду сменщика Сталина. К моменту его смерти времена точно наступят хорошие.

— У вас всё, товарищ маршал?

— Да. Подумайте об эффективном механизме преемственности. Я говорю не конкретно о преемнике Сталина. Нужен механизм. Если успешно решим задачу выбора очередного сильного лидера, страна никогда не станет слабой.

Окончание главы 7.

Глава 8

Размен и директива №117

8 ноября, суббота, время 09:50.

Позиции 799 сп западнее Белой Церкви.

— Танки!!! — предупреждающий вопль одного из красноармейцев переполнен страхом и возбуждением.

Политрук роты сам видит, как за километр от них, разворачивается танковая группа. Первая тройка клином, за ними ещё пять. Из-за расстояния мнится, что двигаются они неторопливо.

— Стрелять только по команде! — разносится голос ротного. — Приготовить гранаты и бутылки.

Куда там стрелять? По танкам из винтовок? Пехота за ними прячется, и далеко до них, прицельная стрельба невозможна. Но противотанковому дивизиону их ротный не указ. Когда до танков остаётся меньше полукилометра, батарея 45-миллиметровых орудий начинает выплёвывать снаряды в надвигающийся железный строй.

Только один танк разматывает гусеницу, остальные пятятся назад и прикрываются повреждённым собратом, через полминуты танки открывают ответный огонь, а ещё через четыре батарею накрывает шквал огня. Та самая артиллерия, что била по ним в течение получаса перед атакой. И которую не видно.

Савельев стискивает зубы, сколько раз он это видел! И ничего ведь сделать невозможно! Всё! Противотанкового заслона больше нет. Точный выстрел из танковой пушки заставляет пушчонку подпрыгнуть и завалиться набок и размётывает расчёт в стороны. Снова вперёд выдвигается уже не тройка, а дуэт танков. И пушек, чтобы их остановить, больше нет.

Когда до них остаётся метров триста, начинает работать максим, отсекая пехоту. Раздражённо гаркает левофланговый танк и максим замолкает. И тут не выдерживают нервы у красноармейцев соседней роты.

— Куда⁈ А ну, стоять!!! Назад, сукины дети!!! — поняв, что криком делу не поможешь, политрук Савельев хватается за ППШ.

Заградительная очередь перед полутора десятками бойцов-новобранцев из соседней роты лишь ненадолго опережает длинную ленту пуль из немецкого танкового пулемёта. Половина падает, остальные в панике продолжают бежать в тыл. Только три человека догадываются упасть на землю и замереть. Тех, у кого разум отказал напрочь, азартно рубит танкист-пулемётчик.

Савельев пригибается, ничего уже не сделаешь, а пули свистят и над ним. Немецкий танк всё ближе, а пушки разбиты. Только из-за насыпи железной дороги, которую прикрывает 799 стрелковый полк, продолжает изредка плеваться миномётная батарея.

Политрук перепрыгивает через сброшенный взрывом максим. Один пулемётчик убит, второй сидит, прижимая руки к окровавленному лицу. Где-то рядом были бутылки с бензином… вот они!

Перевернуть бутылку, чтобы пропиталась затычка — всё это под приближающийся рокот мотора и полязгивание гусениц. Сучье вымя! Поодаль раздаётся выстрел, наш, кто-то ещё воюет! В ответ треск немецких карабинов. Политрук, ориентируясь на звук, отодвигается чуть поодаль, готовится к броску. Пора! В десятке метров от него танк наезжает на окопную траншею. Спичка уже чиркает по фосфорной полоске, загорается плотно свёрнутая ткань. Бросок! Есть! Руку отбрасывает, словно ударом лома. Танк занимается огнём, а политрук выдёргивает правой целой рукой ТТ.

— Найн! Хенде хох! — лающая речь останавливает движение.

Чёрта с два он будет подчиняться фашистам, — скрипит зубами политрук. В голове проносятся образы родителей, друзей, игривые улыбки одноклассниц, строгое лицо математички, очень вредной дамы, но почему-то ему благоволящей. И политрук, глядя прямо в чёрный зрачок карабина, поднимает пистолет. Бесстрастно щёлкает выстрел.

Другой солдат спрыгивает в окоп, вынимает из руки убитого русского комиссара пистолет. Осматривает. Улыбается камраду.

— Пауль, у него пистолет не взведён, — в доказательство понажимал на спусковой крючок, направляя ТТ вверх. — Он тебя пугал.

— Вот и получил пулю… — бурчит Пауль.

Танкисты тем временем спешно выгружают боезапас. Солдаты бросаются им на помощь, кто-то пытается тушить.

— Аларм! Все прочь! — кричит командир танка. Еле успевают экипаж и пехотные помощники отступить на десяток-полтора метров, как хлопает взорвавшийся бензобак. Если бы Савельев остался в живых, то этого момента он точно не пережил бы.

К вышедшему из командирского танка (на базе Т-III) офицеру подскакивает фельдфебель. Козыряет неуловимым движением. Протягивает ТТ.

— Пистолет русского комиссара, который сжёг наш танк, герр штурмбаннфюрер!

— И где он? — неплохо бы опробовать на этом комиссаре его же оружие.

— Пристрелили, герр штурмбаннфюрер. Пытался отстреливаться.

Офицер проверяет магазин. Полный. Взводит курок, стреляет в сторону. Пуля вонзается в сыроватую землю, чуть всколыхнув окружающие травинки.

Отто фон Ригер снимает пистолет со взвода и засовывает за ремень. Высокий и по-спортивному подтянутый вскакивает на брою своего танка. Подносит к слегка надменному лицу бинокль.

Его танки и сопровождающая пехота достигли железнодорожной насыпи. Рельсы ведут в город, который раскинулся справа. Уже беззащитный. Врываться туда на танках они не будут. Обойдут с флангов и окружат. Штурмовая пехота выбьет оставшихся большевиков, дело сделано.

Фон Ригер никак не мог решить для себя, кто хуже воюет, поляки или русские. В Польше их «Лейбштандарт», в то время ещё полк, попадал в сложное положение. Здесь на Украине никаких проблем он не видел. Били русских, как хотели и сейчас бьём. Фон Ригер презрительно фыркает.

Одно непонятно. Почему фон Бок сломал себе зубы, пытаясь взять Менск? Объяснение одно, лесистая местность — родной дом этих тупых варваров. И крайне затрудняет боевые действия. Но вот настанет зима, зелёная листва облетит окончательно и русскому медведю настанет аллес капут. Не верил Отто фон Ригер в военный гений русского генерала Павлова. Никто из них не сравнится с Йозефом Дитрихом, их славным командиром, а тем более с Майнштейном и целой когортой генералов их группы войск. Немецкий гений сказал своё слово в военной науке и большевистким ордам противопоставить нечего, кроме тупого варварского упрямства.

Штурмбаннфюрер переводит бинокль влево и замирает поражённый. Только на долю секунды, с этим тоже известно, как бороться.

— Руссиш шванцлюхтер!

Быстро ныряет в танк и берётся за радио. Надо связаться с передовой группой.

— Острие, это Шлем. Приём.

И торопливый приказ сразу после отзыва.

— Острие, немедленно назад! Команда на отход. С запада подходит десяток русских новых танков. Приём!

Снова приходится выпрыгивать из башни. Штурмбаннфюрер подаёт голосом команду, которая ретранслируется по всей полосе прорыва.

Ш-шайсе! Откуда они взялись⁈ Его танк разворачивается и ползёт назад, туда, откуда они пришли. Штурмбаннфюрер не позволяет водителю развить максимальную скорость, надо подождать своих. Когда нагонят, тогда можно.

Неприятность, но преодолимая. Фон Ригер снова берётся за рацию. Столкновение с этими почти неуязвимыми танками не сулит ничего хорошего. И вообще, танки с танками не воюют. Это только русские варвары сдуру кидаются в железную свалку. У грамотных командиров совсем другой рецепт. Штурмбаннфюрер вызывает авиацию. Юнкерсы быстро превратят стальную лаву в кладбище горелого железа. Сколько их уже было…

Через четверть часа ударная группа фон Ригера заканчивала манёвр отхода за артиллерийские заслоны. Сам штурмбанфюрер, наблюдая преследовавшие их русские танки, — он не сильно ошибся, их оказалось двенадцать, не считая второй линии поддержки, — с оборудованного НП, предвкушает разгром дерзкого до глупости нападения русских. Артиллерия пока молчит, дистанция километра полтора, огонь не эффективен, а выдавать позиции заранее? Пусть это делают русские ублюдки, как только что при его атаке.

Офицер ухмыляется при виде появившхся двух четвёрок юнкерсов-87.

— Сейчас они превратят русские танки в железный хлам…

— Так точно, герр штурмбаннфюрер, — подтверждает хозяин НП гауптштурмфюрер Мультке.

Только вот не подтверждает наблюдаемая картина. Русских, по всей видимости, нисколько не смущает воздушный налёт. Танки рассосредотачиваются по полю, сопровождающая пехота тоже. Фон Ригер замечает интересную вещь: верхние люки открыты и по одному русскому солдату остаётся на броне.

И вдруг вторая линия бронемашин, которые фон Ригер поначалу принял за лёгкие самоходки или бронемашины пехоты, открывает огонь. Сосредоточенный огонь из зенитных пушек, фон Ригер насчитал их четыре штуки. И не ожидавший такой встречи юнкерс, первым ушедший в пикирование, попадает в струю концентрированного огня. Распадается прямо в воздухе.

Все офицеры «Лейбштандарта», включая унтеров, присутствующие на НП, цепенеют.

Второй юнкерс, завидев участь собрата, пытается уйти в противозенитный манёвр. Почти удаётся. Слегка дымясь, уходит на родной аэродром с явным снижением. Остальные переходят в режим бомбометания по площади. В ответ русские танки расползаются ещё шире.

— Есть один! — радостно вскрикивает Мультке.

Фон Ригер хмыкает. Да, бомба легла рядом, и он не завидует экипажу. Машину придётся ремонтировать, и слишком близкий разрыв очень неприятен. Но шайсе! Танк жив. И решение экипажа штурмбаннфюрер не может не одобрить. Они открывают огонь по ним, по вражеским позициям. Бесполезно, но им больше ничего не остаётся. Правильно, зачем беречь снаряды, которые всё равно скоро сдетонируют. Артиллерия, рано или поздно, откроет огонь, и грустно стоящий на месте танк — лёгкая мишень.

Но вместо избиения русской танковой группы дальше начинается натуральный кошмар. Фон Ригер умный офицер и человек и наверняка догадался бы впоследствии, что и как произошло, но ему помешало одно обстоятельство.

В тот момент никто не понял, откуда вынырнули эти архаичные, но злые русские бипланы. Всего четвёрка, но это истребители! И, конечно, юнкерсам пришлось спешно уходить, сбрасывая бомбы, куда попало. Ш-шайсе! НП сотрясается от близкого разрыва. Ещё один юнкерс падает, четверка бипланов преследует остальных. Штурмбаннфюрер, вышедший на воздух проследить за ними, тут же возвращается. Не хватает выдержки наблюдать позорное изгнание орлов славного люфтваффе.

Тем более, что русские танки собираются атаковать и начинают обстрел из своих орудий. Когда подходят ближе, на полкилометра, вступает в бой противотанковая артиллерия. Начинается почти рыцарская дуэль.

Однако русские варвары далеки от рыцарства. Бипланы возвращаются, скорость их не так высока, чтобы настичь все разбежавшиеся юнкерсы, и наносят удар по артиллерийским позициям ракетами, заодно подсвечивая цели для танков, которые всё ближе. Затем начинают поливать артбатареи из пулемётов, но этого фон Ригер уже не видит. Неуправляемые ракеты очень слабы в смысле точности, но от шального попадания никто не застрахован. Именно такая шальная ракета, выпущенная вместе со своими товарками наудачу, попадает прямо в НП. Погибают все.

Поэтому Отто фон Ригер, выходец из некрупного, но всё-таки аристократического рода, уже не видит, как русские танки доутюживают позиции его доблестного батальона.

Где-то в небесной канцелярии, если она есть, в каком-нибудь учётном отделе появляются ещё две записи, не сильно отличающиеся по времени. Неизвестно, что принято за дебет, а что кредит, но на листе, разделённом на две части появляются ещё два имени. В числе сотен имён, зафиксированных в последние часы. С одной стороны, Николай Савельев, политрук 6 роты 2 батальона 799 стрелкового полка*, выходец из простой рабочей семьи. С другой: штурмбаннфюрер СС, командир первого батальона бригады СС «Лейбштандарт», Отто фон Ригер. Не дождётся его невеста Грета, хорошенькая девушка из семьи промышленников. А у Савельева и невесты не было. Не успел обзавестись.

10 ноября, понедельник, время 10:05.

Белая Церковь, штаб Южного фронта.

Любуюсь заоконным пейзажем. Штаб разместился в старом купеческом доме. После революции тут обосновался местный партийный начальник. Сейчас он эвакуировался на своё счастье, а то имел бы удовольствие принимать многочисленных и бесцеремонных гостей.

Вокруг особняка непосредственно соседей нет, он высокомерно отгородился от всех прочих парковым поясом. Деревья, кустарники рядами. Не все деревья листву сбросили. Каштаны давно «разделись», они делают это почти мгновенно и первыми, березовый стриптиз в самом разгаре. Не совсем напротив, чуть левее, шикарный, одетый в золото дуб. Здорово здесь. Ощущение, что лето кончилось только вчера. И распутица, заканчивающаяся у нас заморозками, здесь по-хорошему ещё не начиналась.

«Начинай уже», — требует Арсеньевич и подсовывает мне картинку из своей памяти, где некая начальница со вздохом говорит, вызывая подчинённого: «Не хочется ругаться, но надо…».

Только у меня другая история. Мне не просто хочется, меня распирает, вот и стараюсь успокоиться. Поворачиваюсь лицом к народу. Пролетает ещё одна ехидная мысль. Это народ? Нет, это даже не лучшие люди города, это комсостав Южного фронта.

— Товарищи генералы, — оглядываю всех поочерёдно, начиная с Жукова, — и почти генералы. Вопросов у меня много, но есть один, общий для всех.

Делаю паузу. Мне надо настроиться и унять готовый к извержению вулкан.

— Скажите, как вы исхитрились всего за месяц подарить немцам пол-Украины? При перевесе сил в свою пользу? А затем три месяца топтаться на месте? Стесняетесь чего-то? Почему всего одна моторизованная дивизия Рокоссовского делает то, что не удалось всему фронту?

Молчание становится гробовым, в глаза никто не смотрит, Жуков начинает багроветь. Есть чего стыдиться. Белую Церковь от захвата немцами спасла 131 мотодивизия, переброшенная из Житомира. Всего за пару суток они не только отбили нападение, но гнали немцев до старой линии фронта. Той, с которой вермахт начал наступление на город.

Рокоссовский помог по моей просьбе, хотя это не совсем просьба. Сталин подчинил мне свежеиспечённый Украинский фронт. От остальных, того же Южного, пока успешно отбиваюсь. Невозможно объять такие масштабы сразу. Но с другой стороны, для всех и Жукова тоже, маршал Павлов — прямой начальник, как зам наркома и представитель Ставки.

Вижу, что мои маршальские знаки отличия действуют гипнотически. И борюсь с чувством пренебрежения. Оказывается, надо не только ехать, но и шашечки желательно повесить. Моё маршальство это и есть шашечки из того одесского анекдота.

— Мне вот интересно, как вы будете объясняться со Ставкой. Вы отступали, отступали, требовали себе всё больше войск, бронетехники, авиации, напирая на то, что враг неимоверно силён. И вдруг выясняется, что немцы могут бегать не хуже зайцев, что они и делают при одном только виде тридцатичетвёрок. Оказывается, они их, как огня, боятся.

Жуков продолжает багроветь, все остальные продолжают молчать.

— Не хочу вас пугать, но вами запросто может НКВД заинтересоваться.

Прилетел я не только для того, чтобы славных люлей им выписать. Знаю я этого Жукова. Обязательно постарается присвоить себе 131-ую моторизованную. Не поленится в Ставку смотаться, побольше пены набрызгать. Но уже никуда не полетит, я — здесь, и дивизия вернётся на своё место.

Эта мысль переполняет чашу раздражения. С избытком.

— Игру в поддавки с немцами затеяли⁈ — вырывается стальной лязг, всё-таки вырывается! В купеческой гостиной будто гром грохочет над головами дюжины военных. Все аж пригибаются. И наблюдаю настолько удивившую меня картину, что поневоле успокаиваюсь. Чуток.

Жуков бледнеет. Только что наливался багровым светом и тут резко краснота отступает. Такого у него ещё не видел. Настолько потрясён, что дальше говорю почти нормально.

— Командармы и комфронта с директивой наркомата № 117 от 1 сентября ознакомлены?

Жуков, командарм-5 и командарм-12 кивают. Остальные во второй линии, на переформировании. От 6-ой и 26-ой армии мало что осталось.

— Скажите мне, товарищи генералы, а ваши комдивы, комполка и комкоры могут напрямую или хотя бы через посредника связаться с вашими самолётами в воздухе? На самолётах вообще, радио есть? Имею в виду работоспособное, а не для красоты поставленное?

Ответ — молчание.

— Зенитное прикрытие войсковым колоннам на марше организовали?

— Не всегда возможно, — шелестит голосом командарм-12. Пятый помалкивает.

— Железнодорожным составам?

Ответ — молчание.

— Контрбатарейную борьбу ведёте?

Ответ — молчание. Но с особым оттенком. Такое впечатление, что они не совсем поняли, о чём это я. Пусть сами разбираются. Вряд ли уж совсем ничего нет, наверняка хоть на низовом уровне как-то пытаются противостоять немцам.

— Зашифрованная радиосвязь со всеми подразделениями есть?

— На уровне корпусов, — тихо отвечает командарм-5.

— Возмутительно низкий уровень, — пока комментирую хладнокровно. — Требуется на батальонном.

— Разведывательно-диверсионные роты в каждом полку есть?

Ответ — молчание.

Хм-м… но я ещё отдельно с Жуковым поговорю. Не стоит совсем его авторитет ниже плинтуса опускать.

Молчание прерывает Жуков.

— Инструкторов нам до сих пор не прислали…

— Инструкторов не будет. Нам их тоже никто не давал.

— Севзапфронту дали…

— А тебе не дам. Потому что у тебя манера всё себе присваивать. 131-ую наверняка уже придумал, куда воткнуть. Вот это видел⁈

Каюсь, не удержался. Показываю ему кукиш. Опять багровеет. Ничо, ща ты у меня снова побледнеешь…

Кабинет комфронта.

Оглядываюсь. Обстановка не та, что раньше, но видно, что бывший владелец, купчина, здесь дела вёл. Плюхаюсь в кресло сбоку. Без приглашения. Хозяин кабинета на глазах обретает былую твёрдость вида. Наверное, главное место в помещении, как трон, добавляет уверенности.

— Итак, — закидываю ногу на ногу поперёк колена, — Георгий Константинович, покажи мне для начала директиву № 117. А то зарождаются у меня смутные сомнения, что она вам вообще знакома.

Жукову со своим мрачным лицом вместе приходится передислоцироваться к шкафу. У стены напротив меня. Находит довольно быстро. На стол передо мной шмякается папка. Достаю стопку листов на скрепке. Что-то сразу цепляет моё внимание, но пусть мысль отстоится.

Так-так, текст в шапке, указание в стиле «Всем командирам РККА» статус «Для служебного пользования» с отдельным указанием, что для некоторых приложений требуется допуск на усмотрение командующего фронтом или армией.

Просматриваю список приложений. Связь, сеть ВНОС, авиаразведка в комплексе с обычной, роты диверсантов, контрбатарейная борьба и артразведка, воздушный диспетчер, шифрование… ох, ты ж ни хрена себе! Качаю головой в знак восхищения самим собой. Это ж сколько мы наворотили!

Кладу папочку на стол. Вид Жукова становится ещё увереннее. На него так моё довольное лицо действует? Это глупо. Должно быть рефлекторно реагирует.

— Ты пойми, Дмитрий Григорич, — тут же смущается под моим спокойным и вовсе не осуждающим взглядом, — … к-х-м, вы поймите, товарищ маршал, мы делаем всё, что можем. У личного состава строгий приказ «Ни шагу назад»…

— И ваши бойцы его нарушают?

— Не всегда, — Жуков слегка мнётся, но признаётся. — Обычно всё-таки выполняют, но… это не помогает…

И тут он взрывается!

— Не знаю я, что делать, не знаю!!! — генерал вскакивает, начинает метаться по кабинету. С любопытством за ним наблюдаю.

— Чёрт его знает, как у них всё складно получается! Блиндажи прямым попаданием уничтожают, я даже не знал, что такое возможно! Заметить защищённую точку… как они это делают⁈ Я не понимаю!!!

— Толком объясни, что происходит? — скучным тоном вопрошаю кипящего злобой Жукова.

— Разве сам не знаешь? — его горящие гневом глаза меня не смущают. Жду.

— Артподготовка, — шипит Жуков. — Отвратительно точная. Передовая рота несёт потери до пятнадцати процентов. Атака. Без танков и без особого нажима. Рота отстреливается, немцы отходят. На огневые точки снова обрушивается артиллерия. Обычно пулемётные расчёты в этот момент выходят из строя. Плюс ещё десять-пятнадцать процентов потерь.

Жуков с шумом несколько секунд дышит, унимая злость.

— На третий или четвёртый раз, когда от роты остаётся уже половина, в атаку пускают пару-тройку танков. Пехота хоронится за ними, действующих пулемётов у остатков роты нет, зато их поливают из танков.

— Дальше?

— Дальше — всё! Никто не отступил, приказ выполнен, но рота уничтожена, рубеж обороны потерян.

— И всё это происходит от самой границы, — скучающим тоном то ли спрашиваю, то ли утверждаю.

— По-разному бывает, — бурчит медленно остывающий от вспышки гнева Жуков.

Ну да, по-разному. Иногда тебя окружают или весело и азартно бомбят танковую колонну с воздуха. Авиацию для прикрытия те вызвать не могут, — радиосвязь аховая, — и зенитного прикрытия у них нет. Одно хорошо, — думаю про себя, — он здорово переживает за свои неудачи.

— Вот мне интересно, Георгий Константиныч, — для взятого мной тона очень подошла бы чистка ногтей, например. Слегка ухмыляюсь при этой мысли.

— Ты сам-то понял, что мне рассказал? — любуюсь его растерянностью, которую пытается спрятать. — А рассказал ты следующее: немцы ведут себя исключительно по шаблону, абсолютно предсказуемо. Предсказуемость, дорогой мой, — поднимаю вверх палец назидательно, — это верный путь к поражению. Представь, что немцы знают, на каком участке ты планируешь наступление. Всё! Твоё наступление, считай, сорвано, потому что о нём противнику известно.

О! Кажись, на бронебойном генеральском лице отображается работа мысли. Умеет или пытается думать? Не всё потеряно?

— Итак. Немцы дают тебе изрядную льготу. Месяц за месяцем. Абсолютная предсказуемость их действий это сильная фора, которую они великодушно тебе дарят. Но месяц за месяцем ты с бараньим упрямством отказываешься от предлагаемого преимущества, уповая исключительно на мужество и стойкость рядовых красноармейцев.

И-э-э-х! Щас бы ногти пилочкой подровнять, как раз в жилу. Но не та эпоха, не та. Не поймут. Где-то в глубине сознания хихикает Арсеньевич.

— Я открою тебе охренительную тайну, Георгий Константиныч. Мужество и храбрость красноармейца не имеют никакого значения, если он уже мёртв.

Ему могло бы показаться, что я издеваюсь, если бы не холод в моих глазах, маскирующий бешенство.

— За все месяцы немецкой шаблонной тактике ты не смог противопоставить ничего…

— Да что тут противопоставишь? — Жуков пытается взбрыкнуть.

— Вот это, — киваю на папочку с директивой. — Там всё написано… дай бог памяти… приложение №6. Описание стандартных действий вермахта и люфтваффе. И способы противодействия.

— И вы эту директиву не изучали, — Жуков напрягается, потому в голосе моём появляются прокурорские нотки. — По бумаге видно. Листы чистые, не захватанные, не истрёпанные, не измятые. На них и муха не еблась. Получили директиву, возможно, полистали и… спрятали в шкаф. А между тем там, — тычу пальцем в бумаги, — полнейший и подробный ответ на твой полный безнадёжной тоски вопрос «Что тут противопоставишь?».

— Ладно, — встаю с кресла, такого удобного, — корми меня обедом. Потом заправишь дивизию топливом на полную, восстановишь им боекомплект и отправишь обратно, по месту прописки…

Всё-таки он жуткий куркуль. Во мне крестьянская жилка гаснет, особенно быстро из-за подселенца, а в нём — бушует. Наверное, из-за этого он в истории Арсеньевича не смог удержаться, чтобы не нахапать в оккупированной Германии столько, что у Сталина глаза на лоб полезли. Жуков от него огрёб тогда люлей. Баб тоже грёб под себя. То ли от трёх, то ли четырёх детей имел, а сколько там помимо было, никто не пересчитывал.

— Трофейные танки мог бы и оставить, — бурчит Жуков, глядя на заползающий по аппарели очередной Т-IV. Дивизия грузится поодаль от города. Подальше от чужих глаз. В небе курсирует четвёрка ишачков, готовая отразить возможный авианалёт. Не мои самолёты, Жукова.

— Трофеи принадлежат тому, кто их взял, — отвечаю наставительно. — К тому же неисправные танки тебе отдают. Ремонтируй и ставь в строй. Как раз свою инженерно-ремонтную службу поставишь. А то привык на дармовщинку всё получать…

Стоящий рядом полковник Морозов Павел Иванович, комдив-131, слегка отворачивается, чтобы спрятать ухмылку. Он и без помощи фронта сумел перегнать танки на место погрузки. Запаса собственного топлива в танках хватило. Даже плескалось ещё на донышке баков.

— Топливо где, Георгий Константиныч? — жучара Жуков пытается сделать вид, что совсем забыл.

— Дмитрий Григорич, у меня все бензовозы в разгоне…

— Видел цистерны у тебя на путях. Гони сюда пяток, прицепим к составу до кучи, — всё равно выжму.

— Так там авиабензин, — юлит Жуков.

— Гони пять цистерн бензина, — я с тебя, блядский высер, не слезу, — Отправлю в авиачасти, а взамен отдам Рокоссовскому солярку. Боеприпасы где?

— Везут боеприпасы… — бурчит Жуков и подзывает своего интенданта.

— Чтобы через полчаса боеприпасы были здесь, — бросаю в его сторону, не глядя.

Подгоняют через полчаса цистерны, ещё через десять минут, — уж не стал пенять за небольшое опоздунство, — подъезжают крытые грузовики. Танкисты весело кидают ящики на платформы. Кто-то, видать самые поиздержавшиеся, тут же их вскрывают и забрасывают снаряды и цинки с патронами в бронированные машины.

Отвожу Жукова в сторону. Его подчиннным не надо видеть, как их командующего грубо полоскают.

— Если через месяц ситуацию не выправишь, отправлю тебя в резерв Генштаба с понижением в звании на две ступени. Кстати, крепись, одно понижение в звании ты уже заработал. Жди соответствующего приказа.

— Нельзя с меня звезду срывать, — бурчит пока ещё генерал армии, — авторитет упадёт.

— А не только с тебя снимем. Со всего твоего штаба и командармов, — тон мой безмятежен и скучающ.

— Авторитет командования по всему фронту упадёт.

— Заслуженно упадёт. Вот и будете его восстанавливать. И ещё. Увеличенных поставок тебе больше не будет. Все твои заявки будут проходить через меня. Поэтому в ближайшее время танков, самолётов и пушек не жди. Захватывай трофейное, ремонтируй своё…

— И не жалуйся на судьбу, — смотрю предостерегающе. — За твои достижения тебя было бы законно к стенке поставить. Но тебе дают возможность исправиться и подсказывают как.

Когда эшелон, гуднув на прощание, трогается, за ним подходит следующий. Для переброски одних только танков дивизии требуется больше сотни платформ. Это пять эшелонов. Но все эти эшелоны есть. Те же самые, что привезли войска сюда.

Уезжаем на аэродром, где меня ждёт мой ТБ. Его тоже заправили, хотя топлива мне хватило бы. Прощаемся с генералом армии, пока генералом армии.

— Сильно не переживай, Георгий Константиныч, — смягчаю жёсткий душ, что устроил ему. — Я всё-таки держу тебя за одного из самых талантливых генералов. Твой жёстко авторитарный стиль руководства мне не очень по нраву, но недостатком это не считаю. Генералу быть грозным не помешает. Исправляй положение. Это не дело, что ты всё время отступаешь.

— Дмитрий Григорич, пришли мне свою команду связистов, что радиостанции на самолётах в порядок приводят, — просит Жуков. — И диверсантов, а? Быстрее ж будет?

— Никого присылать не буду, — отвечаю сразу, но задумываюсь. — Сам найдёшь людей и пришлёшь ко мне на стажировку. И вот ещё что. Высылай в распоряжение Рокоссовского корпус. Желательно механизированный. Но тут такое дело…

Объясняю тонкости. Как таковых механизированных корпусов предвоенного образца у нас давно нет. Есть моторизованные корпуса. Пара моторизованных дивизий и части пехотной поддержки, сведённые в стрелковую дивизию. В моторизованных дивизиях кроме танкового полка есть пехотная бригада и прочие части. В наступательных операциях они идут десантом на танках.

— Сильный перекос в количестве танков ведёт к большим потерям бронетехники. Для пробоя линия фронта редко нужно больше двадцати-тридцати танков. Это всего лишь танковый батальон. Стрелковая дивизия нужна для закрепления на захваченной территории. Так что бери любой мехкорпус, оставляй там пару с половиной сотен танков… только умоляю! Т-26 не надо ни в каком виде. Большая часть должна быть Т-34.

Мой самолёт начинает запускать моторы. Через несколько минут они прогреются, лётчики всё проверят и можно лететь.

— Рокоссовский приведёт твой корпус в порядок… ты уже наметил, какой?

— 8-ой мехкорпус пошлю, — после краткого раздумья кивает Жуков.

— Рокоссовский переформирует твой корпус, как надо. Организует там и связь, и диверсионные роты, научит их воевать в обороне и в наступлении. Месяца три это у него займёт, может меньше. Но ты его не жди, сам тоже работай.

Прощаемся. Уже спокойно. Получил генерал люлей и что? Со всяким бывает. Вижу в глазах работу мысли и надеюсь, что-то из этого получится. Уже в самолёте ухмыляюсь. Жук Жуков пригнал не пять, а четыре цистерны и клялся, что больше нет под рукой. Устал уже над ним изгаляться, но на излёте припомнил ему два разбомбленных склада ГСМ.

— Зачем тебе топливо, Георгий Константиныч? Устраивать из них удобные мишени для люфтваффе? До наступления тебе ещё далеко. Лошадками больше пользуйся…

Это мы, уже отъезжая от железки, говорили.

*Примечание от автора.

228 стрелковая дивизия в процессе боёв на Украине в 1941 году была окружена 14 сентября близ Нежина (Черниговская область). Уничтожена полностью при ликвидации киевского котла. Тем самым пополнила удручающе длинный список частей и соединений, выбывших из состава РККА в результате трагического и кошмарного по количеству потерь исхода битвы за Киев.

В реальности, изменённой перезагруженным генералом Павловым, дивизии повезло больше. Погиб только 799-ый полк. Впрочем, знамя полка уцелело, значит, и полк будет возрождён.

Окончание главы 8.

Глава 9

Тяжело в учении, легко в бою

10 ноября, понедельник, время 08:25.

Центр боевой подготовки близ Молодечно.

Борис.

— Блять! — сказал Яша и грязно выругался. Кошусь на него с удивлением, такое редко от него слышу. Всё-таки армия вандализирует нас, — да, на себе тоже чувствую, — в языковом смысле. Речь упрощается и огрубляется. Вот и Яша сломался.

— На, ты читай, — брезгливо отталкивает в мою сторону красноармейскую книжку. — Только прошу, вслух.

Берусь за дело, перед которым почему-то пасует друг. Старший друг. Он старше меня на целых полгода и на один треугольник в петлице. Ах, да, ещё на орден, который, — сам видел, — воздействует почти на всех гипнотически. Со своими петлицами и треугольниками сидим за одним широким столом. Перед нами в напряжённой позе красноармеец-новобранец азиатско-половецкого вида. По телосложению — птичка-невеличка.

Читаю ФИО, хотя в данном случае это ФИ. Отчества у парнишки, что масляно поблёскивает на меня яркими, хоть и узковатыми глазами, нет. Уже сталкивался с таким. У многих азиатов нет. Безотцовщины какие-то…

Что у нас тут за ФИ? Чего, чего?

— Имя я ещё могу прочесть. Кот-лын-бай, — с запинкой, но читаю. Яша глядит с уважением, которое не в силах скрыть.

— А вот в фамилии только с концовкой справлюсь. Так-так-так-бердыев. Кто он у нас?

Читаю дальше.

— Каракалпак, призван из Туркмении, профессия — чабан, — перелистываю страницу и убеждаюсь, что место проживания — Туркмения. Напротив графы «Образование», кстати, стоит «4 класса».

— Почему не из Каракалпакии? — спрашиваю пространство. Пространство молчит. Зато Яша перенаправляет запрос в нужную сторону. С корректировкой. Ну, он же корректировщик.

— Эй, Кот… блять! — Яша снова сбивается на армейский бытовой язык.

— Котлынбай, — помогаю, сверяясь с книжкой.

— Да, — но повторять не рискует. — Ты зачем здесь?

Вопрос по существу. Мы новобранцев набираем на курсы корректировщиков огня. Пятерых уже проверили, двоих оставляем. Остальные в отбраковку. Сначала смотрим образование. Если есть десять классов, проверяем знание математики. Нам гении не нужны, но что такое парабола и что именно по такой траектории летит хоть камень, хоть снаряд, они знать должны. Мы не обязаны и не можем полугодовой курс математики вести. Не, мы, конечно, можем, только кто нам позволит в военное время школьное образование дублировать.

Можем и с семилеткой взять, если память хорошая на числа и соображение имеется.

На Яшин запрос Кот-лын-бай лупает глазами, в которых кипит напряжённая работа мысли. Ждём результата. Дожидаемся, ё…

— Мен… дыр-быр… арт-развэдка бар… дыр-быр-дыр… арт-развэдка яхши… быр-дыр… — сыпется на нас пулемётной очередью.

Слегка ошалевшие, переглядываемся. Пожимаю плечами, ты — старший, тебе и вперёд.

— По-русски говори, — абсолютно без всякой надежды требует Яков. Но неожиданно получает ответ:

— Нахуй блять…

— Что спрашивал, то и получил, — констатирую после того, как мы приходим в себя. И добавляю:

— Авторитетно тебя заверяю, товарищ старший сержант, сказано действительно по-русски.

Яша вознаграждает меня свирепеющим взглядом. Отдаёт книжку туркменскому каракалпаку вместе с командой.

— Свободен, — широкий жест рукой в сторону двери.

— Мэн арт-развэдка бар-дыр-дыр? — в голосе и глазах неприкрытая надежда.

— Артразведка яхши, — невозмутимо отвечает Яша, и я молча восхищаюсь его гениальностью.

Вошедший вслед за каракалпакским чабаном парень с недоумением смотрит на нас, валяющихся на полу и задыхающихся от хохота.

Мне вот что интересно: как он вообще пролез на отбор? У нас требование одно, но железное — образование не ниже семи классов. Так он ещё и русский не знает.

Время обеда.

Кормят у нас вкусно. Последнее время, правда, без трофейных изысков. Примета уже есть такая: появились трофейные консервы или фрукты, значит, где-то наши успешно наступают.

Полевые кухни ушли в историю, организовали настоящую столовую. Мы в зале для начальствующего состава. Сержантам, в принципе, положено в зале для рядовых, но должности у нас важные, командирские. Яков — руководитель курсов корректировщиков артогня, я его помощник и заместитель. Это только мы сами называем выпускников корректировщиками, по бумагам и в действительности они проходят, как командиры артиллерийских и миномётных расчётов. Рядовые при этом получают сержантские звания. Плюс-минус, как говорит Яков. Плюс это старший сержант. Получают при отличных результатах, близких к нашим с Яковым. Минус — младший сержант, на удовлетворительном уровне. Предполагаем, — это у нас первый набор, — что со второго выстрела накрытие цели будет в подавляющем большинстве случаев. От самых лучших ждём накрытия с первого раза при отсутствии осложняющих обстоятельств. Дождя, сильного ветра, сложного рельефа.

— Чувствую себя, как на курорте, — признаюсь другу, когда очередь доходит до компота. — Трёхразовое регулярное питание, жизнь в тёплых помещениях…

— В тёплых бараках… — ухмыляется Яков.

— Сразу видно, что ты под открытым небом не ночевал, с винтовкой в обнимку, — немедленно парирую. — Под звуки стрельбы и канонады.

При мысли об этом ощущение курорта усиливается. Здесь грохот канонады уже забывают. Если кто-то слышит звуки стрельбы, то знает, что они «мирные». Город справедливо думает, что учения идут. На полигоне по графику и распорядку проходят учебные артиллерийские стрельбы. У нас здесь только самых тяжёлых калибров нет. Так называемая артиллерия Резерва Верховного Главнокомандования, РВГК. 203-мм и 280-мм, последние совсем редкие, я их и не видел никогда. Даже на картинке.

Выходим наружу, погодка так себе, зима высылает свой авангард, промозглые ветра, дождь со снегом. Предупреждает ледком на лужах по утрам: я уже рядом!

— Это чо за… — во взводе наших марширующих с обеда курсантов Яков углядывает знакомую туркменскую физию.

— Блядский высер? — сам потрясён, но упустить такой момент, чтобы не подъелдыкнуть лучшего друга?

— Товарищ старший лейтенант! — взывает Яков к командиру, ответственному за тактическую, огневую и прочие подготовки, зычно отбивающему ритм почти строевого шага «левой-левой!».

Старлей также зычно останавливает взвод и подходит к нам.

— Это чо? — Яша тычет пальцем в турецко родственного персонажа. — Мы его забраковали!

— Да я и без бумаг это понял, — морщится старлей. — И кто его к нам только засунул? Узнать бы… но ему даже не объяснишь ничего. Ни слова не понимает.

— Ну, почему же? «Нахуй» и «блять» он знает, — злобный взгляд, брошенный Яковым, греет мне душу.

— Вот-вот, — подтверждает старлей, высокий и плечистый, — особенно по сравнению с Яковым, — объяснить ничего невозможно. Товарищи сержанты, давайте сделаем так? Мне давно нужен…

Старлей подыскивает слова.

— Мальчик на побегушках? — подсказывает Яков. Понимаю затруднения старлея, видать, вертелось на языке слово «денщик», но оно старорежимное и применять его к красноармейцу… за это политруки всю душу вынут.

— Да, — расцветает от удачного определения старлей. — Заодно и русскому языку обучится. Если не умеет, считать научим. А там, поглядим.

— Хороший план, Яш, — высказываю своё мнение. — Пока он русский язык освоит, глядишь, и война закончится.

Яков ржёт, старлей уводит взвод. У них сейчас личное время, затем занятия. Тактика, огневая, строевая, весь набор юного сержанта. Вечером им политрук мозг прополощет. Сержантское звание просто так никто не даст. Случись что, они обязаны суметь справиться с командованием отделением. Иначе, какой ты сержант?

Приходим к себе, устраиваемся в кабинете. Нам надо готовить программу обучения. Первым делом — математика. Парабола и всё, что с ней связано, включая тригонометрию. Все эти жуткие синусы и косинусы.

Яков набрасывает план и схемы лекций, я занимаюсь подбором задач. Самая коренная из них — дальность полёта снаряда при заданном угле стрельбы. От неё ветвится целый куст: дальность при разной высоте точки выстрела и цели, учёт ветра и сопротивления воздуха. Сначала курсанты должны понять смысл делаемых поправок. Яков считает, что понимание облегчает запоминание. Согласен. Мой отец тоже не устаёт говорить, что «каждый солдат должен понимать свой манёвр». Бессмысленная работа с неизвестной целью утомляет намного быстрее целенаправленного труда.

— Неплохо бы коснуться основных законов физики, — бормочет Яков. — Ну, это я обзорно дам. Для ознакомления.

Кропаю задачи. Для разминки решаю дать и на многочлены, квадратные уравнения. Усечённый курс алгебры.

— Контрольные работы составь, — командует Яков.

— Яволь, герр унтер-официр! — отзываюсь браво. — Яш, а что из математики на первом курсе университета учат?

— Математический анализ. Дифференциальное и интегральное счисление, — отвечает не задумываясь.

— Звучит грозно…

— Только звучит. На самом деле, не самый сложный предмет. Вот на старших курсах все шёпотом поминают терфизику и уравнения в частных производных.

Что за зверь такой, «частные производные», уже боюсь спрашивать…

13 ноября, четверг, время 11:05

Люблин, площадь у ратуши.

Рокоссовский.

Поначалу даже захватывать город не хотел, но Павлов настоял. «Забирать так насовсем, нефиг баловаться», — так он сказал и неожиданно для меня уцепился за случайную фразу о Люблине. А я всего лишь вспомнил о старых довоенных планах. Поспорили. Убедил он меня предложением попробовать, хотя мне казалось авантюрой.

— Смотри, — тыкал пальцем в карту четыре дня назад, когда 131 дивизия уже перебрасывалась под Белую Церковь, — 4 армия тебя подопрёт со своей стороны. Лукув им брать нет смысла, тот транспортный узел еле дышит. Обрубили его со всех сторон. Радзинь-Подляски уже взял. Наверняка немцы уже волнуются за Люблин и собирают туда подкрепление. Не выступишь срочно, рискуешь нарваться на сильное сопротивление…

Ни на что не нарвался в итоге. Диверсанты в немецкой форме заехали в город с восточной стороны, с поразительной лёгкостью нейтрализовав заставы. Добрались до ж/д станции, взяли её под контроль и гостеприимно встретили бронепоезд «Палладу». Любит Дмитрий Григорич давать имена бронепоездам из древнегреческой мифологии. Другая рота беспрепятственно домаршировала сюда и непринуждённо захватила ратушу…

На танк запрыгивает кто-то резвый, в открытый люк заглядывает адъютант.

— Всё чисто, товарищ генерал, можете занимать кабинет местного градоначальника.

Вылезаю из танка на воздух, сырой и стылый. Нравятся мне трофейные командирские танки, удобств не меньше, чем в ЗИСе. Даже лучше, в самом шикарном авто радиостанции нет, не говоря о броне и пулемёте.

Из одной из примыкающих улиц раздаётся мерный топот множества ног. Поворачиваю голову к адъютанту, тот предупреждает вопрос.

— Местный охранный батальон сдаваться идёт, товарищ генерал. Нам начальник гарнизона в руки попал, вот его и заставили отдать приказ прибыть сюда в полном составе… вы лучше с той стороны встаньте, товарищ генерал.

Предусмотрительность оказалась не лишней. Батальон усиленный в составе четырёх рот, при оружии. На площади сразу оказывается под прицелом танковых пулемётов и пушек. Их тут три, считая мой и не считая диверсантов, так элегантно захвативших город.

Обходится без стрельбы. Мои ребята, может не на чистом немецком, но понятном, просто приказали сложить оружие и перейти на другую сторону площади. А потом начинается рутинная работа по обработке военнопленных. Заметил, что в этом смысле с немцами проблем нет… раздаётся короткая автоматная очередь. Сглазил. Кто-то всё-таки дёрнулся, словил пулю. Диверсанты быстры на расправу.

— Штаб здесь организуем, товарищ генерал?

— Нет. Местная власть пусть возвращается. Немцы могут догадаться, что мы здесь разместимся и разбомбят. Гарнизоном поставим один из полков 24-ой армии. Они сами и выберут. А нам дальше надо…

Мой 27-ой корпус тоже легко вышел на линию Броды — Червоноград. Удивительно легко. Такое ощущение, что корпус просто шевельнулся и всё, дело сделано. Мы зажимаем Львов в клещи, создаётся полное впечатление, что наша цель именно этот город. Львов действительно важный транспортный узел, но мы поступим чуть по-другому, чем думают немцы.

Мой родной 9-ый МК сдвигается на запад, покидая Житомир. Его занимают войска Жукова. Моя линия фронта не сокращается, а как бы сдвигается на запад. Отдаю один фланг соседям, расширяю другой фланг.

— К вокзалу, — командую водителю передового броневика и в сопровождении двух танков и роты охраны выдвигаемся.

По пути нахожу объяснение факту, так удивившему меня недавно. Вернее, увидел подтверждение своими глазами словам Дмитрия Григорича. «Нет там никого, все на восточном фронте. Это глубокий тыл. Полиция, охранные части, лёгкие дивизии — всё это всего лишь добыча. Боеспособные части — все на востоке». Павлов оказался прав до изумления. Вермахт похож на гусеницу, бронебойная голова с мощными челюстями и мягкое беззащитное тело, которое мы сейчас кромсаем.

Иногда поглядываю в смотровую командирскую щель на город. Густо стоящие трёх-четырёхэтажные дома, узкие улочки. Если бы немцы организовали упорную оборону, пришлось бы повозиться и оставить от города руины.

На вокзале меня уже ждёт мой штабной бронепоезд, — изобретение Никитина, которое подхватил Павлов и все командармы, — «Артемида». Там не только штаб, должна прибыть ещё рота диверсантов, на смену поработавшим. Будут подбираться к следующей цели. Армия пойдёт вслед за ними, в Красник, а далее Развадов.

Время 13:05.

Бронепоезд «Артемида», штабной вагон.

— Комдиву Белову (10-ая авиадивизия): вывести из строя железные ветки Развадов — Билгорай и Развадов — Ложайск…

Улыбаюсь всем лицом, довольный, как кот, объевшийся сметаны. Известный мародёрский приём, изобретённый Павловым. Отсекаются ветки, ведущие на восток, и оставляются нетронутыми западные. На станциях скапливаются эшелоны со всяким добром, которые достаются захватчикам. Нам. То же самое делали с Люблином, и получили награду в целую дюжину эшелонов. Жаль, топлива мало, всего несколько цистерн. Догадаться не трудно, почему. Основной поток Рунштедту идёт с румынского Плоешти напрямую. Не зря Дмитрий Григорич зубы на него точит. Хм-м… ладно, потом.

— Комкору-27. Пересечь государственную границу и взять города: Томашев-Любельский, Юзефув, Замосцы. Выйти на соединение с 24-ой армией.

— Начальнику тыла. Оставить два трофейных эшелона, один с продовольствием, другой с боеприпасами в распоряжении гарнизона Люблина. Остальное отправить в Брест в ведение трофейной службы генерал-лейтенанта Мерецкова. Военнопленных отправить туда же.

Ещё подумал, может боеприпасов еще оставить, но махнул рукой. Того, что есть, надолго хватит, после ещё нахапаем.

Когда приказы отданы в работу, — их напечатают, оформят, дадут на подпись, поставят отметку о доведении до исполнителей, — можно и передохнуть.

— Миша, организуй чайку, — адъютант однако не торопится, как обычно, выполнять привычное дело.

— Тут такое дело, товарищ генерал, к-х-м, — адъютант принёс какие-то новости. — Получено сообщение по радиосвязи…

Городскую телефонную сеть по понятным причинам мы не используем.

— В городе обнаружено еврейское гетто, а недалеко от города концлагерь. Но евреев там мало, зато есть наши военнопленные. В количестве тысячи восьмисот человек. Худые, оборванные, многие больные.

— Охрану лагеря задержали?

— Почти всех. Кого-то пристрелили.

Думаю недолго. На войне вообще долго думать нельзя. Быстрое решение на троечку намного лучше идеального, но принятого с задержкой.

— Охрану лагеря на место заключённых, военнопленных немцев тоже туда. Наших отселить в отдельные бараки. Под контролем медиков организовать им лечебное питание, из трофеев выдать тёплую одежду. В помещениях для проживания поставить буржуйки для отопления. Как только прибудет банный поезд — всех туда на санобработку…

Начальник штаба Маслов Алексей Гаврилович пишет быстро, но отстаёт, поэтому делаю паузу.

— Константин Константинович, — поднимает голову от бумаг начштаба, — согласно предыдущего приказа военнопленные отправляются в Брест.

— Слишком много возни. Если есть, где разместить под охраной, то здесь и сделаем. Отменяй тот пункт приказа…

Не успел договорить, как Маслов совсем не по-генеральски быстро ускакивает в канцелярию. Возвращается довольный.

— Перехватил на шифровании…

Только после дел с концлагерем мы добираемся до чаепития. После этого ещё полдюжины приказов. Надо назначить гарнизон, выделить силы для обороны города и подтянуть 10-ую авиадивизию. Расписать задачи для 24-ой дивизии НКВД. Особо упомянуть ускоренную процедуру фильтрации бывших пленных. Мне бойцы нужны, а тут целый полк прохлаждается. Кстати, их можно в состав гарнизона включить. Тогда можно отвлечь на оборону города не полк, а батальон.

Мы пришли сюда на долгое время. Очень долгое. Как минимум, до конца войны.

Когда запарка кончается, с начштаба долго изучаем карту.

— Как хотите, Константин Константиныч, но такой фронт в виде кляксы меня настораживает.

Прекрасно его понимаю. Меня тоже. Очень непривычна павловская манера вести боевые действия.

— Сам удивляюсь, Алексей Гаврилович, почему это срабатывает? Понятно, что сил у немцев тут мало, фактически это тылы, но…

— Вот именно, — поднимает палец начштаба, — соберут в коренной Германии силы и врежут.

— Я говорил что-то такое Дмитрию Григоричу, — признаюсь неохотно.

— И что он сказал? — начштаба вперяет в меня горящий взгляд.

— Ничего страшного, сказал. Если что, отступайте, сказал. Главная задача при этом заставить немцев кровью умыться. Строго указал на обязательность городских боёв.

— Город в руины превратим, — раздумывает начштаба.

— Павлов сказал: наплевать. Это не наш город, — слегка морщусь. Это как сказать? Для кого-то не наш, а лично мне жалко. Мне Люблин кажется чем-то родным. Отец-то мой — коренной поляк.

Но возражать командующему не могу не только потому, что он мой начальник. Павлов из-за военной необходимости даже Минск под удар ставил. И по глазам его видел, надо будет, он город отдаст. Если вермахт заплатит сполна. Как тут ему покажешь, что жалеешь уютный и красивый европейский городок? Не поймёт. Да я сам себя не пойму.

— Отступать-то придётся навстречу отступающим из Украины немцам, — задумчиво бормочет начштаба, изучая карту. — Как бы не смяли. В полуокружении воевать придётся, отбиваться с двух сторон.

— Как только Львов возьмём, ситуация выровняется, — успокаиваю нервничающего начштаба. — Получится широкий «язык», который просто так не срежешь. И Павлов выбил для нас ещё одну армию. С Дальнего Востока уже едет к нам.

Слегка морщусь, начштаба тоже смотрит скептически. 1-ая Краснознамённая армия, доукомплектованная новобранцами, по словам того же Павлова фактически ополченческий сброд. Никакая это не армия, максимум на усиленный корпус тянет. Сильного в ней только громкое название — «Краснознамённая».

— Заменит наш 9-ый мехкорпус, — пользуюсь старым названием родного корпуса, сейчас он моторизованный, — до лета приведём её в порядок, а они освободят для нас мощный ударный кулак. Судя по тому, как 131-ая действовала под Белой Церковью, корпус и до Одессы может добить. Сейчас там ещё две стрелковые бригады формируется, так что будет не просто корпус, по силе они, как небольшая армия станут.

Размышляю дальше. И делюсь своими мыслями с Алексеем Гавриловичем.

— Опыт показывает, что вскрыть можно любую оборону, даже УРы. Если суметь сосредоточить пару сотен артиллерийских стволов на километр, никакие укрепления не помогут. А Дмитрий Григорич знаешь, что говорит?

Прежде чем ответить, принимаем от адъютанта ужин. Пока работали, да советовались, день незаметно заканчивается.

— А говорит он следующее, — опускаю ложку в густой борщ, — вражеская атака или наступление не считаются отбитыми, пока не уничтожены атакующие части. Принцип активной обороны.

Начинаю есть. При этом не поговоришь, но додумать никто не мешает, а после первого поделиться мыслями с товарищем.

— Отсюда удивительный вывод, что наш Устав, который мы поругиваем, получает неожиданную поддержку от боевой практики. Устав рассматривает оборону, как нежелательную, вынужденную тактику боевых действий. И делает главный упор на наступление. Разве это не поразительно? Я раньше думал, что игнорирование обороны Уставом грубая ошибка. Оказалось, нет. Презрительное отношение к обороне в Уставе поразительным образом перекликается со словами Дмитрия Григорича.

— Какими? — начштаба на короткое время перестаёт терзать котлету.

— Оборона это подготовительный этап к контрнаступлению. Форма разведки боем.

Алексей Гаврилович какое-то время не закрывает рта. Где-то в глубине глаз рождается и пробивается наверх озарение. Нечто важное доходит до него. То, что я давно понял. Постоянная оборонительная линия это пристрелянные цели. Сидит часть в обороне, ничего не делает и каждый день несёт потери. По сути, бессмысленные. Оборона имеет смысл только против обороны, примерно равных сил. Открывает артиллерия огонь с одной стороны, её тут же подавляет огонь с противоположной. Такое шаткое равновесие легко нарушить.

14 ноября, пятница, время 15:10.

Центр боевой подготовки близ Молодечно.

Борис.

— Четыре! Пять! — спрыгиваю с турника. Подтянуться больше в зимнем бушлате невозможно. Поэтому скидываю его и подхожу к трубе упора для отжиманий. Рядом ещё одна труда высотой на ладонь от земли, можно пресс качать. Что я и делаю после полусотни отжиманий.

Яша ходит рядом и насмешливо фыркает на мои потуги. Так пренебрежительно он называет мою работу над физическим развитием.

— А ты чего не упражняешься? — накидываю бушлат, продышавшись.

— Моя сила здесь, — Яков показывает пальцем в свой лоб. — Мне не нужны мускулы, чтобы быть сильным мужчиной. Вот твой отец, например, разве ему нужны спортивные рекорды?

— Рекорды не нужны, — снова примериваюсь к турнику, — но ты бы видел, что он с двухпудовой гирей вытворяет…

Скидываю бушлат и на этот раз подтягиваюсь десять раз. Почти. Насмешка в глазах друга тает. Над чем-то размышляет. Мимо проносится наш взвод курсантов, которых направляет бодрое гиканье неутомимого старлея. Последним бодро переставляет кривоватыми ногами Турок. Так прозвал нашего каракалпака народ.

— А чего тогда ты не бегаешь? — находит, к чему прицепится Яков. — Неравновномерное развитие это дисгармония. Вот представь, у тебя могучие руки, мощный плечевой пояс и торс всем на зависть. А ножки хиленькие и тоненькие… — и гнусно хихикает.

— Нельзя пока бегать, нога побаливает. Думаю, через месяц… хотя поприседать могу, — принимаюсь за приседания и нахожу, чем подъелдыкнуть Яшку.

— Ты, значит, соблюдаешь гармонию… в своём худосочном теле? Хлипкие ножки, слабые ручки, впалая грудь. Какая-то жалкая… гармония, не находишь? Кстати, говорят, какой-то… древнегреческий учёный… стал олимпийским чемпионом, у-ф-ф-ф, — приходится рвать фразы на пике усилия.

— Пифагор, — морщится Яков. — Только это не достоверно, и я в это не верю. Не может настоящий учёный победить всех в кулачном бою…

— Так он ещё и в кулачном бою чемпион⁈ — от восхищения прерываю приседания. Яков кривит лицо. Выбивается Пифагор из его теории.

— Ты знаешь, как наш старлей учит Турка таблице умножения? — меняет тему.

— Он что, и таблицы умножения не знает? — спрыгиваю с турника и снова надеваю бушлат.

— Как выяснилось. Но метод старлея мощный и крайне эффективный, — рассказывает Яков по дороге к нашему кубрику. — Сколько будет семью семь, спрашивает Гриша. Сорок семь! — бодро рапортует Турок. После этого Гриша заряжает его на отжимания или приседания. Отжался раз — выдал формулу: семью семь — сорок девять. И так сорок девять раз.

— Одна незадача, — продолжает Яков, когда я отсмеялся. — Поначалу больше восьми раз он отжаться не мог. Но на этом уровне учил таблицу на два, как раз потренировался и взялся за тройку.

Оторжавшись, на входе в барак заявляю другу:

— Вот видишь, как физические упражнения добавляют интеллектуальной мощи!

Редкий случай, когда Яков не находится с ответом. Сразу. Он его в кубрике нашёл.

— А теперь подумай, как ты объяснишь Турку, что такое функция? В математическом смысле, не бытовом?

М-да… это задачка-неберучка…

Окончание главы 9.

От автора (кому интересна тема попаданчества)

Исправить исторические ошибки, реформировать империю на пятьдесят лет раньше, спасти мир от надвигающейся катастрофы. Попаданец в императора Николая I:

https://author.today/reader/161917/1320499

Глава 10

Юг

15 ноября, суббота, время 20:35

Бронепоезд «Артемида», в десятке километров от Дрогобыча.

Рокоссовский.

— Пётр Михайлович, если всё будет хорошо или почти хорошо, нас с Алексеем Гавриловичем не будите. Гоните бронепоезд на место. Там отдохнём и закрепимся.

— Точнее сказать, сначала закрепимся, потом отдохнём, — совершенно справедливо замечает мой сменщик, генерал-лейтенант Филатов.

У нас вечерняя пересменка. Чтобы идти непрерывно, круглые сутки, мы меняемся. Меняем и авангардные части. Сначала вперёд идёт полк «А». Движется часов десять до определённого пункта, пара часов на взятие города и железнодорожной станции под контроль. И останавливается на полусуточный отдых. По пробитой им дороге их нагоняет полк «Б» и движется дальше, до следующего города.

Для того и дробимся на две смены, дневную и ночную. Немцы так не делали, это наше изобретение, которое позволяет нам делать по сто-сто пятьдесят километров в сутки. Нам это просто, я тут с 24-ой армией, у которой есть свой командующий со своим штабом.

Диверсанты работают в поте лица. Тоже посменно. Несколько часов назад отправили две роты на захват Дрогобычского НПЗ. Если удастся, моя армия отхватит куш, мы станем независимы от поставок горючего из центра.

Мы открыли новую методику захвата мелких городов. Не рекомендуется вводить в города танки. Их легко забросать гранатами или бутылками с бензином сверху. На узких улочках европейских городков и большая этажность не нужна. Не рекомендуется, но мы делаем именно так.

В городок врывается несколько танков с десантом, за ними с криками «Ура» рвётся пехота. Мои командиры и бойцы сразу заметили, что неожиданная и мощная атака с участием танков вызывает у фрицев острый приступ паники. Они начинают метаться, бегать в случайных направлениях и попадают под пули.

Но сначала въезжает несколько трофейных танков с диверсантами в немецкой форме. Их принимают за своих, а те берут под контроль мосты и другие важные точки. Находят штаб и градоначальство. Всех — на мушку. Если те успели сообщить, что в городе русские, заставляют сделать новый доклад, что в городе бои и дерзкий немногочисленный русский десант оттесняют из города и уничтожают силами гарнизона. Начальство может прислать подкрепление, его вежливо встречают и напрямую переправляют в плен.

Лежайск, Пшемысль, Самбор, другие мелкие городки, мы взяли с такой лёгкостью, что и расписывать лень. Чуть ли не быстрее, чем я рапорты Павлову слал. Да, несмотря на то, что у меня отдельный фронт, снабжение идёт через Минск. Сама операция согласовывалась… хотя чего там согласовывалась, она разрабатывалась с подачи маршала Павлова. Тогда ещё генерала. Фактически Павлов управляет всеми фронтами.

— Полковнику Белову передайте приказ: отрезать железнодорожные ветки на восток и юг от Львова, — продолжаю политику создания искусственных заторов. Так удобнее грабить немцев.

— Раньше нельзя было, — объясняю перед уходом, почему сам такую команду не отдал. Такие действия немцы давно должны были воспринимать, как предупреждение о наступлении и захвате очередного ж/д узла. А зачем их предупреждать?

Через переход между вагонами доходим с начштаба и остальными до наших кубриков. Они маленькие, но персональные, удобства общие, две точки на весь вагон.

Мы не баре, можем и вдвоём и вчетвером размещаться, как в спальных или купейных вагонах. Однако отдельные одноместные каюты сделаны из соображений безопасности. Чтобы одним снарядом сразу нескольких старших командиров или генералов не убило. Не всякий снаряд пробьёт бронестенку, но ахт-ахт возьмёт.

В Развадове мы взяли ещё четыре эшелона, на всех других станциях всего два. Половина — боеприпасы, другая половина — продовольствие и прочие припасы. Отсылать в Брест не стал. Мерецков попросил приберечь хотя бы один эшелон для его службы, остальные разрешил использовать для самоснабжения. Насколько понимаю, он хочет организовать военторг на захваченных территориях, торгуя трофеями, товарами советского производства и распространяя зону действия советского рубля.

Хм-м, мы, передовые войска отвечаем за военную экспансию, Мерецков идёт за нами и закрепляет наши боевые успехи экономическим наступлением. Зарплаты рабочим будут платиться в советских рублях, военторг обеспечит товарами эти рубли. До тридцати пяти процентов продукции всех заводов нам разрешено забирать в качестве налога. Остальное они могут продать за советскую валюту. Хождение чужих денег, немецких рейхсмарок и польских злотых, не запрещается только в частном порядке. Официальная торговля на них тоже не запрещается, просто не рекомендуется. Мерецков считает, что она сама отомрёт.

Раздеваюсь и разбираю постель. С удовольствием укладываюсь, простыни и прочие пододеяльники дышат свежестью.

Примерно в середине ночи ненадолго просыпаюсь от того, что «Артемида», лязгнув сцепками, мягко трогается с места. Поняв, что осторожное движение начинается в нужном направлении, усмехаюсь. Это значит, что всё в порядке. Засыпаю снова.

16 ноября, воскресенье, время 05:50

Окраина Дрогобыча. НПЗ.

Рокоссовский.

Хмыкаю и не могу сдержать улыбку. Вот оно! Длинные ряды стальных бочек с бензином, стоящие друг на друге в три этажа. Мы всё-таки дорвались! Диверсанты сделали всё в лучшем виде.

— Алексей Гаврилович, надо срочно организовать вывоз топлива.

— Куда?

— Куда угодно, лишь бы не хранить в одном месте. Разбомбить могут в любой момент. Мы авиацию ещё не подтянули, сеть ВНОС не организовали…

Начштаба быстро уходит. Ему сейчас будет чем заняться. Люди есть, машины надо реквизировать, — трудностей в этом не вижу, немецкая администрация есть везде и везде есть автомобили, — и подобрать места для скрытного складирования. Если не найдутся машины, можно и на телегах.

246-ая дивизия 71-го корпуса ещё не подошла. У них-то всё есть. Меня беспокоит то, что мы всё сметаем на простую нитку, но таковы издержки скорости. Нет времени на прочные швы. Проскакиваем по узкому шатающемуся бревну над грозной горной речкой. Очень мы сейчас уязвимы для удара. И спасает нас то, что ударить нас нечем. Но если мы ошиблись, то даже относительно небольшие силы могут доставить нам массу сложностей.

— Вы большой молодец, товарищ старший лейтенант, — слегка скашиваю взгляд в сторону невысокого и жилистого командира диверсантов. С льдистыми голубыми глазами профессионального душегуба.

— Лейтенант, товарищ генерал, — поправляет диверсант.

— Мне виднее, товарищ старший лейтенант. Иди, делай представление на весь личный состав. Всем — медаль «За отвагу», если есть такая — «За боевые заслуги». И наоборот. Особо отличившимся — «Красную звезду». Тебе и второму ротному — «Красное знамя». За такое вам можно и Героя дать, но это такая длинная история…

— Служу Советскому Союзу! — на мгновенье свежеиспечённый старший лейтенант принимает стойку «смирно» и козыряет так лихо, что успеваю зафиксировать только уже замершую у головы руку.

— Вольно! — машу рукой в его сторону. Иду наружу, надо посмотреть, в какие точки начштаба наметил вывоз топлива.

15 ноября, суббота, время 09:05

Минск, штаб Западного фронта.

Военный совет фронта.

— О какой, нахрен, социалистической законности ты мне тут далдычишь⁉ — от хлопка ладонью в сердцах и моего громыхающего гласа присутствующие дёргаются и замирают. Цанава багровеет.

— Почему вы не печётесь о законности на допросах⁈ — мне не удаётся унять вырвавшегося и разбушевавшегося джина ярости. — Считаете, советскому генералу можно в морду насовать, а врагу советской власти нет⁈ Политесы вокруг него будете крутить?

Кровеносная система Цанавы давно не испытывала таких перегрузок. То краснеет, то бледнеет. Знает кошка, чьё сало слопала. Медленно вдыхаю-выдыхаю несколько раз. Бешенство, получившее выход, ослабевает.

— От кого-кого, а от тебя, Лаврентий Фомич, такой мягкотелости не ожидал. Короче, ты всяко под приказом, и получишь в письменном виде то, что я тебе скажу…

Выглянувшее из-за тучек солнце приветствует меня вспыхнувшим за окном городским ланшафтом. Наши окна на юго-запад смотрят.

— Пойманные на месте преступления саботажники, вредители, диверсанты, тем более с оружием в руках, должны немедленно подвергаться ускоренной процедуре разбора дела полевым трибуналом. Приговорённых к высшей мере вешать публично при максимальном скоплении местного населения. В случае невозможности или затруднений при задержании и аресте означенных лиц военнослужащим РККА и НКВД предписывается применять оружие на поражение. Отдельно указать, что рекомендуется стрельба по ногам, как мера чрезвычайного задержания.

Немного подумав, добавляю:

— Отдельно пояснение командирам НКВД всех уровней: священников униатской церкви заранее считать вражескими агентами.

Мы обсуждаем политику военной администрации на освобождённых, — читай, захваченных, — территориях Западной Украины и Польши. Неожиданно сталкиваюсь с противодействием со стороны многих. Присутствующие делятся на две партии, большей части фиолетово (Арсеньевич иногда подсовывает цветистые определения), меньшая часть — против. Фоминых не поддерживает моих предложений и Цанава вдруг что-то вякает.

Конечно, нехорошо, что не сдержался, зато все как-то в себя приходят. Грешу на маршальские звёзды, как будто мой авторитет ими сильно подкрепляется. Забавно. По одёжке встречают даже те, кто давно меня знает. Сказывается признание заслуг Москвой?

— Я всего лишь хотел сказать, Дмитрий Григорич, — осторожно произносит Фоминых, — что политика наших властей на освобожденных территориях должна быть продуманной и тонкой…

Отступает комиссар, отступает. Поначалу-то стеной встал, нельзя, дескать, так.

— Политика может быть тонкой, толстой или любой другой, — надо окончательно ставить его на место, — но она должна основываться на реальном положении дел. А реальность такова: поляки ненавидят немцев и одновременно — нас. Неизвестно ещё, кого больше. Про войну двадцатого года забыли что ли? Они и дальше вели себя не лучше. Оттяпали от Литвы Виленский край, от Чехословакии — Тешинскую область, блокировали Данциг. Со всеми соседями перессорились…

— Тем более… — Фоминых затыкается от моего запрещающего жеста.

— Наши люди советскую власть любят и уважают. Поляки и западенцы, галичане, ненавидят. Мы можем сделать так, чтобы они боялись. Любви мы не добьёмся.

— Но украинцы тоже наши люди, — всё-таки ставит помеху комиссар. Все остальные напряжённо следят за нашей перепалкой.

— Когда говорим о западных украинцах, слово «наши» надо заключать в большие и жирные кавычки, товарищ корпусной комиссар.

Обращение по званию, а не по имени, это тоже посыл. Давно все это понимают. На того же Цанаву наорал, но обратился по имени-отчеству. Поэтому тот прекрасно понимает, что это всего лишь рабочий момент. Ещё хвалю себя за то, что притормозил присвоение очередного звания Фоминых. Пусть побудет ещё в звании корпусного, а не армейского комиссара. Хватит с него.

— Вы, товарищ корпусной комиссар, предлагаете цацкаться с теми, кто встречал гитлеровцев цветами. С теми, кто устроил массовые убийства евреев. Погромы, грабежи. Причём в тот короткий период, когда наши войска ушли, а немецкие ещё не пришли. Их никто не заставлял, не побуждал это делать. Охотно стали служить гитлеровцам, пошли в полицию, военизированные формирования. Вы их предлагаете считать нашими, товарищ корпусной комиссар?

И взгляд мой становится обвиняющим. Цанава тоже смотрит на комиссара не ласково, вот что интересно. Переобулся? Будем считать, что я его переубедил. Комиссар тем временем слегка белеет.

— Откуда вы знаете, товарищ маршал? — так же осторожно интересуется глава белорусских коммунистов.

— У нас военнопленных очень много, товарищ Пономаренко, — отвечаю, не глядя, лишь слегка склонив голову. — В том числе, с юга. Некоторых ещё летом Рокоссовский захватил. Начитался я их показаний, вернее сводок особого отдела.

— Среди тонких моментов есть ещё вот такой. Поляки немцев ненавидят. Об этом же все знают, так? — дожидаюсь согласных кивков. — Но вы когда-нибудь слышали о польских партизанах, которые всячески вредят немцам? О восстаниях против немецких оккупационных властей? О массовых актах саботажа и диверсий? Нет? Я тоже не слышал, и разведке нашей ничего такого не известно. А почему?

В ответ нарушает всеобщее молчание опять комиссар.

— Может, мы просто не знаем о таком?

— О крупных диверсиях мы бы узнали. Нет. Поляки и все прочие чехи легли под немцев. У нас есть даже военнопленные вермахта, этнические поляки. Но почему они легли? А потому что за столетия европейской истории привыкли к жёсткому стилю управления. Другой они просто не воспримут. Нам придётся управлять ими жёстко. К советскому военнослужащему, даже простому советскому гражданину они должны относиться, как к человеку с более высоким социальным статусом. А уж бойцов НКВД должны бояться, как огня.

Это я мягко про статус выразился. А то припишут какой-нибудь шовинизм.

— Поэтому любой косой взгляд, тем более, ругань в адрес наших военнослужащих должен восприниматься, как вражеский выпад. Со всеми вытекающими.

О том, что планирую дать право ареста в таких случаях любому рядовому, пока умолчу. Как умолчу и о том, что планирую сделать со Львовом. И окрестностями. Об этом отдельно с Цанавой побеседую. Но и ему всего не скажу.

После обеда Военный совет сменяется работой штаба. Надо целый ряд решений принять.

Приказ № 1339 от 15 ноября 1941 года

Командующему ВВС Западного фронта генерал-лейтенанту Копцу И. И.

1. Отозвать 10-ую смешанную дивизию с Украинского фронта. Вернуть её под оперативное управление 4-ой армии.

2. Передать под командование Украинского фронта 43-ую истребительную авиадивизию.

Командиру 43-ой авиадивизии генерал-майору авиации Захарову Г. Н.

— По согласованию с командованием Украинского фронта передислоцировать авиадивизию в зону боевых действий Украинского фронта.

Командующему 1-ой воздушной армии генерал-лейтенанту авиации Рычагову П. В.

1. Временно откомандировать в распоряжение Украинского фронта 202-ую истребительно-штурмовую авиадивизию. Дислокацию осуществить по согласованию с командованием фронта.

2. В течение месяца сформировать и отправить Украинскому фронту полк ночных бомбардировщиков.

Рокоссовский у меня большой молодец. Чую сердцем, дай ему ещё армию, он через неделю до Одессы дойдёт. Или в Румынию вторгнется. Не знаю, получится ли у него взять Дрогобычский НПЗ целеньким. Но если что, добычу нефти можно возобновить, а завод восстановить. И у него, — а может быть, и у нас, — появится собственный источник горючего. Хорошо бы…

15 ноября, суббота, время 19:35

Минск, квартира Павловых.

Всё-таки как здорово, когда все дома. И жена, и Борька с Адочкой, и даже Яшка. Взрыв эйфории от встречи вечером 8-го числа прошёл, но отголоски ещё чувствуются, как свежесть солнечного дня после освежающего ливня.

Парадоксальным образом все дружно чувствуем убаюкивающую размеренность счастливой мирной жизни. Ада ходит в школу и радуется общению с одноклассниками, Борис с Яковым вкушают прелести преподавательской деятельности. Шура восстановила контакты с подругами.

Радостно привычно Адочка сначала вешается на шею Борису, когда он приезжает на выходные после обеда, потом на меня. Затем дружной толпой ужинаем тем, что наколдовала Шура из пайка, трофейной генеральской доли, щедрот Военторга и обычных магазинов. Кстати, минские магазины работают уверенно и спокойно. Волна суетливого ажиотажа после их открытия быстро спала, ассортимент растёт постоянно. Иногда появляется что-то трофейное, хотя вроде бы им ничего такого не положено. Мерецков как-то пояснил, что он не препятствует бартеру с гражданской торговой сетью, когда они предлагают что-то ходовое. Например, свежесолёное сало, которое расходится на ура. А сеть Военторга, — сказал Кирилл Афанасьевич, — пока слабовата. Особенно в большом Минске. Поэтому не только не препятствует, но изредка намеренно сбрасывает туда излишки.

— Пап, а ты нас ещё хотя бы разочек возьмёшь с собой? — в голосе Борьки потаённая надежда. Яков тоже напряжённо прислушивается, на вилке в замершей руке шпротина. Подсел наш гость на трофейные шпроты родом из Португалии. Я вот в них ничего не нахожу. Из всего трофейного мне только пиво «Баварское» полюбилось. То, что делается в Белоруссии.

— Может и придётся взять, — пожимаю плечами и реагирую на осуждающий взгляд жены. — Что ты на меня так смотришь? Борька на земле был ранен, а не в воздухе. На моём ТБ им ничего не угрожает. Никто нас там не достанет и звено истребителей всегда охраняет.

Шура молчит, но так, упрямо молчит. Так умеют делать только женщины и кошки. Довольный Борька снова принимается за котлету. Потом начинает весело подъелдыкивать друга.

— Ты опять все шпроты сожрал в одну харю⁈ — «поражается» Борька, хотя все остальные и он, в том числе, только изредка их пробуют, как некую экзотику. Наши люди почему-то рыбные консервы в любом виде не уважают. Однако Яков почему-то воспринимает претензию всерьёз. Или так натурально играет, кто их разберёт. Шура точно верит и тут же заступается.

— Если тебе надо, ещё открою…

— Не надо, — отмахивается Борис, чем сразу себя выдаёт. — Я из принципа.

— Если из принципа, то только ради Яшки и ставим эту ерунду на стол, — присоединяюсь к защите гостя.

Борька смотрит «осуждающе», хоть бы ты, пап, подыграл. А я и подыграл, обозвав заморский деликатес ерундой, — тоже отвечаю взглядом. Э-э-х! Как хорошо дома-то!

После чаепития недолго сидим в гостиной.

— Ты в университет-то готовишься? — нацеливаю Бориса в МГУ, а потом неплохо бы ему в Белорусском обосноваться. Глядишь, со временем и ректором станет. А что? Тоже генеральская должность.

— Понемногу, — отвечает сын.

— Он на приличном уровне математику и физику знает, — комментирует Яков. — Не без пробелов, но мы их заполняем. А что, Дмитрий Григорич, думаете, к сентябрю будущего года нам тут делать будет нечего?

— К будущему сентябрю нам даже с Японией будет нечего делать, — решаю, что имею право на небольшой прогноз. — Скоро мы уничтожим все немецкие войска, которые вторглись в страну.

— Всех до одного? — восторгается Адочка, что уже расставляет на доске шашечки.

— Небольшая часть может вырваться, — пренебрежительно хмыкаю. — Но пока будут зализывать раны… я даже сам не знаю, что бы делал на месте Гитлера. Сдаваться он точно не станет.

Затем парни уходят в свою комнату. Борька великодушно предоставил свою кровать Якову, а сам устроился на тахте. Пусть Яшка чувствует себя, как дома, — заявил он нам, — а я даже на полу у себя дома.

Они уходят, а я спустя четверть часа проигрываю дочке в её любимые уголки. Почти не напрягаясь, проигрываю. Растёт Ада в мастерстве игры. Мой-то разум по инерции продолжает крутить фронтовые дела.

Как только Рокоссовский захватит Львовский треугольник, расширяться ему можно будет. Но немного. По большей части ему предстоит обжиться, закрепиться, обкатать оккупационную политику. А далее следует устроить прилегающим районам, вплоть до Румынии, воздушный террор. Такого уровня, чтобы за каждый эшелон, дошедший до адресата, немецкое командование орден давало. Арсеньевич внутри меня, или я сам внутренне, мстительно хихикает. Мы переведём врагов в режим массового героизма, как им удалось сделать это с нами во времени или мире Арсеньевича. Затем посмотрим, как долго они выдержат под постоянными изматывающими душу бомбёжками и потоком нерадостных новостей с фронта. Мы вобьём их в каменный век.

Румыны и прочие чехи сломаются быстро, Германия начнёт терять сателлитов и стремительно слабеть. Тот же Плоешти даёт тридцать процентов горючего вермахту. Прага — тридцать процентов разных вооружений. Мы не просто лишим Германию тридцати процентов во всех местах, мы заберём их себе.

— Папа, ты опять проиграл! — радостно объявляет Адочка.

— Да как ты смеешь, негодница? — громко «возмущаюсь». — Я же маршал! Мне сам Гитлер проигрывает!

Потом хватаю восторженно визжащую дочку и начинаю мять и щекотать.

18 ноября, вторник, время 06:45

Восточная окраина Львова.

Подъехавшая к въездному посту вроде бы немецкая, судя по форме, опознавательным знакам и виду машин, танковая рота при поддержке пехоты неожиданно для заставы начинает их разоружать и сбивать в кучу.

— Шнелля! Шнелля! — бодро покрикивает гауптман-танкист.

Из приблизившихся по сигналу гауптмана грузвиков высыпают солдаты в советской форме, меняют состав заставы на противоположный. Танковая колонна с солдатами в форме вермахта на бортах въезжает в предместье. За несколько километров от поста показывается огромная колонна техники, накатывающаяся на город (9-ый мехкорпус). Захват Львова начался именно перед рассветом, именно с восточной стороны, где ещё вчера никаких советских войск не было.

Войска, взявшие Львов в полуокружение, тоже начинают осторожное, но неумолимое движение. Украинский фронт не просто берёт город за горло, но и втыкает пику в спину. Как немецкий транспортный узел и опорный пункт Львов прекращает своё существование.

Интенсивная стрельба начинается только через полчаса и быстро стихает после выстрелов из танковых орудий.

Ещё через час в город входят подразделения НКВД.

Разумеется, КПП на въезде в город их пропускает.

— Мне кажется или нет, что все эти ребята — евреи? — задумчиво спрашивает рядовой зрелого возраста более молодого сержанта.

— Может, все, может, не все, — флегматично ответствует сержант.

Время 08:10.

— Ты гляди, какие упорные, — вполне по-русски и уже одетый в советскую форму говорит давешний гауптман, комментируя отчаянную оборону казарм полицейским батальоном.

Один за другим к казармам подъезжают немецкие танки уже с красными звёздами и начинают методично и безнаказанно, — у полицейских нет артиллерии, бояться нечего, — превращать казармы в развалины.

После прекращения сопротивления пехота вытаскивает немногочисленных раненых украинцев. Жёстко и сноровисто им оказывают первую медицинскую помощь. Затем сдают подошедшим бойцам НКВД, которые со злорадными ухмылками на семитских лицах, укладывают их в грузовики и отвозят в местную тюрьму. Работы им предстоит много, но никого подгонять не придётся.

Весь день еврейский полк, бывший ополченческий, а ныне спецполк НКВД, переформированный и переброшенный из Луцка, занимается зачисткой города и массовыми арестами. Первым делом берут под контроль фотоателье и собирают с пленных немцев фотографии, сделанные здесь за время оккупации. Уверенность в безнаказанности часто очень зло шутит над преступниками.

Вечером во Львов прибывает прикомандированная Цанавой следственная группа НКВД. Из Каунаса. А утром следующего дня у зданий тюрьмы и управления НКВД собирается стихийная толпа, требующая выдачи оставшихся в живых полицейских.

Время 18:05.

Рокоссовский.

«Артемида» прибыла прямо на львовский вокзал с пушками и пулемётами наготове, но стрелять не пришлось. И как говорится, война войной, а ужин по распорядку. Дела, конечно, обсуждаем.

— Какие общие потери при взятии города, Алексей Гаврилович, — с аппетитом уминаю гороховую кашу с тушёнкой из консерв. Уже не разбираю, наша или немецкая. В Белоруссии тоже заработал консервный завод, и в армию пошла доморощенная тушёнка.

— Тридцать один человек убитыми и ранеными, — начштаба отвечает мгновенно. — Это всех. По большей части потери среди НКВД. Им приходится по всем щелям вражин выковыривать.

Взять город оказалось легко, думаю про себя. Настоящая работа начинается потом. Нудная и кропотливая. Население надо приводить в чувство, организовать поставки продовольствия. Для этого открывать магазины Военторга. Только сейчас оценил гениальность задумки Павлова. За Военторгом тянется вся торговая сеть. В магазины чуть позже пойдёт посуда, инструмент, другая хозяйственная мелочь. Продовольствие тоже будет поставляться. И всё продаётся исключительно за советские деньги.

Крестьяне могут тоже на рынках продать своё. Если что осталось после немцев. Пока про них можно забыть, так Павлов порекомендовал. Вроде не хорошо, зато легче, когда ещё о них думать не надо. Сами как-то выкрутятся, сказал Дмитрий Григорич. При немцах как-то выживали, выживут и сейчас.

Найдут возможность. Кто-то в администрации будет работать, кто-то может в Красную Армию записаться, если мужчина и не старый. Военные за постой будут платить, это тоже надо организовать.

— Давай-ка издадим приказ под контроль политработников. Насчёт половых преступлений и вообще интимных отношений военных с гражданскими женщинами. Нам только эпидемии венерических заболеваний не хватало.

19 ноября, среда, время 09:10

Львов. Бронепоезд «Артемида».

Рокоссовский.

Поднялись мы спокойно, позавтракали, поработали и получаем срочное сообщение. Курьером. Радиосвязь в гарнизоне пока не отладили, и телефонная сеть работает неустойчиво.

— Товарищ генерал-лейтенант! — сержант браво бросает руку под козырёк. Таким же жестом не отвечаю, голова не покрыта.

— В городе беспорядки!

— Что⁈ Восстание? Выступления против Советской власти? — сразу мелькает мысль «Ах, как прав был Павлов!». — Подавить силой!

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант! У тюрьмы и управления НКВД собралась толпа местных жителей, требуют выдачи пленных полицейских и немецких солдат.

— Х-м-м… слушай мой команду, товарищ сержант. Возвращайся и объяви народу, что сейчас прибудет командующий фронтом. Там оцепление есть? Тогда командир оцепления пусть объявит.

Выезд командующего дело непростое. С платформ сгоняют броневик и грузовик. Фыркая моторами, они объезжают здание вокзала. Я с адъютантом и взводом охраной проходим через пустое здание. Гражданское сообщение прервано, его и при немцах почти не было.

Через десять минут мы у львовской тюрьмы. Чей-то бывший замок, толстые стены с бойницами, башенки. У входа, ограждённого цепью вооружённых бойцов, волнуется толпа. Навскидку, в основном, состоящая из евреев.

Мой взвод быстро спешивается и формирует второе оцепление, оттеснив толпу подальше. Хотел влезть на броневик, адъютант не позволяет.

— Товарищ генерал, очень лакомой мишенью станете.

И то верно. Иду к крыльцу.

— Тихо, граждане! — толпа, примерно в тысячу человек, притихает не только от зычной команды капитана НКВД на крыльце, но и от моего появления.

— Мне правильно доложили, что они хотят расправы над полицейскими? — на мой вопрос после приветствия капитан госбезопасности отвечает утвердительно. Начинаю реализовывать идею, пришедшую в голову по дороге.

— Граждане! — начинаю толкать речь. — Я — командующий Украинским фронтом, освободившим город от немецко-фашистких захватчиков. Генерал-лейтенант Рокоссовский. Скажу сразу, мы никакого самосуда не позволим. Советская власть в моём лице и работников НКВД такого не допустит. Но вы пришли сюда не зря. У нас есть несколько человек из разгромленного полицейского батальона. Остальные уничтожены в ходе боя. Можете сами сходить на развалины их казарм и убедиться в этом.

Толпа начинает слегка гудеть. Перебрасываются словами и ждут, что скажу дальше.

— Все задержанные предстанут перед полевым трибуналом, и каждый получит справедливый приговор. Но раз вы пришли сами, то просим вас помочь следствию…

Поворачиваюсь к капитану, кратко советуюсь.

— Да, это будет просто здорово, товарищ генерал-лейтенант, — напряжённость на лице капитана исчезает, его озаряет улыбка. Толпа напряжённо ждёт.

— Сейчас работники НКВД будут выводить задержанных по одному, — на самом деле, кого-то и выносить придётся из тюремного лазарета. — Если кого-то из них опознаете, как участника бесчинств и преступлений, оставьте работникам следствия свои адреса и имена. Вас вызовут повесткой для дачи обвинительных показаний. Сейчас выстройтесь, пожалуйста, полукругом. Те, кто выше ростом, сзади. Кто пониже, впереди. Если кто-то кого-то узнает, поднимайте руку, выходите и записывайтесь у работника НКВД.

Работа закипает. Тем временем прибывает ещё одна рота НКВД. Те переходят в беседах с гражданскими на идиш в дикой смеси с русским. Народ успокаивается окончательно. Еврей с евреем может поспорить, но понять всегда поймёт.

— Внимание, граждане! — обращается наблюдающий за процессом капитан. — За время оккупации преступления могли совершать не только изменники, сотрудничавшие с гитлеровцами, но и обычные гражданские. Если кому-то что-то известно о таком, пишите заявления.

— Только помните, что клевета тоже преследуется по закону. Поэтому пишите только правду и о том, чему сами были свидетелями! — это я уже добавляю. А то знаю некоторых…

— Запросто могут начать личные счёты сводить, — негромко говорю понимающе улыбающемуся капитану. По этой улыбке догадываюсь, что мою историю со следствием он знает.

Разок пришлось напрячься охране, когда вынесли одного тяжелораненого. Кое-как защитили мерзавца, только кто-то успел плюнуть ему в лицо. Заплёванного унесли, а к столику энкавэдэшника выстроился изрядный хвост человек в восемьдесят. Живых полицейских оказалось меньше двадцати человек, некоторые от ран умерли уже здесь, так что процедура стихийного опознания проходит быстро. Успокоенные люди начинают расходиться. И мне пора делами заняться. Другими. Это тоже важное, но есть и другие, не менее важные.

— Спасибо за помощь, товарищ генерал-лейтенант, — говорит на прощание капитан. Неверов его фамилия, так он представился. Очень подходящая фамилия для следователя…

«Артемида», штабной вагон.

Время 19:00.

— Константин Константинович, — ровно сообщает начштаба, — в городе начались массовые аресты.

— Да? Пусть арестовывают. Все приговоры всё равно нам утверждать. Передай НКВД пожелание, пусть виселицы готовят…

Почему-то эта новость мне аппетита не портит. К ужину приступаю с удовольствием.

Окончание главы 10.

От автора.

Для тех, кто читает «Колонисты Пандоры»: https://author.today/work/280351

вышла вторая часть: https://author.today/work/328678

Глава 11

Север

Справка из реальной истории.

21 армия

Сформирована в июне 1941 года на базе управления и войск Приволжского военного округа. Командующий — генерал-лейтенант Василий Филиппович Герасименко, начштаба — генерал-майор Василий Николаевич Гордов. Накануне войны с Германией начата переброска 21-й армии в район Гомеля.

25 июня 1941 года включена в состав группы армий Резерва РГК (в её составе перечислены 66-й, 63-й, 45-й, 30-й и 33-й стрелковые корпуса, всего 14 стрелковых дивизий).

2 июля Ставка Главного Командования передаёт войска Группы армий Резерва Главного Командования (20, 21 и 22-я армии) и 19-ю армию (9 дивизий) в состав Западного фронта, то есть в Действующую армию (ЦАМО, ф. 108, оп. 2425, д.27, л. 282).

ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВГК ВОЕННЫМ СОВЕТАМ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО, ЮГО-ЗАПАДНОГО И УКРАИНСКОГО ФРОНТОВ, ЗАМНАРКОМА ОБОРОНЫ МАРШАЛУ Д. Г. ПАВЛОВУ, ЧЛЕНАМ СТАВКИ ВГК В. М. МОЛОТОВУ И К. Е. ВОРОШИЛОВУ ОБ УСИЛЕНИИ ЗАПАДНОГО, ЮГО-ЗАПАДНОГО И СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ФРОНТОВ.

№ 002081 04 ноября 1941 г. 17.10

С целью усиления войск Западного направления

Ставка Верховного Главнокомандования п р и к а з ы в а е т:

1. Передать в распоряжение Северо-Западного фронта 21-ую армию из состава Резерва Главнокомандования. Место дислокации — к востоку от г. Паневежис.

2. Передать в распоряжение Юго–Западного фронта 16-ую армию из состава Резерва Главнокомандования. Место дислокации на усмотрение командования фронтом в районе г. Кривой Рог.

3. Передать в распоряжение Украинского фронта 19-ую армию из состава Резерва Главнокомандования. Место дислокации — по линии Житомир-Ровно.

4. Командующему Западным и Северо-Западным фронтами маршалу Павлову:

Обеспечить замыкание Курляндского котла по линии Рига-Паневежис-Рассеняй-Клайпеда.

5. Командующему Юго-Западным фронтом генералу армии Жукову подготовить наступление на город Николаев.

7. Получение подтвердить.

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ

И. СТАЛИН

Б. ШАПОШНИКОВ

№ 002081

Доложено по телефону т. Сталину и им утверждено.

Б. ШАПОШНИКОВ

17 ноября, понедельник, время 10:05

Штаб 167-ой стрелковой дивизии (21-ая армия).

35 км к юго-востоку от Паневежиса, на берегу речушки Нявежис.

Мы не спали, пока Рокки шуровал на Западной Украине и польских территориях. Амбициозные предвоенные планы удара в направлении Люблина он исполнил с легкостью опытного палача, обезглавливающего очередную жертву.

Мы не спали. Ставка распечатала кубышку резервных армий, как я и просил. И дополнительно усилила все западные фронты. Всем сёстрам — по армии. Кроме старшей сестры, моего фронта. Мы и так локтями друг друга толкаем.

Хрен бы без соли я бы дал вместо ещё одной армии Жукову, но просто не успел закрыть краник. Решение Ставки меня опередило. Вовсе не по скупости, а токмо ради того, чтобы заставить этого жука шевелиться. А то привык бездумно палить ресурсы в расчёте на то, что Москва даст ещё больше.

Дать армию северянам, оправдано в высочайшей степени. 8-ая армия соединение мощное, шесть стрелковых дивизий, танковая бригада, два полка ВВС. Плюс 21-ый мехкорпус, серьёзно усиленный и переформатированный. Две моторизованные дивизии, бывшие танковые, плюс стрелковая дивизия. С начала войны все части доукомплектованы полностью и личным составом и техникой.

Ещё у командования фронтом есть три стрелковые дивизии в резерве. Перед войной у Кузнецова, конечно, войск было больше. Но 11-ую армию уничтожили почти в ноль. Я забрал у него только одну недобитую дивизию. Недоформированную 27-ую армию немцы тоже распылили. Чтобы не возиться с ней, её остатки влили в 8-ую армию. По сути дела, Кузнецов не комфронта, а командарм. Всего одна армия у него, пусть и мощная.

— Нарисовали, товарищ капитан? — пропустив мимо ушей «так точно, товарищ маршал», рассматриваю корявенький рисунок на двойном тетрадном листке.

Оборонительная линия пятой роты, вот что скрывается за кривоватым рисунком. Капитан слишком весомое звание для подразделения, прибывшего на фронт чуть ли не вчера. Значит, из запасников или из какого-то военкомата прибыл. Возраст соответствующий, под сорок.

— Замечательно, — от моей улыбки присутствующий здесь командарм и его начштаба напрягаются. В предчувствии. Генерал-лейтенант Богданов скалится волком. Во взгляде читается «мало вас учили, палкой по заднему месту».

— Оборонительная линия всего одна? — ласково смотрю на капитана. Тот глядит недоумевающе.

— Товарищ маршал, у меня всего рота.

Смотрю на него долго-долго, затем перевожу взгляд на комдива-167, на командарма.

— Это не он виноват, товарищ генерал-лейтенант (Василий Филиппович Герасименко, командующий 21-ой армией). Это вы виноваты. И вы, — поворачиваюсь к комдиву-167.

— Вы виноваты в том, что подчинённые вам командиры воевать не умеют. Директиву наркомата №117 вы, видимо, тоже не открывали. Или, как художественную книгу, прочитали и тут же забыли.

— Иван Саныч, — с огромной надеждой смотрю на Богданова, бывшего пограничника, ставящего сейчас на уши весь Севзапфронт. Мой, так сказать, эмиссар и проводник моей железной воли.

— Займись ими, как следует. Чтобы из задниц дым шёл, как из паровозной трубы.

Надо что-то делать с этой директивой. Кладут на неё свои тупые и ржавые болты все, кому не лень. Кое-что мне у них нравится, это как они штаб организовали. Недалеко от края леса ещё под деревьями небольшая низинка. Укрепили стены, как в ДЗОТе, накатили сверху толстых брёвен, набросили брезент. Крыша двускатная, но с очень тупым углом при вершине. На брезент — слой грунта. На него ещё два слоя брёвен и жердей.

Воспользовались морозами, крепёж усилили поливом воды на слой снега. Один только снежно-ледяной слой — полметра. Пожалуй, прямое попадание 150-миллиметрового снаряда выдержит. Внутри четыре отсека. Один — предбанник, сени, в середине строения. Второй — собственно штаб, третий заняли связисты. Мы в четвёртом, у комдива. Отсюда есть отдельный аварийный выход.

Не поленился, внимательно выслушал зампотыла дивизии. Кстати, они ещё не получили мобильные лесопилки от моего Васильева, который уже начал их штамповать. Не успели.

— Раз я здесь, то прямо сейчас и проведём командно-штабные учения, — склоняюсь над картой, расстелённой на большом прямоугольном столе. Остальные группируются вокруг. Рядом с собой ставлю капитана, ему сейчас отдуваться больше всех.

— Вводная такая, товарищ капитан. Вот с этого места ближе к стыку с соседями на левом фланге вас атакуют немцы. Пять танков, из которых два Т-IV, и батальон пехоты…

Рубеж, с которого начинается атака, выбрал в полутора километрах от расположения роты. От соседей их прикрывает рощица. Направление атаки не точно в центр обороны, есть смещение на левый фланг.

— Ваши действия, товарищ капитан, — требовательно смотрю на ротного. Его генералы вокруг напрягаются. Наверняка думают: только попробуй, облажайся!

— Доложу комполка о начале немецкой атаки и силах, с которыми они её проводят…

— Правильно, — одобряю кивком и лёгкой усмешкой. Капитан обнаруживает знания, которые должны быть у каждого сержанта и даже рядового. Немедленно доложить по команде наверх.

— Вы получили донесение об атаке, ваши действия? — обращаюсь к комдиву-167 (генерал-майор Раковский Василий Степанович). Тот встрепенулся с каким-то недоумением. Он что, думал, что маршал будет одного мелкого капитанишку трясти?

— К-х-м, — кхмыкая, генерал как бы ищет основание для паузы. В конце концов, находится.

— У меня здесь гаубичная батарея стоит, — водит пальцем и останавливает в нужной точке на карте. На моё поощряющее «Так» продолжает:

— Дам команду на артиллерийский удар по атакующим.

— Давайте, — демонстративно смотрю на часы. — Время пошло.

Недопустимо долго, на мой взыскательный взгляд, не менее минуты, комдив затратил на высматривание координат. Надо отдать должное связистам, когда генерал был готов, лейтенант-связист протянул ему трубку. Ну, хоть со связью у них всё в порядке.

— Изготовиться к стрельбе по координатам… по готовности доложить, — отдаёт команду генерал.

— А трубку зачем положили? — ласково интересуюсь я. — Думаете, они полчаса будут пушки нацеливать?

Раковский багровеет, тянет руку, но я останавливаю.

— Теперь не надо их дёргать. Будем ждать, — опять смотрю на часы.

Командно-штабные игры замечательны тем, что другие линии развития боя можем «поставить на паузу», что, разумеется, в реальности невозможно.

— Не плохо, — комментирую результат, когда артиллерийский комбат докладывает о готовности. — Всего две минуты затратил. Проверим. Обращаюсь к полковнику, начальнику артиллерии:

— Посмотрите, товарищ полковник, попадут ли снаряды в указанную точку? Не забудьте учесть силу и направление ветра, — разницу по высоте можно не учитывать, вижу по карте, что она порядка нескольких метров.

Почему-то при упоминании ветра полковник слегка спадает с лица. Зря. Жаль моего Яшки нет со мной, но за физиономиями присутствующих смотрю внимательно. Оцениваю расстояние от предполагаемой точки поражения до позиций роты.

— Предупредите роту о пристрелочной стрельбе. Ротному наблюдать. Батарея пусть сделает один выстрел, ротному доложить о результатах.

На всё про всё уходит двенадцать минут. Неплохо вообще-то. Линии управления работают, уже хорошо. А вот выстрел не очень. Не зря полковник сбледнул.

— Где-то метров на четыреста в сторону вы промахнулись, товарищ полковник, — благожелательно и ласково смотрю на не знающего куда спрятать глаза артначальника.

— Итак, товарищ капитан, мы выяснили, что ждать артподдержку бесполезно. Смотрите, — обращаюсь к карте, — артиллерийский удар нанесён по этой точке. Причём с опозданием в три минуты. За минуту танк и пехота преодолеют не меньше трёхсот метров…

Здесь мой Кирилл Арсеньевич хмыкает и даёт картинку. В школьном детстве спортом мой подселенец-пенсионер занимался. Картинка элементарная, физкультурник скептически оглашает результаты. Пятьдесят, пятьдесят пять секунд — результат забега на триста метров. Не взрослые, конечно, семиклассники, но ведь без амуниции и оружия, и не в сапогах, а в кедах.

«Когда сзади тебя рвутся снаряды и мины, все рекорды побьёшь», — хмыкаю в ответ. К тому же танков это не касается, а пехота уж как-нибудь их догонит.

— За три минуты дистанция с изначальных полутора километров сократится до полукилометра. Ваши действия? Откроете огонь или подпустите поближе.

— Подпущу ближе. Метров на триста-триста пятьдесят, — капитан слегка напрягается от собственной дерзости.

— Да? — сильно я сомневаюсь, что необстрелянный личный состав будет действовать так хладнокровно. — Хорошо. Продолжаю играть за немцев.

Вытаскиваю коробок спичек, ломаю несколько штук. Половинка с головкой изображает Т-IV, без головки — лёгкий танк. «Танки» приближаются к позициям роты.

— Открываю артиллерийский огонь, — открывает рот капитан, когда «танки» сокращают расстояние до трёхсот метров.

— Какой результат ожидаете?

— Вот эти танки подбиты, — капитан указывает на Т-IV.

— Каким образом? — мне действительно интересно. — Только гусеницу сбили или наглухо?

— Полное уничтожение, — с запинкой произносит капитан. Повторять за мной слово «наглухо» не решается. И правильно, будет слишком фамильярно.

— Прошу понять меня правильно, товарищ капитан, — я по-прежнему благожелателен. — Думаю, вы согласитесь, что у меня боевого опыта больше, чем у вас. Не то, чтобы таких чудес совсем не бывает, всё случается. Но давайте не будем уповать на чудеса. Сорокопятка поразить движущийся Т-IV с первого выстрела не сможет…

Его пушечки стоят как раз по флангам, угол стрельбы немного сбоку и это хорошо. Но с другой стороны угол встречи снаряда к броне далек от девяноста градусов. Увеличивается и вероятность рикошета.

— Бронебойных снарядов у вас нет…

— Простите, товарищ маршал, есть, — вмешивается начальник артиллерии.

Это он о чём? А, понял…

— Это вы о тех стальных болванках говорите, что ли? Как бы вам сказать, товарищ полковник… мы их не от хорошей жизни применяем. Мы просто до сих пор настоящие бронебойные снаряды делать не умеем. Вот такая, блядский высер, коллизия…

— Итак, капитан. Самый лучший вариант для вас такой, — реальный и лучший, — первым выстрелом сбиваете гусеницу. Вторым выстрелом окончательно выводите танк из строя. Оба танка, если вы так уверены в мастерстве ваших артиллеристов.

Надламываю обе половинки с головкой, кладу на место.

— Теперь что делают немцы? — сдвигаю оставшиеся «танки», — Двумя выстрелами вы себя обнаружили. Пусть Т-IV не успели ответить, стрелять начнут лёгкие танки. При этом они прикроются своими доблестно павшими бронетанковыми собратьями. Допустим, вы ещё успеете вырвать гусеницу у одного из них перед гибелью обеих пушек. Не зря я вас спрашивал про расстояние, с которого откроете огонь. Немцы с такого расстояния точно не промахнутся. Артрасчёты будут уничтожены с первого выстрела.

— Что получается по итогу? — обвожу глазами местный угрюмо молчащий генералитет. — Два танка без опаски подъезжают к позициям роты и безнаказанно её расстреливают из пушек и пулемётов. Остановятся они на расстоянии метров восемьдесят, чтобы их гранатами не достали. Под прикрытием их огня вражеская пехота подберётся на расстояние броска гранаты. Всё. Рота, считай, уничтожена, нашим бойцам нечего противопоставить немцам. Контратака? Роты против батальона? Под огнём танковых пулемётов?

Молчание генералов, почти генералов и капитана сгущается.

— Что происходит далее? Так как у вас нет второй линии обороны, это состоявшийся прорыв. В него вводят, ну, скажем, ещё десяток танков и полк пехоты. Немцам нет нужды лезть на восток, к вашим танковым дивизиям. Они завернут на север. Сомнут оборону левого фланга, пойдут дальше. Выйдут в тылы 11-ой армии. Анисимов — опытный генерал и наступление немцев купирует, но дел они натворить успеют.

— Иван Саныч, ты в курсе новшеств по поводу организации обороны? — Богданов навостряет уши. — Например, сейчас принято делать так. Наметить первую линию оборону, частично она может быть ложной, можно сделать так: пристреляться по нужной линии, артиллерией и миномётами. Затем по воронкам прорыть окопы и огневые точки.

Богданов начинает улыбаться, просекает идею сходу. А я продолжаю объяснять эту элементарщину для опытных командиров и откровение свыше для местных. Разметка оборонительной линии таким образом означает, что она уже пристреляна. И в случае необходимости артиллеристы просто наводят пушки по уже известным данным.

— Ветер, конечно, надо учитывать, — указываю отдельно для полковника-артиллериста. — После этого команда на батарею будет выглядеть примерно так: «Немедленно открыть огонь по точке три». Ничего мгновенного не бывает, пока расчёты наведут пушки, пока выстрелят, пока летит снаряд, время утекает. Поэтому если цель движется, давать команду надо с упреждением.

— И это не единственная точка пристрелки должна быть! Вся зона перед позициями должна быть пристреляна пушками и миномётами. Кстати, стрелять необязательно, опытный корректировщик может по карте вычислить данные для стрельбы.

Всё, вот всё надо объяснять. Им-то сейчас можно реально пристреливаться. Немцы далеко, поэтому вся армия как бы в режиме обучения находится. Но так будет не всегда, а пристрелка на глазах у немцев даст им слишком много информации.

Когда уходил, вспомнил своего Яшку и что он вытворял на пару с Борькой в боях за Минск. Яков запросто бы устроил наступающим немцам огневой шторм, как он это делал под Минском и в Минске. Если переводить в карточную систему, то Яков — козырная карта достоинством в десятку или даже вальта. А туз это опытная, укомплектованная армия, навроде моей 24-ой ударной. Вместе с Борькой они и на козырную даму потянут.

А с директивой № 117 надо что-то делать…

18 ноября, вторник, время 07:40

Городок Икшкиле близ Риги.

Штаб 155-ой стрелковой дивизии (8-ая армия).

— Прибыли, товарищ маршал! — после вежливого стука почти врывается начштаба 8-ой армии.

— Прибыли, так прибыли, — равнодушным ответом слегка охлаждаю пыл Василия Ивановича с не менее трафаретной фамилией Смирнов. — Присоединяйся. Выпей чашечку чая, съешь бутербродик. До рассвета ещё есть время, не будем суетиться.

Приехал сюда, то есть, сначала прилетел, вчера, сильно после обеда. До вечера обсуждал с Кузнецовым положение на фронте. Он у него удлинился за счёт придания фронту 21-ой армии, но в целом им стало веселей. Войска уплотнились, а то как-то тонковато у него было.

Историческая справка.

«Командующий ПрибОВО генерал-полковник Федор Исидорович Кузнецов отдает приказ №00229, в котором с целью быстрейшего приведения в боевую готовность войск округа приказывалось к исходу дня 18 июня вывести соединения армий в полосы прикрытия госграницы, а также привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону и средства связи на территории округа — и осуществить ряд других мероприятий по отражению возможной агрессии противника. Но тут же последовало „одергивание“ из Москвы. Приведение в полную боевую готовность средств ПВО к 21 июня 1941 года было отменено начальником Генштаба РККА Г. К. Жуковым: „Вами без санкции наркома было дано приказание по ПВО о введении в действие положения №2, а это значит — провести по Прибалтике затемнение, чем и нанести ущерб промышленности. Такие действия могут проводится только с разрешения правительства. Ваше распоряжение вызывает различные толки и нервирует общественность. Требую немедленно отменить незаконно отданное распоряжение и дать шифровкой объяснение для доклада наркому“.»

Внимательно выслушал жалобы Кузнецова. Я не очень сильно за ним присматриваю, он — толковый военачальник. Заботило его следующее.

Его наступление после прорыва обороны в районе Кокнесе и организации Даугавпилского котла шло успешно. До определённой точки, около которой мы сейчас находимся. Кто-то сильно умный в немецком командовании нашёлся. Они выстроили оборонительную линию дёшево и сердито. Мы, кстати, такие штуки тоже делали, но не в меньших масштабах.

— Мы так капониры для самолётов на аэродромах строили, — так вчера комментировал его рассказ.

Ставится два ряда плетёных изгородей на расстоянии метра полтора друг от друга. Соединяются между собой любым способом. Верёвкой, тросом, жердями. Пространство между ними плотно забивается грунтом. Грунт берётся тут же, за счёт чего формируется ров.

— И ничем не возьмёшь, понимаете, Дмитрий Григорич, — расстраивался Фёдор Исидорович. Снаряд любого калибра не пробивает. Я только двухсотмиллиметровые не пробовал, близко подводить калибр РГК не стал. Рискованно.

— Допустим, дыру пробьём, танки всё равно не пройдут… — переживал Кузнецов.

— А бульдозер у тебя найдётся?

Четверть минуты Кузнецов молчал слегка ошарашенный.

— Зачем вам бульдозер?

— Так разровнять, а потом танки пустить.

Снова молчание. Начал ржать, глядя на него. Пока вдоволь не насмеялся, с подробностями плана не знакомил.

Бульдозер он нашёл, рота танков Т-34 подошла, можно начинать.

— Ну, вот, — отставляю пустую чашку, — можно идти.

Ехать, если точнее. Останавливаемся километрах в полутора, дальше от реки, а значит, чуть выше намеченного к атаке участка. Приезжаем на импортных танках, в них удобнее и связь всё-таки лучше.

— Вопросы есть? — обращаюсь к строю танкистов, командиров экипажей после инструктажа. Вопросов не оказалось, инструкция исчерпывающая.

— Тогда по коням! Выходите на рубеж и работайте. Сразу после начала артподготовки.

Кузнецов по рации даёт отмашку и через две минуты над нами раздаётся свист мин и снарядов, обрушившихся на ту сторону оборонительной линии. Погода сегодня нелётная, так что разведка люфтваффе сегодня не играет.

Нам остаётся только наблюдать, как танкисты исполняют нашу задумку. Т-34 мы выбрали недаром. У них самые мощные пушки. Хорошо бы САУ с орудиями эдак 122-миллиметровыми, но таких пока нет.

Полтора метра утрамбованного грунта не прошибёшь никаким снарядом? А если десятью снарядами в одну точку? А если пятью десятками? Вот наши танкисты и гвоздят в одно место…

— Есть! Пробили! — вскрикивает Кузнецов, наблюдающий в бинокль.

Вижу. Теперь следующий шаг. Ротный командир танкистов переводит пушку чуть левее, остальные пока молчат. Выстрел. За головным танком бахают орудия остальных танков. Дыра тут же расширяется. Пошла работа. Второй пробой прошёл легче, развалилось больше. На четвёртом залпе снаряды вскрывают блиндаж с той стороны. Трупов не вижу, видать до перехода в это состояние дойчи поработали ногами. Разбегаются вдоль стенки. Паникующие и рванувшие к лесу пали смертью нехрабрых от миномётного огня.

А вот и ответ! Недалеко от танков разрывается вражеский снаряд. Враг тоже не спит, гнида фашисткая. Кузнецов ныряет в башню. Через минуту проявляется эффект его вмешательства, танки взрёвывают моторами и сдвигаются вперёд и влево на сто метров. Это тоже предусмотрено. У них есть не меньше минуты, пока дойчи не скорректируют огонь. Немцы могут сумничать и спрогнозировать движение танков, но мы тоже не лыком шиты. Танки будут двигаться по слабопредсказуемой траектории. К тому же это не артиллерийская батарея, где разорвашийся в пяти метрах снаряд уничтожает беззащитный расчёт. Чтобы остановить танк, нужно прямое попадание. Но попробуй попасть при навесной стрельбе по движущейся цели. Короче, дохлый номер.

— Знаешь что, Фёдор Исидорович, пожалуй, не надо бульдозера, — говорю вернувшемуся из своего танка Кузнецову. — Накроют сразу. Давай-ка дадим танкистам новую вводную.

Ров, вот препятствие. Танки могут его не преодолеть. Совещаемся, затем Кузнецов опять лезет в свой танк. Ему приходится орать так, что я слышу.

— Свешивайся надо рвом передком! А потом заднюю скорость на полную! Резко с места!

Кузнецова учить — только портить. Наблюдаю. Пару раз танк рвёт край канавы, затем ныряет в неё и выползает на беспорядочные кучи грунта вперемежку с жердями и ветками. Крутится на них, уплотняя, постреливает из пулемёта. Потом с таким же резким стартом, комья летят в сторону канавы, уходит на заповедную до сих пор территорию. За ним повторяют этот манёвр другие танки. Пехоту Кузнецов вводить не спешит, немцы пристреливаются к прорыву.

Вытаскиваю и внимательно разглядываю карту. Ловлю паузу, подзываю.

— Глянь, Исидорыч. Видишь здесь полянку? Я бы там батарею разместил…

— Не достану, — генерал смотрит с досадой. — Надо орудия ближе придвигать…

— Придвигай, — пожимаю плечами. — Тебе всё равно территорию осваивать.

Но Кузнецов не торопится. Снова уходит в танк раздавать команды. Не вмешиваюсь. Наблюдаю. Через четыре минуты, когда все танки уже с другой стороны сбивают стальными телами стенку в нашу сторону, вижу результат. Весь край ближнего леса размеренно и педантично подвергается артобстрелу.

А ведь артиллеристы у него классные! Не с первого раза, — Яшки всё-таки у них нет, — но довольно быстро нащупывают цель. Итога мы сразу не видим, но если корректировщики огня сидят на деревьях, то почувствуем. И через двадцать минут действительно ощущаем. По первому пролому огонь ведётся, на соседний участок попадают только шальные снаряды.

Кузнецов пользуется моментом и подводит пехоту к неразбитой части редутов. Те засыпают ров врукопашную. Им немного надо, чтобы бронетехника и машины проехали. Тем более, что уже пробравшаяся на ту сторону бронетехника бьёт корпусом с той стороны и успешно заваливает ров.

Короче, ещё раз подкрепляется моя идея, что пассивная оборона любой степени укреплённости уязвима. Не пробивается снарядом? Возьмём более крупный калибр. Не пробивается крупным? Ударим десятью крупными в одно место. Делов-то. Всё равно не пробивается? Закидаем дымовухами, подошлём сапёров, те взорвут, что угодно. Это у нас ещё САУ нет.

Прощаюсь с воодушевлённым генералом. Подгонять его не надо, учить нечему. Он талантливый тактик, разберётся. А мне пора домой.

17 ноября, понедельник, время 08:25.

Центр боевой подготовки близ Молодечно.

Борис.

— Товарищи сержанты, но вы же нам мешаете!

Переглядываемся с Яковым. Мешаем. Ну и что? Одновременно мы «снимаем» улыбочки с лица и поворачиваемся к дерзнувшему. Над классом повисает тяжёлое молчание.

— Рядовой Ковалёнок, — произношу негромко, но рядовой быстро вскакивает. По всему видно, уже жалеет, что высунулся. Остальные на него смотрят с одобрением, морально поддерживают, но на помощь не спешат.

— Мы тебе мешаем? — интересуюсь мирно, Яша многообещающе ухмыляется. Такого выражения лица у него не помню. Да, нам многому приходится учиться. И больше, чем нашим курсантам.

— Товарищ сержант, ну, невозможно сосредоточиться.

Это значит, что мы с Яковым достигли цели. Дав задание, мы в полный голос переговариваемся, обсуждаем всякую ерунду. Курсанты морщатся, но помалкивают, и вот находится один, самый нетерпеливый. Это мы ещё не дошли до обсуждения нашего самого любимого персонажа Тыгидым-бердыева.

— Тебе одному? Поднять руку всем, кому мешают наши разговоры?

И вот он, момент истины! Вот она, возможность поддержать морально и зримо самого храброго товарища, осмелившегося. Почти весь класс поднимает руки, затем воздержавшиеся неохотно под взглядами товарищей присоединяются к коллективу. Ковалёнок светлеет лицом, он не один, он — выразитель интересов коллектива, он — впереди идущий храбрец и молодец!

— Так-так, — в дело вступает старший сержант Эйдельман, — выходит, вы полагаете, что немцы заботливо будут вам предоставлять режим тишины? Самый благоприятственный? Тише, фрицы, тише, воскликнут бойцы, не мешайте, тут товарищ Ковалёнок размышляет, как бы поточнее по вам врезать.

Настроение начинает меняться. Самые умные начинают смотреть на смущающегося Ковалёнка, небольшого роста красноармейца со слегка торчащими ушами, скептически. Не настолько торчат его уши, чтобы одноклассники дразнили, но достаточно, чтобы выделить его по этому признаку.

— Яволь! Натюрлих! — возрадуются дойчи. Давай, камрад! — расходится вовсю Яков. В классе раздаются негромкие смешки. Ковалёнок краснеет.

— И ответный огонь тут же прекратится, — рисует волшебные картины Яков, я еле сдерживаю смех, — все вокруг начинают ходить на цыпочках. Важному Ковалёнку нельзя мешать.

Сик транзит глория мунди. Так проходит слава мирская. Только что весь класс морально поддерживал храбреца Ковалёнка, выступившего в защиту, а теперь те же самые люди откровенно потешаются над ним. Призрачна популярность среди переменчивой публики.

Это затравка. Квалификацию за неделю занятий группа набрала достаточную. А чего им? Они же не держат в голове многостраничные таблицы на пять видов пушек, как Яшка. И даже он не держит. Не на все виды боеприпасов, только фугасные. Каждый нацелен на один вид орудий или миномётов. Мы их дрючим на 76, 122 и 152-миллиметровые гаубицы и 50, 82 и 120-миллиметровые миномёты. Честно говоря, здорово напрягает, а с другой стороны и нам не даёт забыть и расслабиться. Мы в любой момент можем пойти в бой и провести его по высшему разряду.

— Слушайте внимательно! — продолжает Яков. — Ковалёнок, ты чего стоишь? Садись. Мы далеки от того, чтобы заставлять вас делать то, чему мы вас не учили. Этот цирковой номер нужен исключительно для того, чтобы вы осознали, насколько для вас важно уметь отключаться от внешних шумов.

Нас этому отец научил. Вот откуда он всё знает? Понимаю, что раз маршал, то должен многое уметь и знать, но откуда?

— Вытащите и положите перед собой любой предмет. Коробку спичек, зажигалку, блокнот. Что угодно, хоть красноармейскую книжку. Или оставьте карандаш.

После паузы, наполненной шорохом, старший сержант Эйдельман продолжает.

— Теперь смотрите только на него. На выбранный предмет. Отключитесь от всего. Даже от моего голоса, после того, как поставлю задачу, — голос Якова приобретает интонации гипнотизёра. — Думайте только о предмете. Из чего он состоит, каких деталей, и каких материалов. Его функция. Откуда взяты материалы и как их сделали. Если есть металлические части, то вспомните о руде, из которой выплавляют металл. Проследите всю цепочку создания всех деталей предмета. Вспомните о тех, кто его изготавливал и где вы его приобрели. Всё! Я повторяю: вы должны вытащить из памяти всё, что можно о предмете, лежащем перед вами! Ни на что больше не обращайте внимания! Ни на нас, ни на сопящего рядом соседа, ни на сквозняк от двери! Ни на что! Время — пять минут. Приступить!

Класс впадает в сосредоточенное молчание. Слышно только дыхание. Иногда кто-то берёт в руки свою вещицу, вертит в руках. Это допустимо. Внимание-то остаётся на предмете. Мы осторожно встаём и начинаем мерно расхаживать между рядами. Очень слабый отвлекающий фактор. В дальнейшем будем усиливать. Нам надо дойти до уровня, когда курсант не будет обращать внимания даже на близкий грохот пушек.

— Ты прямо Вольф Мессинг, — шепчу ухмыляющемуся Якову.

21 ноября, пятница, время 10:10

Шесть километров севернее Тильзита.

— Гляди-ка, совсем обнаглели! — от удивления гауптштурмфюрер Нефёдов переходит на русский. — Прямо вереницей сплошной идут. Совсем нас не уважают?

Штурмбанфюрер Фурсов такого себе не позволяет и ограничивается замечанием:

— Я, я. Дас ист нихт гут.

Сводный батальон военнослужащих дивизии СС «Мёртвая голова», — если точнее, то специальный диверсионный батальон, созданный коварным маршалом Павловым, — временно расположился недалеко от дороги Тильзит — Таураге. Неожиданно трасса удивляет диверсантов очень оживлённым движением. А ведь знают, что русские буквально в нескольких десятках километров отсюда. Немецкая беспечность потрясает «эсэсовцев».

Командиры переглядываются и, не сговариваясь, склоняются над вытащенной «штурмбанфюрером» картой. Оба стоят рядом с танком, карта красуется на надгусеничной полке. Негромко переговариваются по-немецки, выдыхая изо рта еле заметный парок.

— Нет смысла, — рушит фантазии заместителя «штурмбанфюрер». — Зачем куда-то гнать машины, если мы через час их на месте возьмём. И планы менять на ходу вовсе не гут.

«Гауптштурмфюрер» с разгоревшимися глазами впал, по мнению более благоразумного начальника, в глупый трофейный азарт. Только что предложил организовать захват немецких автомобилей, то есть, заняться делом, ставшим любимым всем Западным фронтом. Генерал, то есть, уже маршал Павлов неустанно повторял, что захваченный танк, машина или самолёт по степени урона врагу надо засчитывать за две или даже три уничтоженные единицы техники.

Резон в том огромный. Трофейный танк встаёт в общий строй и увеличивает численность наших танков. В случае уничтожения такого не происходит. Уже разница в танкообеспеченности не на одну единицу, как в случае уничтожения, а в две. Отремонтировать и поставить танк в строй дойчи уже не могут. Так-то они возвращают в строй три из четырёх подбитых машин. Безнадёжные отправляют в переплавку, немецкой стране нужен металл. Но если танк захвачен, это навсегда.

Бойцы Западного фронта с огромным интересом знакомились с заграничной продукцией. Впечатлялись обоймами сигарет по шесть штук, плоскими наборами спичек. Первоначально с горящими от любопытства глазами рассматривали упаковку обычных галет. С весёлыми матерками, так сказать, приобщались к высокой культуре товарного производства просвещённой, блядский высер, Европы.

Но «эсэсовцев» Фурсова ничем таким не удивишь, они уже не первый месяц находятся на немецком обеспечении, как настоящая боевая часть великой Германии.

— Но кое-что мы сделаем… — обещает «штурмбанфюрер».

После получения инструкций пара лёгких танков и взвод солдат на грузовике подъезжают к дороге и частично перегораживают её. Действуют по принципу: всех впускать, никого не выпускать. Остальные полтора десятка танка, бронемашины и грузовики направляются к Тильзитскому мосту.

— А почему машины оттуда идут? — через двадцать минут недоверчиво и слегка неприязненно, — полевые части относятся к СС с предубеждением, — смотрит фельдфебель на «штурмбанфюрера Рейнхарда». Его слова о том, что дорога с минуты на минуту будет перекрыта русскими, доверия у командира блокпоста не вызывают.

— Не понимаешь? — прищуривается «штурмбанфюрер». — Потому что не воевал. У русских тактика такая. Сейчас все машины в сторону Таураге попадают им в руки. Мост уже заминирован?

— Нет, — слегка теряется фельдфебель.

— Докладывай начальству о необходимости минирования. Срочного! — Фурсов оборачивается и даёт отмашку своей колонне. Та начинает движение по мосту.

«Штурмбанфюрер» идёт за фельдфебелем в блиндаж, за ним зачем-то два автоматчика. Танк Т-III и взвод солдат тоже остаётся на этой стороне и организуют заворот колонны машин обратно в город.

В блиндаже.

— Я же сказал, что русские близко, — стылым взглядом «штурмбанфюрер» смотрит на фельдфебеля и его подчинённых, замерших под дулами автоматов. — Немного обманул. Они уже здесь…

Фурсов выходит из блиндажа, направляет туда ещё пару солдат и ныряет в командирский танк на базе Т-III. Осталось дать сигнал, что мост под контролем. Все возвращающиеся в Тильзит машины его солдаты выстраивают на площадке рядом с мостом.

Захват Тильзита полностью завершается вечером. Гарнизон, не ожидавший внезапного удара, сдаётся быстро. В 22:05 генерал Никитин докладывает в штаб Запфронта о взятии города и получает приказ продолжать.

А вот теперь:

Окончание главы 11.

Глава 12

Восточно-Прусский пирог

Две тысячи лет война

Война без особых причин

Война дело молодых

Лекарство против морщин

Красная, красная кровь

Через час уже просто земля

Через два на ней цветы и трава

Через три она снова жива

И согрета лучами звезды

По имени Солнце

24 ноября, понедельник, время 18:25

Москва, Кремль, Ставка ВГК.

— Таким образом, уже ясно, что Восточная Пруссия будет первым куском, который мы оторвём у Гитлера в результате зимней кампании.

Завершаю первую часть доклада, основную.

— Когда ви это сделаете, товарищ Павлов? — акцента почти нет, значит, настроение у вождя хорошее. А чего бы ему быть плохим, дурных вестей нет.

— Боюсь загадывать, товарищ Сталин, война дело такое… немцы вполне могут преподнести какой-нибудь сюрприз. Но думаю, возможно, считать ориентировочным сроком конец ноября — начало декабря.

Лёгкий шум за длинным столом, маршалы, генералы и наркомы переглядываются, кто-то непроизвольно охает. Мне даже не очень понятно, я что, так сильно удивил их? Карта с фронтами сама ведь за себя говорит.

— А вы сможете взять Кенигсберг, Дмитрий Григорич? — мой штатный критик Мехлис подаёт голос.

— Нет таких крепостей, которые не смогут взять большевики, — отвечаю со слегка ехидным пафосом и продолжаю. Скоро он сам убедиться, смогу или не смогу.

— Курляндский котёл, согласно директиве Ставки, мы замкнули, захватив Тильзит и выйдя на побережье Куршского залива. Сейчас войска фронта будут продвигаться вдоль побережья в сторону Клайпеды и Паланги. Торопиться и суетиться мы не будем. Если увидим возможность захватить эти города без особого напряжения, то возьмём сразу. Если нет, окружим и подвергнем жёсткой блокаде. Без подвоза продовольствия и боеприпасов, под постоянными бомбёжками и обстрелами гарнизоны долго не протянут.

— Таким естественным образом сформируются очертания Курляндского котла, — котёл получается не просто большим, он огромен. Фрицам не удалось окружить и блокировать в своё время мой фронт, те же восемьсот тысяч штыков, а нам — удалось. Морем кто-то может спастись, но никак не крупные соединения. Крупнотоннажные суда мы не пропустим в обе стороны. В этой истории мы вместо Ленинградской блокады устроим Курляндскую.

— Предлагаю не спешить с разгромом Курляндского котла, — излагаю свои мысли тоже неспешно. — Каждые сутки в осаде экономят нам жизни сотен красноармейцев. Мы их подержим под бомбёжками и артобстрелами, при отсутствии регулярного подвоза припасов, да в зимних условиях, войска группы армий «Север» и остатков «Центра» будут таять, как снег весной. Через месяц-два мы возьмём без особого напряжения. Надо к тому времени сделать запасы. Прокормить несколько сотен тысяч пленных задача непростая. А то полмиллиона. Надо подумать, куда лучше всего пристроить такое количество рабочих рук. Ну, я думаю, в нашем народном хозяйстве работа им найдётся.

Последние слова произношу особым тоном, с довольством кота, пожирающего из полной плошки жирную сметану. Слышатся смешки.

— Есть ещё одна причина не спешить, — тут делаюсь серьёзным. — Местное население, литовцы и латыши, цветами встречавшие гитлеровцев, должно осознать свою ошибку. В их национальном сознании должен закрепиться ужас того времени, когда они жили под немцами.

— Это наши советские граждане, товарищ Павлов, — лёгкое осуждение в словах Сталина мне не нравится, но явно спорить, дураков нет.

— Прошу расценивать это, как воспитательное мероприятие, товарищ Сталин. Психология человека такова, что он склонен обвинять в своих бедах тех, кто рядом. Логика простая: пришли немцы — стало до ужаса плохо. Если мы их в наказание за такое поведение массово депортируем в Сибирь, то мы станем ужасными и нехорошими. На Советскую власть зуб затаят. Мы всё равно активных пособников оккупантам заставим ответить. Но индивидуально.

Вождь хмыкает, но слушает.

— И прошу помнить, что они делали с евреями. Причём без принуждения немцев. Немецкие оккупанты одобряли, но не принуждали. Может быть, оставшиеся где-то антисемиты будут радоваться, но вообще-то это полноправные советские граждане, которых литовцы и латыши массово уничтожали.

Говорю, а сам всё жду. Пора бы уже! Ага, вот оно! Неслышно приоткрывается дверь, к Сталину бесшумной походкой за спинами сидящих подходит Поскрёбышев, кладёт перед ним узкую полоску бумаги и уходит.

Все ждут с огромным интересом. Чтобы зайти во время заседания Ставки, нужна железная причина. Какая, никто не знает, кроме меня. А Сталин неторопливо набивает трубку, держит паузу, интриган. Генеральский народ напряжённо и терпеливо ждёт.

— Товарищи, — наконец прерывает паузу вождь, — получено сообщение. Войска Западного фронта, армия генерала Никитина ворвалась в Кенигсберг и ведёт ожесточённые уличные бои. Захвачено до четверти территории города.

Не удерживаю торжествующей улыбки. Все разом начинают гомонить.

— Ну, ты дал Григорич! — шумит Будённый. — Никитин твой — настоящий казак!

— Вот это подарок! — восхищается Ворошилов.

— С тебя причитается! — это Тимошенко. Позже объсню, что это с них за хорошую весть причитается.

Короче, военные радуются шумно и бурно. Остальные тоже расцветают улыбками. Кенигсберг, город-крепость, многим казался могучей цитаделью. Оно так и есть, но взлом обороны Кенигсберга это ещё одна иллюстрация тезиса, что пассивная оборона — верный путь к поражению. А теперь надо провернуть задуманное.

— Товарищи, у меня по поводу этого события есть предложение, — шум окончательно не смолкает, но стихает. — Выпустить новую медаль «За взятие Кенигсберга» и приравнять её статус к медали «За отвагу». И наградить всех, принимавших участие в уличных боях. Что, конечно, не должно мешать получать ордена особо отличившимся. Некоторые, не сомневаюсь в этом, и звания Героя СССР достойны.

Проходит на ура. Всё-таки, глядя на всех них, прихожу к выводу, что в целом они замечательные люди, живо и непосредственно радующиеся успехам своей армии, своей страны и народа. Не равнодушные твари, каких во времена Арсеньевича во власти было полно.

— Теперь верю, что к концу месяца Восточная Пруссия будет наша, — Сталин с удовольствием выпускает очередное облако пахучего дыма.

Да она уже фактически наша. Я сам и дал зелёную ракету для начала операции. Условно говоря. Никитин сейчас не только уличные бои ведёт, его части быстро сдвигаются на запад. Дождался, блядский высер, праздника, сам в Москве красуюсь, а мои генералы третий рейх на куски кромсают. И я за них спокоен.

А чего бы мне не быть спокойным?

23 ноября, воскресенье, время 09:00

Расположение 13-ой армии в 20 км восточнее Кенигсберга.

— Воины Красной Армии! Перед вами там, — машу рукой на запад, — стоит древняя и могучая цитадель, город прусских королей. Гитлеровцы считают её неприступной. Но только потому, что не испытали силу ваших штыков и несгибаемого боевого духа. Вы возьмёте его за три дня! Больше трёх дней они не смогут выдержать вашего натиска. Вы пойдёте первыми в прорыв, завоюете себе бессмертную славу. После этого подвига ваши потомки будут гордиться вами десятки и сотни лет…

Тысячи характерных лиц внимательно и воодушевлённо слушают своего маршала. За моей спиной генералы 13-ой армии. Передо мной — «Дикая дивизия», так мы называем отдельную 135 мотострелковую бригаду в составе 13-ой армии. Специально сформированная из адыгов, ногайцев, даргинцев, вайнахов, кабардинцев и многих прочих. Добавили ещё калмыков и азербайджанцев. Без русского состава, конечно, совсем не обошлось. Частично политработники, штабисты, врачи. Что мне нравится в таком личном составе, никого не надо принуждать изучать военное дело.

21-ый стрелковый корпус после пополнения и восстановления матчасти отдал Никитину обратно. Чего ему в Минске делать?

Продолжаю свою речь. Уже перед командирами, начиная с ротного уровня.

— Когда захватим город, с местным мирным населением ведите себя строго, но по закону. Никаких грабежей и насилия. Остерегайтесь местных женщин, врачи предупреждают, что препаратов против венерических заболеваний у них недостаточно.

В ответ ожидаемые смешки и переглядывания. В принципе, неизбежен некоторый уровень блядства, особенно с учётом более раскованных европеек, но мне лишь бы без насилия. А если какая-нибудь симпатичная немка даст нашему бойцу за пару банок консервов, то хрен с ними. Обоими.

— Предупреждаю вас, а вы строго-настрого предупредите бойцов: за насилие над мирными гражданами любого характера виновные пойдут под трибунал. Доблесть надо проявлять в бою. А за хулиганства после сражения с удовольствием заберу виновных в штрафные роты, а то в последнее время фронт почти лишился штрафных частей. Догадываетесь, почему?

Догадываются. Ну, и слава ВКП(б).

— По коням! — даю отмашку комбригу Мухаммедьярову, кто бы мог подумать…

23 ноября, воскресенье, время 09:50

Кенигсберг, Королевские ворота,

застава при въезде на виадук перед воротами.

Оберфельдфебель Крампе обеспокоился. Показавшаяся на дороге колонна быстро приближается, по его приказу боевые расчёты пушки и двух пулемётов занимают свои места.

По мере приближения напряжение спадает. Свои, немецкие танки идут. К тому же башни развёрнуты назад, пушки смотрят влево и вправо, всё по уставу. У заставы колонна из десятка танков, нескольких бронемашин и дюжины грузовиков останавливается. Большая часть танков в хвосте колонны.

Из головного командирского танка, следовавшего третьим, ловко выпрыгивает офицер. Подходит к оберфельдфебелю, обменивается приветственным жестом. Крампе ничего не успевает спросить, даже потребовать документы. Мало ли что офицер, сейчас и здесь они хозяева.

— Срочно связывайся с комендантом города! Русские — рядом! Гарнизон в ружьё!

Только что открывший рот для вопроса Крампе замирает на мгновенье, забыв закрыть рот. У офицера вид усталый и какой-то запылённый. Немного странный акцент, какой бывает у фольксдойчей.

— Ты меня слышишь, оберфельдфебель? — блёкло усталым голосом спрашивает штурмбанфюрер. Крампе только сейчас замечает мелкие знаки на плетёном погоне и руны, танковые войска СС. Дважды элита германских войск.

До всех них доносится устрашающий (для врагов) и двойной выстрел танковых пушек. Оберфельдфебель закрывает рот. Ему ещё приходится вздрогнуть и затравленно посмотреть на восток. Стрельба начинается примерно в километре. По фронтовым меркам это почти вплотную.

— Шнеля, шнеля… — окончательно пришедший в себя от окрика оберфельдфебель бросается к навесу, к телефону.

Штурмбанфюрер оборачивается к своим:

— Занять временную оборону. Один взвод с двумя танками здесь! Ещё один взвод с двумя танками на той стороне. Остальные за ворота! Шнелля!!!

В этот момент оберфельдфебелю почему-то стало не до соблюдения порядка, что грубо царапает его немецкую педантичную душу. Он снимает трубку и докладывает начальству. Ему нужны подробности и в этот момент немецко-педантичная душа Крампе приходит в гармоничное равновесие. Офицер подносит к его лицу удостоверение.

— Здесь часть… сводный батальон, — транслирует слова штурмбанфюрера Крампе, — под командованием штумбанфюрера Отто Рейнхарда. Батальон дивизии «Тоттенкопф». Говорят, что еле успели выскочить из Тильзита. Русские у них на хвосте.

Из того места, откуда доносилась стрельба, раздаётся грохот многочисленных разрывов. И тишина, только слабый треск карабинов.

— Всё, — мрачнеет Рейнхард. — Аллес капут моему заслону, как говорят русские.

И неожиданным движение разворачивает оберфельдфебеля спиной к себе. Цепенеющее от ужаса тело подпирает ствол вальтера. Ловкая рука освобождает его от оружия. Краем глаза оберфельдфебель видит: то же самое происходит с его подчинёнными. Шустрый, с невероятно быстрой реакцией ефрейтор Морис, попытавшийся реализовать свои рефлексы, получает ещё более быстрый удар в челюсть. И прикладом карабина в затылок.

На той стороне пост тоже обезвреживается.

— Форты к бою готовы? — какой акцент⁈ Крампе представляется, что с ним заговаривает ближайший подручный сатаны. Мощным усилием воли сдерживает позывы опорожниться прямо в штаны. Но спрятать тоску в глазах не в силах.

Он ничего не отвечает, он верен фюреру и присяге, но непостижимым образом офицер (о, боже, какой армии?) догадывается. В его чистых от всяких эмоций глазах проявляется брезгливость.

— Там что, никого нет? Мы уже давно в получасе езды отсюда, а вы до сих пор осадное положение не объявили? — к брезгливости добавляется презрение.

— Наблюдательные посты, — не послушавшие отчаянных приказов дисциплинированного разума выговаривают губы Крампе. — Личный состав в казармах до объявления тревоги.

— Да? — скептически переспрашивает штурмбанфюрер.

Они оба прислушиваются к стрельбе за воротами внутри города. Танково-пулемётной и танково-орудийной. Рейнхард с удовлетворением, Крампе с ужасом. «Рейнхарду» не надо присутствовать при очередной и повседневной военной трагедии. Он и так знает, что там происходит. Ничего не подозревающие подразделения, передвигающиеся плотным строем, попадают под шквальный фронтальный огонь. Со стороны внешне своих танков. Улочки очень узенькие, спрятаться негде. Сейчас на этих улочках сплошной ковёр из мёртвых и раненых солдат. В разбитые окна влетают осколки и части тел… видел он такое много раз.

— Капут вашему личному составу, — равнодушно замечает Рейнхард. Его слова подтверждает танкист, высунувшийся из танка.

— Герр штурмбанфюрер, уничтожено до батальона пехоты. Выдвинулись из боковых казарм. Два смежных форта захвачены. Передовые дозоры выдвинулись по Кёнигштрассе и захватили один мост и один виадук.

— Зелёная ракета, — Рейнхард командует с таким равнодушием, будто он каждый день так по три города захватывает. Через несколько секунд в небо взмывает зелёная искристая звёздочка. Подтекст понятен любому, знакомому с правилами дорожного движения.

Ещё через десять минут Крампе наблюдает по-сатанински сюрреалистическую картину. Подъехавшее русское подразделение, — навскидку, рота усиленная взводом танков (опять немецких, но с красными звёздами на борту!), — останавливается. Русский офицер с малиновыми петлицами сердечно здоровается с эсэсовским офицером. На танке Рейнхарда уже красуется красный флаг, рядом с ним и беседуют два офицера. По-русски…

— Давай, Глеб, меняй моих, а то как бы чего не вышло… — капитан НКВД отдаёт несколько приказов, показав нужные места на карте. Три танка и две машины пехоты уносятся в город.

Когда «эсэсовцы» возвращаются из города, вверх уносятся две зелёные ракеты. Ещё через четверть часа Крампе, сидящий в стороне от дороги вместе с остальными, обречённо смотрит на поток русских варваров, весело втекающих в город.

Рейнхард, — хотя какой он Рейнхард? — и его люди уже переоделись в русскую форму. Кресты на танках завесили краснозвёздными флагами.

Майор Фурсов «вскрыл» очередной город, как консервную банку. Теперь сражение за Кенигсберг начнётся не на подступах к мощным фортам, которые не всякой бомбой возьмёшь, а с центра города. Предельно неприятная диспозиция для гарнизона. Лёгкость операции может потрясти воображение, если забыть, что они готовились почти месяц. Учитывая хаос, при котором линии фронта практически нет, никакая фельджандармерия никаких подделок в документах не заметит. Как их заметишь, они же настоящие. И Отто Рейнхард существует. Существовал. В настоящее время его кости мирно покоятся в общей могиле под Каунасом.

24 ноября, понедельник, время 19:15

Москва, Кремль, Ставка ВГК.

— Продолжайте, товарищ Павлов, — мудро дождавшись конца выплеска эмоций у всех присутствующих, Сталин даёт мне отмашку.

— Итак, товарищи, с севером всё ясно. На юге не настолько хорошо, но тоже неплохо. Украинский фронт сформировал угрожающий выступ на юг, Львовский треугольник вершиной вниз. Через несколько дней, ориентировочно неделю, когда завершится оборудование всех аэродромов, мы приступим к массовым бомбёжкам немецких гарнизонов и других войск, коммуникаций всех видов. Южная группа фон Рунштедта фактически окажется отрезанной от снабжения. У них будет только два выхода: сдаться или поспешить уйти назад, в Румынию и Венгрию.

— У них это получится, товарищ Павлов? — Сталин слегка постукивает выкуренной трубкой.

— Полагаю, да, товарищ Сталин, — не гнушаюсь говорить горькую правду. — Да что там? Уверен! Сдаться им будет очень легко и просто…

Народ за столом замирает от неожиданности, затем разражается громовым хохотом. Не удерживается от смеха и Сталин.

Говорят, что Великая Отечественная война далась Сталину совсем не дёшево. За победу и тяжкие послевоенные годы он расплатился целой серией мелких инсультов. Во сколько лет жизни ему это встало, никто не знает. Но теперь он точно проживёт намного дольше, — говорит вдруг проснувшийся Кирилл Арсеньевич.

Мне даже не верится, — продолжает он, — тяжелейшее испытание для всей страны ты сумел превратить в увлекательное военное приключение. Не предлагаю веселиться по этому поводу, но людские потери, вместе с массовыми убийствами мирного населения, в результате бомбёжек, с военными потерями и прочим, если превысят миллион, но не намного. Никакого сравнения с моей историей.

— Я, безусловно, не против… Но как такое могло произойти, генерал? То есть, маршал?

— Как, как… мы превратили войска Западного фронта в советские войска образца 1944 года, когда в твоей истории мы так же бодро избивали фрицев. Мы делаем то же самое, только на пару лет раньше.

— Давайте серьёзно, товарищи, — Сталин мудро даёт народу отсмеяться. — Товарищ Павлов, если южная немецкая группа решит уйти в Румынию, сможем мы их остановить?

— А нам обязательно делать это, товарищ Сталин? — ищу и нахожу доводы против этого авантюрного предложения. — Вспомните Наполеона. Пятьсот тысяч вышли из Москвы, а сколько смогло преодолеть Березину? Тридцать, насколько я помню. И никаких крупных сражений, русская армия просто шла следом.

Задумывается не только Сталин, все замолкают.

— Видите ли, товарищ Сталин, даже если у нас под рукой вдобавок будет три полнокровные армии с боевым опытом, как они удержат миллионную группировку? На такой-то протяжённости?

— Их там меньше, — вставляет маршал Кулик. Тоже мне, военспец нашёлся!

— С венгерской и румынской армиями их там больше миллиона, — подсекаю, не глядя в его сторону.

— Предлагаю, — продолжаю свою мысль, — уничтожать их на марше при отступлении. Жуков будет давить со своей стороны. Кстати, он совершенно верно развивает наступление на Николаев. Тем самым не даёт возможности фон Рунштедту мимоходом снести слабую Приморскую группировку. Они пройдут мимо Одессы.

— Тем временем Украинский фронт усилится, расширится и станет одной огромной авиабазой для переброшенной туда авиадивизии и авиакорпуса Рычагова. Оттуда Рокоссовский организует воздушный террор всей оккупированной части Украины. Дело ещё в том, что заработал Дрогобычский нефтеперерабатывающий завод. У комфронта есть собственный источник ГСМ. Приказ на эти действия генерал Рокоссовский уже получил.

Сталин, несмотря на возражения с моей стороны, выглядит довольным, как кот, оставшийся наедине с банкой, полной сметаны. Да и спорим-то мы по второстепенному вопросу, как сподручнее обнулить врага. В том, что ему капут в любом случае, уверены все.

— Таким образом, не входя в непосредственный огневой контакт своими полевыми войсками, мы нанесём существенный урон южной группировке. Буду сильно удивлён, если вырвется больше тридцати процентов. Не исключаю вариант, что вся группировка будет уничтожена.

Расходимся мы заполночь. Моё предложение не геройствовать, пытаясь запереть немцев в огромном котле, проходит. Кутузовский рецепт, если что, не мой.

Несколько напрягает благодушие, царящее на лицах. Как бы это не сказалось на чёткости и скорости действий. Ничего, думаю, товарищ Сталин с этим справится. Ему не впервой.

25 ноября, вторник, время 16:05

Москва, Большой Театр.

Проснулся сегодня относительно поздно, расслабился до десяти утра. Когда ещё выходной выпадет, война дело такое. Чем меньше спишь, тем больше побеждаешь. До определённого предела, конечно. Как-то прикинул, во время Минского сражения я в течение полутора недель спал не больше пяти-шести часов в сутки. В среднем. Зато, когда напряжение спало, придавил на подушку полсуток. Хотел больше, но не дали.

Немного до обеда и после оного работал в наркомате. Помимо того, что разгребал текучку и решал застарелую проблему, вдруг словно по голове получаю. Генерал Василевский в наркомате работает. Ну-ка, ну-ка…

Заседание Ставки начнётся в 18:00, значит, успеваю приобщиться к высокой культуре. К балету. Надо соответствовать высокому званию советского маршала.

— Хватит тебе в кабинетах отсиживаться, — ещё в наркомате затеваю с ним беседу, которую продолжаю по дороге и здесь, в театральной ложе для высоких гостей.

— Я давно на фронт прошусь, — улыбается Василевский.

— У меня надо было проситься, — в ответ не улыбаюсь, дело серьёзное. В той истории маршал Василевский входил в число самых знаменитых маршалов Победы. Наряду со Сталиным, Жуковым, Коневым, Рокоссовским и Малиновским.

— Фронт потянешь?

Василевский размышляет целых десять минут. Всё время, что мы ехали до Большого. Не тороплю. И до ответа угадываю его смысл. Если так долго думает, значит, нет.

— Опасаюсь, товарищ маршал. Начать бы с армии.

Теперь я думаю. И в начале спектакля, когда прекрасные длинноногие нимфы без напряжения берут в плен всё наше внимание, выношу вердикт.

— Поедешь к Жукову. Возьмёшь на себя командование одной из армий северного крыла. Там как раз находится одна из резервных армий, тамошнего командарма поставишь себе в заместители. Он не обидится, потому что ты потом наверх пойдёшь. Для начала замом к Жукову. А затем… — делаю многозначительную паузу, — видно будет.

Далее мы молча наслаждаемся зрелищем, перед антрактом дружно хлопаем. Сама Ольга Лепешинская выступает сегодня в «Евгении Онегине». Майю Плисецкую бы посмотреть в юности, — бурчит Арсеньевич. Кто такая, интересно? Балерина же, — отвечает мой подселенец, — мировой знаменитостью стала. Помню, что во время войны она уже не маленьким ребёнком была, но совсем юной. Наверное, учится ещё или в кордебалете затерялась…

Долго после того не мог решить, стоило нам тогда выходить в буфет или нет.

— Вы пейте, а я нет, — отказываюсь от рюмки коньяка, который принёс адъютант Василевского. Нас, вместе с моим адъютантом и парой офицеров, — так я только про себя их называю, слово пока не легализовано, — охраны всего шестеро.

— Ты, Саш, рюмашку можешь хлопнуть, — даю разрешение адъютанту, — а мне ещё работа предстоит. Кстати, и на второй акт можешь остаться. В Кремль тебя всё равно не допускают.

Охрана тоже было воздерживается, но по одной разрешаю.

— Гуд ивнинг, мистер Павлов… — от подошедшего к нам человека меня мгновенно заслоняют. Ребята мои работают на автопилоте.

— Выясни, Дим, кто такие и чего им надо?

Всё элементарно. Американский посол тоже не прочь приобщиться к культурной жизни. И с ним военный атташе и корреспондент какого-то там «Таймс», мистер Уоклер. Приметили нас с соседнего столика. Атташе намеревается исполнять роль переводчика.

Василевский глядит на меня со значением, таким, предупреждающим взглядом. Игнорирую. Сталин будет пенять? А я так сделаю, что не за что будет.

— Давайте ваше интервью, — соглашаюсь. — Только учтите, что хотя на второй акт не пойду, мне некогда, у вас мало времени. Не больше получаса и то, если вы последние вопросы будете на ходу задавать.

— Скажите, мистер Павлов, что в Восточная Пруссия происходит? — атташе не справляется с окончаниями, но ничего, понять можно.

— Ничего особенного, — пожимаю плечами, — мы её захватываем. Освобождаем немецкий народ от гитлеровского режима.

Американцы обмениваются улыбками. Они что, умные? До них доходит настолько многоплановый юмор?

— И сколько времени вам надо на полный захват? — почти справляется атташе со сложным вопросом.

— Трудно сказать. Прогнозы, особенно на войне, дело неблагодарное. Рассчитываю на неделю, но Германия — сильная страна, с сильной армией. Она может преподнести сюрпризы.

Саша приносит мне чай с бутербродами.

— Мистер Павлов, вам сильно помогает ленд-лиз?

— Заметно, господа. Был момент, когда ваши поставки горючего нам очень сильно помогли.

— Только один? Только один такой момент? — по лицу корреспондента, щупловатого востроглазого парня, пробегает волна разочарования.

— Видите ли, мистер Уоклер, у нас три источника снабжения топливом и другими припасами. Наша страна, ваша страна и Германия.

Американцы переглядываются с огромным недоумением. Мы с Сашей обмениваемся ухмылками.

— Германия осуществлять вам поставки топлива? — в глазах обоих недоумение растёт до поднебесных высот.

— Так война же идёт, — пускаю волну встречного недоумения. — Наши службы снабжения как-то вычислили, что в некоторые периоды использование трофейного горючего доходило до тридцати процентов потребности.

Когда до американцев доходит, они весело хохочут, обмениваются между собой несколькими фразами на своём птичьем языке. Вдруг чувствую, что кое-что понимаю. Простые и короткие фразы воспринимаются не сразу, а спустя паузу перевод будто всплывает. В моё время английский популярен был, нахватался, — бурчит проснувшийся Арсеньевич, — короче, читаю и перевожу со словарём и большим трудом.

— Да, речь именно о трофейном горючем, — подтверждаю ещё раз. — А вы что подумали? Что немцы втихую от командования гонят мне горючее контрабандой? Через линию фронта? Нет, мы у них силой отбираем.

— Так выгоднее, — подмигиваю американцам. — Платить не надо.

Опять взрыв смеха. Редкие присутствующие в буфете оглядываются. Некоторые, уловив иностранную речь, тихо ретируются. Зал почти пуст. Да, собственно, и антракт закончился.

— Скажите, — снова приступают к допросу, — сколько ещё будет идти война?

— Я же говорил, прогнозы дело неблагодарное. И уже говорил, что Германия вполне способна на какие-то сюрпризы. Неприятные для нас. Но мне трудно представить, что они продержатся больше года.

Тут мои американцы о чём-то крепко задумываются.

— А как вы относитесь к тому, что мы откроем против Германии второй фронт? — совсем чисто заговаривает атташе. — В Европе?

— Никак не отношусь, — жму плечами. — Вообще не моё дело! Это вы с нашим правительством договаривайтесь. Могу только дать рекомендации, как специалист по военному делу.

Американцы настораживаются, как охотничьи псы, почуявшие дичь. Конечно, они очень хотят рекомендаций. Ну, слушайте и не говорите, что не слышите. Сколько у меня времени? Саша показывает пятерню два раза, десять минут значит.

— Предупреждаю сразу, моё свободное время истекает. Это последний ваш вопрос.

— В Европу десант вы не сможете высадить. Вам по силам переправить одним разом туда пять-десять дивизий, но немцы просто чихнут в ту сторону и их не станет…

Жду. Поясняю. Длинные предложения перегружают мозг атташе.

— Крупные силы в данный момент высадить не сможете. А небольшие немцы сомнут очень быстро. Войска надо собрать, обучить, подготовить суда в огромном количестве. Потому что вам надо сделать это быстро. И не меньше, чем тридцать-сорок дивизий в первой волне. Иначе вы не сможете закрепиться в Европе, той же Франции. Более перспективным мне кажется Средиземноморское направление. Корсика, Крит, Италия, Греция. Отдельно можно заняться Африканским корпусом Роммеля.

— Не знаю, как вы преодолеете Гибралтарский пролив. Как только ваши корабли подойдут туда, там сразу появятся «волчьи стаи» адмирала Дёница.

— Вол-чии стаи?

— Подводный флот Германии.

Наблюдаю реакцию. Почему-то их это не пугает. Либо непуганые, либо есть методика или средства противодействия.

— Как-то так, господа. Короче говоря, в Европу вам соваться не стоит. Не забывайте о том, что у вермахта огромный боевой опыт. Если не считать нас, то германская армия — сильнейшая в мире. На данный момент. Позвольте откланяться. Мне пора. У людей моего положения рабочий день — круглые сутки.

Спохватываюсь. Кое-что забыл.

— Позвольте, мистер Уолкер, — пока не опомнился, забираю блокнот, читаю или пытаюсь читать. Везёт, что почерк более иль менее разборчивый. Ну-ка, а это что?

— Господин атташе, переведите вот это, — тычу пальцем.

— «Помощь Америки бесценна, говорит мистер Павлов»… — атташе переводит машинально, поэтому верно. Не соображает схитрить. Грожу смущённому корреспонденту пальцем, забираю у него карандаш, тщательно вычёркиваю лишнюю фразу.

— Текст интервью вам придётся проверить и утвердить в нашем МИДе, — строго указываю корреспонденту. — А вы, господин атташе, проследите за этим. В нашей стране к словам относятся очень серьёзно.

25 ноября, вторник, время 18:25

Москва, Кремль, Ставка ВГК.

Пришёл абзац, откуда не ждали. Покер-фейс стараюсь держать. Мехлис почти полчаса заливается соловьём о том, как народы Европы стонут под жестоким игом нацистов. С каким нетерпением ждут Красную Армию… блядский высер!

Не так страшен Мехлис, как подозреваю, что он идеи Сталина воспевает. Как ни прискорбно, и товарищ Сталин может налажать. Как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Что ви на это скажете, товарищ Павлов? — ага, перехватывает инициативу вождь. Сразу после предложения формировать национальные части из поляков, а в дальнейшем и других чехов.

— Как-то даже трудно сразу сказать, товарищ Сталин. В принципе, мы можем объявить набор добровольцев в той же Польше. Безусловно, резон в этом есть. Это их страна и они обязаны хотя бы принять участие в её освобождении.

Неощутимо, возможно, вижу только я, Сталин добреет лицом. Но мне придётся его огорчить.

— Только вы уж простите, товарищ Сталин, но я привык считать Польшу вражеской страной. И в двадцатом году у нас территории оторвали, а сколько крови дефензива испортила? Поляки ненавидят немцев, но и нас не любят. Кого больше, даже не знаю. Прошу заметить, что среди моих пленных около двух тысяч этнических поляков. Большая часть тыловики, но есть и из боевых частей вермахта.

Порчу радужную картину. Всем. Сталин мрачнеет.

— Опять-таки я совсем не возражаю против создания антифашистких национальных частей. Но сразу во весь рост встаёт несколько проблем. Во-первых, мы откроем канал для внедрения абвером своих агентов. В вермахте есть военнослужащие поляки, а абвер это структура вермахта.

— Вторая проблема — вооружение и снабжение. Чем вооружать поляков? Чем экипировать? Они захотят свою форму, как пить дать. Где-то у нас вроде было польское вооружение, захваченное в 39-ом году… но лучше наше. Или трофейное, немецкое, его тоже много.

— Ещё момент. Русский язык они массово учить не будут. Значит, им нужно где-то подобрать высших командиров, владеющих польским. Обучить польскому языку политруков. Либо учить польских офицеров русскому, либо ставить наших, владеющих польским языком. Кстати, где офицеров возьмём? Из нашего плена? Они там поголовно антикоммунисты.

— Мы можем соблазнить их, товарищ Павлов, возможностью увеличить свою территорию за счёт немецкой, — выкладывает убойный аргумент Мехлис. На самом деле, чрезвычайно невыгодный нашей стране. Типичная ошибка всех, считать, что положение страны будет вечным и неизменным. Они ведь просто подарить хотят. А так нельзя! Земля принадлежит тому, кто проливает за неё кровь. И никому больше!

— Какую-нибудь Верхнюю Силезию или Померанию? Хорошая идея, — нет дураков упираться рогом в волю верховного, а вот слегка подправить в сторону? — Под неё можно собрать поляков и бросить на захват той же Померании. А мы им поможем. Оружием, боеприпасами, техникой, авиаударами. Но пехотную работу они должны сделать своими польскими ручками непосредственно. Иначе ценить не будут.

Все замолкают. И резон в моих словах чувствуют и воля Сталина ясна.

— Ценность идеи ещё в том, чтобы навсегда рассорить эти страны. В будущем они никогда не смогут объединиться против нас, как мечтали об этом до войны поляки. Пусть грызутся между собой. Вечно, — на моём лице расцветает глумливая ухмылка.

А вот этот довод заставляет Сталина задуматься. Он что, не просчитал такую возможность? Ну, на то и мы, его советники.

Хрен его заставишь свернуть, вождя нашего. Но закинуть зерно сомнения, показать сложность всей задачи… запросто. И подсластить пилюлю не забываю.

— Рокоссовскому немедленно дам указание кинуть призыв среди польского населения вступать в Красную армию. Пусть вооружает, обучает, воспитывает. Посмотрим, что получится. Пока не получим отдельную статью снабжения, временно вооружим их трофейным оружием. Хм-м, только вам, товарищ Мехлис, надо тщательно обдумать текст присяги. Полагаю, заставлять их присягать Советскому Союзу не стоит. Если по итогу они станут самостоятельной польской армией.

Наконец, с этим неприятно сложным вопросом покончено, задачи обрисованы и можно приступить к решению другой, с виду мелкой, но перезревшей проблемы.

Директиву Наркомата обороны № 117 подкрепил Директивой Ставки с прямой ссылкой.

27 ноября, четверг, время 19:50.

Мелкий городок близ границы Польша — Восточная Пруссия.

Бронепоезд «Паллада».

Фурсов.

— Слав, плесни ещё, — расслабленно обращаюсь к Нефёдову. Оба сидим в предбаннике, друг и подчинённый наливает уже из полупустой банки местное пиво. Разжились на местной станции.

Хорошо живут броневики. В каждом бронепоезде баня с приличной парилкой, сушилка, прачечная. Прачек только нет, всё своими руками. Ну, так мы не баре.

Захватить мелкий городишко для нас пара пустяков. Техника отработана до мелочей. В Кенигсберге, если считать городом не только крепость, заправились, запаслись и рванули дальше. Чувствую нутром, что самое время. Пока дойчи не очухались, плоды победы можно срывать чуть не голыми руками. Как придут в себя, организуют оборону, нам придётся потеть. Сильно и с кровью.

— Интересно, когда дойчи опомнятся? — начинаю думать вслух, отхлёбывая незнакомо вкусный напиток.

— Опомнятся, ещё раз по башке дадим, — беззаботно пожимает широкими плечами Слава и поправляет съехавшую простыню.

Потом снова сидим в парилке, изгоняя из тела надоевшую стылость. Погоды стоят мерзкие. Слава начинает мечтать, чувствую, как отзываюсь на это всем нутром.

— Кончится война, уеду жить в деревню. Знаешь, как здорово просто посидеть у затопленной печи и просто засмолить цигарку? После ужина щами, да с сальцом.

— О немецком пайке вспоминать не будешь?

— Да пропади он пропадом! — Слава плещет на каменку, оба с кряхтеньем наслаждаемся жаром. А теперь веничком, о-о-о…

Когда с русско-немецким гомоном в баню залетает очередное отделение наших «эсэсовцев», уходим со Славой в раздевалку. Мы пришли первыми. Настоящий командир всегда так поступает, сначала сам попробует, затем подчинённым разрешит. Особенно самое вкусное. Надеваем приятно горячее обмундирование. Сейчас наше, советское.

— А мы, правда, Героя получим? — Слава продолжает мечтать. — А, товарищ будущий подполковник?

— Мне Павлов обещал, остальным — не знаю. По правде говоря, сам не знаю, достоин ли? Уж больно всё легко прошло. Но медаль «За взятие Кенигсберга» мы все получим. Одно только жаль…

Спрыгиваем с бронепоезда, топаем в свой штаб.

— Чего же вам жалко, товарищ будущий подполковник? — продолжает ёрничать Слава.

— Жаль, что немецкое командование меня не повысит, так и оставит майором-штурмбанфюрером…

Мой друг и подчинённый начинает ржать, да с подвсхлипами.

Примечание: действия моего генерала (уже маршала) Павлова неожиданным для меня образом перекликаются с реальными указаниями командования почти в то же самое время. Почти то же самое войска Павлова делают чуть ли не с первого дня войны.

Приложение.

ДИРЕКТИВА КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА

КОМАНДУЮЩИМ И ЧЛЕНАМ ВОЕННЫХ СОВЕТОВ 5, 16, 33, 43

И 49-й АРМИЙ О ПРОВЕДЕНИИ МЕРОПРИЯТИЙ ПО ОБМАНУ ПРОТИВНИКА

№ 0437 1 ноября 1941 г.

Немцы свое наступление начнут с массового применения огня всех видов

по переднему краю нашей обороны и по артиллерийским позициям. Для

этого снарядов, бомб и мин противник не пожалеет.

Для того, чтобы нам не нести потерь от огня противника и наверняка

сорвать его наступление, нашим войскам, кроме, мер, указанных в приказе

Военного совета, нужно организовать обман противника.

П р и к а з ы в а ю: продумать и немедленно дать указание войскам о про-

ведении мероприятий по обману противника. В частности:

1. Создать ложный передний край, а настоящий передний край иметь от

ложного в глубину 1 —1,5 км.

2. Создать систему ложных огневых точек.

3. Создать ложные артиллерийские позиции и макетами ложную группи-

ровку танков.

4. Создать минные поля и умелым, заранее обдуманным маневром завле-

кать противника на минные поля, после взрыва* противника на минных по-

лях добивать его штыком и танками.

КОМАНДУЮЩИЙ ЗАПФРОНТА ЧЛЕН ВОЕННОГО СОВЕТА

генерал армии ЖУКОВ ЗАПФРОНТА БУЛГАНИН

СОКОЛОВСКИЙ

№ 0437

1.11.41 г.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 24, л. 14. Подлинник

Окончание главы 12.

Глава 13

Военные будни

Сообщение Совинформбюро от 1 декабря 1941 года

Вчера, 30 ноября, войска Западного фронта вышли на границу Восточной Пруссии с оккупированной Польшой. Захвачены города: Браунсберг, Хейльеберг, Эльдинг, Алленштейн, Ортельсбург, Нейденбург, Эльдинг, Дейч-Эллау. В городе Мариенбург передовые части 13-ой армии ведут уличные бои.

1 декабря, понедельник, время 11:05.

Близ Дейч-Эллау.

— Не разумею, Григорыч, як они это сделали! — горячится вовсю Никитин. — Усё було в порядке…

Когда Григорич (тёзки мы по отцу) сильно горячится, сбивается на суржик. Размышляю, глядя на дымяшиеся останки базы ГСМ. Перековерканное и почерневшее железо, воронки от бомб там и сям. Зрелище не вдохновляет, согласен.

Люди Никитина всё сделали грамотно. И маскировка была, — вон, её клочки валяются, — и зенитное прикрытие и работали, — тоже верю, — аккуратно, чтобы немцы не засекли активность. Всё по делу, но тем не менее.

Пока Никитин горячится, впадаю в задумчивость. По поводу взятия Кенигсберга Москва сходила с ума от радости и восторга. На улицу боялся выходить, если б увидели, затискали бы насмерть. В окно видел, как прохожие, стихийно организовавшись, хватали первых попавшихся военных и восторженно качали их. Вечером гремел и сверкал салют из двадцати четырёх орудий, в среду 26-го числа сократили рабочий день до обеда, чтобы дать народу возможность погулять и порадоваться.

Эх, и натворили мы делов. С одной стороны страна счастливо избежала того жуткого развития боевых действий, что было в реальности Арсеньевича. Избежала страшных людских и материальных потерь. С другой, теперь не появится целый культурный пласт. Не будет «Волоколамского шоссе» Бека, не будет «Живых и мёртвых» Симонова, «В августе 44-го», не помню автора. О Волоколамском шоссе гитлеровцы даже мечтать не могут, не знают о нём, кроме самых информированных штабистов. До 1944-го года война тоже не будет идти, если мы не затеем всю Европу до Лиссабона и Афин под себя подмять. Девчонки, которых воспели в «А зори здесь тихие», тоже выживут. И надеюсь, проживут счастливую жизнь.

Гастелло так и не появился. Зато почти тем же самым подвигом блеснул Баландин Николай с позывным «Филин», ударил своим тяжёлым самолётом по правительственному кварталу Берлина. Донёс мой личный привет Гитлеру.

Так что какой-то культурный пласт взамен появится. Он не будет настолько трагическим, зато более победным и вдохновляющим. Даже наши промахи выглядят вполне объяснимо и где-то достойно. Показывают наглядно силу врага.

Как у командующего у меня есть одна выгодная черта. К примеру, у Жукова её нет. Любую неприятную новость воспринимаю абсолютно хладнокровно. Вряд ли мои подчинённые видели хотя бы раз, чтобы я серьёзно расстроился, разозлился или что-то в этом роде. Меня даже авиаудары немцев по санитарным поездам или машинам не особо огорчили. Нет, наличие жертв среди наших людей мне сильно не нравится, но зачем зря молнии метать? Их надо метать по делу.

Всё элементарно. Если люфтваффе считает санитарный транспорт лёгкой и законной добычей, то надо это использовать. Вот и всё. Теперь все санитарные поезда замаскированы под бронепоезда, и дело не только в маскировке, а ещё в наличии зенитных платформ. А бронепоезда, наоборот, маскируются под санитарные. Нарвавшись раз пять на жестокий и беспощадный ответ, германские доблестные асы теперь шарахаются от «санитарных» поездов, как тараканы от включенного света. От гражданских поездов тоже шарахаются. По той же причине.

Это сейчас мы «обнаглели» до того, что гражданские поезда из Минска ходят без маскировки. С зенитками, конечно.

Параллельно придавили преступность почти до нуля. Военное положение, патрули имеют право применять оружие на поражение в случае поимки бандитов на горячем. И не нашлось в этом времени ни одного доброхота-правозащитника, который поднял бы шум по поводу конституционных и неотъемлемых прав преступников.

Гражданские поезда охраняются военными. Обычно это полувзвод, приданный зенитным расчётам. Тоже не церемоний не разводят. Разок расстреляли прямо у железки поездных воришек. Отругал их. Не очень сильно, но отругал. У меня, говорю, в штрафных ротах некомплект, а вы тут… будущих героев войны в расход пускаете.

Григорич замолкает. Выговорился? Теперь можно.

— А там у вас что? — показываю взглядом в сторону.

— Да сило германское…

— У базы никто оттуда не шастал?

— Ни. Там посты. В нашу сторону нихт проход.

Ещё немного раздумываю. И выношу решение-версию.

— Они радиомаяк поставили. Село немецкое, значит, там может находиться агентура абвера. Наверняка. Ты радиослежение вёл? Понятно. Им не надо подходить к базе, достаточно на краю села поставить радиомаяк, как ориентир. А по рации сообщить: цель на километр строго на запад. Вот и всё.

Никитин впадает в глубокую задумчивость. Пару минут не мешаю.

— Поднимай особый отдел и контрразведку. Прочеши село. Каждый дом пусть обыщут до основания. Если рацию не обнаружат, так хотя бы сильный бинокль.

Андрей Григорович глядит вопросительно расширенными глазами, причём здесь бинокль?

— Разглядеть, что там военный объект на таком расстоянии можно только в бинокль. Залез кто-нибудь на крышу и увидел вас, как на ладони. Если обнаружите ещё радиомаяки и рацию, то устрой немцам ловушку. Прилетают бомбить пустое место, а вы их зенитками на подлёте ловите. Или истребители пусть встречают…

Генерал смотрит на меня с уважением. А то ж! Я ж всё-таки маршал, мне положено соображать.

— Много топлива сгорело? Не скажется на твоей подвижности?

— Та ни… — отмахивается Никитин. — Е резервная.

— Ну, да, — киваю. — Моя разведка доносит, что ты две немецкие базы ГСМ прихватил. И молчишь, морда кулацкая…

1 декабря, понедельник, время 15:50.

Минск, штаб Западного фронта.

— Рычагов свои авиадивизии под Кенигсберг перебрасывает? — на мой запрос Климовских заглядывает в оперативную карту.

Мы уже сильно раскидали свои авиачасти. Зачем мне авиадивизии в Минске, Барановичах и Витебске? Ни к чему. Это уже глубокие тылы.

— Да, Дмитрий Григорич. Заканчивают передислокацию.

Рычагову как раз подходит пора приступать к новому набору лётчиков. Ибо нефиг мурыжить уже подготовленных в училищах лётчиков полугодовыми курсами. Двух-трёх месяцев хватит.

202-ую истребительно-штурмовую дивизию отдали Рокки, теперь перебрасываем остальные три (201-ую — истребительную, 203 — истребительно-штурмовую, 204-ую — бомбардировочную) в зону действия 13-ой армии. В Восточную Пруссию. Мощная сила. В каждой авиадивизии 250–300 машин. Фрицам в Курляндском котле скоро станет очень жарко, несмотря на зиму.

Вдвоём разглядываем карту. Всё предусмотрели? Немцы могут выкинуть любое коленце.

— Дмитрий Григорич, — пытливо глядит Климовских, — а почему вы БМ-13 маринуете?

— Точно! — чуть не подпрыгиваю от радости, будто ребёнок. — Совсем забыл! Три дивизиона формируем в полк, комплектуем зенитным дивизионом и всё остальное, потребное полку и отправляем Никитину…

— Кстати, пока не забыл. Подготовь приказ, в котором все командармы генерал-майоры повышаются в звании на одну ступень. А то это уже неприлично становится. Мы побеждаем, армии ведут успешные бои, а они до сих пор генерал-майоры. Никитину плюс звёздочку за Кенигсберг, Рокоссовскому — за Дрогобыч и остальное.

А теперь надо заняться комплектованием специального артполка. Нескольких артполков. После чего смотрим фотографии от авиаразведки. За фрицами нужен глаз да глаз. Как-то мне даже скучно становится, игра в шашки и то сложнее. Стоит только задаться вопросом, что будут делать немцы в Курляндском котле? Это я товарищу Сталину пошутил, что сдаваться, на самом деле надо учитывать доминантное свойство немецкой натуры. Глубочайшая исполнительность, верность воле вождя.

В мире Арсеньевича 300-тысячная 6-ая армия Паулюса сопротивлялась отчаянно. До последней возможности уже за пределами физических сил. Так, что сдалось только девяносто тысяч. И выжило только пятнадцать. Не смогли пережить ещё суток-двух, чтобы наше командование смогло их обеспечить питанием, медпомощью и обычными тёплыми помещениями. Сил не осталось.

Если объективно посмотреть, то по итогу Сталинградской битвы немцы показали высочайшую стойкость духа. Бились не до исчерпания всех сил, а больше. Так, что после сдачи в плен просто умирали на ходу. Поэтому я не верю, что Курляндская группировка сдастся. Когда от миллиона останется тысяч сто-двести измученных до предела людей, тогда можно ожидать поднятых рук. Но до той поры — нет. А значит, что? Они будут прорываться. И Германии они нужны. Для нападения на СССР вермахт сосредоточил все возможные силы и теперь остался почти без армии. Гитлеру, уже для обороны, необходимо вернуть домой обе группы, и южную и северную.

В Сталинградской котле немцам было намного хуже, их могли снабжать только по воздуху. Курляндцам идут морские транспорты. И, несмотря на все усилия Балтфлота и авиации Севзапфронта, не меньше половины судов доходит до портов. Бомбить в ноль порты Ригы, Лиепая и Клайпеды лично мне не хочется. Это наши порты.

— Ефимыч, смотри. Ничего не замечаешь? — кладу перед начштаба три фотоснимка.

Это как в тестах на внимание, «Найди человека на картинке», «Найди пять отличий на двух рисунках». Указание, что есть человек или пять отличий уже неслабая подсказка. Вот и я, знаю, что искать, а Климовских не замечает.

— Вот поэтому я — маршал, а ты — нет, — как упустить возможность укусить подчинённого и друга?

— Но как⁈ — глядит с изумлением.

— Каком кверху, — этого выражения в этом времени не знают, поэтому пока оно не разошлось, вызывает смех. — Теперь понимаешь, куда специальный артполк ставить? Или два?

Так проходит ещё один долгий день, приблизив нас ещё на одни сутки к Победе.

3 декабря, среда, время 08:40.

Львов, Рокоссовский.

— Что это опять такое? — из легковой машины окрестности видны намного лучше, чем из броневика. И что я вижу? Снова?

На небольшой площади дружно в ряд и по стойке «смирно» висят пятеро. Свесив буйные при жизни головёнки набок. Поперёк висящего строя на уровне живота транспарант «Мы убивали мирных советских граждан».

— Так это эти… — поясняет сержант Егор, мой водитель, — украинские националисты.

Непроизвольно морщусь. Еду от окраины в комендатуру и уже второй раз такой натюморт вижу. Это сколько всего по городу понаразвешивали? Хорошо, что зима, а то представляю, какой запах стоял бы.

Едем дальше. Сержант улавливает моё недоумение, — у него в голове будто радар, чётко определяющий настроение начальника, — и начинает словесное журчание.

— Энкаведэ в городе работает так, что куда там гестапо. Аресты который день и днём и ночью. Хохлы боятся нос на улицу казать. И не дай боже патруль увидит кого-то в вышиванке или балакаюшим на мове. Тут же останавливают, проверяют документы, что-то себе записывают, иногда задерживают. Не церемонятся ни с кем. Если какая тётка базлать начинает, прикладом в голову и в кутузку. Говорят, махом сопротивление властям оформляют. Жиды хохлам за погромы мстят…

С трудом прячу от сержанта норовящие расшириться глаза. Слышал, что украинцы лояльно к немцам относились, но это же мирняк! Как можно⁈

Пожалуй, с излишней резкостью выхожу из трофейного «Мерседеса» и хлопанье дверью сержант воспринимает с лёгким осуждением. Раздражение и недовольство происходящим отражается в быстром размашистом шаге, когда я проскакиваю крыльцо, а после фойе лестницу, через две ступеньки. Охрана у входа сначала дёргается, но тут же отдаёт честь.

Вот и приёмная Цанавы. Захожу в предбанник и оттуда сразу в кабинет. Офицер что-то сказал вслед, уже на территории берлоги коменданта доходит, что меня уже ждут. Естественно, мы на девять и договаривались. К НКВД у меня отношение не очень, но работа прежде всего. С ними у меня голова хоть за тылы не болит.

Не сажусь, а почти прыгаю задницей на крякнувший стул. Цанава глядит на меня профессионально непроницаемым взглядом. Тот следак, что вёл моё дело когда-то, только пытался так смотреть, а у Фомича само собой всё выходит. Отгоняю неприятные воспоминания.

— Скажи мне, Лаврентий Фомич, что ты в городе вытворяешь? Что за жуткие гирлянды ты по всему городу развесил?

— Гирлянды? А, понял… а что не так? Всё по закону, по приговору трибунала.

— Так много?

— Константин Константиныч, — Цанава смотрит с укоризной, — вы ж сами приказали побольше виселиц приготовить. О том, что они тут вытворяли, сами знаете. С народом же разговаривали…

Точно, было такое. Тогда около тюрьмы. Становится слегка неудобно.

— А, ну да… и всё-таки. Не слишком ли?

Цанава тяжко вздыхает. Очень тяжко

— Ох, Константин Константиныч… там, чем дальше в лес… сам скоро от всех этих дел поседею. Кстати, интересная штука выяснилась. Вы их спасли, товарищ генерал-лейтенант. Половину из них спасли. Гитлеровцы планировали окончательно всё львовское гетто ликвидировать. Всего несколько дней и мы бы опоздали.

— Давайте сделаем так? Вы сами послушайте, что они говорят.

Машинально соглашаюсь. Информация лишней не бывает. Комиссар госбезопасности третьего ранга, — звание один в один равно армейскому генерал-лейтенанту, то есть, мы на одной ступени, — снимает трубку и договаривается с одним из своих следователей. Некий капитан Корнеев.

— Бывший пограничник, — объясняет Цанава по дороге в его кабинет. — Хваткий парень, очень отличился в деле о Каунасской резне.

Помню. Знаменитое дело.

В кабинете меня устраивают в уголочке, в креслице. Позже выясняется, что подследственный меня и не заметил, пока я не встал и не ушёл.

Немного о Панасе Нечипоренко.

— Пан начальник, усё же казав. Шо вы мени тягаети кажный раз?

— На виселицу торопишься? — голос следователя не выражает ничего, кроме слабого любопытства.

— Ни, ни! На гиляку ни!

— Давай уточним, где ты был и что делал 1 июля 1941 года, — скучно деловито начинает следователь. — У нас появились новые данные…

Следователь отодвигает ящик стола, шуршит там и шлёпает на стол стопку каких-то бумаг. Выясняется, что это стопка фотографий и начинается скучный процесс опознаний, в процессе которых Панас узнаёт Ондрия, Богдана и Мыколу.

Следователь тщательно записывает в протокол результаты опознаний. Затем достаёт ещё одно фото.

— А вот это ты.

— Ни-ни, цэ не я! — отчаянно отнекивается Панас, хотя его сходство с мужчиной на фото, где тот избивает палкой какого-то несчастного, бесспорно.

— Значит, не ты? Ну, ладно. Давай рассказывай, что там было. Про тюрьму «Бригидки» особенно. Ты ж там был.

Вот тут я и наслушался. Некий Бильжу Остап избивал евреев во дворе тюрьмы тяжёлой тростью с железным набалдащником так, что кровь, осколки костей и ошмётки мозга разлетались в разные стороны.

— Там ещё на улице кто-то очень здоровый цепью 12-летнюю девочку избивал, — направляет следователь.

— Та я ни знаю, ни бачив. Бачил, як о двохсот людын змусивши на колинях до тюрьмы чапать…

— Били их?

— А як же? Оне ж ни будут навколишках ползати. Тильки я не бив, раз ногой сунув и усё.

— Сколько евреек изнасиловал?

— Я? Та ни! Як можно? — и замолкает. Догадываюсь, что от взгляда следователя.

— То Мыкола, — не выдерживает тяжёлой паузы Панас — затащив гарну дивчину в пидвал и…

— А ты просто стоял рядом и смотрел? — в голосе откровенная насмешка.

— Та ни заходил я туда!

— А кто заходил?

— Степан. И Тарас…

— Девчонку потом убили?

— Ни! Степан вону на вулицу голию выгнал…

— Фамилии и адреса. Степана и Тараса…

Всё! Хватит с меня! Сдерживая рвотные позывы, встаю, ловлю понимающий взгляд капитана и выхожу. В коридоре вытираю лицо платком. Как там наш маршал любит говорить? Блядский высер! Надо высказать Цанаве, почему так мало виселиц в городе⁈

И вообще, я не за этим сюда приехал.

Работаем с Цанавой до обеда и после. Фронт готовится к очередному удару, надо согласовать наши действия. Как оно всегда бывает, работы по окончании наступления как бы ни больше, чем во время. Надо сеть ВНОС раскинуть, аэродромы обустроить, их охрану, как и охрану железных дорог организовать. Дрогобычский НПЗ под особым контролем. Прикрывается и с воздуха и на земле.

— Я получил указание от маршала организовать призыв поляков в польские национальные части, — ещё одно валится на наши головы. — Говорит, от самого Сталина исходит.

— Это вы как-нибудь сами. В Львове поляков почти нет, — после паузы, взятой на размышление говорит Цанава. — Их и так-то мало было, а после немцев… их уничтожали наравне с евреями. В Люблине надо центр призывной делать.

Предложение резонное. Там как раз немцы концлагерь построили, и он почти пустует. Немецких военнопленных всех вывезли. Какие-никакие, но помещения. Охранный периметр есть, только развернуть его наружу, вот тебе и военный городок. Обустроиться польские солдаты и сами смогут. С нашей помощью. Если, конечно, они ещё придут. Надо создавать им продовольственный резерв, готовить оружие и боеприпасы. Форму? Ну, это точно не мои заботы. И командиров у меня для них нет. У самого дефицит.

4 декабря, четверг, время 08:30.

КП на берегу Немана, 55 км от Тильзита строго на восток.

Гляжу на часы. Минут через двадцать рассвет.

— Что-то припаздывает немчура… Андрей Григорич, если через полчаса будет тихо, давай команду на открытие огня.

Никитин, конечно, командарм, но общее руководство операцией взял на себя. Мне и отвечать, если что. Командарм-13 кивает. Ждём. Ставлю адъютанта на трубу, сам сажусь поближе к печке, с наслаждением закуриваю казбечину. Выпускаю приятный дым прислонившись к стенке, обитой досками.

До сих пор многие мной удивляются. Вот и сейчас Никитин глядит на меня с изумлением. А чо такого? Мы всё рассчитали. Вон они на том берегу скопились и думают, что мы их не видим. Ага, три раза! Нет, маскировка на уровне, ничего не скажу. Не видать и не слыхать, хотя разведка докладывала, что ночью шум моторов доносился. Но если знать, что они там есть… то это задачка на внимание, как на картинке, где надо найти предмет или живое существо в сплетениях веток, рисунке облаков и тому подобное. Где-то лёгкий почти невидимый дымок, тихий стук, если долго и внимательно смотреть, можно заметить. Как заметили их тогда на фотографиях. Где-то вдруг меняет слегка форму лесной массив, где-то вдруг скрывается часть русла какой-нибудь речушки. Оно вроде всё замёрзло, но есть полыньи, в том числе от бомб. Где-то вдруг тень у железной дороги, как от состава, но самого эшелона не видно.

Конечно, помогло моё ожидание. Некуда немцам деваться, и смысла нет, в котле отсиживаться. Беззащитная Германия, блядский высер, нуждается в своей армии. Наверняка в ОКХ уже нарисованы победные стрелки, как они громят большевисткие орды, так сказать, дерзнувшие…

— Началось, товарищ маршал! — восклицает Саша, его поддерживает второй наблюдатель.

— Давай, Григорич, — небрежно машу недокуренной папиросой и хрен я встану, пока не докурю.

Над нашими головами, чуть в стороне, раздаётся жуткий победный вой. Работают «Катюши». Пока только первый дивизион. Интересно посмотреть на результат, который чувствую по восторженному повизгиванию адъютанта. Но не тороплюсь, хотя сам никогда ещё не видел.

Абзац немчуре. Удар только одного дивизиона по мощи приравнивается дюжине артиллерийских батарей калибром 152 мм, если я правильно помню. А у фрицев правило: не наступать там, где есть хотя бы одна такая батарея.

— Саша, дай и мне полюбоваться, — бросаю в буржуйку остатки папиросы. Докурил её всё-таки.

Адъютант со стоическим вздохом уступает мне место у стереотрубы. Надо бы себе индивидуальную заказать. Повыше, с большей оптической силой… ого! Ракеты-то не только воют красиво!

Противоположный берег полыхает так, что мнится, будто земля и снег горит. Никитин у своей трубы восторженно матерится, мешая русские, украинские и немецкие ругательства в одну цветистую кучу. Вижу перевёрнутые машины, горящие танки, искорёженные понтонные модули.

— Григорич, авиацию вызывай!

Никитин хлопает себя по лбу, совсем забыл, и бросается к телефону. Радиостанция тут тоже есть, но она на крайний случай. Есть риск пеленгации, поэтому радиоузел, через который вызовут лётчиков, за полтора километра отсюда. Антенна радиостанции, кстати, тоже отнесена метров на сто. Надо бы больше, но с проводами вечная беда.

Арсеньевич предупредил, спасибо ему, хотя я и сам мог догадаться и должен был догадаться. Немцы в подобных случаях всегда вызывают авиацию. Встретили ли танки Т-34, батарею крупнокалиберных пушек или просто большие силы, а уж про «Катюши» и речи нет. Страшное оружие. Так что следует ждать авиаудара.

До сегодняшнего дня «Катюши» применял только Жуков. Я этот сюрприз приберегал. Козырь надо выбрасывать вовремя. Зачем мне бить козырным королём мелкую карту, что не попала в масть, намного лучше побить козырную даму или хотя бы вальта. Поэтому фрицы, зная о том, что у нас есть такое, должны были подумать о малом их числе. Если уж их применяют только в том месте, где нам приходится туго.

Огонь на несколько секунд прекращается. Как и было задумано. Первый дивизион стоит дальше всех, сейчас он уходит под маскировку, подальше от позиций. Догадаются ли следы замести, а то ведь по следам от колёс юнкерсы их могут найти. Забыл предупредить.

А вот и следующий заработал. Как же приятен этот вой! Ракетный удар наносится уже глубже.

— Григорич, предупреди отстрелявшийся дивизион. Пусть следы от машин заметут. Вениками, ветками, чем угодно.

Никитин снова бросается к телефону. Вряд ли асы люфтваффе до «Катюш» доберутся, но бережёного бог бережёт.

— Как там, Саш? — снова уступил ему место.

— Здорово, товарищ маршал. Только следующий удар надо левее нанести.

Ну, да. Мы же практически вслепую бьём. С взглядом в сторону Никитина опаздываю, он уже отдаёт команду скорректировать огонь.

— Наша авиация прибыла! — докладывает внешний наблюдатель, заглядывая ненадолго в блиндаж и впуская клубы холодного пара.

Мы их не видим, лётчики благоразумно не суются под ракетные удары. Они потом остатки из пулемётов и пушек исполосуют.

Заканчивается третий удар «Катюш». Всё-таки я — молодец, подловил фрицев со спущенными штанами. На полминуты отбираю трубу у Саши, разглядываю панораму. Ох, ты ж ни хера себе! — кажись, вслух это говорю. Метров восемьсот берега превращено в филиал ада. А всего мы накрыли не менее полутора квадратных километра. Скорее, все два. Так-так, оцениваю ущерб…

— Григорич, кажись, мы тут не меньше двух дивизий положили. Как думаешь?

В ответ — восторженный мат. А вот и авиация. Ракетный-то удар закончился, «Катюши» прячутся, чайки азартно добивают уцелевших. Где-то высоко барражирует несколько эскадрилий Яков. У них задача выследить немецкие самолёты, найти аэродромы и приговорить их к смертной казни через пулемётно-пушечный огонь. Ну, и бомбардировщиками потом заполируем. Ибо нефиг.

И под занавес. Иду к телефону.

— Передайте Кузмичу. Сигнал — третий звонок.

Завершающий аккорд сегодняшнего дня, который уже быстро не закончится. К ударной группе, которой мы сейчас дали по голове, протягивается линия коммуникации. Боеприпасы и топливо подвозить надо постоянно. Вот сейчас в том направлении Кузнецов, полный тёзка Чапаева, и ударит силами своей 3-й армии. Если фрицы сосредоточили свои силы здесь, то значит, в других местах стало тоньше. И асы Рычагова ему в помощь.

— Понимаешь, Григорич, теперь, как опасно быть предсказуемым? — поучить подчинённых никогда не вредно. — Да-да, мы приготовились, план контрдействий разработали, всё так. Но началось всё с того, что мы правильно просчитали намерения фрицев. С этого начинаются победы и поражения. Если враг узнает про твои намерения, ты — проиграл.

Командарм-13 кивает. Окружающая свита уважительно мотает на ус.

— Оставшихся в живых в плен брать будем? — Никитин смотрит вопросительно.

— А оно тебе надо? Возись с ними… хотя можно переправу кинуть, какой-нибудь плот-паром изобразить. Хотя я бы не стал суетиться. Время на них ещё тратить. Кузнецов всех подберёт. Но если тебе не лень…

А мне лень. Одеваюсь и выхожу. На свежем воздухе с наслаждением потягиваюсь, не выспался сегодня. Мой рабочий день не кончился, но напряжёнки уже нет. Кузнецова Климовских подстрахует. У Рычагова соответствующий приказ тоже есть. Зря мы что ли несколько дней на подготовку потратили.

— Ну, что, Саш? Домой?

Уходим по тропинке от берега, в паре сотен метров отсюда меня броневик ждёт и взвод охраны. Василий Иванович Кузнецов предупреждён. Удачно откусит от Курляндского котла, получит ещё одну генеральскую звёздочку.

Окончание главы 13.

Глава 14

Германия — сильная страна

4 декабря, четверг, время 14:10.

Хайлигенбайль, 45 км на запад по побережью Фришского (ныне Калининградского) залива от Кенигсберга.

— Вот это ты угодил, так угодил… — восторгаюсь, слегка суетливо прохаживаясь по пустым цехам и площадкам. Как гномик из анекдота, что бегает по роскошной красавице и причитает «неужели это всё моё!».

Никитин гордо и довольно подкручивает ус. Цеха от людей пусты, а площадки забиты авиатехникой. Заставлены самолётами или их остовами довольно густо. Авиаремонтный завод ребята Никитина захватили. Целиком и целенький. Диверсанты Фурсова. Хотя, раз это Фурсов, то это мои ребята, а не его. Но без помощи обычных подразделений диверсанты не пляшут, надо признать.

И тут много всего. В одном месте останавливаюсь, лицо само разъезжается ещё шире. Фоккер-189, знаменитая «рама», самолёт-разведчик. Целых восемь штук! У меня аж руки трясутся от вожделения.

— Григорич, Григорич… — тычу подрагивающим пальцем, — сейчас же вызывай парней Рычагова, нет! Копцу срочно радиограмму! Пусть высылает спецов на Фокке-Вульф-189. Их тут восемь штук? И решай вопрос с местным персоналом, завод должен работать. Надо наших авиатехников подогнать…

Короче, я так заторопился, что начинаю спотыкаться. На той кочке, которая для руководителей зовётся «сделай сам», а начальнику ничего самому делать не надо. Его инструмент как раз и есть набор разнообразных специалистов.

— Григорич! У тебя ВЧ-связь… а чёрт! — она пока редко, где есть.

Но вспомнил, что, как минимум, один лётчик на «раму» есть у самого Никитина. И самолёт-разведчик базируется где-то в составе 11 смешанной авиадивизии.

— Надо срочно выводить отсюда матчасть, — меня грызёт беспокойство. В жизни слишком часто бывает такое, поманит тебя соблазнительным блеском лакомый приз, и тут же, раз! Обломинго! И приз превращается в туман, мираж и разбитые обломки.

— Всех лётчиков, которые умеют управлять этим катамараном — сюда! Так… без Рычагова всё равно не обойдётся, радиограмму ему… давай, быстро отсюда в штабной вагон.

По машинам и к бронепоезду, всё у нас там. По приезду сразу расчехляем все зенитки, Никитин, заразившись моей лихоманкой, снимает с Кенигсберга зенитный дивизион. Ставит городок в список самых защищаемых целей для авиаразведки. Короче, штабной бронепоезд Никитина «Паллада» на время становится центром управляющих радиоимпульсов по всему организму Западного фронта. И сразу после этого сдвигаемся к Кенигсбергу на десяток километров и накрываемся масксетью. Береженого командующего бог бережёт.

Кто-то скажет — дурью маюсь. Скажу, сам дурак. Больше сотни отличных самолётов на дурнинку одним махом! Такими поставками меня и родной советский авиапром никогда не радовал.

6 декабря, суббота время — 9:55.

Вюндсдорф, OKH (верховное командование сухопутных сил, Ставка Гитлера).

Целых двадцать минут были потрачены на истерику верховного вождя нации. Генералы, фельдмаршалы, гросс-адмиралы, — на заседании присутствовали Геринг и командование флотом в лице Эриха Редера и Карла Дёница, — слушали со всем вниманием. Прерывать и возражать на ходу, дураков не было.

После доклада Фридриха Ольбрихта (начальник главного армейског управления) о неудачном прорыве группы «Север» через захваченную Восточную Пруссию фюрер впал в ярость. Мрачный вышел доклад.

— Операция была подготовлена со всей тщательностью. Однако необъяснимо успешно сработала разведка генерала Павлова. Почти напротив предполагаемой переправы через Неман русские сконцентрировали свои силы. Относительно небольшие, поэтому их не заметили. Генерал…

— Маршал, — негромко поправил Йодль.

— Маршал Павлов скрытно подвёл к месту концентрации наших войск несколько дивизионов мобильных ракетных установок ужасающей огневой мощи. Их применение ранее не было зафиксировано, кроме единичных случаев на южном фронте. Огонь они открыли в момент начала наведения понтонного моста. Пехотные части по льду пройти не могли, толщина льда не достигла семи сантиметров.

Ольбрихт на пару секунд замолкает, как бы готовя собравшихся к неприятному.

— Интенсивным огнём в течение буквально нескольких минут танковая и моторизованная дивизии сорок первого моторизованного корпуса были уничтожены. Далее огонь был перенесён вглубь, существенные потери понесли все соединения группы прорыва. Общие потери достигли девяносто танков и бронемашин и до тридцати тысяч личного состава. Но это не все потери.

В кабинете устанавливается гнетущая тишина. Ольбрихт продолжает.

— Вызванная командующим группой генерал-полковником Георгом фон Кюхлером авиация не успела долететь до позиций русских установок. Их встретила многочисленная авиация русских. Было сбито тринадцать бомбардировщиков и два истребителя прикрытия. Русские потеряли всего три самолёта. Сразу после воздушного боя по нашим наземным войскам были нанесены удары русскими штурмовиками и лёгкими бомбардировщиками.

Ольбрихт вздыхает. Неприятные новости никак не хотели кончаться.

— Русские истребители последнего новейшего типа продолжали следить за нашими самолётами, покидающими место боя. И сумели обнаружить два ближайших аэродрома. Во второй половине дня их разбомбили. Мы потеряли ещё семьдесят самолётов.

На этом список неприятностей опять не заканчивается.

— Соседняя 3-я армия русских, находившаяся восточнее, воспользовалась разгромом ударной группы и ударила по направлению Кейденяй — Шауляй. В тот же день, 4 декабря. До Шауляя они не дошли, повернули в сторону Таураге. Они не старались окружить нашу группу, рассеяли её, частично уничтожили и взяли в плен около семи тысяч солдат. У них тоже были дивизионы этих ужасных ракетных установок. Русские войска вклинились в Курляндский плацдарм большим треугольником.

— В результате контрнаступления русские армии сформировали угрожающий выступ на территорию Курляндского плацдарма. Поэтому командующий группой «Север» фельдмаршал фон Лееб отдал приказ оставить Паневежис.

— Скажите, Фридрих, — обращается Кейтель, — русские могут взять Мемель (Клайпеда) и Палангу?

Не решается Вильгельм Кейтель, верховный командующий сухопутными силами, спросить не «могут ли взять», а «когда возьмут».

— Что-то мешает им сделать это немедленно. Полагаю, недостаток сил на этом направлении, — Ольбрихт не находит более мягких формулировок.

— Не хочу больше слышать об этом! — почти взвизгивает фюрер и с этого момента начался тотальный разнос всех присутствующих и не присутствующих.

Кроме почти постоянных участников заседаний ОКХ, — Вильгельм Кейтель, Вильгельм Канарис, Альфред Йодль, Франц Гальдер, — присутствуют Хайнц Гудериан, Ганс Кребс и ещё несколько генералов, начальников отдельных служб.

— Я хочу услышать, как мы вытащим группу армий «Север». Ваши предложения, господа.

Только после этих слов фюрера, выдохнувшегося от мощного выброса эмоций, начинается собственно совещание. Присутствующие переглядываются

— Есть ли возможность эвакуировать войска, хотя бы частично, морем? — Альфред Йодль поворачивает голову к гросс-адмиралу Редеру.

— Смотря о какой части вы говорите, герр генерал. И за какой срок, — гросс-адмирал не отказывается, он раздумывает, это видят все. — Если направим к портам Риги, Вентспилса и другие все возможные силы, то полагаю, за неделю сможем вывозить до двух-трёх дивизий. Полного состава.

— Почему так мало? Там же небольшое расстояние, — голос фюрера настолько спокоен, что гросс-адмирал приободряется.

— Насколько я понимаю сложившееся положение, Данциг тоже под ударом. Русские стоят настолько близко, что город может подвергаться артиллерийским ударам. Не говоря уже об авианалётах. Какие-то части для укрепления сил гарнизона можно высадить. Но надёжнее всего переправлять их в Штеттин…

Эрих Редер тоже деликатно обходит щекотливую тему о возможном скором взятии Данцига русскими войсками, но все, включая фюрера, прекрасно понимают, почему Данциг не рассматривается, как основная точка приёма эвакуированных войск.

— Если бы эвакуацию проводили в мирное время, либо в условиях полной безопасности, то объём и темпы были бы в два раза больше, — продолжает гросс-адмирал. — Но судам придётся идти на малой скорости при плотном тумане или нелётной погоде. Подвергать транспорты риску торпедной атаки подлодок или самолётов-торпедоносцев не стоит. Хорошо, что зимой на Балтике нелётная погода частое явление.

— Русские могут поставить минные заграждения? — Кейтель задаёт дельный вопрос.

— Нет. Мы сами их уже поставили. Русский флот помешать нам не сможет. У меня есть предложение, — Редер смотрит на фюрера. — Не ввести ли нам срочно в строй «Граф Цеппелин» (недостроенный в своё время авианосец), чтобы использовать его в качестве обычного транспорта? Там нет оборудования, позволяющего применять его по назначению, но ходовая часть установлена полностью.

— Делайте это срочно и быстро, — Гитлер буквально хватается за эту возможность.

В конце обсуждения «северных» проблем Гальдер решается на предложение. Не решился бы, если б не видел, что Гитлер примирился с перспективой ухода армии из Курляндии.

— Перед заключительным этапом предлагаю применить русский приём обширного минирования. Чтобы задержать их выдвижение к портам.

Предложение проходит при общем одобрении.

После обеда Гитлер не противится и плану ухода фон Рунштедта из Украины. Который обсуждается до самого вечера. Но совещание уже не в таком расширенном составе продолжалось и на следующий день…

6 декабря, суббота, время 08:15.

Минск, штаб Западного фронта.

Сообщение Совинформбюро от 6 декабря 1941 года.

«4 декабря немецкие войска предприняли попытку прорыва из Курляндского котла южнее города Расеняй. При попытке форсирования Немана частями 13-ой армии по ним был нанесён сокрушительный удар с использованием авиации и всех видов артиллерии. К востоку от немецкой группировки был нанесён контрудар 3-ей армией Западного фронта. В результате двухдневных боёв были освобождены города: Расеняй, Кельме, Таураге. Немецкими войсками также был оставлен город Паневежис. Противник понёс большие потери. До сорока тысяч пехоты, около ста танков и бронемашин, девяносто самолётов. Взято в плен восемь тысяч немецких солдат и офицеров».

С дружным одобрением выслушиваем текст сообщения из уст моего адъютанта. Отхожу от напряжения последних горячих дней, когда мы раскидывали трофейные самолёты из Хайлигенбайля по авиачастям, а в это время 3-я армия взяла Клайпеду и подошла вплотную к Паланге. Две «рамы» оттяпал-таки себе Рычагов, напирая на то, что его соединение во-первых, базовое для авиации всего фронта, а во-вторых, учебное. И ему надо обучать экипажи для работы на самолётах-разведчиках. И не поспоришь.

— А вот сейчас, товарищи, не берусь предсказывать, что будут делать немцы. За попытку прорыва мы их крепко наказали, разрыв до своих увеличился, кольцо наших армий вокруг уплотнилось. Вторая попытка будет выглядеть совсем авантюрной, но полностью исключать этот вариант не будем.

Так начинаю совещание со своим генералитетом.

Генерал Михайлов сообщает, что вопрос с зажигательными снарядами решён и скоро начнётся их серийное производство.

— Они ведь уже производились, — докладывает Михайлов, — только работали на разбрызгивание, чтобы поджечь что-то горючее. Деревья, деревянные укрепления, здания. А вам, Дмитрий Григорич нужно расплёскивание горючей смеси на небольшой площади. Это потребовало не очень большой доработки…

После обеда выезжаем на полигон. Михайлов привёз образцы для сорокопятки.

Пушкари заряжают одним снарядом по неисправной «троечке», самоотверженно исполняющей роль мишени в конце своей боевой жизни.

Подходим к чадящей машине, открываем боковой люк на башне. Оттуда парит жаром, как из парилки. Соваться страшновато, мы и не суёмся.

— Ну что, товарищи, — обращаюсь к свите, — вот и решён вопрос с любыми танками. Если не одно попадание, так два и экипаж поджариться, а танк достанется нам целым.

Михайлов с довольным видом тычет железным прутком в до сих пор раскалённый борт «тройки», куда угодил снаряд. Надгусеничную полку заметно повело. Смесь такая, что температура горения до двух тысяч градусов.

Теперь со спокойным сердцем можно ехать домой. Меня там ждёт Ада с шашками и Борис с Яковым с очередными рассказами о Турке. Если бы ещё не вызов в Москву на воскресное заседание Ставки. Но сегодняшний вечер — мой.

Куммерсдорфский полигон, 7 декабря, утро.

30 км к югу от Берлина.

С восхищением, к которому примешивается доля сомнения, Гитлер смотрит на огромную грозную машину, ползущую по полю, изуродованному рытвинами и воронками. Молча выслушивает главного конструктора. К великому сожалению фюрера Эрвин Адерс говорит о неготовности к серийному производству.

Танк тем временем останавливается, — впоследствии выясняется, что из-за поломки двигателя, — но испытания мощной машины продолжаются. Стреляет 88-миллиметровое танковое орудие, поражает мишени, представляющие собой неисправные советские танки Т-34.

После стрельб экипаж покидает машину, теперь расстреливают танк. Из советских пушек разного калибра. В «расстреле» «Тигра» участвует и один танк Т-34. Танк засчитан подбитым, когда Т-34, подойдя сбоку, пробивает бортовую броню с расстояния в триста метров.

— Маловероятное событие в боевых условиях, мой фюрер, — комментирует результат Эмиль фон Лееб (младший брат командующего группой армий «Север»), начальник управления по вооружениям.

— Максимально форсируйте работы по танку, — Гитлер жёстко смотрит в глаза главному конструктору. — Германии нужен этот танк. Возможно, в нём наше спасение.

— Вы, генерал, — фюрер обращается к фон Леебу, — проследите, чтобы конструкторы ни в чём не нуждались. Танк мне нужен уже завтра.

9 декабря, вторник, время — 9:05.

Берлин, Рейхсканцелярия.

Совещание с руководством спецслужб.

Накануне адмирал Канарис чуть было не довёл Гитлера до кондрашки. Кондратий не пришёл, но короткую вспышку гнева Канарису пришлось пережить.

— Ты предлагаешь мне сдаться этим островным снобам⁈ — папка с документами летит в голову адмиралу, но попадает в грудь. Адмирал вовремя вскакивает со стула, папка врезается ему в грудь. Оттуда выпадает пара листов.

— Ни в коем случае, мой фюрер! — восклицание останавливает кипение эмоций Гитлера, но ему ещё нужно четверть минуты, чтобы остыть.

— Объяснитесь, адмирал.

— Нам нужно всего лишь обозначить контакт с островитянами, — дальнейшие слова Канарис старается проговаривать быстрее, но максимально ясно. — Затем мы организуем утечку для большевиков. Конечная цель — посеять раздор между союзниками. Сталин не будет доверять Черчиллю, Черчилль будет подозревать в двуличии Сталина. Их согласованные действия затруднятся. Есть вероятность, что сотрудничество между двумя нашими главными врагами спадёт до самого низкого уровня.

Этот план Гитлер посчитал приемлемым. Канарис же про своё тайное желание войти в союз с англичанами не забыл.

И сегодня в кабинете фюрера находятся высшие чины СД и разведки. Кроме шефа абвера, инициатора этой встречи, присутствуют:

1. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

2. Обергруппенфюрер СС, шеф РСХА (Главное управление имперской безопасности), Рейнхард Гейдрих.

3. Оберштурмбанфюрер СС, заместитель начальника VI управления РСХА (внешняя разведка) Вальтер Шелленберг. Начальник управления Хайнц Йост в настоящий момент находится в Богемии.

— Ко всему прочему предлагаю остановить попытки овладения Суэцким каналом. Нам в любом случае придётся собирать все силы для обороны Германии. Африканский корпус Роммеля и другие части, расположенные в Южной Европе, всё равно придётся перебрасывать ближе к Германии, которая сейчас почти беззащитна. Два этих фактора, якобы сепаратные переговоры Англии с Германией и сворачивание военных действий между ними, убедят Москву в предательстве Лондона. Параллельно с этим можно прекратить бомбардировки английской столицы и других городов с той же целью. Для ммобилизации люфтваффе на восточном направлении.

— Это не весь план, только первая часть. Вторая почти автономна, её можно рассмотреть позже. Даже независимо от решения по первой, — после короткой паузы Канарис заканчивает доклад и садится.

— Как отнесутся к этому японцы? — фюрер непроизвольно морщится от резко писклявого голоса Гейдриха, но быстро справляется с мимикой. И отвечает сам.

— Наши японские друзья отнесутся к этому очень плохо.

— Заранее предупредим их, — предлагает Канарис.

— Безусловно, предупредим, — бурчит фюрер. — Только они всё равно будут сомневаться. И открытия второго фронта против Советов мы не дождёмся.

— Мы в любом случае этого не дождёмся, — негромко и осторожно, как самый молодой и не титулованный, произносит Шелленберг. Но его слышат, и начальство его в лице Гиммлера и Гейдриха смотрит с одобрением.

Собрались в кабинете Гитлера далеко не самые глупые люди Германии. Злодейство вполне совместимо с какой-то степенью гениальности.

— Не вызовет ли эта новость у Москвы желание усилить натиск на нас до предела? — подкидывает Гиммлер дровишек в костёр общих размышлений.

— Полагаю, они и так действуют на пределе возможностей, — Канарис пробует отстоять свою позицию.

— Вот именно, что полагаете, дорогой адмирал. Наверняка мы этого не знаем… хотя почему не знаем? — Гиммлер хитро сощурился. — Скажите, адмирал, как по вашим сведениям проходит мобилизация в Советах?

Канарис мгновенно мрачнеет, и напускать туман под пристальным взглядом фюрера не решается.

— Недавно её ограничили. Подняли возраст с 17 лет до 18 и ввели длинный перечень категорий граждан и специальностей, по которым призыв в армию ограничен или полностью под запретом.

— Добавьте, что новобранцев в бой они давно не пускают. Прежде, чем те не пройдут трёхмесячную подготовку, — насмешливо добавляет Гиммлер.

— Но в этом есть и плюс. Уверенность в своих силах легко перерастёт в самоуверенность. И мы можем этим воспользоваться.

— Они могут усилиться за счёт новых вооружений. Показали это недавно при попытке прорыва фон Лееба с Курляндского плацдарма, — Гиммлер смотрит на своего ближайшего помощника с одобрением, Гитлер от писклявого голоса Гейдриха уже не морщится.

— У меня тоже не создаётся впечатления, что русские сильно торопятся. Оставлять у себя в тылу две сильные группировки они е станут, — произносит Гитлер и на следующей фразе обсуждение темы заканчивается. — Они могут поторопиться только с уничтожением группы армий «Юг», но мои генералы утверждают, что на это им не хватит сил. В ближайшее время.

Сообщать присутствующим, что принято решение сократить до минимума производство лёгких танков вплоть до Т-III и сконцентрироваться на Т-IV самой последней модификации, Гитлер не стал. Ни к чему. К тому же разведка и контрразведка и так всё знают. Как и то, что в отличие от Советов в Германии и сателлитах началась волна дополнительной мобилизации. Огромные потери на Восточном фронте требовалось срочно восполнять.

— До Муссолини тоже надо донести, что это дезинформация, — задумчиво произносит Гитлер.

— Не поможет, — Гиммлер несогласно блестит очками. — Он же не будет об этом сообщать всему правительству и всем генералам. Это всё равно, что всем рассказать.

В итоге Канарис так и не смог пробить свой план «Вальс с англичанкой». Слишком велики издержки. Но второй его план, «Троянский конь», вызывает противоположную реакцию.

Окончание главы 14.

Глава 15

Лед тронулся…

7 декабря, воскресенье, время 18:15

Москва, Кремль, Ставка ВГК.

— Что думают наши маршалы по этому поводу? — жёлтые глаза вождя смотрят на меня, будто я единственный здесь маршал. Нас тут, как собак…

И что я могу думать? Этой новостью всех, будто чаном по голове прихлопнуло. Огромная благодарность Арсеньевичу за послезнание, для меня совсем не новость, но всё-таки. Японцы врезали сегодня, — нет, по-нашему времени уже вчера, просто сегодня там раньше настало, — по Пирл-Харбору. Военно-морская база США на Гавайях. Разность часовых поясов аж в тринадцать часов сказывается. Там было восемь утра 7 декабря, у нас, соответственно, в этот же самый момент — 6 декабря, семь часов вечера. Ужин у меня дома тогда закончился, и Ада потащила меня в шашки играть. А в это время япошки утюжили америкосов.

Однако приходится отвечать.

— Лично я думаю, что накрылись американские поставки во Владивосток. Японцы начнут караваны из Америки топить.

— Подгоним туда свои танкеры или просто купим в США, — немного подумав, отвечает Сталин. — Мы с японцами пока не воюем.

Ну, да. Гнать топливо через Атлантику, нашпигованную «волками Дёница», опасно. Кстати…

— Товарищ Сталин, так что? Американцы объявят войну Японии? Германии тоже?

Сталин принимается набивать трубку.

— Рузвельт по телефону сказал, что в настоящее время Конгресс принимает решение объявить войну Японии. Президент уверен, что примут. С Германией вопрос будет решён чуть позже.

Германии тоже войну объявят? Объявят, объявят, только не помню, когда, — бурчит из своего закоулка Арсеньевич. Что объявят, это я и сам знаю. Не зря тот корреспондентик про второй фронт меня пытал. Мне интересно — когда.

— Тогда ситуация выравнивается, — размышляю вслух. — Что через Атлантику, что по Тихому океану есть опасность для перевозок.

— Но во Владивосток короче… — Сталин поджигает трубку и выпускает первые клубы ароматного дыма. Немного раздражает его манера курить во время совещаний, потому что сразу самому хочется.

И что характерно, все остальные только и делают, что слушают нас, не прерывая. Но нет, Мехлис вступает.

— А что, Дмитрий Григорич, армия испытывает дефицит топлива?

— Нет, Лев Захарыч. Мы, конечно, стараемся экономить, но убийственного дефицита нет.

Далее товарищ Сталин объясняет всем, как изменится международная обстановка. Короче говоря, заметно изменяется баланс сил в нашу пользу. Понятно почему. То ли США отсиживается в сторонке, ограничиваясь материальной помощью, то ли напрямую вступает в войну.

В кабинете возбуждённый шумок. Судя по лёгким шёпоткам, народ считает, что японская угроза ослабеет. Наверное, да. Любой стране воевать на два фронта тяжело. Но есть но.

Сухопутные силы Японии в Китае, Квантунская армия никуда не денется. С США будут вести боевые действия ВМФ Японии и относительно небольшие десантные соединения. Так что японскую угрозу снимать с повестки дня не стоит. Об этом Сталин и говорит. А затем вдруг разворачивает тему совсем другой стороной. И снова смотрит на меня. Что-то меня его пристальное внимание напрягать начинает.

— Ми думаем, что нам тоже стоит подумать, со своей стороны… — Сталин подходит к карте и показывает трубкой, — об ослаблении нацисткого блока. Товарищи, не пора ли выводить из игры Финляндию? Товарищ Павлов, что вы думаете об этом?

Опять я! Да что ж такое! Встаю, говорю и тут же сажусь.

— Ничего не думаю, товарищ Сталин. Если будет приказ, Финляндия будет разгромлена в самое ближайшее время.

— В какое конкретно время, товарищ Павлов? — в глазах проблёскивает одобрение, но продолжает давить. Только меня на это не купишь. Приём известный, сначала начальство выдавливает из тебя обещание, затем ужесточает требование и загоняет в угол, выжимая из тебя всё до капли. И попробуй нарушить заявленные сроки!

— Не могу сказать, товарищ Сталин. Всё внимание уходит на Германию и её южных соседей. Полагаю, что если предыдущая финская кампания уложилась в три месяца, то на этот раз всё будет гораздо быстрее.

— Ви замнаркома, товарищ Павлов, ви должны владеть обстановкой везде и полностью.

— Я и владею, товарищ Сталин. В настоящее время Финляндия не представляет собой никакой угрозы, поэтому и не обращаю на неё внимания.

— Советую вам обратить на неё внимание, товарищ Павлов.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Некоторое время непонятно чем недовольный вождь морозит меня взглядом, потом неуловимым жестом позволяет сесть. Это что сейчас было? Ломаю голову уже в сидячем положении.

Всё выясняется уже в десятом часу вечера, когда загруженный и заряженный железной волей верховного многозвёздный народ расходится. Меня вождь притормаживает. Не только меня.

Состав и расположение оставшихся наводит на подозрительные мысли. Слева от Сталина Молотов, справа — Берия. Я на своём месте, поодаль, как обвиняемый перед трибунальской тройкой. И вождь снова сверлит меня взглядом, подняв глаза от какой-то газеты перед ним. Отвечаю вопросом в глазах, перевожу взгляд на остальных, затем повторяю процесс. Жду.

— Скажыте, товарищ Павлов, кто вам позволил бэз разрэшения правительства биседовать с американским послом?

Автоматически на лице моём рисуется недоумение. А, так это он о том корреспондентишке, а с ним был ещё один важный мистер. Всё-таки аукается мне та вольность.

— Ни с какими послами я не беседовал, товарищ Сталин. Столкнулся как-то в буфете Большого театра с двумя американцами. Но посла среди них не было. Был, как его… атташе по культуре вроде. И сотрудник газеты. То ли «Таймс», то ли «Санди таймс», не помню… а что случилось?

Глаза Сталина вспыхивают жёлтым огнём, как у камышового кота. Молотов мягко поясняет:

— Члены правительства и все должностные лица должны согласовывать интервью с Политбюро.

— Так я и согласовал, — пожимаю плечами. Невинный жест и слова вызывают замешательство у всех. Триумвират удивлённо переглядывается.

— С кем вы согласовали, товарищ маршал? — мягко спрашивает Молотов. Интересно, они тоже этой методикой пользуются, как и я? Если всё хорошо, то по имени-отчеству, если нет, то по званию обращаются?

— С вами, Вячеслав Михайлович, — Молотов передо мной не провинился, поэтому мне можно его так величать, хе-хе. — Вернее, с вашим ведомством. Вы же занимаетесь внешними сношениями, вот я и решил, что это ваше дело.

— Что-то я такого не помню, — теперь Молотов пожимает плечами на строгий взгляд вождя.

— Вам должны были передать, Вячеслав Михайлович. В конце разговора с американцами я отправил их в МИД. Как раз для согласования текста интервью. И сам туда позвонил. Кто-то из ваших замов ответил, не помню точно фамилии. Деканозов… есть такой? Вроде он.

Теперь Сталин и Берия глядят на Молотова, тот, по моему впечатлению, еле удерживается от того, чтобы не поёжиться. Хотя Берия смотрит как-то дежурно…

— Деканозов — человек Берии, — вмешивается в мои недоумения Арсеньевич. Ишь, ты! Как причудливы дела твои, господи…

— Я проверю, — заверяет Сталина Молотов.

— Не понял, Вячеслав Михайлович, — вежливо и зеркально мягко обращаюсь к нему. — К вам что, американцы не приходили, что ли?

По растерянному виду догадываюсь, что нет.

— Газета «Нью-Йорк Таймс», — Сталин припечатывает газету ладонью, — опубликовала интервью с советским маршалом Павловым. Заголовок «Маршал Павлов не советует США нападать на Германию».

От неожиданности издаю короткий смешок. На яростный взгляд Сталина развожу руками:

— Ничего подобного я не говорил.

После чего вождь разражается гневным спичем, в котором прилетает и мне и Молотову. В стиле «один позволяет себе лезть, куда не следует», — это про меня. «Второй ушами хлопает», — это про Молотова. Заодно и Берию цепляет, который тоже прохлопал. Уже своими ушами. Он ведь ответственен за всё, что происходит в стране. А уж с маршалами тем более.

Не вижу никакого ущерба для СССР. Ощутимого. По-видимому, изоляционисткая партия в США сделала свой ход против Рузвельта. Вроде есть такая партия.

— Иосиф Виссарионович, — не дёргается при этом обращении, значит, не всё потеряно, — раз уж мы собрались по этому поводу, давайте обсудим, чем это нам может грозить, и какие выводы надо сделать?

— Напримэр, разжаловать тэбя до майора и в штрафбат отправить! — снова сверкает на меня глазами вождь. — Ти жы любиш всех туда отправлять!

Но видно, что уже остывает.

— Куда партия и правительство отправит, туда и пойду, — делаю вид послушный и слегка придурковатый. — А что штрафбат? Мои самые героические части. Немцы их, как огня, боятся.

— Вы поймите, Иосиф Виссарионович, — опять пропускает личное обращение мне на радость, — не мог я им отказать. Как бы я себя показал? Если бы грубо отказал, выглядел бы хамом. Разве можно так с союзниками? Если бы убежал, выглядел бы трусом. Тоже не хорошо. Боевой генерал и даже маршал боится перекинуться парой слов с каким-то газетным писакой? Это ведь урон даже не столько мне, сколько стране. Репутацию СССР создают её люди. А тут знаменитый маршал Павлов будет выглядеть хамом или трусом. Не мог я на такое пойти.

Сталин окончательно успокаивается.

— И что теперь? — блестит на меня стёклами пенсне Берия. — Так и будешь храбро давать интервью всем подряд? Чтобы эти писаки имели возможность врать напропалую?

— А вот тут вы заблуждаетесь, товарищ Берия, — его-то я по имени называть не буду. — Теперь у меня, и не только у меня, у всех должностных лиц всех ведомств есть железная причина отказывать всем иностранным журналистам в интервью в частном порядке.

— Я думаю, товарищ Сталин, надо по партийным каналам немедленно разослать директиву на этот счёт. Ссылаясь на этот случай, определить жёсткий порядок контактов с иностранной прессой. Зацензурировать, ссылаясь на военное положение.

Конкретное предложение окончательно успокаивает вождя. Его надо обдумать, оценить, принять решение, реализовать. Короче, есть чем заняться, всё лучше, чем молнии метать в подчиненных.

Неожиданно Сталин резко меняет тему.

— Ви подумали, как будете действовать на финском направлении?

— А что тут думать, товарищ Сталин? Военные всегда поступают по жёсткой схеме. Пошлю туда группу из отдела боевой подготовки. Инструкторов по самым разным военным специальностям. Изучу ТВД. Перегруппирую силы. И ударю.

Тут приходит в голову одна идея, которую немедленно озвучиваю.

— В составе лётчиков-инструкторов пошлю Василия Сталина. Поближе к столице будет. А то он постоянно в бой рвётся, кровь молодая играет, а погибать ему нельзя. Тот же моральный урон стране.

— Сколько он самолётов сбил? — Сталин видимо смягчается при упоминании сына.

— Восемь штук, это месяц назад было. Но зная его, думаю, уже больше. Геройствовать помаленьку я ему разрешаю. Ему десятку надо набить, чтобы с чистой совестью Героя присвоить.

— Как у вашего сына дела? Борисом его зовут? — вождь, а параллельно с ним и остальные, все смягчаются лицами.

— Да, Борис. Честно говоря, повезло мне с ним. Получил серьёзную рану, комиссован, признан ограниченно годным, сейчас инструктором работает. Готовит корректировщиков миномётного огня. Он корректировщик хороший.

— Инвалид и продолжает служить? — это Берия интересуется.

— Да какой он инвалид? — отмахиваюсь. — Прихрамывает. Бегать пока не может. Но думаю, через полгода-год восстановится. Чего ему? Организм молодой…

10 декабря, среда, время 19:35

Минск, квартира маршала Павлова.

Наслаждаюсь семейным общением. После совещания Ставки весь следующий день провёл в наркомате и генштабе. Для Польши, Чехословакии и Германии надо готовить огромное количество карт. Особенно для таких городов, как Варшава и Берлин. Операции по их взятию не за горами. Надо готовиться. Командующих Карельским, Ленинградским и Северным фронтами вызывать не стал, просто отзвонился и озадачил.

Адочка, разок выиграв у меня в шашки, за что была изругана и обвинена в неуважении к маршалу Советского Союза, сидит у меня на коленях. Шура гремит посудой на кухне, парни тоже дома. Они закончили обучение группы курсантов, сейчас идёт набор следующей, а у них после «сватовства» несколько дней выходных.

«Сватовством» они назвали сдачу экзаменов в присутствии «покупателей», представителей частей, которые приехали за выпускниками. Отсутствие особого ажиотажа свидетельствует о квалифицированной работе моих ребят. Все работают точно, небольшие отличия только в скорости. Но как говориться, все точны, но некоторые точнее. Пара ребят получила знак первого класса специалистов. Один — третий, остальные, как и планировалось, второй. И за первоклассных парни получили презент, можно сказать, взятку. По ящику трофейных благостей за каждого. Одну шоколадку не преминула стащить Ада.

Бороться с этим бесполезно. И смысла не вижу. Доступ к трофейным явствам имеют только передовые и самые успешные части. Им и без того надо лучших отдавать.

— Пап, я всё понимаю… — меня берут под прицел умоляющие глаза Бориса, — но когда ты нас уже на передовую возьмёшь? Тоска же зелёная! Наши ребята там бьются, кенигсберги берут, а мы в тылу отсиживаемся.

Яков молчит, но поддерживает друга всей своей семитской физиономией.

— Кенигсберг диверсанты вскрыли. Как консервную банку, — замечаю по поводу кенигсбергов. — Не ваша профессия.

— Как сказать, папочка, — слегка ехидно хмыкает Борька. — Я, как ты знаешь, в черте города тоже работал. Ребята были довольны.

— Оборонительные бои не совсем то, Боря, — однако задумываюсь. Если есть миномёты и пушки, то и корректировщики всегда где-то рядом.

— А чего вы так заскучали? Вас же там Турок веселит. Как он там, кстати?

— Забрали нашего Турка, — состраивает грустную физию Яков. Борька почему-то смеётся.

— Только-только таблицу умножения на восемь заучил, как его диверсанты к себе забрали, — продолжает грустное повествование с неожиданным поворотом Яков.

— В хозблоке он отличился, — объясняет Борька. — Уж больно ловко скотину резал. Комроты диверсантов его и приметил. Яков его спрашивает, к чему? То скотина, а то немцы. А какая разница? Это диверсант уже говорит… опять же выносливый он, как конь.

Выпучиваю глаза от неожиданности. И меня так срубает от хохота, что Адочка чуть вверх не подлетает. Ха-ха-ха, валюсь на диван. Парни и Адочка, — эта исключительно из солидарности, — поддерживают меня смешками.

Смеховая терапия оказывает на меня благотворное воздействие. Напряжение последних дней, которого я не замечал, отпускает меня. Ощущение лёгкости, словно почти приросший к спине тяжёлый рюкзак скидываешь.

— Слушайте, ребята! — в голову приходит идея, и не нахожу причин её мариновать. — А давайте я вас на Карельский фронт командирую. Ставка решила всерьёз Финляндией заняться. Будете делать то же самое, но, во-первых, смена обстановки. Во-вторых, к столице ближе, ты, Яша, хотя бы по дороге к родным на ночку заедешь. В-третьих, разрешаю вам осторожненько, но побывать на передовой. Финны в контрбатарейной борьбе не сильны, так что не так опасно…

Парни резко воодушевляются, но затем начинают чесать репу.

— А как же здесь? Пропустим один выпуск?

— Без вас они не работали, что ли?

Из смущённого тыкмыканья кое-как добиваюсь описания положения дел. Штатные инструкторы, тянувшие лямку до прихода моих молодцов, быстренько сообразили, что благоприятный момент, вот он! И, не теряя времени, удрали на фронт.

— М-да… проблемка, — теперь я чешу репу.

— Ладно. Пропустим, так пропустим. Тогда у вас на всё про всё две недели. На Карельском фронте. Ну, плюс дорога на туда-обратно. А если кого-то подловим на выходе из госпиталя, то возобновим курсы.

Есть и резервный вариант. Центр боевой подготовки №2 в Смоленске, на базе артучилища. Так что без корректировщиков фронт не останется.

9 декабря, вторник, время 09:15

Минск, штаб Западного фронта.

Импровизированный небольшой кинозал.

Это вотчина моих комиссаров во главе с Фоминых. Вынужден признать, ребята пропаганду вытаскивают, надо будет отметить.

На экране ад, взгляд сверху. Сердце наполняется злорадным торжеством. Перед нами прокручиваются кадры, отражающие исполнение моей хрустальной мечты с самого начала войны. Массированная бомбёжка Плоешти. Тяжёлыми бомбардировщиками ТБ-7. Казанский завод наконец-то смог выпустить с лета, аж семь штук. Кто-то скажет мало, да я и сам так скажу, только есть пара резонов, снимающих остроту претензий. Во-первых, параллельно шли работы по модернизации машин. Во-вторых, жрут топливо, как мастодонты эпохи динозавров.

Что меня особенно впечатлило, — надо бы поощрить инженерный корпус завода, — полностью решена проблема герметизации и увеличения практического потолка до 11 тысяч 500 метров. Можно и на двенадцать километров выпрыгивать, если машина без бомбовой нагрузки.

Ничего даром не даётся. Кроме пятого движка-компрессора самолёт снабжается запасом жидкого кислорода, за счёт которого авиадвигатели не задыхаются на такой высоте. Экипаж расширен на пару человек: стрелок и двигателист, который и занимается подачей кислорода в двигатели. Оно вроде и без него может работать, но оптимальный режим лучше достигать под контролем специалиста.

Насколько понимаю, криогенные технологии тот ещё геморрой, но слава ВКП(б), мне туда влезать не надо. Итогом всех модернизаций стало небольшое падение грузоподъёмности, но не настолько заметное, чтобы обращать на него внимание. И возня с сжижающими кислород установками.

Ещё одно следствие улучшения конструкции — отправил свой воздушный КП на модернизацию. Остальные мои командующие, — у кого есть Фокке-Вульф-189, — последовали моему примеру.

Насколько понимаю, съёмки ведутся с одного из бортов с левого фланга и чуть со стороны.

Сначала внизу тёмная громада поверхности планеты, слегка оживляемая редкими слабыми огоньками. Флагманский борт, идущий впереди километрах в пяти, — остальным видны его огоньки, — сбрасывает несколько осветительных бомб. Мы этого не видим. Кинооператор делает паузу и включает съёмку, когда над поверхностью расцветают ярко светящиеся шары. Вот они! Нефтяные вышки, дороги, наливные ёмкости, недалеко НПЗ.

И начинается суета. Ого, сколько у них тут зениток! Заполошно мечутся по небу прожекторные световые пучки, мелькают вспышки зенитных орудий. Не, не достанете. Наши бомберы на высоте одиннадцати километров и пикировать не собираются.

Опять пауза и вот уже любуемся на поля разрывов, вспыхивающих один за другим. Нет необходимости пикирования и прицеливания, удар наносится по площади такого размера, что промахнутся невозможно. Бомберы опоражниваются кассетными бомбами один за другим. Площадь поражения, отмечаемая гигантскими кострами, всё увеличивается и увеличивается…

Кино кончается быстро, идёт всего пятнадцать минут. И то здорово. Оперативно киношники сработали, удар был нанесён в ночь с воскресенья на понедельник. Вспыхивает свет. Чуть помаргивая, привыкая к освещению, мой штабной генералитет переглядывается.

— Горит и рушится планета, — напеваю негромко, гадко ухмыляясь. — Над вашей родиною дым. А нам на всех нужна одна Победа. С ценою за ваш счёт не постоим…

Неожиданно для самого себя пробивает. Климовских, что сидит рядом, удивлённо косится, затем начинает трястись в приступе сдерживаемого смеха. На нас весело оглядываются остальные. Встаю.

— Ну, что товарищи? Огромная благодарность службам товарища Фоминых. Вы, Александр Яковлевич, представьте списки тех, кто обеспечил киносъёмку на предмет вынесения благодарности. Командира можно к Красной звезде представить. Пару-тройку медалей «За боевые заслуги» тоже не жалко. Про денежные премии не забудьте.

— А теперь пойдёмьте. У нас много работы. Особенно для авиации. С этого дня объявляю для Германии и всех её войск режим тотального воздушного террора, — после короткой речи продвигаюсь к выходу. Оживлённо переговаривающийся генералитет следует за мной. У нас, натурально, много работы.

9 декабря, вторник, время 20:30

Минск, ж/д вокзал.

— На позиции Адочка провожала бойцов, — что-то у меня сегодня настроение приподнятое, вот и заражаю им всех окружающих.

Адочка хихикает, прижимаясь к Шуре. Парни тоже оживлены. Только сейчас понимаю, как они застоялись без горячего дела. Молодые, кровь играет. Хоть они обучают курсантов любо-дорого, — их выпуск по результатам лучший, с изрядным запасом, — но до преподавательской работы надо немного состариться. Чтобы шило в одном месте не мешало. Пожалуй, так и надо с ними. Поработали с курсантами, прошвырнулись на передовую. Опять же там боевой стаж идёт, один к трём. Им, конечно, ни к чему, в армии не останутся, но может пригодится. Да само по себе активное участие в боевых действиях — огромный плюс в биографии. Их будущие дети будут иметь полное право гордиться своими отцами.

— Опять дети уезжают, — вздыхает Шурочка.

— Там спокойно, Шур, — утешаю. — Нет, ничего не скажу, стреляют и всякое может быть, но они инструкторами едут, а не в штурмовые части. А вы там в горячие места не суйтесь.

— Зачем нам соваться? — подёргивает вещмешок Яков. — Мы эти места создавать будем.

С удовольствием хохочу.

— Вот это правильный подход! — хлопаю парня по плечу. — Кстати. Я ж забыл вам сказать! Нет, вы всё равно узнаете, завтра в Совинформбюро будет… короче, мы Плоешти разхерачили. Кассетными бомбами.

Шурочка дёргает меня за рукав за то, что ругнулся при Адочке. Борис расцветает всем лицом, молодец какой, и объясняет не понявшему масштаб новости Якову.

— Румынский нефтедобывающий район. Весь вермахт горючим снабжает.

Он преувеличивает, но я не поправляю. Тридцать процентов потребности в горючем Плоешти Германии обеспечивает. Теперь их не будет. Не меньше месяца. Да и потом, выйди ещё на прежние показатели.

Поезд подаёт гудок, проводница приглашает в вагон. По очереди обнимаем парней, те заскакивают на подножку, исчезают за дверью. Отходим к окнам, за которыми появляются их весёлые лица. Всё, как обычно, как в мирные времена. Только форма на нас и охрана вокруг. И зенитные платформы в комплекте с пассажирскими вагонами. Но они уже смотрятся, как анахронизм, до Минска вражеская авиация уже давно не достаёт.

10 декабря, среда, время 09:45

Львов, штаб Украинского фронта.

Рокоссовский.

— Всё понял, Константиныч? — голос маршала по ВЧ звучит немного странно, но знакомо.

— Так точно, Дмитрий Григорич.

— Тогда действуй. Сил у тебя достаточно, свой источник ГСМ под рукой, если что всё-таки понадобится — звони. Конец связи.

— До свидания, Дмитрий Григорич.

Считается, что ВЧ-связь прослушать невозможно, но маршал не полагается полностью ни на кого и ни на что. Это только часть разговора. Рано утром мне шифровку принесли, длинную-предлинную. Там и было предупреждение о сеансе ВЧ-связи, которую в Львове всего неделю назад организовали. Вернее, восстановили.

Наш маршал — гений, не иначе. Фон Рунштедт только собирается начать отступление, а Павлов уже раскладку даёт, что и как он будет делать. Это уму непостижимо. Возвращаюсь из узла связи в кабинет, достаю из стола текст радиошифровки. Только что закончившийся разговор был дополнением к ней.

Сообщение от маршала Павлова Д. Г.

Командующему Украинским фронтом генерал-полковнику Рокоссовскому К. К.

От 10 декабря 1941 года.

Ожидается, что разгром нефтеносного района Плоешти подтолкнёт фон Рунштедта к отступлению из Украины на территорию Венгрии или Румынии. Ставка не исключает вероятность существования соответствующего приказа немецкого генштаба.

Предполагается, что отступление фон Рунштедт организует таким образом, чтобы надежно оторваться от войск Южного фронта. Предположительно отход его войск будет проходить следующим образом:

1. Вследствие слабости авиации и дефицита топлива движение будет происходить исключительно по ночам, чтобы избежать авиаударов по колоннам и эшелонам. Также возможно движение в нелётную погоду.

2. Арьергард будет взрывать мосты, минировать дороги и разрушать железнодорожное полотно. Постановка засад маловероятна. Принимаемые немцами меры замедлят продвижение войск Жукова. Считаю, что Жуков не сможет догнать фон Рунштедта.

3. Первоначально движение немецких войск будет в сторону Венгрии. Из логистических соображений. Из Венгрии ближе к Германии. В случае давления с севера со стороны Украинского фронта направление изменится в сторону Румынии.

Исходя из вышеизложенного, предлагаю:

— Разработать план действий против отступающей группы армий «Юг» с целью нанести им потери не менее, чем в 70% от личного состава и техники. С учётом действий войск Южного фронта и, возможно, Приморской группировки.

— План боевых действий прислать мне немедленно в штаб Западного фронта.

— Приступить к исполнению плана до утверждения его Ставкой.

— Координацию общих действий с Южным фронтом и Приморской группировкой возлагаю на вас.

— Предлагаю широко задействовать диверсионные подразделения, авиацию, в частности, полк ночных бомбардировщиков.

Замнаркома обороны, спецпредставитель Ставки, маршал Павлов Д. Г.

Заходит генерал-майор Маслов.

— Ознакомься, Алексей Гаврилович. План действий прикинем прямо сейчас. Исполнять начнём сегодня. Времени на раскачку нам не дают.

— Кто не даёт? — начштаба усаживается за стол и начинает читать. — Маршал?

— Скорее, немцы…

13 декабря, суббота, время 12:00

Московское радио

'От советского информбюро!

Вчера, 11 декабря США объявили войну Германии! Мир объединяется против фашизма! Победа будет за нами!

За последние несколько дней авиация Северо-Западного, Западного, Украинского и Южного фронтов нанесли ряд ударов по немецко-фашистким войскам на территории Украины, Польши, Венгрии и Курляндского котла. Бомбёжкам подверглись порты Лиепая, Вентспилса, Риги. Были нанесены воздушные удары по Данцигу, Лодзи, Варшаве!'

15 декабря, понедельник, время 14:15.

Ленинградский фронт, позиции 23-й армии.

Борис.

На полковом КП появляется Яков. С небрежной бесцеремонностью дёргает рукой, изображая отдание чести. И где только научился? Я так не умею.

Первое время забавно было наблюдать, с каким пиететом относятся к нам местное командирство. Так бы нас с нашими сержантскими треугольниками в петлицах могли и затюкать, но с нами майор Осадчий, спец из отдела боевой подготовки СевЗапфронта. А это дяденька серьёзный, эмиссар самого маршала Павлова. Кстати, юморной дядька. Как-то его спросили, а не родственник ли я тому самому Павлову?

— Нет, — ответил с непроницаемым лицом. — Дальний однофамилец.

Пока окружающие слегка пучили глаза, пытаясь расшифровать ответ, мы с Яковым не удержались от смешков. Позже всё равно узнали, конечно. Для сарафанного радио тысяча километров не расстояние.

— У тебя всё готово? — вопрошает Яков. Формальный вопрос, конечно. Как у меня не может быть готово, когда уже больше часа тут торчу? Отмахиваюсь в знак положительного ответа.

— Тогда начинаем? — Яшка смотрит на комполка. С ожиданием глядят пятеро курсантов. Ещё столько же в соседнем НП.

Мы их дрючим прямо на месте. До обеда с ними занимались. Яшка у себя, я — здесь. Обучение в боевой обстановке имеет огромные плюсы. Надо отцу сказать, чтобы веселее время провести. А то скучно в учебном центре.

Теория в немедленном сочетании с практикой. Короткая лекция, зубрёжка, практическое задание. Мы тут с Яшкой козыряем на полную. Пока стажёры сверяются по таблицам, мы заранее пишем ответ на задание. А задание боевое, между прочим. По реальным вражеским целям лупим. Затем сверяем. И если стажёры не ошиблись, ответ совпадает. Если ветра нет. Ветер пока не заставляем учитывать. Но сегодня безветренная ясная погода.

Приятно вспомнить, как стажёры на меня глазами лупали…

Комполка даёт согласие.

— Я — первый, — да, знаю, знаю. Яков опять говорит очевидное. Разрывы от его гаубиц прикроют мои миномёты от звуковой разведки.

Он обращается к связисту.

— Дай сигнал Дикобразам: Старт!

Условный сигнал на беглый огонь по установочным данным от Яшки. Через минуту над нами свистят снаряды и обрушиваются на позиции фиников. Отдаю команду своим, которых я прозвал Акацией. Ещё через минуту комполка, наблюдающий за результатом в трубу, видит, что мы накрыли фиников с предельной точностью. Легко это понять по его сияющей физиономии.

— Это называется «огневой шторм», — назидательно поднимает палец вверх Яшка. — Немцы так в Минске делали.

Стажёры и даже командиры смотрят на него с огромным пиететом.

— Мы с ними тоже так делали, — бурчу в ответ.

— Ого! — вскрикивает комполка. — Блиндаж накрыли!

Через десять минут кошмар для фиников заканчивается. А ещё через десять к нам врывается комдив.

— Вы чего вытворяете⁈ Почему не предупредили⁈ После артподготовки надо в атаку идти, а у нас ничего не готово!

Майору Осадчему приходится полковника успокаивать. Мы с Яшкой не можем, нас дикий ржач распирает. От слов Осадчего ещё больше.

— Товарищ полковник, как это не предупредили? Только что прошли учебные артиллерийские стрельбы. Плановые.

Полковник так забавно ошалевает, что мы с Яшкой отворачиваемся. Сил наших больше нет.

— Учебные?

— Да. Вон и стажёры сидят…

19 декабря, пятница, 09:10

Балтийское небо между Таллином и Хельсинки.

Особая авиагруппа Северного фронта, Василий Сталин.

До сих пор потряхивает от восторга. До чего чудесная машина! Почему-то мои друзья, моя воздушная охрана, отнеслись к ней сдержанно: «хороший аппарат». Хороший аппарат⁈ Дурни! Обладать такой ласточкой, всё равно, что обладать девушкой с фиолетовыми глазами, чудной фигурой и… ну, я не знаю… натурально пепельным цветом волос. Не крашеными, а натурально пепельными. Или натурально белыми. Обладать такой девушкой, единственной в стране, уже огромная награда и счастье. Ни у кого такой нет, а у меня — есть!

Как же мне повезло-то! Совершенно случайно в управлении ВВС узнал, что в Мурманск привезли эту красавицу. Американка из Англии. В единственном числе. ТТХ на уровне, сравнимом с Як-7М, плюс-минус, но какая же красавица эта Аэрокобра!

Сутки тратим на изучение, — все надписи на английском, а я знаю только немецкий, — надписей на приборах и разбор переводимых на ходу инструкций. Английский лётчик-инструктор, гнида империалистическая, успел только показать на пальцах, как делать посадку, и укатил на свой английский остров. Вышел спор с Володей Анохиным, старшим моей команды, упёртым парнем. Не пускал меня за штурвал, хотел первым опробовать, тропинку мне протоптать.

— Хорошо, — научился с ними разговаривать, с этой шайкой, что ко мне Павлов приставил. — Но если разобъёшь машину при посадке, пристрелю на месте.

Хрен его запугаешь, но задуматься заставил. Скрепя сердце, но разрешил. Поставил условие: садиться не менее, чем с третьей попытки. Как будто без него не понимаю! Зануда!

Всё получилось! А через два дня уже крутил в небе все бочки и петли. В скорости разворота ишачок обходит! И на нём же сюда прилетел. Прилетели. В три приёма. Мурманск — Архангельск, Архангельск — Ленинград, Ленинград — Таллин. Не совсем Таллин, но рядом. В Мурманск-то мы летели на трёх самолётах, один двухместный, учебный Як.

Порезвился на своей красавице пару дней, в бой нас не торопились выпускать. Павлов и здесь достал, позвонил Жданову, нас и притормозили. Хотя, может, и не Павлов, тут есть и поближе. Маршал при отправлении специально меня к телефону попросил и категорично приказал не геройствовать.

— Ты там будешь главным инструктором. Это намного важнее, Вась, — маршал вздохнул и добавил. — Мы договорились?

А я что? Если со мной по-людски, то и я не дикарь какой-то…

— Договорились, Дмитрий Григорич. Но один-два самолёта мне надо сбить. Сами знаете.

— Знаю, — опять вздохнул. — Самое главное, ребят слушайся. Им ведь за тебя голову оторвут. И я буду первый, кто это сделает.

Дал слово. А куда деваться? В конце концов, он — легендарный маршал, а я всего лишь капитан. Параллельно с нами, на аэродром перегнали дюжину новых Як-7М из Смоленска. Некоторое время Смоленский авиазавод будет работать исключительно на нас. Месяц-полтора. Это примерно сорок-пятьдесят самолётов. На Финляндию хватит.

А вот и финский берег, на котором раскинулся стольный град Хельсинки. Наша цель, наш полигон, наша жертва. Мы не одни летим, моё звено прячется в стороне на фоне облаков. Не скрываясь, летит эскадрилья пешек под прикрытием и при поддержке двух звеньев чаек. Понаблюдаем.

На окраине Хельсинки аэродром, на него и наваливаются пешки. Сразу после чаек, которые «причёсывают» зенитное прикрытие эрэсами. Техника многократно опробованная. Чайки атакуют с другого направления, зенитки вынуждены перенацеливаться на них, но эрэсы уже летят, а чайки упархивают в сторону. Зенитчики не успевают, и тут их и аэродром накрывают бомбами. Кассетных тут пока нет, ими только ТБ-7 могут пользоваться. Но бомбовый удар густой, хватает всем.

Дойчи даже там, на западе, ничего не могут противопоставить. А уж эти-то непуганые… расплываюсь в улыбке. И не только от удачной атаки бомберов, не без погрешностей, пара пешек зацепили пригороды города. Слышал один раз, как выразился маршал Павлов: «Ничего, пусть вражеские города тоже познают ужас бомбёжек».

А улыбаюсь от того, что на горизонте показывается восьмёрка мессеров.

— Гросс, ты видишь? Приём.

Это меня Анохин спрашивает. Вижу, вижу, Володя.

— Действуем по схеме, Вал. Отбой связи.

Схема элементарная. Мессеры попытаются достать пешки. Задачка, между прочим, не из простых, пешки не так просто взять. У многих из них на фюзеляже одна-две звёздочки, там на Западном фронте. Зазевавшийся мессер из крупнокалиберных пулемётов срубают запросто. Тем надо подобраться сзади снизу, там у пешек мёртвая зона. Но её прикрывают чайки, тоже очень неудобный противник для немецких асов.

Так что мессеры, держась на расстоянии, пытаются найти брешь в рое чаек и подобраться к бомберам. Мы в это время выныриваем из облаков сзади. Каждая пара выбирает цель… есть! Взят в ножницы! Жму гашетку, моя коброчка сотрясается от залпа, мессер разносит в щепки. О, дьявольское чувство наслаждения в такие моменты! Я завязал все пять огневых точек на общую гашетку, 37-миллиметровая пушка, два 12,7 мм пулёмёта, два пулемёта 7,62. Даже танку не поздоровится!

Доворачиваем вправо, под прицел попадается ещё один. Залп! С-сука, промах! Не удивительно, когда цель поперёк курса идёт и слишком далеко. Отворачиваем в сторону, эффект неожиданности мы использовали. В море падает кучка обломков и один мессер в огне кувыркается навстречу ледяной балтийской волне. Вторая пара тоже взяла свою дань во славу бога войны.

— Гросс, не будем увлекаться. Приём.

— Зачем увлекаться, Вал? Видишь, они уходят и один отстаёт? Приём.

— Тогда мы отвлекаем основную группу. Приём.

— Действуем. Отбой связи.

У-ф-ф-ф! Выдыхаю. Думал, спорить будет. Мы уже догоняем улепётывающих асов. Уже обречённый мессер виляет из стороны в сторону, но нас двое и мы снова берём его в ножницы.

— Антон, ты. Приём.

— Понял. Отбой связи.

Антон начинает стрельбу, мессер уходит на резкое снижение. Слишком предсказуемо. А вот выброс лётчика с парашютом мы прохлопали. Добить не успеваем. Ладно, Фриц, встретимся ещё. Возвращаемся. Счёт 3:0 вполне себе результат, при их двойном-то перевесе. Если ещё не считать пары десятков самолётов на аэродроме.

Мягко и бережно сажаю свою Коброчку. Отгоняю под масксеть. Немного сижу при открытом фонаре, впуская в лёгкие потоки плотного и холодного воздуха. После удачного боя всегда приходит откат, как после близости с любимой женщиной.

Нам навстречу бежит комполка, его перехватывает Анохин, докладывает. Формально он — командир звена. Комполка, он чуть ниже его ростом, не дослушивает, хватает в объятия. Затем и нам достаётся.

— Пойдёмьте, ребята, — ведёт нас к себе.

— По капельке? — комполка достаёт откуда-то снизу склянку.

— Нет, Пётр Никифорович, пока день, пить не будем. А то вдруг… — ловлю одобрительный взгляд Анохина и в голову приходит идея.

— Вот что, товарищ подполковник, давайте организуем ещё вылет. Там с другой стороны Хельсинки вроде военный завод стоит? Немцы не будут ждать сегодня второго налёта. Тем же составом, а, Пётр Никифорович?

— Что-то вы как-то резко… — комполка теряется ненадолго. Хватается за телефон.

— Товарищи, вы тогда идите в столовую. Чайку попьём.

Он не опаздывает. Пока столовские девчонки кипятили чайник, стреляли в нас глазками и метали на стол всякую всячину, он и приходит. И сначала уважительно нас слушает.

— Володя, ты ничего не заметил? — меня переполняет торжество, когда вижу недоумение в глазах командира звена. Я обошёл его на вираже! Как бы ни в первый раз. Остальные, включая комполка, заинтересованно прислушиваются.

— Что я должен был заметить? — Володя напрягается. Смотрю и молча улыбаюсь.

— Мы догнали мессеры. Тебе ничего это не говорит? А ведь моя Кобра чуть медленнее Яков.

Имею удовольствие наблюдать, как понимание, словно болотный пузырь, всплывает в его глазах.

— Да, у них тут одни Эмили, — не даю ему сказать первым, Володя откидывается на спинку и хлопает себя рукой по лбу.

— А что это значит? — осторожно интересуется комполка. Сразу обнаруживает своим ворпросом обстоятельство. У них мало опыта.

Парни начинают объяснять наперебой, а я берусь за парящий бодрящим духом бокал. «Эмиль» — самая первая партия мессеров. Их постоянно модернизируют. Сейчас на Западном фронте их и не встретишь, доминирует «Фридрих», серия с лучшими ТТХ. И скорость больше и потолок выше, мотор мощнее. «Фридриха» я бы не догнал. Даже новым Якам нужна какая-то фора. Между Яками и «Фридрихами» примерный паритет. Якам их догнать трудно, «Фридрихам» оторваться невозможно.

— Ну, Фридрих, ну, Эмиль, — никак не просекает комполка, — и что?

И тут же смущается от внезапной тишины и нашего концентрированного внимания.

— Это значит, — берёт на себя роль учителя неразумных Володя, — что мы будем гонять их, как зайцев. У нас самолёты лучше, мы их запросто настигнем, если что.

— И квалификация местных лётчиков так себе, — добавляю и уточняю. — Я о немцах говорю. Слабенькие они тут у вас. Мы их, как куропаток бить будем.

За возникающим сиянием на лице комполка тоже забавно смотреть.

Ближе к вечеру мы слетали ещё раз и разнесли тот завод у Хельсинки в мелкую щебёнку. И никакие мессеры уже не пытались нам мешать.

Окончание главы 15.

Глава 16

Очередь Финляндии

17 декабря, среда, время 10:15.

Южный фронт, Южному Буг, с. Пески на другом берегу с. Трихаты.

Генерал-полковник Жуков стоит на берегу и беззвучно шепчет ругательства. Железнодорожный мост через реку восстановят не скоро. Немцы не озабочены даже выстраиванием какой-то обороны. Они просто чешут во все лопатки к себе домой, даже румыны их обогнать не могут.

Взрывают за собой все мосты, минируют дороги, — всё, как предсказывал этот зануда Павлов. Будто генералы вермахта подслушали его предупреждения или он их научил.

Жуков подносит бинокль к глазам. Почти беззвучные ругательства возобновляются. Можно без хлопот наладить понтонную переправу и переправить войска. А дальше? По полям, по долам идти? Дороги наверняка заминированы, что не страшно, как заминировали, так и разминируем. Но это время!

Железная дорога превращена невесть во что. Жуков сумел разглядеть с пригорка, что все шпалы сломаны. Все! Он даже не знал, что это возможно! Как они это сделали? Генерал, тогда ещё генерал, Павлов в своё время тоже устраивал немцам козью морду. Но он без затей разбирал и увозил к себе всё, и шпалы и рельсы. Тут хотя бы рельсы целые, на вид. Так-то их повести могло.

Вместе со всей свитой генерал возвращается на канонерку, на которой прибыл. Больше времени дорога занимает, зато дефицитное горючее не тратится. А угля в стране хватает.

Жуков уходит в каюту и расстилает на столе карту. Некоторое время привыкает к мысли, что немцев не догнать, они не собираются вставать на пути оборонной стеной. Очень не хочется признавать неприятный факт, но приходится. Хотелось догнать и вцепиться в хвост гитлеровцам хотя бы для того, чтобы доказать Павлову, что на этот раз маршал ошибся.

Нет. Придётся учитывать сей неприятный факт. И что тогда делать?

Спешно продвигаться от Николаева к Одессе. Вот что надо делать. И море нам в помощь, по нему можно быстро перебрасывать войска, не опасаясь мин. Минные тральщики уже работают, понтонный мост в Николаеве тоже. Про сухопутную дорогу забывать не будем, не могли немцы сплошь её минами нашпиговать. Чем больше доступных дорог, тем лучше.

20 декабря, суббота, 18:40

Минск, штаб Западного фронта.

— Вот так всё и получилось, — удручённо заканчивает доклад Анисимов. — Вырвались они. Не смог их удержать.

И виноватого вида генерал не удерживает. Климовских смотрит сочувственно, другие штабные тоже. Нас в кабинете немного, зампотылу генерал Курдюмов принёс бумаги на подпись и остался послушать немного грустный рассказ командарма-11. Каршин, сменщик Анисимова на должности шефа боевой подготовки, тоже здесь. У него, ввиду полученного им опыта, есть ещё одна ипостась — ночной начальник штаба фронта, фактически командующий. Штаб должен работать круглосуточно.

— Да и хрен с ними! — моя, малость легкомысленная, отмашка мгновенно стирает и сочувствие со стороны штабных и виноватость Анисимова. И все ждут, что дальше скажу.

— Ты и не мог их удержать. Капканом на лисицу медведя не удержишь. Ладно. В дела вы вникли, — это я ночной смене, — так что работайте. А я домой. Николай Палыч, поехали со мной, домашний ужин тебе не повредит.

Заодно и по рюмашке внутрь забросим. Изредка можно себя побаловать. Со стороны оно выглядит так, что вызвал командарма-11 на ковёр, чтобы морально изнасиловать за неудачу. На самом деле, давно его не видел, хочется пообщаться.

Едем на Хорьхе, за нами и перед нами — броневики. Минск стал тыловым городом и центральный район — режимный, мышь не проскочит, так что позволяю себе ездить на красивой машинке. Это мне Никитин из Восточной Пруссии презент подогнал. Хорьх-830, лимузин. Подумывал оставить лично себе, но не слишком удобно. Если в Москву переведут, с собой его тащить что ли? Там какой-нибудь представительский ЗИС или ЗИМ дадут. С бронебортами и стеклом, толщиной в два пальца. Так что поставил на учёт в хозчасть, как машину командующего Западным фронтом. К должности, то бишь, привязал.

Кстати, не организовать ли в Минске производство автомобилей представительского класса? Вывезу какой-нибудь завод «Опель» из Германии вместе со специалистами. Вот это будет трофей, всем трофеям — трофей. А не пошлые эшелоны с тушёнкой.

— Давненько в Минск не заглядывал, — Анисимов с интересом разглядывает городские пейзажи. — Как у вас спокойно всё…

— Ага… — отзываюсь односложно. Прокручиваю в голове доклад командарма, отсекая эмоции.

Операцию я, конечно, одобрил, но сразу предупредил: под вашу ответственность, товарищи генералы. Не вздумайте чего-то прошляпить, бошки поотрываю…

18 декабря, четверг, время 11:30.

Разгромленные позиции 11-ой армии,

в полутора десятках километрах севернее Шауляя.

— Влево, вправо! Быстро! Ложись! — орёт сержант, командир орудия. Одного из тех, что валяются сейчас на боку или таранятся немецкими танками.

Полтора десятка артиллеристов, всё, что осталось от личного состава батареи 76-миллиметровых гаубиц, бросаются в обе стороны. Обыденно и гулко стучит танковый MG. Один не успевает упасть в снег самостоятельно и валится с коротким хрипом.

— Быстро! Зигзагами! — орёт сержант.

Танк, давший по ним очередь, дёргает башней, стоит, будто раздумывая, стоит ли продолжать охоту? Решает, что ну его нахрен и, ревнув мотором, присоединяется к общему движению. Русская оборона прорвана, но надолго ли? Надо спешить. Расстреливать уцелевших русских приятно, но хлопотно. Их еле заметно в белых маскхалатах.

Оставшийся полувзвод добегает до леса. Затем пара бойцов возвращается за раненым. Бой закончен и не вхолостую. Перед батареей чадят три танка, один с оторванной башней. Это не считая тех, кого приголубила первая и вторая линия обороны, которых они поддерживали огнём на дальней дистанции.

Рванули они так, что чуть подмётки не оторвались. В самый последний момент. Даже привести в негодность пушки не успели. Впрочем, и необходимости такой нет. Немцам не до полуживых трофеев. Им бы самим ноги унести.

Шесть бойцов сержант отправил на доставку раненого по направлению «где-то там». Третья линия обороны сплошняком не идёт, по узловому принципу выстроена. Остальные рядом. Страшно интересно сержанту, что будет дальше. Что сделают врагу красные генералы за обиду своих красноармейцев? В то, что не спустят, сержант не сомневался. Их Анисимов точно не такой.

— Как думаете, товарищ сержант, авиацией ударят? — в лицо заглядывает совсем юный веснушчатый боец, подносчик снарядов из его расчёта.

Сержант снисходительно смотрит на веснушчатого, затем скептически на затянутое облаками небо и в конце, со злобой на сгущающиеся немецкие колонны, спешно уходящие на север.

— Посмотрим, — даёт неопределённый, но многообещающий ответ. — А вы чего тут разлеглись? А ну, вперёд! Костерочек сообразите, а то в сосульки превратимся.

Веснушчатого оставляет при себе. Сержант смотрит в бинокль, которым разжился у убитого комбата и диктует молодому бойцу сколько и каких войск проходит мимо них. На войне нельзя терять время просто так. Не можешь стрелять, наблюдай, чтобы доложить начальству.

Примерно через полчаса, когда в небольшом отдалении от края леска уже разгорелся уютный костерок, над которым подвесили котелок с талой водой, наступающее разочарование от бездействия высокого генеральского начальства вдруг в панике ретируется. Раздаётся незнакомый, пугающий и приближающийся вой. Пугающий всех, но когда сержант видит разбегающихся от дороги немцев, его испуг тут же проходит.

— К бою!

Как раньше они, находятся немцы, которые догадываются найти спасение в лесу. Полувзвод рассыпается цепью.

— Распределить сектора! Огонь по готовности без команды!

Через несколько секунд начинают щёлкать выстрелы. Падают сразу двое, и после этого начинается ад. Среди бегущих гитлеровцев в землю вонзается огненная стрела, на мгновенье вспучивается огненный шар. Вслед за этим на огромном пространстве, в которое попадает и путь немецких колонн, вспыхивают такие же огненные шары. С неприятной для немцев густотой.

С невыразимым восторгом сержант видит, как превращается в мелкие обломки грузовик от прямого попадания. Огненный вихрь разбрасывает мусор, в который превратился автомобиль. Мелькают и тела. Грузовик не был пустым.

— Уходим, ребята! А то и нас зацепит, — сержант только слышал о Катюшах, никогда не видел. Хватает того, что знал. Миномётная система, значит, бьёт по площадям…

20 декабря, суббота, 19:30

Минск, квартира маршала Павлова.

— Кузнецов, выходит, не сплоховал? — по мере выпытывания подробностей, интересных даже не мне, а Шуре и открывшей рот Адочке, наливаю генералу стопку настойки от тестя. Она у меня для особых гостей.

— А твои бэ-эм-тринадцать где? — сознательно избегаю слова «Катюши», Адочка рядом уши греет.

— У Лиепая…

Анисимов зря времени не теряет. Курляндский котёл тает под его ударами, как кусок снега на жарком весеннем солнце. Клайпеду и Палангу он уже взял. Про Клайпеду Совинформбюро сообщало. О Паланге Москву пока не извещал. Хорошие новости надо давать дозировано, так радости от них больше. А то дашь победы списком, и сколько потом ждать, чтобы новый появился?

— Ты его тоже штурмом не бери, — даю совет-рекомендацию-приказ. — Видишь, как ловко с Шауляем прошло? Как только фрицы почуяли окружение, так сразу ноги и сделали. С Лиепая ты уже намеренно так поступи.

Анисимов, опустошив стопку, принимает её содержимое вместе с поданной ему мыслью.

— Сталин не будет ругаться, что мы опять из окружения немцев выпустили?

— Мы никого не выпускали, — нагло заявляю в выпученные глаза генеральского друга и цепляю полную ложку винегрета. Балует меня сегодня Шура.

— Куда мы их выпустили? Они так и остались в Курляндском котле, — эта моя мысль заставляет замереть Анисимова. А ведь точно! — говорит он всем лицом.

— Сообщение в Москву будет такое: доблестная 11-ая армия совместно с войсками Северо-Западного фронта, нанеся противнику тяжёлые потери, освободила город Шауляй и множество прилегающих населённых пунктов. Ты ещё дополнительную генеральскую звёздочку получишь.

Довольно гыгыкаю и снова наливаю.

— Хватит вам на сегодня, — Шура убирает со стола бутылку.

— Ты понял, Николай Палыч? — подмигиваю гостю. — Кто на самом деле командир? И наплевать ей, что я — маршал, что со мной сам товарищ Сталин советуется…

Адочка переглядывается с мамой и хихикает.

— Ты что, правда, считаешь это победой? Я всё-таки до двух батальонов потерял и несколько батарей.

— Общие потери в тысячу человек?

— Поменьше. Человек восемьсот…

— А немцы?

— Тысяч семь-восемь. И сейчас их авиация долбит. Когда облака расходятся.

— В городских боях в Шауляе мог потерять больше. И город разрушил бы. А так мы его целеньким получили. А запереть ты их никак не мог. Их там тысяч шестьдесят было, полнокровный армейский корпус с приданными частями.

Успокаивается Николай Палыч. Одно и то же часто можно подать под разным соусом. Геббельс будет кричать об успешной эвакуации войск и спрямлении линии фронта. Совинформбюро сухо и торжественно объявит о возвращении в лоно Советской власти ещё одного немаленького и важного города и немецких потерях. И то и другое вроде бы правда. А настоящая в том, что я категорически не желаю брутальных кровопролитных битв. С обеих сторон кровопролитных. Вот так, один к десяти в нашу пользу, только за. Один к одному, по нынешнему времени, считаю зазорным.

А так-то можно было Анисимову вцепиться в хвост отступающих, Кузнецов ему в помощь, и развернулась бы эпичная битва на огромном пространстве. Брутальная и увлекательная. Сколько бы книг и фильмов бы потом написали и сняли! О-о-о! Опять я целый культурный пласт родной страны порушил, ха-ха-ха…

21 декабря, воскресенье, 09:20

Минск, штаб Западного фронта.

— Голубеву топлива хватит, чтобы выйти сюда и сюда, — тычу пальцев в огромную карту, расстелённую на двух столах сразу, — и взять Варшаву в клещи. С северо-восточного направления.

— Ему на большее хватит, — замечает Курдюмов, наш самый главный снабженец.

— С запасом надо считать. Что-то немцам удастся разбомбить, где-нибудь неожиданный перерасход случится. Война — дело такое…

— С юга к Варшаве сдвинется 4-ая армия, — продолжаю строить наполеоновские планы. — Авиаразведка докладывает, что плотность немецких войск там до сих пор на недопустимо низком уровне.

— Могут скрытно резервы подвести, — осторожно возражает Климовских.

— Вряд ли, — пожимаю плечами. — И на это есть войсковая разведка и разведка боем.

— Хорошо бы резервами подкрепить, — снова осторожничает начштаба.

— Они у нас есть?

— 47-ой, 50-ый стрелковые корпуса, 4-ый воздушно-десантный корпус, 3-я и 4-я дивизии ополчения… — Климовских забарабанил, как пулемёт. Хренассе, сколько войск он зажилил!

— Ещё в Смоленске формируется моторизованный корпус, но там долго ещё будет тянуться. Лейтенантов из училищ ждут.

— Если есть, чем подкрепить, то давай, — решаем передать Коробкову, командарму-4, 47-ой стрелковый корпус. С наказом сделать из него моторизованный за счёт трофейной техники. Т-34 подбросим по мере поступления. 4-ый мехкорпус у него уже фактически моторизованный, хотя по названию остался механизированным.

Полковник Каршин пишет на фишке «47 ск» и ставит её на нужное место.

— А почему я раньше ничего не знал об этих замечательных резервах? — доходит до меня неприятная несуразность. Как так-то? Комфронта о своих войсках чего-то не знает!

— Их фактически не было, Дмитрий Григорич, — улыбается Климовских. — Только по бумагам считались. Там личного состава меньше трети в июне насчитывалось, техники кот наплакал. А за эти полгода потихоньку привели их в божеский вид. Только боевого опыта мало. Кое-какие части в Минском сражении участвовали и всё.

А, ну тогда ладно. Меня отпускает.

Теперь авиация. Двигаем фишки, ставим отметки обеспеченности топливом и боеприпасами. То и дело бегают связисты, шлют в войска уточняющие запросы. Учитываем всё, включая банно-прачечные поезда, которые наклепал генерал Васильев. Его мобильные лесопилки уже давно уходят в войска. Строить линии обороны станет удобнее и быстрее.

Инвентаризируем возможности бомбардировочной авиации.

— М-да… — комментирую таким междометием доклад Копца, — хотелось бы больше.

Ограничены мы всё-таки в своих хотелках.

— Тогда сделаем так. Ближние города, которые могут достать пешки, пусть они и бомбят. А дальние…

А на дальние, тот же Берлин, в нашем распоряжении всего пять-шесть массированных налётов самолётами ТБ-7. Выбираем цели с наивысшей концентрацией промышленных и стратегических объектов вроде мостов и шлюзов. Постепенно вырисовывается общий план.

Изнурительная штабная работа продолжается до четырёх часов пополудни.

В пятом часу закругляю длинное совещание.

— Сделаем так, товарищи. Спокойно поужинайте. Вечер и ночь подумайте, вдруг что забыли. Окончательно план примете завтра. И уже под командованием Владимира Ефимовича (Климовских). А я уезжаю к финской границе. Сталин мне приказал плотно Финляндией заняться. Так что вы уж тут без меня, товарищи. В том, что вы не подведёте, у меня нет ни малейших сомнений.

Поговорка такая есть к месту. Дождалась сука праздника, сама лежит, щенята лают. Вот я та самая сука и есть. Дождался праздника. Могу всё бросить на своих щенят-генералов, и не боятся. Они всё сделают без меня в лучшем виде. Конечно, со мной будет в наилучшем, но и так не плохо.

— Последнее пожелание. Нашим войскам предстоят городские бои. Обдумайте способы действий, методы штурма зданий, формирование штурмовых групп. Там обычное деление на взвода и роты не очень хорошо подходит. Штурмовые группы часто будут действовать с большой долей автономности от командования.

Обсуждаем эту проблему, завершаю совещание последним приказом, который вызывает весёлый смех:

— Брать Берлин без меня строго-настрого запрещаю!

Этот приказ, хоть и несерьёзный, наглядно показывает моим генералам, насколько я в них уверен.

23 декабря, вторник, время 11:45.

Аэродром под Волховым.

Выпрыгиваю из своей тэбешки. У меня модернизированный вариант, летает выше, герметизация близка идеальной, в дальнем конце фюзеляжа закуток, где можно нужду справить. По дороге приходится кислородное оборудование обходить. Благодаря нему можем почти до двенадцати километров высоты запрыгнуть. Вот только здесь его пока нет. Надо заказывать.

Облёт совершал, с ТВД, театром военных действий надо знакомиться лично, в том числе визуально. Природа похожа на белорусскую, но заметно холоднее. Хмыкаю. Пока шагаю на выход с поля, где меня дожидается транспорт, интересная мысль рождается. Поспешил Гитлер на нас летом напасть. Надо было зимой, когда все белорусские болота замёрзли бы.

Вот, как мы сейчас будем с финиками разбираться, запрыгиваю в лимузин ГАЗ-61, что мне Жданов подогнал. Надо озадачить местных умельцев печку в салон организовать.

До Волхова не доезжаю. Свой личный штаб устроил в одном из бараков, в которых ранее гнездились красноармейцы. Они и сейчас гнездятся, в своей половине, то есть, будут гнездиться. Сегодня-завтра должны мои охранные ребята прибыть. Сейчас красноармейцы хозроты при штабе местной 54-й армии занимаются ремонтом и утеплением, связисты радиостанцию устанавливают, короче работа кипит. Мне не всё нравится, мои ребята, по моему субъективному мнению работают лучше. Но дело идёт, контора пишет, народ старается, это — главное.

Обеды для нас местные вознамерились было доставлять прямо сюда, отменил сие излишество. В столовой удобнее, а крыс и мышей плодить в казарме ни к чему. Так что дружною гурьбой во главе со мной катим в столовую, что всего метрах в двухстах.

После обеда еду в Волхов, там у меня официальная резиденция. И оттуда названиваю командующим фронтов. Вызываю на ковёр на процедуру, для которой в армии даже в 21 веке не придумали цензурного выражения.

Подготовка совещания — непростое дело, приходится побегать, местный командарм мне в помощь.

24 декабря, среда, время 08:20.

Волховский монастырь, штаб 54-ой армии.

С утра необычное оживление, машины, в основном легковые и бронеавтомобили, заезжают. Выезжает несколько крытых грузовиков, впрочем, теряющихся во встречном потоке.

Совещание с командующими фронтов.

Все прибывают со своими начштабами, зампотылами, начальниками артиллерии и связи. Присутствует с парой своих человек и Жеребченко Фёдор Фёдорович, шеф ВВС и всего лишь полковник. Предыдущего командарма воздушной армии репрессировали. Судя по карте, которая перед нами, было за что. Линия фронта здесь примерно такая же, как в реальности Арсеньевича. Так же всё прохлопали. Только Ленинград не в блокаде, с юга никто не пришёл, увязли в белорусских лесах.

Все, это Северный, Ленинградский и Карельский фронты. Ну, с Северным-то я уже решил, что сделаю.

Через сорок минут выяснения ряда «мелочей», — лишь для них мелочей, в чём их убеждает и мой легковесный тон, — выношу вердикт. Мне окончательно всё ясно.

— Ну, что ж, товарищи, мне предельно ясно, почему вы позволили финнам продвинуться так сильно, — неподдельно весело оглядываю прячущих глаза генералов и полковников. — Я тут прикинул по карте, вы отдали территорию, как бы ни больше моей Белоруссии вместе с Литвой. Наверное, в этом непристойном деле только Южный фронт может с вами конкурировать. Пол-Украины, Молдавия…

— Товарищ маршал, — чуть ли не хором пытаются протестовать комфронтами.

— Тише, тише, — поднимаю ладонь, — я ещё ничего не сказал. А размер отданных территорий это очевидный факт. Сейчас объясню, почему так происходит. Уже давно в армию ушла директива наркомата №117, подкреплённая недвусмысленным приказом Ставки, но у вас воз и ныне там.

И начинаю объяснять, то есть, размазывать всех по стенке. Но начинаю со «сладкого».

— Для начала сразу хочу объявить, что вы все, то есть, командующие фронтами вместе со своими штабными, будете понижены в звании на одну ступень. Вы это честно заслужили.

Кто-то смотрит возмущённо, кто-то затравленно опускает глаза. Это да, ордена получать намного приятнее, чем звездюлины.

— Не понимаю, почему Сталин вас всех не расстрелял? Одним командующим ВВС ограничился. Наверное, потому что заменить не на кого было. Только на таких же… — милосердно опускаю слово «придурков».

— Вот ваши тыловики говорят, что маскхалатами личный состав обеспечен едва на 30%. Это как? Вы северные армии, воюете зимой, а белых маскхалатов нет. Хотите угодить финским снайперам? Технику, судя по смущённым взглядам, вы тоже в белый цвет не выкрасили…

— Товарищ маршал, да где же краски столько взять⁈

Типичное оправдание для неинициативных исполнителей, вы нам всё дайте и только тогда мы, может быть…

— Если чего-то не хватает, то надо думать, чем заменить. На Западном и соседних фронтах танки и бронемашины часто газетами оклеивают. Известью замазывают. Пробовали даже бересту применять, но с ней не получилось. Слетает. Списанным нижним и постельным бельём оклеивают. Рвут на куски и вперёд.

— Хорошую краску мы, большей частью, на самолёты пускаем. Их газетами и стираными портянками не покроешь. Аэродинамика страдает, — любезно объясняю тонкости маскировочного дела.

— Одно только вы переняли, худо-бедно. Маскировочные сети. Но пойдём дальше…

Меня прерывает адъютант, шепчет мне кое-что на ушко. Ага, у меня получилось! Кажется, никогда я так гадко не ухмылялся и настолько жестоко не смотрел на подчинённых. Клянусь своим партбилетом, многие сейчас борются с приступом медвежьей болезни.

— Слышите? Саша, окно!

Когда адъютант открывает форточку, гулкие бахи и грохот доносятся явственнее.

— Люфтваффе бомбит Волхов. Главная цель — штаб 54-ой армии, а вернее, все мы.

Делаю паузу, не снимая гадкой ухмылки.

— Утром вы спрашивали, что за цирк я устроил, скрытно перевозя вас оттуда в это тихое место? Ладно, я цирк устроил, а что устраиваете вы? Почему вы пользуетесь исключительно телефонными линиями, которые давно на прослушке абвера и финской разведки? Почему без дела пылятся радиостанции, а штатные шифровальщики слоняются из угла в угол, не зная, чем заняться?

Утром все приехали в монастырь, к одному из чёрных входов вплотную подъезжали грузовики и забравшиеся туда командующие товарищи ехали на мой КП в режиме «в тесноте, да не в обиде».

— Вы понимаете, зачем и почему этот налёт? У вас нет действующих радаров, пеленгаторов, глушилок, о радиоэлектронной борьбе вы никакого понятия не имеете. У меня тоже под рукой ничего нет, но я точно знаю, что рядом со штабом 54-ой армии работает радиомаяк, который наводит немецкие бомбардировщики!

Собирал я их по телефону, выяснив, что радиосвязь тут не в чести. С Москвой по ВЧ говорят, а между собой по телефону. Обычному, проводному. Посадить прослушку можно в любом месте на протяжении многих километров. Судя по авианалёту, её и посадили. Вопросительно смотрю на Жеребченко, шефа ВВС. Тот еле заметно кивает. Замечательно. То-то и смотрю, что взрывов слышится не так густо. Немецких асов встретили сталинские соколы и сейчас в небе близ Волхова воздушное сражение. У наших преимущество, запас топлива больше. Аэродромы-то ближе, а немчуре не меньше полутора сотни километров до цели, а ведь потом обратно добираться. Мой воздушный КП тоже поднялся в воздух на максимальную высоту. У него особое задание.

Громко начинается правление Павлова на финском направлении.

— А теперь по делу, товарищи генералы и полковники…

На большом столе расстилаю карту, все размещаются вокруг.

— В направлении Медвежьегорска в расположении 32-ой армии предлагаю имитировать подготовку главного удара. Для этого…

Для этого надо создать впечатление переброски крупных сил.

— Очень тщательно подготовить и выполнить мероприятия по дезинформации противника…

Приходится объяснять элементарные вещи. Начинаю тосковать по своим толковым генералам… ладно, надо играть теми картами или людьми, которые есть.

— Предупреждаю сразу. Сорвёте этот план, лишением звания на одну ступень не отделаетесь! Я не постесняюсь генерала в штрафбат отправить! — угроза в голосе появляется помимо желания. — Накиньте на Т-34 на платформе брезент, сфотографируйте, снимите замеры. Затем грузите на платформы ящики с продовольствием, боеприпасами, чем угодно, имитируя форму танка. Закрепляете какую-нибудь жердь в качестве ствола, накидывайте брезент и отправляйте таким макаром обычные припасы в 32-ую армию.

Там железная дорога только от Онеги, но ничего…

— У вас наверняка есть Т-34 ещё довоенного выпуска, с ужасно громким мотором. Пусть они ночами работают двигателями не совсем на передовой, но так чтобы финики слышали. Не слишком часто. Нарочито суетиться не надо. Всё должно выглядеть так, что мы готовим в этом месте удар, и стараемся сделать это скрытно.

Тыловики записывают мои хотелки. Одобряю.

— Далее. Ставлю задачу в недельный срок полностью перейти на радиосвязь вплоть до дивизионного уровня, — вряд ли успеют, но пусть шевелятся. — В последующие две недели, вплоть до батальонного. Две недели только потому, что поставки оборудования просто не поспеют. Жду заявки. Не позже завтрашнего вечера. По радио, блядский высер!

Не удерживаюсь от рявканья, каюсь…

— При этом интенсивность телефонных переговоров не снижать! Но твёрдо помнить, что все они не имеют никакой силы. Лично я по телефону могу что-то приказать, вы ответите «Есть!», а далее только имитируете исполнение, не более того.

Приходится объяснять элементарное.

— Телефоны прослушиваются немецкой агентурой, поэтому пусть особые отделы этим займутся. Только очень аккуратно. Выявленных агентов не арестовывать вплоть до особого распоряжения, вести осторожное наблюдение. Очень осторожное. Если есть опасность выявления слежки, немедленно её прекращать.

— Как же так, товарищ маршал? — вскрикивает кто-то из замов Лениградским комфронта. Видимо, контрразведчик.

— А вот так! По телефону мы будем сливать немцам дезу, поэтому этот канал рушить нельзя. Впрочем, особо наглых и неосторожных можете брать. Они должны чувствовать противодействие.

— Что касается телефонных переговоров. Можете, даже рекомендую, ругать меня, жаловаться друг другу на жизнь и всё такое. В разговорах между собой, обязательно намекните на готовящуюся операцию в районе Медвежьегорска. Именно намекните, абвер должен сам сделать выводы. Примерные сценарии бесед накидаете прямо сейчас, мне надо проверить, правильно ли вы всё поняли.

— Теперь связисты. Начиная с этого дня, обмениваемся между собой радиосообщениями из «Евгения Онегина». Идея простая. Несколько строк расшифровывается, получивший сообщение отвечает, строго с продолжения. Текст может прерваться на середине абзаца, предложения или даже слова. Точное продолжение означает, что сообщение принято и расшифровано. Это для уровня мой КП — штабы фронтов.

Теперь связисты записывают.

— По такому же принципу организуете связь уровня фронт — армии, армии — корпуса, и так далее. В качестве основы может взять любую книжку. Хоть устав РККА. Только книжки должны разные.

— А где мы будем наносить главный удар, если 32-ая армия будет его только имитировать? — командующий Карельским фронтом интересуется в конце совещания. Как будто я всеведущ и всезнающ, подобно господу богу.

— Пока не знаю. Удар должен внезапным, сокрушительном по силе и неожиданным по направлению. Не исключаю даже, что именно по Медвежьегорску мы и ударим. Это место выбрано не зря. Оно очень удобно. Хорошая возможность сначала окружить Олонецкую финскую группировку, а затем и на Карельском перешейке.

Наслаждаюсь недоумением в глазах, кто-то челюсть отвесил.

— Что вас смущает? Они сконцентрируют там войска, мы их уничтожаем интенсивными бомбёжками и артобстрелами, затем раскатаем их оборону танками в тонкий блин. Почему бы и нет? К тому же немцы могут разгадать, что это ложное направление. Но это я для примера. Пока подробно не изучу ТВД, никакого решения принимать не буду.

После обеда разгоняю всех, кроме карельских. У меня нет здесь своего штаба, так что буду пользоваться заёмными возможностями.

Шифрограмма от 25 декабря 1941 года.

Командующему Северо-Западным фронтом

генерал-полковнику Ф. И. Кузнецову.

Прошу немедленно командировать в распоряжение Ленинградского фронта инженерную группу радиотехников под командованием л-та П. Ю. Хадаровича. Самолёт за указанной группой прибудет в 15 часов 26 декабря на аэродром «Огре-5».

Лейтенанту Хадаровичу П. Ю. иметь при себе максимально возможный запас необходимых радиодеталей.

Замнаркома обороны, спецпредставитель Ставки, маршал Павлов Д. Г.

Прежде чем радиограммы слать и чего-то требовать, сначала позвонил Фёдору Исидоровичу. По ВЧ. От него и узнал, что лейтенанта этому хмырю он присвоил. Также узнал и о том, что данный перец изрядное время баклуши бьёт. Команду местных связистов обучил, так что урона хозяйству Кузнецова его отсутствие не нанесёт. И да, Ставка снова утвердила его командующим фронтом.

Запрос от 25 декабря 1941 года. Через Военный Совет Ленинградского фронта.

Ленинград, Государственный гидрологический институт

С целью планирования боевых действий против германских и финских вооружённых сил командованию Ленинградского и Карельского фронтов требуется максимально подробный прогноз о состоянии ледового покрова Ладожского и Онежского озера на конец декабря — середина января.

Просим разбить всю площадь озёр по зонам:

1. С толщиной льда от метра и выше.

2. С толщиной льда от 50 см до метра.

3. С толщиной льда от 30 см до 50 см.

4. С толщиной льда от 10 см до 30 см.

5. Зоны, свободные от ледяного покрова.

Замнаркома обороны, спецпредставитель Ставки, маршал Павлов Д. Г.

26 декабря, пятница, время 09:05

Ленинград, Смольный.

— Кого я вижу? Какая честь для нас! Сам маршал Павлов! — Жданов в подтверждение своих слов о великой чести выходит из-за стола навстречу. Заключает меня в объятия. Ненадолго.

— Ой, бросьте, Андрей Александрович! Вы — член Политбюро, а я всего лишь маршал. Нас маршалов, как собак нерезаных, — намекаю на его более высокий статус.

Ростом ниже меня, полноватый. Лицо круглое, украшено аккуратными усиками. Рассматривает меня умными глазами. Наконец отпускает и усаживает на самый близкий стул.

— Есть просто маршалы, а есть знаменитый маршал Павлов, — не соглашается руководитель всего Ленинграда и окрестностей.

Молодец он. Вчера предупредил по ВЧ, что прибуду, махом для меня время выделил. К моему приходу закончил совещание и сразу меня зазвал. Этикет многих народов или сословий предписывает начинать серьёзные разговоры с дежурных, личных тем. Вроде, как здоровье, хорошая погода сегодня, как жена, как дети. Но мы сословие большевисткое, время военное, сразу берём быка за рога. Однако начинаю всё-таки с второстепенной темы.

— Вы в курсе, что у вас тут Вася Сталин рядом?

— Северный фронт немного не мой…

— Уже совсем не ваш. Северный фронт отдаю под Кузнецова, объединяю оба фронта. А эскадрилья Васи переводится на ваш Ленинградский фронт.

— Угу… — Жданов задумчиво кивает.

— Присмотрите за ним, — лишний надзор не повредит. — Не слишком долго. Через несколько недель возьму его эскадрилью под личное командование.

После паузы говорю прямо о своём пожелании.

— Андрей Александрович, возьмите его в свою обойму. Мальчика надо всему научить.

Лицо Жданова становится серьёзным, еле заметно кивает. С моей стороны это маленькая ловушка уже для него. Если он засунет в свой карман Васю, то сам не заметит, как окажется в моей обойме. Впрочем, может и вывернутся, парень он тёртый.

— Как вам наши дела показались, Дмитрий Григорич?

Он выше по иерархии, и если переходит прямо к делу, то… я ведь для этого и прибыл.

— Не показались, Андрей Александрович, — опять-таки говорю прямо, по-большевистки. — Расстрелять бы их всех, командующих фронтами, хоть вашего, хоть соседних…

Вздыхаю.

— Ну, так и расстреляли бы. За чем дело стало? — держит покерфейс, но усики еле заметно дёргаются, глаза строжают.

— Ну, расстреляю их, — пожимаю плечами, — а дальше что? На смену дуболомам с опытом поставим других дуболомов только без опыта? Будем играть теми картами, что выпали на руки, Андрей Александрович.

Если бы внимательно не следил за ним, мог и не заметить, что он еле ощутимо расслабился. Ленинградский комфронта — его человек? Весьма и весьма вероятно. Запишем в скрижали памяти: генерал-лейтенант Попов Маркиан Михайлович — человек Жданова (?).

— Рассказывайте, Дмитрий Григорич, что не так и чем мы вам можем помочь?

О, я расскажу!

— Понимаете, чего ни хватись, везде пусто. Радиосвязь не налажена, ей пользуются от случая к случаю. Самое важное передаётся с курьерами. Разница с прошлым веком только в том, что при царях они на лошадях скакали, а сейчас машинами и самолётами пользуются. О радарах, радиопеленгаторах и радиоглушилках можно только мечтать.

— Радиоглушилках? — Жданов слегка опешивает. — Это что?

— Белорусская разработка. Установка забивает радиошумом все основные диапазоны. Радиосвязь в радиусе до двухсот километров становится невозможной. Пользуемся ей не часто, но бывает.

Жданов пододвигает блокнот, делает запись.

— Фронты северные, но обеспеченность белыми маскхалатами меньше трети. Техника в белый цвет не покрашена. Пехота лыжами не обеспечена.

— Совсем всё плохо?

— Проблески есть, — надо быть объективным. — В корпусах есть лыжные батальоны, вот они снабжены маскхалатами. На них же войсковая разведка. Но этого крайне мало. На моём Западном фронте в каждом полку есть диверсионно-разведывательная рота. Под прямым командованием фронта — батальон. Мы, кстати, Кенигсберг взяли с помощью этого батальона.

— Значит, вам нужны белая краска, лыжи и маскхалаты? — Жданов снова делает запись. Я ведь не жалуюсь, на самом деле, я выдаю список проблем, а он берёт на себя их решение.

— Пошукайте по библиотекам, списанные книги и газеты пусть тоже нам отправляют. Газетными листами мы танки и машины оклеивать будем. С целью маскировки.

Жданов блеснул глазами в знак одобрения и тоже записал.

— Если бы я с самого начала был здесь, давно бы авиацию на лыжи поставил. Но сейчас мы не успеем, — тяжело вздыхаю. — Маскировка это важно, но ненужные газеты мы где угодно найдём. Вот что самое главное, чего я сделать не могу.

Выкладываю из планшета первый лист. Чертёж наипростейший. Даже эскиз. Некогда мне чертёжные нормы соблюдать. И нечем.

— Это что? — Жданов разглядывает рисунок. Объясняю. Там шип, обыкновенный шип для автошин в зимнее время. Спасибо Арсеньевичу за идею.

— Мы сами зашипуем наши автомобили. Вам нужно их изготовить. Несколько центнеров. Только есть одна опаска. Я не уверен, что это сработает. Пусть ваши инженеры сначала испытают.

Продолжаю вываливать список хотелок. Жданов внимательно записывает. Когда заканчиваю, выдаёт вердикт. Прямо на ходу. Маршал в восхищении.

— Аэросани. Завод ГАЗ в городе Горьком.

— Самолёты И-153 и И-16 в зимнем варианте, на лыжах. Завод №1 в Москве. Насколько знаю, уже разработаны такие и даже выпускаются.

— Бомбардировщик Пе-2. Лыжного исполнения нет. В настоящее время производство из Москвы и Филь переносится в Казань и Иркутск.

— Про Яки вы сами всё знаете.

— Топливные цистерны изготавливают в Калинине (ныне Тверь). Можем и мы сделать, но у них уже налажено всё. Им только на лыжи их поставить.

Чешу затылок.

— Я что, не по адресу обратился?

— Почему же? — Жданов посмеивается. — Вы ж в Военный совет фронта обратились. Я свяжусь со всеми заводами, проведу решение через ГКО и всё.

— Сделайте к техзаданию на цистерны примечание. Они не должны тонуть в воде, даже заполненные. Допустимо ради этого не доливать куб или два. Можно полости внутри сделать, замкнутые.

— Что-нибудь ещё?

— Да только что подумал… не знаю, как они это сделают, но хотелось иметь возможность топить полные цистерны на глубину метров пятнадцать-двадцать, но так, чтобы потом можно было достать с минимумом усилий.

— Если Ладожское озеро — поле боя, то надо использовать его возможности. Затопленные ёмкости незаметны для вражеской разведки и защищены от бомбёжек, — отвечаю на вопросительный взгляд Жданова.

Обедаем мы вместе. Арсеньевич вылезает из закоулков подсознания. Очень ему интересно, чем вкушает Жданов. И быстро впадает в скуку. Мы в Минске питаемся намного куртуазнее. Но я не избалованный дворянин, поэтому с аппетитом поглощаю и тушёную капусту со шницелем, и щи с ложкой сметаны.

— Три-четыре бронепоезда мне ещё сделайте, — чем больше проведу с ним времени, тем больше вспомню. — Тяжёлых. С артплатформами для 152-миллиметровых гаубиц…

— Мы уже делаем такие, — улыбается Жданов, неторопливо берясь за стакан с чаем. — Мы, знаете ли, внимательно следим за вашими достижениями.

— С зенитными платформами? — надо уточнить, а то мало ли.

— Да.

— И с банно-прачечным вагоном?

Судя по замешательству, удалось его удивить.

— Не уследили, Андрей Александрович! — смеюсь и радуюсь чисто по-детски.

Про мобильные зенитные установки не спрашиваю. Это они давно переняли и уже усовершенствованные производят. Ну, хоть здесь всё в порядке. А то сколько нервов в своё время затратил, когда их пробивал.

Перед отлётом заглянул на Обуховский завод, который делает бронепоезда. Не по своему желанию, а токмо волею пославшего меня Жданова. Отказать ему не мог. Он же мне ни в чём не отказал. Толкнул речь перед рабочими на стихийном митинге. Коротком, рабочее время-то идёт. Заканчиваю так:

— Товарищ Сталин отправил меня на ваш Ленинградский фронт со строгим наказом: задать перцу белофиннам и гитлеровцам. Но без вас, без вашего ударного и самоотверженного труда, армия ничего не сможет сделать. Поэтому, когда слышите от руководства слова: это для фронта, вложите всю свою энергию, силы, рабочую смекалку в выполнение задания. И тогда мы, руководство Красной армии, принесём вам на радость нашу общую Победу. И время это очень близко, в том числе, благодаря вам. Ура, товарищи!

26 декабря, пятница, время 15:05

Северо-западный фронт, аэродром Огре-5.

А здесь заметно теплее. Хотя погода мерзко сырая.

— Ой, только не надо корчить из себя строевого! — с размаху хлопаю ладонью по плечу Хадаровича, аж присевшего от тяжести моей маршальской длани.

Ха-ха-ха, пытается он мне тут строевой подход изобразить! Дорогой мой, лёгкость и строевая выучка появляется только после многочасовых тренировок на плацу и многих месяцев, а то и лет реальной службы. А не как у тебя, службы с паяльником. Хотя признаю, если такие ребята на месте, то их ценность измеряется реальными боевыми полками и дивизиями. Если ещё можно её измерить эту ценность.

Рядом со свежеиспечённым лейтенантиком с петлицами связиста пара сержантов. Тоже знакомые лица. И медальки висят «За боевые заслуги». Совесть моя слегка колет в сердце «А ты, маршал, забыл поощрить своих ребят. А ведь как они тебя выручили!». Ладно, исправимся.

Обнимаю хлипкого, но такого полезного и нужного мне молодого человека. Тоже, между прочим, поощрение. Подталкиваю к самолёту. Его сержанты хватают объёмистые чемоданы и скачут за ним.

— Идите, устраивайтесь.

С Кузнецовым мы уже поздоровались. В армии даже приветствовать друг друга надо по старшинству. Он сейчас чуть в стороне стоит, улыбается… Ба!

— Майор Крайков? А ты тут чего?

— Майор госбезопасности, товарищ маршал, — даже не пойму улыбается он или нет. Только он так умеет, улыбаться, не показывая вида.

— Думаю, мне надо отправиться с вами, — продолжает майор госбезопасности.

Думает он… или твой шеф Берия думает, что не надо меня без присмотра оставлять? Да это ничего, работы будет столько, что о родной маме забудешь, не только о Берии.

— Добро пожаловать на борт, товарищ майор… госбезопасности. Авось нам с вами госбезопаснее будет.

С подчинёнными разобрались, теперь можно и с друзьями генералами пообщаться. С Кузнецовым генерал-лейтенант Богданов прибыл, шеф боевой подготовки. Ещё и свита комфронта, адъютант, местный командир авиаполка, командующий ВВС, пара замов, но их я не считаю.

— Ну, и как у вас дела?

Кузнецов предваряет ответ широкой улыбкой.

— Хорошо у нас дела. Анисимов сегодня Лиепая взял. Завтра сообщение Совинформбюро будет.

Ощущение, как в анекдоте: ну, хоть дома всё в порядке.

— Я тебе Северный фронт подчинил. Ты в курсе?

— Ого! Нет, приказа пока не получал.

— Только побережье без присмотра всё-таки не оставляй.

— Само собой.

— Товарищ маршал, — Богданов вклинивается в паузу, пользуясь тем, что обращаю внимание на него, — я тоже с вами.

Хм-м…

— Я и в самом деле хотел взять кого-то из твоих. На тебе самом ведь несколько фронтов тут висит.

— Ничего на мне тут уже не висит, — досадливо морщится генерал. — Каршин прекрасно справляется, здесь тоже всё налажено…

— Один только вопрос задам. И не тебе, — поворачиваюсь к Кузнецову. — Исидорыч, проживёшь без него?

— Будет трудно, но я справлюсь, — улыбается Кузнецов. — Тебе он нужнее. Подрежете финское крыло, столько войск освободится, что Германию, как суслика задавим.

И окрылённый Богданов со своим адъютантом залезает в самолёт. Ну, ухари! Это же не просто так, сел и полетел, такие действия документально оформляются. Заранее. Прощаюсь с хитро улыбающимся Кузнецовым.

Самолёт начинает шуметь ровно гудящими движками, разворачивается на взлётку, разгоняется. Взлетает с лёгкостью. Генералы и маршалы весят много только в смысле иерархии, а физический вес, как у обычных людей. А бомбовой нагрузки нет, полёт не боевой.

Бойся, Финляндия! К тебе летит шайка опытных поваров, чтобы разделать тебя и подать на кремлёвский стол. Воевать тебе осталось месяца два, не больше. После того, как закончим с тобой, закажу огромный торт в виде карты Финляндии, с приготовленной для отреза линией. И принесу в Ставку. Целиком мы тебя есть не будем, но изрядный кусок откусим.

План предстоящей кампании начинает пробиваться через туман размышлений, идей и догадок. Ладожское и Онежское озёра — вот ключ к успеху. Это не препятствие, как считают по обе стороны фронта. Это два огромных природных плацдарма. Только ими надо суметь воспользоваться. И тогда мы без натужных и героических усилий, — нет, поработать придётся и по-ударному, но без пафосного героизма, — нарежем финско-немецкую оборону тоненькими аккуратными ломтями.

Окончание главы 16.

Глава 17

Петля на финскую шею

25 декабря, четверг, время 12:15

Небо над Хельсинки.

Василий Сталин.

— Маз-зила!!! — первая пешка кладёт бомбы с изрядным недолётом. Только самые крайние случайные рвутся около границы аэродрома. Мы бомбим Утти, базу финских ВВС. Немецких на самом деле, сколько там у самих фиников авиации? Тощий кот наплакал.

Включаю радио. Мы переговариваемся открыто, этим самым показывая финикам своё презрение — всё равно ничего не сделаете.

— Сойка-1, я — Сыч, приём! — дожидаюсь отклика. — Поправку передал?

Всё в порядке, передал. Связываюсь с Сойкой-2, под Сойками у нас пешки ходят.

— Сойка-2, вперёд! Поправку не забудь.

Второй кладёт серию бомб, которая цепляет аэродром.

— Сыч, я — Дрозд! Приём!

— Дрозд, я — Сыч! Что случилось? Приём.

— Сыч, ты видел? Зенитки проявились! Приём.

— Успокойся, Дрозд. Видел. Конец связи.

Вызываю Котов, это чайки, которые кружат рядышком, даю целеуказание: двести метров от восточного края взлётки. Коты-чайки, словно стая злых ос, накрывает зенитное прикрытие эрэсами.

Вызываю главного Кота и даю цель на другой конец аэродрома. Два километра западнее. Наблюдаю и матерюсь. Эти придурки почти все ракеты выпустили по первым позициям, на вторые осталось только четыре ракеты на всю четвёрку чаек. А ведь по восемь у каждой машины!

Дрозд, то есть, Антон опять будет придерживать меня за руки, а так хочется иногда врезать! Говоришь им, говоришь, а им всё, как об стенку горох.

Немного успокаиваюсь, когда четвёртая пешка укладывает бомбы точно в корзинку. Третья промахнулась с перелётом, но «хорошо» промахнулась: часть бомб упала на вторые зенитные позиции. На самом деле, не знаю, есть ли там зенитки, знаю, что по правилам они там должны быть. Это хорошая немецкая традиция именно так защищать аэродромы. Для нас давно не новость.

Напоследок пролетаем над Хельсинки. Сбрасываем особые бомбы, над городом разлетаются тысячи листовок.

25 декабря, четверг, время 18:10

Хельсинки, Президентский дворец, кабинет Ристо Рютти.

После негромкого стука входит секретарь.

— Господин президент, прислал начальник гарнизона Хельсинки, — секретарь с лёгким поклоном кладёт на край стола слегка помятый лист бумаги. Листовка.

— Сбросили сегодня с русских самолётов, — поясняет секретарь.

Президент держит лицо. Успешно держит. Хотя с недавних пор военное положение как-то незаметно и быстро изменилось с благополучного до тревожного. Досталось и столице. Всё-таки Финляндии следует быть мирной страной с таким-то расположением столицы.

Достаётся не только от авиации, хотя русские, как докладывает Маннергейм, не стремятся бомбить мирные кварталы. Бомбы на город попадают в результате промахов. Низкая квалификация у русских лётчиков, — презрительно морщился генерал.

Не только авиация резко активизировалась. Вчера русские катера провели массированную торпедную атаку прибрежных шхер. Два минных заградителя уничтожили. Того и гляди десант высадят.

Президент брезгливо пододвигает к себе бумажку. На ней на трёх языках, финском (с ошибками!), немецком и русском один и тот же (предположительно) текст.

'От имени советского правительства предлагаю финскому правительству следующее:

1. Немедленно прекратить все боевые действия против РККА.

2. Покинуть все захваченные советские территории.

3. Интернировать все соединения вермахта на своей территории. В дальнейшем передать их советскому командованию.

4. Освободить и передать советскому командованию всех советских военнопленных и советских граждан, заключённых под стражу. В случае выявления фактов жестокого обращения с ними в нарушение Гаагской и Женевской Конвенции виновных арестовать и передать советским следственным органам.

5. После выполнения предыдущих пунктов демобилизовать личный состав вооружённых сил с целью снижения численности финской армии до уровня мирного времени.

В случае принципиального согласия с вышеприведёнными пунктами предлагаю выполнить следующие пункты:

а) Немедленно прекратить огонь на всём протяжении фронта.

б) Связаться с советским правительством на предмет согласования условий капитуляции.

Если в течение суток не получу ответа, буду трактовать его, как отказ. В этом случае через три дня Финляндия будет подвергаться массированным бомбёжкам, в том числе столица. Поэтому предлагаю вам немедленно эвакуировать гражданское население из Хельсинки.

Ваша армия либо будет распущена по домам, либо уничтожена в ближайшие месяцы. Все военнопленные пойдут под трибунал и по его итогам получат большие сроки заключения, которые проведут на стройках народного хозяйства СССР.

Замнаркома обороны СССР, маршал Павлов'.

— Хуора витту… — еле слышно бормочет президент грязные ругательства. Секретарь делает вид, что не слышит.

— Сообщи всем членам кабинета и военному командованию о срочном совещании завтра в 9 утра…

СОВ. СЕКРЕТНО.

ПРИКАЗ

по Ленинградскому фронту

№ 0298

Гор. Ленинград 26 декабря 1941 года

При штабе Ленинградского фронта создать особый инженерно-технический батальон с прямым подчинением представителю Ставки ВГК маршалу Павлову, а при его отсутствии командованию Ленинградского фронта.

Состав батальона:

1. Диверсионно-разведывательная рота;

2. Инженерно-техническая рота;

3. Инженерно-сапёрная рота;

4. Взвод связи;

5. Взвод хозяйственного обеспечения;

6. Взвод управления.

В силу важности задач, возлагаемых на батальон, непосредственное командование батальоном поручается полковнику Силантьеву С. И., начальнику инженерной службы Ленинградского фронта.

Для обеспечения батальона спецоборудованием задействовать любые производственные площадки г. Ленинград.

Кадровый состав инженерно-технической роты набрать из наиболее квалифицированных инженеров и техников завода №2 («Красный автоген»). На месте основной работы считать их временно прикомандированными к фронту специалистами. Кадровой службе фронта поставить на все виды довольствия.

Спецпредставитель Ставки ВГК

Маршал: Д. Г. Павлов

Командующий Ленинградским фронтом

Генерал-лейтенант М. С. Хозин

Член Военного Совета

Секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов

Хельсинки, «Кригсорганизацион Финляндия»*, точное местоположение неизвестно.

29 декабря, понедельник, время 21:50. Руководитель КОФ.

Фрегат-капитан Целлариус внимательно читает сводный доклад агентуры за линией фронта. Надолго останавливает взгляд на следующих строках:

«По прибытию маршала Павлова среди командного состава Ленинградского и Карельского фронта несколько раз всплывала тема концентрационных лагерей для финских военнопленных с общей вместимостью до двухсот тысяч. Из разговоров становится ясным, что лагеря русские намереваются организовать в районе Лодейного поля между южными оконечностями Ладожского и Онежского озёр…».

Целых пять минут понадобилось фрегат-капитану, чтобы изгнать невольный холодок из груди. Маршал Павлов, довёдший фон Бока до отставки, окруживший фон Лееба и Гота, теперь здесь. Зер гут, посмотрим, так ли ты хорош. Мы уже знаем, где ты готовишь главный удар. Задумка хороша, ударить в районе Медвежьегорска, рассечь наши войска на две части, зажать между двух озёр, — очень удобно, кстати, — онежскую оперативную группу войск. Дальше возможны варианты, либо добраться до группы «Карельский перешеек», либо повернуть на север на позиции армии «Норвегия». На оба направления сразу вряд ли хватит сил.

Целлариус приступает к подготовке доклада для командования.

29 декабря, понедельник, время 11:35

Воздушный КП маршала Павлова, небо над Мурманском.

Финны начинают бесить меня всё больше. Даже с большой высоты видно, что часть города превращена в руины. Артиллерия от линии фронта не добьёт. Теоретически есть суперпушки с супердальностью стрельбы, «Дора», «Густав» и тому подобные извращения мрачного тевтонского гения. Но обычные дальнобойные гаубицы на полсотни километров не стреляют. Это результат бомбёжек.

Военные действия в это время года воленс-неволенс затихают. Тиха заполярная ночь, темна и таинственна. Только в полдень на несколько часов светлеет небо на юге, наступают светлые сумерки, подсвеченные отражённым светом от вездесущего льда и снега. Вот тогда и можно работать. Мы и работаем. Немчура тоже не спит.

Второй день их ловим. Однако впустую время не тратим. Две-три миномётные батареи вчера шмальнули по финским позициям и затихарились. Финны ударили ответным огнём. Мои козырные ребята, — да, выдернул их вместе с частью курсантов сюда, тут тоже нужно личный состав обучать, — внимательно отследили все огневые позиции, а затем разнесли в пыль шесть артиллерийских и миномётных батарей. По каждой ударили двумя-тремя. Да прошлись два раза. Известный и подлый террористический приём: спустя время противник начинает собирать раненых, оттаскивать пушки на ремонт, тут их и накрывает очередной залп.

— Они тут совсем непуганые! — восхитился Борька, а Яшка кровожадно ухмылялся во всё лицо. Он один за всех евреев, убитых в этой войне, отомстит.

Но это они вчера были непуганые, а сегодня финики молча проглотили все миномётные пилюли, прописанные Борькой. Сын сидит с разочарованным видом. Яшка спокоен, как сфинкс.

Вспоминаю карту. От Ленинграда через Волхов, Петрозаводск, Медвежьегорск и далее до самого Мурманска идёт железная дорога, как становая жила региона. Вот на какой линии было удобно оборону держать! Загнать с десяток тяжёлых бронепоездов, прикрыть их с воздуха и умылись бы финики кровью полновесно.

Но нет! Профукали. Нельзя теперь воспользоваться. Даже частично. Бронепоезд или пару можно к Олонецкой группировке подвести, но пробивать коридор напрямую будет крайне затратно. Не, мы умные, мы сквозь гору не пойдём, мы эту гору обойдём. Понарассказывали мне, какую оборону тут финики организовали. Они, как и мы, умеют в камни врастать, дотов понаставили, редутов понастроили. Прямо вторая линия Маннергейма. Ну-ну, попутного вам северного ветра в горбатую спину.

Прилетят они сегодня или нет⁈ Сколько можно отсиживаться, я же вас в покое не оставлю! Время идёт, ребята-лётчики заждались гостей. Ну, не хотят, как хотят. Эмоциями во все стороны пылить не собираюсь. Не надо пенять судьбе на неудачные обстоятельства, надо ими пользоваться. Дождь идёт и нельзя работать под открытым небом? Работай под закрытым, дома, в сарае или гараже всегда дело найдётся.

— Вызывай 31-ый и 147-ой! — командую связисту. — Пусть отработают фиников в режиме обучения. Как на полигоне. Пешки и чайки. Пешкам отработать бомбометание с полупикирования. Бомбы ФАБ-25. Чайки — на подавление зениток. Если отсутствуют, по любым целям, но с исполнением противозенитных манёвров.

Связист пишет текст, отдаёт шифровальщику, короче, всё по отработанной схеме.

Зачем зря класть бомбы и ракеты на учебных полигонах, когда рядом враг, любезно предоставивший себя в качестве мишеней?

Через четверть часа к передовой приближаются две эскадрильи. Комэски по радио докладывают о выходе на связь. Крот-1 это главная пешка, Зяблик-1 — командир чаек.

— По сигналу «Шершень» кроты немедленно уходят в нору, зяблики вступают в воздушный бой. Поэтому пушечно-пулемётный боезапас на наземные цели не тратить. Всё ясно? Приём…

Ребята подтверждают, что им всё понятно и принимаются за работу. Финские позиции, по большей части неудачно, накрывают бомбовые и ракетные разрывы. Не сплошной полосой, парни работают по очереди, набираясь навыков. Зенитки либо скромничают, либо их вообще нет. Это понятно, у нас тоже штатные зенитки на передовой не всегда бывают.

— Что? Ничего? — вопрошаю наблюдателя. Мотает головой. А время уходит, скоро совсем стемнеет. Тут два времени суток: короткое — светлые сумерки, длинное — глухая ночь. Ночью авиация летать не любит.

Ещё через полчаса уходим на посадку. Сегодня снова не дождались немецко-финских асов.

На земле работы хоть отбавляй. Проследить, чтобы лётчики провели разбор полётов, курсанты-корректировщики позанимались с Борькой и Яковым. После ужина неторопливо совещаюсь с комкором (генерал-майор Морозов Степан Ильич) и комдивом-122 (полковник Мещеряков Николай Николаевич**)

— Товарищи военачальники, мне надоело ждать, — прихлёбываю горячий чай. Мы на окраине Мурманска в штабном подвале. Корпусной штаб здесь.

— Не понимаю, что происходит, — разводит руками полковник. — Каждый день ведь раньше летали…

— Возможно, разгром Плоешти… это нефтеносный район в Румынии, — поясняю для тех, кто не в курсе, — сказался. Топлива стало не хватать.

А что? Должно же как-то отозваться отсутствие поставок из Румынии. Ещё мои генералы должны потоптаться крупнокалиберными бомбами по военным предприятиям Германии. По всяким авиазаводам. Согласно утверждённому графику и спискам.

Вытаскиваю папиросину, с наслаждением закуриваю. С курением стараюсь себя придерживать, а иногда приходится воздерживаться. В самолёте, к примеру, строго воспрещено. Даже маршалам.

— Завтра сделаем так. У тебя же найдётся рота Т-34? — Мещеряков кивает. — С утра начнём артподготовку и до её завершения предпримем танковую атаку при поддержке пехоты. Все разбитые сегодня батареи они не смогут заменить. Да ничего не успеют заменить. За пехотой пусть сапёры идут, что-то наверняка подрывать придётся…

Комдив подзывает начальника связи, разведки и прочих нужных департаментов. На столе расстилается карта. Начинается обычная командирская работа. К завтрашнему авиационному дежурству добавляем наземную операцию. Многого не жду, но взлом первой линии обороны практически неизбежен. Надо наметить рубежи и направление атаки, с утра двое моих ребят дадут установочные данные… стоп, а чего тянуть?

Отсылаю за ними Сашу.

— Выдвижение танков начнём до конца артподготовки, а когда она завершится, за ними и под прикрытием их огня пойдёт пехота…

— Артиллерия своих не накроет? — комдив сомневается.

— Ты же видел сегодняшнюю стрельбу? Риск минимален, танки не будут заходить в зону естественного разлёта. Это метров сто пятьдесят, не больше. Скорее, пятьдесят, так что пусть танки подходят и с сотни метров давят все огневые точки.

Приходят парни, Борис с Яковым. Почти мгновенно дают установки на все цели. Комкор с комдивом глядят уважительно и даже с долей недоверия.

— На вторую линию обороны уже сверху данные дадим, — рву паузу, — как она проявится. Рабочие и резервные частоты те же самые.

— А почему восьмая батарея не отвечала? — вдруг спрашивает Борис. Взгляды всех концентрируются на комдиве. Тот смущённо откашливается.

— Радиостанция не работала. Сейчас всё в порядке.

30 декабря, вторник, время 11:20

Воздушный КП маршала Павлова, небо над 122-ой дивизией.

— Товарищ маршал! Авиагруппа с запада в количестве примерно тридцати машин! Расстояние двадцать километров!

Есть! Дождались!

— Сигнал «Сирена»! Продублировать сообщение наблюдателя! — это я связисту.

Проснулись наконец-то! На земле доблестный комдив Мещеряков уже давит с помощью моей козырной пары вторую линию обороны. Вся дивизия приходит в движение, смещаясь на запад.

Всё прошло, как по маслу. С учётом неизбежности, конечно. Пару раз промахнулись, несколько раз приходилось концентрировать огонь корпусной артиллерии на особо защищённых точках. Применяли и дымовые завесы, отлично работающие при таком слабом освещении. Про потери на земле уточню. Навскидку они не велики. Вижу только пару подбитых танков, но они не горят, вокруг них суетятся. Скорее всего, просто «разули».

Через три-четыре минуты подлетевшие юнкерсы разворачиваются для атаки.

— Стрелкам! В гондолах! Шуганите их! — так-то не стоило бы себя обнаруживать, но оставить своих без поддержки? Не поймут. А наша авиагруппа подоспеет не раньше, чем через пару минут.

Туда одновременно срываются Борька с Яшкой. Вот засранцы! Притормозил бы их, да с подзатыльниками, но пока в небе «юнкерсы» артиллерии себя лучше не обнаруживать.

Якобы передать приказ самого маршала, но чует моё сердце, отклянчат у стрелков немного пострелять. Мальчишки! Лётчики меж тем разворачиваются с лёгким снижением. Для удобства стрелков. Краем глаза замечаю, как испуганно шарахаются «лаптёжники» от трассеров, сам высматриваю своих. Ага, вот они! Двумя этажами, как договаривались. Внизу И-16, вверху МиГи. Новых Яков у них нет ещё. Их больше, восьмёрка Мигов и тридцать два И-16 против двадцати юнкерсов и восьмёрки мессеров.

Восьмёрка ишачков устремляется к «лаптёжникам», остальные блокируют мессеров. Начинается воздушный бой. Нам это уже не интересно. Парни возвращаются в общий салон. Работы для них уже нет, танки резвятся на второй линии обороны. Третья есть? Никаких признаков.

Впрочем, Яшка, пользуясь дальнобойностью пары самых близких батарей, посылает на головы отступающих фиников осколочно-фугасные подарки.

Самая главная работа начинается после воздушного боя, в результате которого на земле горят или валяются кучей обломков четыре И-16, один Миг и семь юнкерсов. Ещё один мессер ушёл в родные пенаты со снижением. Так себе результат, мои ребята на Западном фронте дали бы прикурить по-настоящему.

— Давай за ними, — командую лётчикам. Тэбэшка разворачивается в нужную сторону.

По скорости мы уступаем, но высота позволяет держать в поле зрения ретирующиеся мессеры очень долго. Хм-м, не слишком долго. «Хромающий» мессер свалился таки в лес, выбросив парашютный купол.

— Всё, я их не вижу, — наблюдатель со вздохом отнимает от глаз бинокль. Виновато косится на меня.

— Зафиксируй направление. На карте.

— А вы ребята, — это я уже лётчикам, — развернитесь строго на сто восемьдесят градусов. Курс тоже запомните. Если промахнёмся мимо Мурманска, сориентируетесь?

Лётчики кивают, пряча от высокого начальства снисходительность во взгляде. Да, не знаю подробно, как приборы лётные работают и чо?

Вечером в штабе дивизии.

Лица комдива и его штабных светятся. Не подобно сверхновой звезде, — всё-таки пять самолётов потеряли, — но всё-таки. Взломали финскую оборону, по итогу продвинулись на десяток километров, и останавливаться дивизия пока не собирается. Останавливать её финики должны, а они что-то замешкались.

— Продвижение как проходит? Трудности есть?

На мой вопрос комдив отвечает:

— Нет. Потери единичные, всё делаем, как вы сказали. Ставим артиллерию, основная колонна продвигается вслед за авангардом и боковыми охранениями, стволы «ёлочкой». При подходе к границе дальности стрельбы артиллерии в арьергарде колонна останавливается. Поджидает артиллерию.

Всё правильно. Всё, да не всё.

— Делаете по правильной схеме, но подумать никогда не мешает. Финны не могли среагировать мгновенно, поэтому в первый день надо рвать вперёд на максимальной скорости. В определённых точках, на попутных высотках, ставить опорные пункты от взвода до роты размером. С пулемётами, лёгкими миномётами и полевыми пушками.

— Возможно, ещё не поздно, — добавляю, подумав. — Но это вы уже сами думайте.

— Рискнуть? — комдив переглядывается со своим начштаба.

— Это вы уже сами решайте. Я бы рискнул. Но только про авиаразведку не забывайте. В колонне должен быть мобильный КП. С радиостанцией. Есть такое?

А как без него? — сначала всем лицом, а затем и словами подтверждает комдив.

— А вот у меня не получилось задуманное, — жалуюсь на жизнь. Ещё в самолёте все вели себя тихо, понимали, что поставленная задача не решена. Понятное дело, радости этот факт не приносит.

— Так и не вычислил, с какого аэродрома мессеры прилетели… — пододвигаю карту и, сверяясь с записями, обозначаю направление, в котором удалились мессершмитты.

— Так они на аэродром Лаансбрук*** улетели! — уверенно заявляет начштаба и показывает карандашом точку на карте.

Они знают⁈ Не удерживаю на лице огромного удивления.

— Не понял. Если вы знаете местонахождение аэродрома, почему он до сих пор работает?

Внимательно выслушиваю. Во-первых, далеко, двести километров по прямой. Во-вторых, у них своя служба наблюдения и отслеживания. Когда наши летят, у фиников достаточно времени поднять свои истребители. С ограниченным запасом топлива, в меньшинстве, нашим истребителям ничего хорошего не светит. Бомбардировщикам, слабым СБ, тем более.

В-третьих, зенитное прикрытие наготове. В-четвёртых, бомберы при необходимости успевают отогнать на ещё более дальние аэродромы.

— Давайте отработаем план, как можно их всё-таки достать, — меня зацепило, и соскочить мне уже трудно. — Если на земле есть наблюдательные посты, то в море их наверняка нет. Или есть?

— На берегу могут быть…

— Тогда воздушная эскадра пойдёт морем на удалении от берега на низкой высоте. Там их и радары не возьмут.

С этим решили. А вот следующие мои слова поражают всех до глубины души. После первого шока глядят на меня с нескрываемым уважением. Они до такого не додумались. На то я и маршал, хе-хе. Откровенно говоря, давно замышляю нечто подобное, так что мне слабенького толчка в виде мысли, — а почему немцы не могут до такого додуматься? — хватает.

Ещё одно серьёзное возражение, сложность ночных полётов, сумели обойти. Да, придумали как.

Уже глубоким вечером, когда план вчерне проработан, откидываюсь на спинку стула.

— Предлагаю дать название операции «Новогодний подарок».

Народ принимает со смехом и одобрением.

31 декабря, среда, время 06:05

Окраина Мурманска.

Дружно бежим по снеговой дорожке, изрядно утоптанной и расчищенной. Я, часть охраны и Яшка со своим недовольным лицом. Борька делает зарядку пока без беговой нагрузки. Генералам и маршалам хватит километра для поддержания формы, но заряжаю на два. Со мной молодые и крепкие ребята. К Яшке только эпитет «крепкий» не очень применим.

После пробежки махи, приседания и отжимания, а в конце скидываю бушлат и китель, обтираюсь снегом. Парни весело не отстают от маршала. За исключением полусинего Яшки, глядящего на нас с ужасом.

Который день так делаем, а он никак не привыкнет. Борька-то сразу потянулся за всеми.

Далее приведение себя в порядок, умывание, обривание и завтрак. Затем охрана на службу, а мы на аэродром. Наш воздушный КП уже разводит пары. С другого аэродрома уже должны взлететь пешки, до времени местного подобия рассвета, когда небо слегка и ненадолго светлеет с южной стороны, ещё много часов.

Навигационные катера уже вышли в море два часа как. Это я их так называю…

Небо над Баренцевом морем.

Борт с позывным «Сова», время около 7 часов утра.

Лётчик берётся за микрофон, устанавливает частоту.

— Чайка-2, Чайка-2, я — Сова. Приём.

Со второго раза «Чайка-2» откликается. По большому счёту лётчику больше ничего не нужно. «Чайка-2», то есть, второй «навигационный» катер светит огоньком воздушной эскадре и прожектором, положившим свой луч на воду, даёт направление.

Первый катер давал направление на остров Рыбачий, эскадрилья пешек под управлением СБ с позывным «Сова» достигла острова, пересекает его. У западного края острова их и поджидает второй катер. Есть ещё один, если он, Сова, не ошибается, то вдали уже виднеется огонёк.

Эти огоньки летящая на высоте ста пятидесяти метров эскадрилья пешек не видит. Направление им (Грачам) задаёт Сова. А вот над землёй уже никто их не поправит. Вся надежда на него, Сову, то есть, самого опытного лётчика Николая Сенцова…

Воздушный КП маршала Павлова.

Позывной «Сириус», время 07:40.

Сначала думали использовать все навигационные огни, но в итоге ограничились одним, на хвосте. Только постоянно горящим. Он движется, поэтому со звёздами его не спутаешь. Во время переговоров он помаргивает, как бы подтверждая наши указания.

За нами две стаи эскадрильи бомбардировщиков СБ. Тревожит, что истребительного сопровождения нет. Только оно, во-первых, бесполезно. Слишком далеко летим, И-16 хватит горючего на туда-обратно и всё. То есть, прилетят, посмотрят на работу бомберов и улетят с ними обратно, прикрывая их одним своим видом. На воздушный бой горючего не хватит. Это СБ может до Лондона долететь. До Берлина точно долетит. Правда, только в один конец.

Вторая, а вернее, первая авиагруппа должна уже бомбить основной аэродром фиников. Или на подлёте сейчас. Только бы не заблудились.

Поворачиваем. Связист бубнит Питонам, — решили дать такой позывной, не птичий, — данные поправки курса. Если коротко и по-человечески: поворачиваем вправо на девяносто градусов. Помаргивание огонька в хвосте как бы даёт подтверждение. Наблюдатель контролирует исполнение приказа. В кабине комэска горит фонарь, в ночи далеко видать, но не снизу. Фонарь следует за нами.

Нам легко ориентироваться. С нашей высоты в десять километров мы и Мурманск видим, пусть на горизонте и не слишком отчётливо. А впереди — море. Это для Питонов на высоте восемьсот метров единственный ориентир — мы.

— Заходим на цель, расстояние тридцать километров, — докладывает лётчик. На это всего лишь смотрю на связиста. Тот склоняется к рации, транслирует сообщение пилота. И в конце мою команду:

— Первая стая! Набрать высоту, атаковать с выключенными моторами без противозенитного манёвра. Всем одновременно. Вторая стая — в сторону! Приём.

Боевой порядок оговорён заранее. Я упомянул про выключение моторов, чтобы подчеркнуть важность этого момента. Представляю, что сейчас происходит. Дежурную смену зенитчиков мог насторожить далёкий гул моторов. А могли и не услышать. Затем шум обрывается, самые бдительные прислушиваются, пытаясь понять, что происходит. Но команды «К бою!» нет. Посты наблюдения о приближении авиации не докладывали. К тому же аэродром надёжно замаскирован…

Огромное облако стального града, где каждая градина — ФАБ-25, накрывает озеро и его берега. Да, именно озеро, на котором вроде бы ничего нет, кроме снежно-ледяной поверхности. Вот сейчас и посмотрим, ошибся я или нет? Ждать-то недолго… да! Вот оно! По берегам вспыхивают пожары, лёд проламывается, взрывной волной сносит масксети. Под воду уходят самолёты, горят на берегу…

Летим к следующему озеру. Оно недалеко и зайдём мы с тыла. В той же манере.

Догадаться очень просто, как бы ни удивлялись мои карельские генералы. Это не Белоруссия, где достаточно срубить деревья и взлётка почти готова. И сам лес в дело идёт. И не Украина, которая почти вся ровная, как стол. Здесь простую дорогу без взрывотехников и тяжёлой техники не построишь. То скалу надо снести, то глубокий овраг завалить. А как аэродром быстро развернуть в военное время? Сгодиться только достаточно большое озеро, которое зимой вполне можно использовать в качестве взлётной полосы. Лёгкие самолёты типа мессера могут уже в ноябре взлетать. А в середине января и бомбардировщики обоснуются. Даже тяжёлые. Морозы такие, что толщина льда легко метра достигает.

Есть у меня и другие мысли по этому поводу…

Шифрограмма.

Письмо-запрос в Военный Совет Ленинградского фронта,

товарищу Жданову А. А.

Товарищ Жданов, Ленинградскому фронту срочно требуется металлопокрытие для ускоренного монтажа взлётных аэродромных полос. Аэродромное покрытие в виде разборно-сборных профилированных металлических плит размером примерно 3 × 0,5 метров. Толщина стали — 3–4 мм.

Подобное покрытие уже разрабатывается под руководством генерал-лейтенанта Васильева П. В. члена штаба Западного фронта на Гомельском машиностроительном заводе. Образец и чертежи изделия запросите у него. Изделие должно быть стандартным, невзирая на место изготовления. Вес одной плиты не должен превышать 35 кг.

Объём заказа — взлётная полоса длиной в тысячу метров и шириной в сорок метров. Плюс площадка для стоянки самолётов площадью в пять тысяч метров квадратных.

С внешней стороны плиты должны быть покрашены в белый цвет. Единственное требование к краске — долговечность в зимних условиях.

Спецпредставитель Ставки ВГК маршал Павлов Д. Г.

31 декабря, среда, время 21:15.

Москва, Кремль, Екатерининский зал.

Пришлось всё-таки присутствовать. Чуть не из-за стола выдернули на кремлёвский банкет. Согласием приглашенных в таких случаях Сталин не интересуется. Да никогда не интересуется. Впрочем, ни у кого и мыслей таких не возникает. Слегка ухмыляюсь про себя, вот такой он жестокий диктатор.

Диктатор меж тем заканчивает здравицу в честь гостей и встречи Нового года.

— Я верю твёрдо… нет, не верю! Знаю! Знаю, что будущий год для нашей Советской родины станет годом великой Победы. Победы в тяжёлой и кровопролитной войне…

Э, друг мой! Ты по-настоящему и не знаешь, что значит «тяжёлая и кровопролитная война». Всё-таки есть кое-какие издержки у моих успехов. Люди не представляют себе кошмара, в который они могли попасть.

Сталин меж тем одаривает нашу группу военачальников многозначительным взглядом. Представляется мне, по-хорошему многозначительным, де, «знаю, вы не подведёте». Не подведем, не подведём. Дружно хлопаем на заключительные слова:

— Но прошу вас, товарищи, не расслабляться и не почивать на лаврах, которые вы честно заслужили. С наступающим, Новым сорок вторым годом, товарищи!

Перед тем, как усесться за стол, что пока комплектуют в отдалении Сталин и другие официальные товарищи, прежде всего Калинин Михаил Иванович, наградили пять человек звездой Героя. Среди них неожиданно и к несказанной радости обнаруживаю своего Анисимова. За организацию Курляндского котла. Хм-м, а мне и в голову не пришло. Видимо, наши подвиги со стороны выглядят значительнее.

За официальной частью небольшой концерт, где главенствует Утёсов. Ему подпевала иногда какая-то чернявая симпатичная певичка. Кто-то рядом сказал, что это его дочка. Козловский спел, Валерия Барсова… потрясающий у неё голос.

За стол Анисимова сажают не рядом со мной, ободряюще ему киваю.

— Поговорим ещё, Николай Палыч…

— Ах, какую ты смену вырастил, Григорич, — восклицает мой любимый сосед по совещаниям Будённый.

— Типун вам на язык, Семён Михайлович, я ещё никуда не ухожу. Какая смена? — принимаю от него хрустальную рюмку с таким же хрустальным содержимым.

— Ну, как же, Григорич! — поражается Будённый. — Ты-то теперь не одним фронтом командуешь!

— А, вы в этом смысле…

— Прежде чем опустошить первую стопку, предлагаю дать короткое слово маршалу Павлову! — нас останавливает глас вождя. — Прошу вас, товарищ Павлов.

Без команды даже выпить нельзя. Встаю.

— Хочу в этот новогодний вечер порадовать вас, товарищи. Сообщение Совинформбюро когда ещё будет. Аж через несколько часов. Вы, наверное, уже знаете, что Карельский фронт отодвинул белофиннов от Мурманска на сто километров. Сообщение об этом уже было, но оно сильно устарело. Наступление всё ещё продолжается, причём без подведения резервов, собственными силами 42-го корпуса. На момент моего покидания Мурманска, то есть, всего несколько часов назад, корпус продвинулся уже на сто пятьдесят километров…

Меня прерывают аплодисменты. Поднимаю руку.

— Это не всё, товарищи. Меня буквально оторвали от дела. Хорошо, что после его завершения. Сегодня, 31 декабря ВВС Карельского фронта провели крупную операцию, в результате которой было разгромлено три аэродрома финских ВВС. Предполагаемый урон в технике — не менее сотни самолётов разного назначения. Вот такое вам от меня, а вернее, от славного Карельского фронта поздравление.

— Замечательная новость, — одобряет вождь после краткого взрыва оваций. Даже «мой друг» Берия восторженно поблёскивает пенсне. Вот сейчас можно выпить, что все с удовольствием и делают.

Это со стороны Сталина можно расценить, как требование краткого отчёта на тему «Что успели сделать, товарищ Павлов?». Хорошо, что успел, хотя такой цели не ставил. Обстоятельства потребовали — я ответил.

— Наклади на хлебушек икорочки, но сначала маслица или сыра… — поучает меня, сиволапого, Будённый гурманским премудростям, а заодно и пользоваться столовым набором. Полагаю, он не такой, как в лучших аристократических домах, но сложнее, чем в обычной армейской или пролетарской столовой. Это наводит на кое-какие мысли, скидываю их в отдельный уголок. Позже разберусь.

Вроде всего понемногу клюю, но так и склёвываю обширную тарелку с долей салата и холодными закусками, не все названия которых знаю. Будённый просвещает.

После рюмашки, к нам с Будённым присоединяются окружающие нас военные, и не только военные. Рядом-то со мной сидит Каганович, а вот с другой стороны Будённого сама Целиковская Людмила. Стрельнула в меня пару раз глазками, ох, как здорово-то…

Но на танцы перед десертом меня перехватывает Зоя Фёдорова, та самая легендарная актриса бронебойного обаяния. Целиковскую кто-то отвлёк.

И вот сейчас и здесь низкий поклон моему квартиранту Арсеньевичу. Ни вальс и никакой другой танец ни в зуб ногой. Я ж не из старорежимных, с самых крестьянских низов вознёсся. А Зоя хохочет необидно над маршальской неуклюжестью. Но долго публику не веселил благодаря Арсеньевичу. Он отнюдь не танцор, но по молодости что-то пробовал, тот же вальс. Зоя показывает основное шаговое движение, быстро улавливаю, учитывая совет Арсеньевича. «При кружении скорость вращения увеличивается, когда притягиваешь партнёршу и ослабевает при увеличении дистанции». Что-то он там ещё буркнул, видимо, прокололся на этом когда-то.

Короче говоря, основные движения осваиваю быстро, тем самым ослабив к себе юмористический интерес. Танцуют, кстати, только старорежимные, как я замечаю. И гражданские. Они артисты, им положено. Из военных вижу только маршалов Кулика и Шапошникова. Если про Шапошникова знаю, что он бывший полковник царской армии, то Кулик удивил. У него вид ни разу не дворянский, кондовый малоросский крестьянин кулацкого типа. Если форму снять, максимум, на зажиточного мельника потянет.

— А у вас интересная жизнь, товарищ маршал, — кокетливо улыбается Зоя.

— Чрезвычайно, — тем более охотно соглашаюсь, что партнёрша убойно красива.

— Вам даже за границей удалось побывать, — актриса смеётся, — и без всяких разрешений.

Ненадолго впадаю в ступор, какая ещё заграница? Тут Арсеньевич чего-то бурчит. Затем соображаю, громкого смеха сдержать не смог, только жеребячьи нотки удаётся притушить. Ближайшая публика на нас оглядывается.

Что там Арсеньевич сказал? Ага, девушка преклоняется перед заграницей, впоследствии даже родит от американского атташе. Надо же…

— Как-то даже не задумывался с этой стороны, Зоя. Действительно, в Польше побывал, Восточной Пруссии, фактически в Германии. На днях в Финляндию наведались, Норвегия в одном шаге, возможно в Швецию заглянем… хотите анекдот?

Конечно, Зоя захотела, вытаскиваю из запасов Арсеньевича шуточку про то, что русский Иван за границу обычно на танке ездит, в отличие от французов и американцев, которые, то на пароходе, то на поезде посещают другие страны. С удовольствием слушаю звонкий смех Зои, который опять привлекает внимание. Отчасти завистливое от преобладающе мужской фракции публики.

Мы уже не танцуем, отошли в сторонку, беседуем.

— Вы напрасно перед заграницей преклоняетесь, Зоя. Нам, советским мужчинам, просто не до того сейчас, но всё у вас будет. Что вам, девочкам, нужно? Шёлковое бельё? Да ничего сложного, кончится война, из парашютного шёлка сошьют вам, что захотите. Французский парфюм? А какие проблемы? Лично я считаю, что самим нужно делать не хуже, мы и будем делать. Но лично для вас и не только для вас легко достану…

— Откуда?

— Как откуда? Да с немецких складов же. У них там много всего, просто меня до сих пор всякая женская… — неопределённо помахиваю кистью, заменяя слово «фигня», — не интересовала. Позвоню своим парням с Западного фронта… о, да Анисимову сейчас скажу.

Подзываю новоиспечённого Героя, прямо на месте пишу записку Мерецкову со своим наказом. Зоя, хлопая глазками, изумлённо наблюдает, как в одно касание решается проблема с превеликим множеством так необходимых, без которых прямо жизнь невозможна, женских мелочей.

— Осталось немного подождать, — веду Зою к её месту, всех зовут за стол, пора приниматься за десерт и другие вкусности.

— Ну, всё тебе, Григорич, — нарочито завистливо выговаривает Будённый, — и должность, и звание, и внимание первых красавиц страны…

— И дружба с самим Будённым, — продолжаю в тон, на что Семён Михайлович басовито хохочет и хлопает меня по плечу.

Так Новый год и встречаем. После новогоднего боя курантов публика потихоньку рассасывается, и как-то незаметно высшие персоны страны оказываются одни. Перемещаемся в зал поменьше. Там и курить разрешается.

— Товарищ Павлов, какие всё-таки перспективы на финском направлении? — Сталин неторопливо набивает трубку. — Если подробно. И что вам нужно для быстрейшей победы над Финляндией? Резервы? Может подбросить вам пару корпусов?

— Всё, что мне нужно, а подробно товарищу Жданову отписал. Всё, что по силам нашей промышленности, он сделает. От пары корпусов не откажусь. В наступательных боях потери неизбежны, подкрепления не будут лишними.

— Харашо! — Сталин раскуривает трубку и видно, что, несмотря на акцент, он в замечательном настроении. — А в какие сроки предполагаете разгромить финнов?

— Наступательные масштабные операции начнём через две-три недели. Ещё недели три повоюем и выйдем на госграницу или дальше. Примерно так.

Не в моих правилах самому отмерять себе сроки, но понимаю, что Сталину ещё хуже. Ему надо за всё правительство планировать. Например, если намечена встреча с союзниками, то быстро поставленная на колени Финляндия усилит его уверенность и силу позиции советского правительства. Можем требовать больше, давать меньше.

— Президент Ристо Рюти дал мне добро на любые действия… — когда народ отсмеялся по поводу того безответного ультиматума финскому правительству, продолжаю:

— Дальше, насколько понимаю, дипломаты подключатся. Не капитулирует Ристо Рюти, ещё через неделю Хельсинки займём. Нам надо подумать, какие куски мы от Финляндии оторвём. И от Норвегии.

Сталин переглядывается с Молотовым и Кагановичем.

— Чем вам Норвегия не угодила, Дмитрий Григорич, — мягко спрашивает Молотов.

— Да так, заодно… — вдруг соображаю, что Норвегия оккупированная страна и ответственности за действия немцев не несёт. Почему-то привык считать её вражеским государством.

— Может, тогда от Швеции кусок оторвём, — спрашиваю с такой надеждой, что Молотов и все остальные начинают смеятся. И опять не разрешают.

3 января, суббота, время 15:20.

Северная оконечность Кареджской косы.

— Гусеница беременная, — высказываю своё мнение о совершенно стимпанковском виде длинной колёсной установке, что только что пригнали сюда.

— Гусеницы не бывают беременными, товарищ маршал, они окукливаются, превращаются в бабочек, которые и откладывают личинки, — Яшка не упускает момента поумничать.

Эти два перца, пользуясь своим привилегированным положением, увязались со мной. Ссылаясь на то, что у их курсантов банный день. Полдня, с утра занятия всё-таки были, но привести себя в порядок, подшиться, постираться и попариться, без этого никак. На севере без бани русскому человеку просто не выжить.

Сначала хотел сделать стартовой точкой крепость Орешек, расположенный на небольшом островке рядом с Шлиссельбургом. Но соображения секретности перевесили логистические выгоды, поэтому мы здесь, на длинной и пустынной косе между бухтой Петрокрепость и губой Чёрная Сатама.

При доставке грузов и личного состава решил не связываться с ледовыми дорогами. Ни по бухте, ни по Новоладожскому каналу, ни по Волхову. Толщина льда всё равно гуляет. Где-то танк Т-34 выдержит, а где-то грузовик может вляпаться.

— Значит, обожравшаяся, — небрежно отвечаю на Яшкино замечание.

Двойная колёсная пара, затем одинарная это мост на котором размещено оборудование, главным элементом которого является белый шар диаметром в два метра. За ним какие-то баллоны со сложной системой трубок и двигатель. Движок работает только на сжижение кислорода и поддержание в жидком виде. Платформа идёт прицепом к грузовику. В кузове бочки с топливом.

Командует всем этим хозяйством Егор Никодимович Сарганов, начальник технической экспериментальной группы при командовании Ленинградским фронтом. При участии начальника инженерной службы, разумеется. Полковника Силантьева, куда без него.

Сарганов мужчина высокий, но тощий, даже лицом напоминает самый популярный и простой инструмент для рубки. Немногословный. В самом начале рявкнул на всех, чтобы даже не думал никто курить в радиусе ста метров. Одобряю. Я ему только направление работы показал.

— Подожди ещё, Егор Никодимович, — отвечаю на его вопросительный взгляд.

По бокам «гусеницы» располагаю пару аэросаней, развёрнутых от озера. Озадачиваю их экипажи блокировкой. Аэросани не должны двигаться, когда их вентиляторы заработают. На льду озера, поодаль и чуть в стороне стоит машина-поливалка. Вот она уже работает. Заливает площадку перед «гусеницей» водой. Вода смешивается со слоем снега, притапливает его. Температура минус двадцать семь, но этого пока недостаточно, чтобы вода замерзала на лету.

Мы ждём, когда на ледяной поверхности озера сформируется лужа. Перед «гусеницей». В какой-то момент решаю, что хватит и даю отмашку Сарганову. Вокруг «гусеницы» возникает суетня, на лёд вытаскивают жестяную трубу. Отгоняю всех и отхожу сам метров на пятьдесят в сторону. Наблюдаем оттуда.

Зрелище завораживающее. Из трубы, которую установили на уровне колена от поверхности озера, повалили сначала клубы плотного тумана. Труба мгновенно покрывается инеем, и только потом на ладожский лёд выливается жидкий кислород. Голубая жидкость кипит, испаряется, над ней возникает облако кристаллического льда, медленно опускающегося вниз. Водяная лужа, которую налила поливалка, мгновенно стекленеет. Туман расползается широким пятном.

Сарганов сам командует включиться аэросаням. Подступающий к «гусенице» туман ему тоже не нужен. При такой температуре любая сталь превратится в подобие стекла и хрустнет от малейшей нагрузки.

Пропеллеры аэросаней гонят кислородное облако дальше от берега. Жидкая фаза меж тем кончается, опять из трубы валит один туман. Сарганов последки выдувает.

— Всё! — оборачиваюсь к личному составу. — Представление закончено. Все по рабочим местам.

У нас много дел. Здесь будет первая база, начало целой цепочки опорных пунктов. Финны сильно удивятся, сильно и неприятно, когда я её задействую. Для того и создал инженерно-технический батальон при штабе Ленинградского фронта. С прямым подчинением себе, любимому.

Личный состав строит укрытия-блиндажи, ставит большие и утеплённые палатки, размещает другое оборудование. Всё строго под масксетью, которую временно могут снять только во время взрывных работ. Намертво промёрзший грунт вручную берётся, — наш человек может многое, — но уж больно медленно.

С палатками я совет дал. Это по факту две совмещённые палатки. Одна в другой. Заходишь в неё и оказываешься перед другой, поменьше и по-настоящему тёплой, с буржуйкой. Ещё можно снежными и ледяными блоками обкладывать. Это в процессе. Тогда никакой ветер страшен не будет.

Примечания.

* — «Кригсорганизацион Финляндия» — структура абвера.

** — Обе личности реальные, и комкор и комдив. Ибо ни к чему выдумывать то, что было.

*** — Название аэродрома выдумано. В сети ничего не нашёл о северных финско-немецких аэродромах, но они, наверняка, были. Не могли не быть.

Окончание главы 17.

Глава 18

Финка у финского горла

5 января, понедельник, время 09:15.

Г. Волхов, штаб маршала Павлова.

— Паш, ну, подожди…

— Что подожди, Григорич, что подожди⁈ — Паша продолжает бесноваться. Отвожу трубку подальше, чтобы громогласность его не сверлила мне голову, а выродилась в невнятное громыхание. Дожидаюсь паузы. Видимо, надо дух перевести.

— Паша, ты можешь пару минуток… — опять, поморщившись, отвожу трубку, из которой уже извергается не совсем цензурное.

— Самолёты, блять, забираете, теперь, с-сука…

Провели ВЧ на мою голову.

Рычагов хороший парень, великолепный лётчик, замечательный организатор. Как часто к таким характеристикам примешивается мелкое и подлое «но». Один я Д’Артаньян, хотя кто его знает, какое «но» мне приписывает товарищ Сталин, например? Не говоря уж о Берии.

— Паш, ты успокоился, наконец? Позволишь слово вставить старшему товарищу?

— … — в ответ злое дыхание.

— У тебя почти готовы полсотни лётчиков. Они прибывают сюда…

— Не прибывают. Я их не отпущу…

— Они прибывают сюда, формируем из них истребительный авиаполк…

— Угу, угу… — ядовитый скепсис почти льётся из трубки.

— Этот авиаполк как бы сдаёт экзамен. Профессиональный. Приобретает боевой опыт, экипажи слётываются…

— Они и так слётаны…

— Усилят слаженность, — сдаваться не буду, советские маршалы не сдаются, — кто-то, если не все, нарисуют звёздочки на фюзеляже. Кто-то награды получит. Видишь ли в чём цимес, Паша? Дело в том, что финские ВВС заметно слабее асов люфтваффе, с которыми вы имеете дело на Западном фронте. Просекаешь выгоду?

Даю короткую паузу для ответа, но Паша молчит. Полагаю, понимает, не дурак же! Судя по молчанию, дурость кончилась, а мозг, наконец-то включился. Натаскивание, так это называется!

— Они на них потренируются в реальной боевой обстановке, приобретут уверенность, научатся летать ночью. Тут ведь круглые сутки полярная ночь. Или летай ночью, или не летай совсем. Но самое главное!

Самое главное обстоятельство приберегаю на заключительный удар.

— Самое главное, Паша, вся эта байда с Финляндией не продлится долго. Месяц, край полтора. Поэтому на твоём месте я бы со скоростью пули отправлял лётчиков сюда. Им надо успеть. Им ещё с ТВД осваиваться, к самолётам привыкать…

— А-а-а… вон как дела обстоят, — почти слышу, как Паша чешет затылок.

— Ты что же, — начинаю вкрадчиво, — думал, что маршал Павлов с этими чухонцами полгода будет возиться?

И максимально накачиваю голос обидой. Пусть чувствует себя виноватым, ибо нехрен!

— Хорошо же ты думаешь о своём командующем… мне, если честно, этот полк не так уж и нужен. Но упускать возможность получить целый авиаполк асов — преступление!

— Да, я всё понял, Дмитрий Григорич, — уже вполне вменяемым тоном говорит.

— Ладно, Паша, до свидания.

— До свидания, Дмитрий Григорич.

Уф-ф-ф! До чего он иногда тяжёлый бывает! В качестве груза можно использовать, чтобы кого-нибудь утопить.

7 января, среда, время 10:20.

Северная оконечность Кареджской косы.

— А что только одна пила? Поставил бы сразу пару, не пришлось бы возвращаться? — с майором госбезопасности Крайковым наблюдаем за работой связистов.

— Не успели сдвоить, — вздыхает Крайков. — Обещают через неделю. А через неделю уже не понадобится. Или?

Глядит вопросительно.

— Или. Только линия будет раза в два короче. Но только тс-с-с! — прижимаю палец к губам. Хотя офицеры госбезопасности все секреты блюдут на автопилоте. Ноблесс оближ. Ему ноблесс оближ, а я облизываюсь на остров Валаам. Там тоже опорный пункт с временным аэродромом не помешает. Для лёгких самолётов, пешек там не будет.

Радио это хорошо и прекрасно, вот только в этих краях иногда бушуют магнитные бури. Когда праздный человек любуется сполохами северного сияния, это оно и есть. В такие периоды самолётам лучше не летать. Многие приборы, не только радио, отказывают. В этом времени лётчики больше на глаза, конечно, полагаются, но бережёного ВКП(б) бережёт.

Крайков в своём репертуаре. Одобряю. Скорее всего, он один из своих тракторов из Белоруссии притащил. Там он тоже узкую траншею выкапывал для телефонных проводов. Только копательную оснастку сменил на пилу. Лёд прочнее грунта, стенки не осыпаются, и полуметровая глубина не нужна. Хватит дециметра.

Майор ещё посомневался на мои идеи.

— Товарищ маршал, всё-таки вода кругом, а изоляция не очень.

— Можешь даже голый провод укладывать, — усмехнулся я недели полторы назад. — Здесь чистая пресная вода. Лёд ещё чище и потому неплохой изолятор. Так что не беспокойся.

Трактор работает не один. За ним идёт машина с бухтами проводов. Там их надо много. До острова Коневец почти сто километров. Два провода, значит, надо двести километров проводов. Думаю, что достаточно каждые пару десятков километров ставить посты ВНОС. Заодно и узлы связи. Без них всё равно никак, так что сигналу не придётся пробиваться за сто километров. Сообщения пойдут по цепочке.

— Теперь вы, — поворачиваюсь к группе бойцов в маскхалатах. — Вас уже проинструктировали, но самые важные моменты повторю ещё раз…

Это личный состав тех самых постов ВНОС, с кучей дополнительных функций.

— Маскировка — прежде всего. Вас не должно быть видно ни с воздуха, ни со стороны. Жилую палатку, — она у них тоже двойная, — обнесите льдом и снегом. Такой толщины, чтобы пуля не пробила. И будьте постоянно начеку, следите за небом и за всей обстановкой, особенно за берегом. Вы его видеть не будете, но смотрите в ту сторону. Финны вас заметить не должны. Вопросы есть?

— А если финны, их разведка, подойдёт слишком близко? — находится дотошный сержант. Одобряю.

— Немедленно вызывайте авиацию и давайте координаты финской группы. Если надо будет, мы весь берег отбомбим, чтобы даже не думали на озеро соваться.

Кстати, это надо продумать. Если у берега будет полоса разбитого льда, то финнам трудно будет на озеро выйти. Техника точно не пройдёт. И мобильную ударную группу на аэросанях надо держать.

— Тех постов, что будут напротив финских берегов, касается особо, но и остальным не расслабляться.

Вопросов больше не оказалось, и бойцы весело выполняют команду «По коням!». За коней у нас сейчас машины, в которые они и грузятся.

Особый инженерно-технический батальон уже обживается на острове. Зачем мне взламывать хорошо укреплённую финскую оборону на перешейке, если можно обойти? Можно и взломать, и мы взломаем, но когда при этом финны окажутся в окружении им станет заметно скучнее. Зато наши дела пойдут веселее.

В район Волхова прибывает 28-ая армия, огромная сила. Два стрелковых корпуса, моторизованная дивизия, артполк, зенитный дивизион. Вот её я и воткну в брюхо Финляндии.

8 января, четверг, время 09:05.

Северная оконечность Кареджской косы(1).

Скоро пропишусь здесь. На этот раз отправляем цистерны с горючим, инженерно-аэродромный батальон и сопутствующее оборудование. Первая цистерна выволакивается на лёд. Она на огромных лыжах стоит, объём двадцать пять кубов. Вообще-то она тридцатикубовая, но нарочно не доливаем пять кубометров, чтобы не тонула, если провалится.

Вся конструкция тянет на двадцать три тонны, потому и опасаюсь. Маршрут, пролегающий через зоны льда метровой толщины, почти идеальная прямая. Жидкокислородная установка сработала. Не было у меня никаких сомнений, что так и будет. Вопрос только в эффективности. Докладывали, что наращивание толщины льда оценивается в восемь-десять сантиметров. За счёт лежащего на льду снега, так-то замучаешься этот каток водой заливать.

Очень хочется перебросить Т-34, но не знаю, получится ли. По всем расчётам метровый лёд должен выдержать, только всегда есть нюансы. Каждый прошедший по льду танк уменьшит своими гусеницами толщину льда на два-три сантиметра. А то и на пять. Пройдёт три-четыре танка, а пятый провалится…

Кстати, в той реальной и предельно трагической истории, когда страна стояла на краю гибели, тоже могли применить жидкокислородные установки. И на несколько недель раньше открыть «Дорогу жизни». И укреплять её периодически.

Я б ещё организовал навес из масксети. Получился бы такой тоннельчик, который с воздуха не увидишь. Не знаю, насколько это возможно, всё-таки несколько десятков километров, но почему нет? Ради спасения-то Ленинграда? Хотя самое главное для его спасения уже сделал. Сделали.

— Запускаем, товарищ маршал? — мне в лицо заглядывает майор Соломкин, комендант этой площадки. Такой весь округлый в своём бушлате и румяный. На подъёме парень работает, в режиме незнания никаких отказов от маршала Павлова.

— Стартуй.

Майор немедленно поворачивается к впечатляющей масштабом и необычностью упряжке.

— Начать движение! — и рукой резко вниз.

Три троса, прицепленные к цистерне, натягиваются. Ни за что так не сделаешь, чтобы толчок от нескольких тягачей идеально совпал в моменте. Поэтому цистерна сначала вздрагивает, скрипит полозьями и медленно-медленно начинает сдвигаться.

Её тянут три самолёта(2). Широко ухмыляюсь. Яки оправдывают своё название с неожиданной стороны, выполняют функцию именно тягловых животных. Ещё одно моё ноу-хау.

— Простите, товарищ маршал, — несмело обращается майор Соломкин, — но я, честно говоря, не верил, что так можно. Что сработает.

Насмешливо смотрю в его сторону.

— Товарищ майор, я — маршал и ничего с кондачка не делаю. Попросил ребят на авиазаводе проверить. Один Як тащит гружёную до отказа трёхтонку по накатанному снегу. При включённых на ней тормозах.

— А чего вы хотите, товарищ майор? У Яка мотор на тысячу лошадей.

Таких коней точно никто не использовал. А если что, они и взлететь могут. Только вручную придётся трос отцеплять. Вооружённые пушкой и пулемётами крылатые пегасы, едрит твою налево.

Тот же день, время 13:10,

г. Волхов, штаб маршала Павлова.

— Вот теперь можем и поговорить, — завожу генерал-лейтенанта в свой кабинет, довольно скромный закуток, если быть объективным.

— Я, Валериан Александрович, предпочитаю жить по древним заветам. Как там в сказке про бабу-ягу сказано? Сначала накорми, напои, и только потом с расспросами приставай. Что у тебя случилось?

Бывший генерал-полковник, а теперь генерал-лейтенант Фролов, командующий Карельским фронтом, лично прибыл. Что за беда?

После сытного обеда любой человек не склонен к излишнему волнению. Да и моя реакция его успокоила, не только обед. Не дал ему рот раскрыть, пока в столовую не сводил. Он, конечно, по многим делам приехал, вопросы снабжения, то, сё… это понятно. Но что-то его серьёзно гложет. Пока он собирается с мыслями, позволяю себе закурить. Предварительно открыв маленькую форточку.

— Понимаете, Дмитрий Григорич, — медленно начинает разгоняться генерал, — мы скрытно наращиваем силы, но моя разведка доносит, что финны усиленно готовят мощную оборону.

— Какой глубины оборона?

— Если учитывать дальнобойную артиллерию, то до восьми километров.

— А если не учитывать?

— Километра полтора-два. Три линии.

Прикидываю своё, задумчиво пуская кольца в окно.

— Это хорошо…

На мои слова Фролов слегка цепенеет.

— Простите, Дмитрий Григорич, что же в этом хорошего? Финны знают, что мы ударим в этом месте, а вы сами говорите, что известное действие обрекает его на провал.

— Есть ещё один принцип, который главнее, — сажусь за стол. — Нет никаких абсолютно верных истин. Да, финны знают, что мы ударим по Медвежьегорску. А чего бы им не знать, если эту информацию я им сам слил?

Обожаю такие моменты. Полминуты с трудом удерживаюсь от смеха, глядя на ошеломлённого генерала. Нет, хохотнул всё-таки.

— Расчёт именно на это, — справляюсь с весельем и объясняю. — Пусть финны считают, что контролируют ситуацию. Они видят, что подходят подкрепления и вооружения, но единственное, что они не должны знать, это про появление БМ-13. Ты получил дивизион?

— За ним и приехал, в том числе.

— Вот и замечательно. Лично проконтролируешь маскировку при отправлении. И об остальном позаботишься. Если надо, держи их за сто-двести километров от линии фронта, а подведёшь только по сигналу. Хотя что-то я маханул с двумястами километров. Хватит пятьдесят-семьдесят. Чтобы ты за пару часов успел их подвести.

— Саша, организуй чайку, — выглядваю за дверь.

— А теперь, раз ты здесь, давай накидаем план действий, которые ты начнёшь по сигналу «Тайфун», — замечаю за собой новую страстишку: слабость к звучным названиям. — Сигнал получишь по радио в зашифрованном, естественно, виде.

— Я всё-таки не пойму, Дмитрий Григорич, — Фролов обхватывает обеими руками алюминиевую кружку с парящим чаем. — Атаковать укреплённые рубежи, мы непременно кровью умоемся.

— Не умоетесь, — после очередного глотка решаю, если не приоткрыть карты, то хотя бы придать уверенности. — Сейчас тяжёлые бомбардировщики отрабатывают точность бомбометания. Требование простое, чтобы из четырёх-пяти бомб хотя бы одна попадала в круг диаметром пятнадцать метров. После того, как авиаполк пешек обработает сотыми фабами передний край финнов, да после удара «катюшами», никаких укреплённых рубежей у финнов не останется. Твоей задачей, с которой ты можешь и не справится, будет догнать их. Улепётывать они будут шустро.

Далее приступаем к прорисовке подробного плана. Занимаемся этим до вечера, перед уходом Фролова я его утверждаю в штатном порядке.

9 января, пятница, время 09:25

Хельсинки, президентский дворец.

— Вы уверены, что русские ударят именно здесь? — Ристо Рюти сквозь очки смотрит на точку карты, в которую упёрся палец Маннергейма. Пресловутый Медвежьегорск.

— Ни на йоту не сомневаюсь. И наши немецкие друзья говорят то же самое. Стратегически очень правильный ход со стороны русских. Чувствуется стиль Павлова, он хочет рассечь наши силы надвое и уничтожить по отдельности.

— И у него это получится? — по интонации Рюти Маннергейм не понимает, чего в нём больше, опаски или насмешки над амбициозным русским маршалом.

— Вряд ли, — маршал решил опираться на вариант насмешки. — Наступление русских захлебнётся в собственной крови. Опыт прошлой войны позволяет нам прогнозировать именно такой исход. Стойкость финского солдата русским не по зубам.

— Павлова большие потери могут не остановить. По всему видать, он — решительный военачальник. Со своей стороны могу подтвердить, что в настоящий момент Москва сильно заинтересована в выводе нашей республики из войны. Тем самым она освободит большие силы, которые сможет отправить на запад.

— Если за месяц русские ничего существенного не добьются, Германия вынуждена будет нас поддержать.

— А если она рухнет в ближайшее время? — вопросительно блестят стёкла очков финского президента.

— Исключено. Разгромом Германией может руководить только Павлов. У русских больше нет военачальников подобного калибра. Уверен, что именно таков его план: разгромить нас и обезопасив север, сконцентрировать силы на Германии.

— Хорошо. Готовьте армию к упорной обороне.

10 января, суббота, время 11:10.

Полигон Ленинградского фронта к юго-западу от Ленинграда.

Избегался я совсем. Мотаюсь за сотни, а бывает и тысячи километров туда и сюда. Но вроде дело идёт. Проверяем ещё одну мою идею, слава ВКП(б) и одному из пророков его, товарищу Жданову. Который со слегка скептическим видом стоит рядом. Понятно, почему. Первые испытания вчера прошли неудачно. Отбомбиться пешке совсем не удалось. Приняли меры.

Испытание комплексное.

— Сейчас посмотрим, на что способны ваши ленинградские инженеры, — подначиваю Жданова. Заодно перевожу стрелки на случай неудачи.

— Хочешь сказать, что автор техзадания ни причём? — Жданов сходу раскалывает мой нехитрый манёвр.

— Так я же не учёный и не инженер, — пожимаю плечами. — Откуда мне знать, выполнима или не выполнима моя задумка. Они же сразу не сказали, что это невозможно.

— Часто заранее невозможно сказать… всё, давай поглядим!

На двоих у нас стереотруба и хороший бинокль, который мой и мало чем уступит по силе трубе. Выхожу на волю, в блиндаже окна нет.

Смотрю на небо. Летит родимый! Всё и без бинокля можно пока видеть. Раскрывается парашют. Это одна из задумок. Самолёт наводит бомбу на цель собственным полётом. На изрядной высоте. Как только оказывается точно над целью, скидывает бомбу, которая на парашюте опускается точно вниз. Ветром может отнести в сторону, значит, надо выбирать безветренную погоду или высчитывать поправку. Другая мера противодействия сносу — размер парашюта. Он очень маленький, только для того, чтобы погасить горизонтальную скорость.

Площадка для испытания достаточно велика. Там и сям раскидали останки всякой техники, иногда откровенный металлолом. Бомбам всё равно, что крушить, хоть исправное, хоть ломаное.

Парашют отцепляется и, быстро спутавшись в ком, по витиеватой траектории безуспешно пытается догнать свой бывший груз. Чёрная капля неудержимо несётся вниз. Попадёт или нет? Попала! Торжествующе ухмыляюсь, гляжу в бинокль. Остроглазый сержант-снайпер рядом и без бинокля видит главное.

Сильного взрыва нет, всего лишь слабая вспышка снизу. Корпус разваливается и вдруг с хлопком, который доносится до нас секунды через полторы, вспучивается белыми клубами тумана. Сквозь бело-голубую толщу проносятся огненные брызги, местами под наползающим облаком вспыхивает и разгорается земля. Зона поражения покрыта огнями, как прокажённый язвами.

Белые клубы добираются до одного металлического автомобильного остова. Тот вдруг вспыхивает и горит с раскидыванием искр, как бенгальский огонь. Вторая груда металлома не загорается.

— Ну-ка, сержант, пальни по тем железякам, — тычу пальцем.

— Зажигательным?

— Обычным. Не загорится, тогда зажигательным.

Раздаётся гулкий от близости выстрел. Есть! На второй куче железа вспыхивает и разгорается огненная точка.

— Вон что ты задумал… — Жданов тоже вышел из блиндажа. В месте падения бомбы полыхало и горело всё. Железо, прошлогодняя трава вместе с грунтом, голые прутья редких кустов.

— Что-то мне финнов даже жалко стало, — раздумчиво говорит Жданов. — Ты прямо зверь какой-то, Дмитрий Григорич. Как ты вообще до такого додумался?

То ли повинуясь незаметному жесту Жданова, то ли чувству субординации снайпер и остальная свита отходят подальше.

— Мне положено таким быть, Андрей Александрович. Маршал Павлов — цепной пёс Советского Союза. А чего супостатов-то жалеть? Чухонки ещё нарожают.

13 января, вторник, время 11:10.

Инженерно-аэродромный батальон, остров Коневец.

— Товарищ капитан, хватит, наверное, — раскрасневшийся сержант, не чурающийся работы вместе с рядовыми, — мороз бездельничать не позволяет, — обращается к комбату.

— Чем больше, тем лучше, — капитан кутается в тулуп.

— Товарищ капитан, весь снег в округе выгребли, не возить же его за километр! — и видя, что начальство колеблется, загоняет следующую серию аргументов. — Толщина льда и так была около метра. Щас со снежком, да покрытие, да водичкой прольём, везде больше метра будет. Опять же время, товарищ капитан!

— Хорошо! — капитан машет рукой. — Идите, погрейтесь, пообедайте. Пока машины снег прикатают.

Воодушевлённый завершением нудной работы по собиранию и разравниванию снега личный состав весело валит к большим палаткам, прячущимся от ветров за ледяными стенами.

Основная и завершающая работа начинается после обеда. Когда почти заканчивается короткий полярный день. Капитан тщательно выставляет уровни и натягивает с помощью пары сержантов тугую нить. Главное, не прогадать, слишком низко — срубать снег придётся, слишком высоко — подбрасывать лёд или подливать воды и ждать, когда замёрзнет.

Более или менее, осевой ряд выкладывается удачно. Дальше идёт легче, хотя в нескольких местах проявляются незаметные глазу низинки. Батальон работает весело и споро. Скоро будет ещё веселее, когда авиация появится. Топливо уже есть, боеприпасы поступают, зенитный дивизион окапывается на острове. Вернее, обледеняется.

15 января, четверг, время 09:30.

Небо над Ладогой, воздушный КП маршала Павлова.

День «икс» настал. По плану, жёсткость сроков которого у меня самого вызывала сомнения. Полагал, что в реальности придётся начинать дня на три позже. Но нет, всё начинаем вовремя. Как оно обычно бывает, не всё готово. 28-ая армия, её соединения, которые сейчас растянулись длинными колоннами на пути к острову Коневец, до сих пор не получили в полном объёме маскхалаты. Но масксети в наличии, танки выкрашены в пятнисто белый цвет(3).

Для прикрытия колонн и атаки на финские позиции сейчас на старте «Зяблики» — штурмовики «чайки» и «ишачки», «Куницы» — 256-ой истребительный авиаполк на новейших Яках, парни Рычагова. Ждут команды «Соболи» — бомбардировочный авиаполк СБ и «Грачи» — полк Пе-2.

Озеро под нами в предрассветных сумерках, но здесь наверху мы уже встретили рассвет.

Решили мы вопрос с перемещением танков. По всем нормам лёд метровой толщины выдерживает вес Т-34. Дистанцию только надо соблюдать. Танки едут без экипажей, без боезапаса и без топлива. Всё для того, чтобы максимально их облегчить. Четыре из пяти едут пассажирами, на огромных лыжах под гусеницами. Лыжи скреплены стальными дугами, чтобы не разъехались. Первый танк идёт своим ходом и волочёт за собой остальные четыре. Экипажи на машине следом. Максимальная скорость танка 54 км/ч, но я запретил развивать скорость более двадцати. Начало движения и конец с особой осторожностью. Дёргать и резко тормозитьИ на броне сидит дежурный наблюдатель, следит за тем, чтобы было всё в порядке. На каждом промежуточном посте остановка и проверка. Короче говоря, марш-бросок армейской части любого типа это непростая задача. Приравнивается к боевой с одним уточнением: потери не допустимы.

— «Грачи» докладывают о готовности одной эскадрильи, — сообщает связист.

Если «Грачи» готовы, то надо их отправлять. Особенность бомбовой нагрузки, нельзя задерживать.

— Сообщение «Грачам»: сигнал «Юг-1», — под обозначением «Юг» у нас ходит фронт на Карельском перешейке. Из всего фронта выделено два участка, которым сегодня сильно не повезёт. А не надо было так сильно укрепляться! А то и танки вкопали и дзотов понаставили.

Через сорок минут, после сообщения о том, что «Грач-1» задание выполнил, отдаю команду «Соболям».

— Сообщение «Соболям»: сигнал «Берег», — через четверть часа наблюдатель докладывает, что бомберы СБ поднялись в воздух. Отправляю на прикрытие эскадрилью «Куниц».

Вижу уже не по вспышкам, а по зареву, что «Грачи» отработали, как надо…

То же самое время.

КП 198-й мотодивизии.

— Ох, ты ж едрит твою… — заворачивает длинно и витиевато генерал-майор Черепанов, командарм-23.

Не выдерживавший напора любопытства комдив выбегает наружу и хватается за бинокль.

Для них обоих страшноватенькое зрелище льёт бальзам на душу. Это легко поймут те, кто видел, как жестоко избивают их злых обидчиков, которые неустанно и долго над ними измывались. Ленинградский и Карельский фронты состоят из войск, отступавших под натиском финнов, поддержанных германскими частями и их техникой. Оскорбительное бесславие бойцов, вынужденных отдавать родные земли иноземным врагам много горше подростковых обид.

Душа поёт и рвётся сам собой наружу безудержным потоком русский мат.

Оба командира впервые в жизни видят удар «катюш». Впервые слышат протяжный жуткий вой, впервые наблюдают, во что превращается оборона врага после их удара. А потом прилетают пешки.

С удивлением смотрит командарм и комдив на необычные бомбы. Они падают, но не взрываются, только клубится на месте падения голубоватый туман, а затем вдруг вспыхивает и горит. Горит всё, земля, обломки ракет, вкопанные в землю танки, кажется, даже камни. О кустах и деревьях и говорить нечего.

К командарму подбегает связист.

— Товарищ генерал, сообщение от маршала, — протягивает записку с короткой фразой.

«Ты там не заснул?», — читает генерал и хлопает себя по лбу.

— Владимир Викторович! — зовёт комдива Крюкова. — Гаубицы на прямую наводку! Быстро!

Ещё один совет маршала: на рубеж атаки танки вывозят 76-миллиметровые гаубицы. Танки идут дальше, к ним присоединяется пехота, пушки устанавливают на заранее подготовленные позиции.

Воздушный КП маршала Павлова.

Наблюдаю за участками «Юг-1» и «Юг-2». На первом Черепанов двинул войска в атаку. По первому впечатлению заметного сопротивления финнов не наблюдается. Первая линия обороны взломана. Снова заработали «катюши», превращая леса в сплошную зону пожара.

«Грачи» в это время уже летят на второй участок. Надо приступать к очередному этапу. «Соболя» тем временем отработали команду «Берег». Разбомблено финская часть побережья до острова Коневец. Не верю, что финны способны на отчаянную авантюру — удар по хвосту сил, идущих к острову, но бережёного ВКП(б) бережёт. Передовые части 69-ой мотодивизии уже на берегу. Некоторое время необходимо на перегруппировку, а затем они ударят в сторону Выборга. Карельская оперативная группа финских войск будет окружена. Уйти им будет некуда. 30-ый стрелковый корпус с приданными частями и при поддержке авиации запрёт их прочно.

— Вроде тут всё в порядке, — раздумываю вслух и кричу лётчикам. — Рулевой, давай на север, к Медвежьегорску.

Не захотел я разочаровывать финнов, с той стороны удар тоже наносится. Сейчас «Грачи» обрабатывают «синими» бомбами позиции Масельской группы финских войск. Попеременно с ударами «катюш». «Засевают» их и обычными бомбами. Вторую линию обороны и резервные силы. Никто не уйдёт обиженным.

С Фроловым мы продумали ещё одну хитрость. Финны будут ждать атаки после такой-то мощной артподготовки и бомбёжки. А её не будет. Примерно сутки не будет, только периодические бомбёжки и артобстрелы. Целые сутки. С разной интенсивностью, но целые сутки. С понятной целью — измотать физически и морально тех, кто умудриться остаться в живых.

О том, что у Фролова тоже всё хорошо, догадался, ещё не успев подлететь. Зарево далеко видно. Всё-таки долетел, посмотрел, не позавидовал финнам и полетел обратно. Отправил сообщение Фролову: «Не вижу причин менять план. Но такое право под твою ответственность у тебя есть».

В районе Лодейного поля, это между Ладожским и Онежским озером, наши войска тоже активизировались. Хотя задачи взламывать оборону и идти в наступление, у них нет. Туда по железке подошли два тяжёлых бронепоезда, «Марс» и «Сириус». И мои парни, Яков с Борисом там развлекаются. Заодно натаскивают своих курсантов.

Обедаем прямо в самолёте. Он до сих пор называется ТБ-7, хотя его давно надо пронумеровать восьмым, настолько он отличается от первоначальной версии. Хотя внешне никаких изменений не видно, кроме дополнительного 12,7-мм пулемёта на нижнюю переднюю полусферу. Из этого пулемёта можно и по наземным целям бить. С горизонтального полёта. И ещё фюзеляж шире почти на метр.

На посадку уходим в пятом часу дня. Меня удивила скорость, с которой 30-ый корпус совершил стокилометровый марш-бросок. Точно знаю, что машин у них не хватает даже для того, чтобы перевезти всех за четыре раза. К тому же они загружаются боеприпасами и продовольствием. Корпусу надо очень много. Не знаю, как комкор это сделал, но поощрение ему будет, соответствующую запись Саша в блокнот сделал.

16 января, пятница, время 11:30.

Хельсинки, президентский дворец.

В кабинете президента Ристо Рюти кроме него самого и маршала Маннергейма пара министров.

— Господин маршал, вы же говорили, что главный удар будет в сторону Медвежьегорска, — в голосе плохо скрываемое раздражение.

— Так оно и есть, — маршал мрачен. — Только они начали позже остальных.

В докладе, который он дал только что, упоминалось, что наступление русских началось в шесть утра. И первое, что сделали русские — окружили Медвежьегорск и взяли Повенец.

— Итак, — с молчаливого разрешения президента в разговор вступает министр иностранных дел Рольф Виттинг. Он глядит на Маннергейма сквозь очки, как через оптический прицел.

— Фронт рухнул на всём протяжении?

— Нет. Только на Карельском перешейке. Олонецкая группировка получила приказ отступить примерно на линию Гирвас — Лоймола (отдаётся почти всё пространство между Ладогой и Онегой, прим. автора). С целью уплотнить фронт и поддержать Масельскую группу.

— Не понял из вашего доклада, Карельская группа успела выйти из-под удара? — министр продолжает требовательно блестеть на маршала стёкляшками очков.

— Пробивается из окружения…

По дальнейшему разбору ситуации все присутствующие мрачнели всё больше. Даже если Карельская группа вырвется, раздавив заслон большевиков, сам Карельский перешеек придётся оставить. Учитывая господство в воздухе русской авиации, отступить без потерь финские части не смогут.

— Сделайте всё, маршал, чтобы Карельская группа вырвалась, — сухо приказывает президент. — Вы свободны.

Когда маршал уходит, президент переглядывается с премьером (Йохан Рангелл) и главным дипломатом.

— Что будем делать?

— Войну надо заканчивать, — поджимая губы, говорит премьер. — Экономика трещит по швам, военный призыв вызвал огромный дефицит рабочих рук. Если наши военные допустят большие потери, мы не скоро оправимся. Мы — маленькая страна.

Одновременно на всех набегает тень. В прошлый конфликт с Советами, несмотря на успешные действия финской армии, потеря пятидесяти тысяч человек ужасно сказалась на состоянии общества. До сих пор эти сведения для всех закрыты. Опубликованы приукрашенные данные о двадцати пяти тысячах убитых.

— Подготовить канал для контакта с Москвой? — после четвертьчасового обсуждения грустных дел предлагает Виттинг. — Через шведов? Нас это ни к чему не обяжет, а возможность будет.

— Делайте, господин министр, — с явным облегчением произносит президент.

17 января, суббота, время 09:45.

Штаб маршала Павлова под Волховым.

— Новое дело, — тру переносицу, — финны разбегаются, как тараканы…

— Сан Саныч, пусть твои ребята проводят их. Лёгкие бомбардировщики и штурмовики. «Соболи» и «Зяблики». Бомбы пусть несут такие, чтобы лёд проламывать.

Генерал-лейтенант авиации Новиков(4) уносится из кабинета на узел связи.

Там, где Финский залив переходит в совсем маленький Выборгский, есть длинная коса в сторону финского берега. Вот по замёрзшему заливу финны и улепётывают. Там с противоположного берега встречная коса. Проливчик, судя по карте, не больше пяти километров. Для хорошего лыжника, — а финны все хорошие лыжники, — полчаса ходу.

Севернее, по суше, они пройти не могут, дорога на Выборг блокирована 30-ым корпусом. Силы финской группировки таковы, что при обычных обстоятельствах они бы раздавили мой корпус, максимум, за сутки. При десятикратном-то перевесе. Только не при нашем господстве в воздухе. Плюс там танковая группа из Т-34, против которых у них практически никаких аргументов. Жалко, что «катюш» у корпуса нет. На всех просто не хватило.

На всех не хватило, поэтому один узел обороны финны смяли. Растоптали один полк и пробили себе путь отступления. Восстанавливать заслон комкору я запретил. Приказал выдвинуть наблюдательные посты и обстреливать отступающих из гаубиц и миномётов. Не собираюсь скармливать финнам свои войска по частям. Снова «закрыл» крышку окружения с помощью местных особенностей и авиации. Там наискосок идёт длинная цепочка озёр под общим названием Вуокси. Настолько длинная, что можно было назвать рекой. Но, видимо, вода стоячая.

Вот по этому длиннейшему озеру и прошлись мои бомбардировщики, вскрыв лёд. Комкор-30 быстро перенял мою тактику и построил оборону с опорой на озёра. Сапёры ему в помощь. Танки уже точно не пройдут, наплыв пехоты легко отразить пулемётами, а пушки для подавления наших огневых точек ещё подвезти надо. Под постоянными бомбёжками.

Что-то у финнов получается. Объективно говоря, чухонцы проявляют массовый героизм, который им не поможет. Постараюсь уж обеспечить бесполезность стойкости и храбрости финских солдат.

Такое положение дел мне чрезвычайно нравится. Пусть лучше враг проявляет чудеса героизма, выпутываясь из безнадёжной ситуации, чем мои армии.

— Ты, кстати, в 30-ый корпус сапёров-инструкторов отправил?

— А как же, Дмитрий Григорич? — генерал Богданов смотрит с лёгкой укоризной. Ну да, вспоминаю. Он 28-ую армию сразу в оборот взял, они ещё прибыть не успели. В те дни редко его видел.

— Товарищ маршал, вас по ВЧ, — в кабинет заглядывает Саша. — Ленинград.

Иду. На том конце провода — Жданов. Время такое: Ленинград это Жданов, Жданов это Ленинград.

— Дмитрий Григорич, донеслись слухи, что вы уже под Выборгом? — по голосу чувствуется, что Жданов довольно улыбается.

— Не совсем так, Андрей Александрович. Под Выборгом мой корпус стоит, но территория не взята, это я колечко на финнов накинул.

— Да-да, знаю… я чего звоню-то? Вам ничего не нужно?

— Прямо не знаю, что сказать. «Катюши» нужны… были, но, боюсь, финны вас опередят. Сдадутся до их прихода. Ещё очень жалею, что зажигательных бомб почти нет.

— Так давайте, я поищу? А зачем они вам?

— Если Карельская финская группировка не сдастся, сожгу их всех к чёртовой матери вместе с лесами!

В ответ Жданов долго молчит, видимо, потрясённый моей жестокостью. Собственно, я их и так жгу, но локально, теми самыми кислородными бомбами. Неожиданное военное применение сосудов Дьюара.

— По моим расчётам они уже должны сдаться, — раз Жданов молчит, то я что-нибудь скажу. — Только я думал, у них три линии обороны, как обычно мы делаем. Оказалось, пять. Но всё равно, к завтрашнему полудню двадцать восьмая армия выйдет на соединение со своим 30-ым корпусом. И финнам станет совсем кисло.

Кисло финнам станет, потому что мы окончательно возьмём под контроль железную дорогу Ленинград — Кексгольм. И сразу загоним туда тяжёлые бронепоезда. С учётом того, что остатки авиации финны в воздух поднимать не рискуют, им сразу придётся отодвинуться от железки на пятнадцать километров. Плюс появится мощная линия снабжения 30-го корпуса. По ладожскому льду хорошо, но по железке намного лучше.

— Сжечь их, выходит, хотите? — наконец оживает Жданов. — А вам их не жалко?

— Леса-то? Жалко, конечно! Но ничего, новые вырастут.

Через паузу, — прямо вижу его ошалелое лицо, — с удовольствием слышу смешок.

— Кхы-кхы… хорошо, Дмитрий Григорич, я поищу вам зажигательные бомбы.

— Только сразу не отсылайте. Финны в любой момент могут капитулировать. Тогда их надо будет на Западный фронт отправить.

Прощаемся. Во время короткого пути в свой кабинет приходит в голову одна мысль. Это Арсеньевич подсказывает. Воинственный дух народа ломается во время децимации. Не зря эту жестокую процедуру применяли в древние времена. Когда у любого народа погибает каждый десятый, он теряет способность к сопротивлению. В реальной истории Советский Союз и Германия устроили друг другу взаимную децимацию. Но СССР победил, а Германия проиграла, и это оставило глубокий след в душе немецкого народа. Даже спустя много поколений они не решатся на новую войну с русскими.

То же самое надо сделать с Финляндией. Если финны не потеряют каждого десятого, они со временем могут оправиться и снова начать задираться. Так что моя задача — уничтожить триста пятьдесят тысяч финских солдат. Не меньше. Исходя из того, что население Финляндии три миллиона семьсот тысяч. Лишь бы они не сдавались хотя бы недельку. И, между прочим, приговорённое мной к уничтожению количество финских военных это процентов девяносто от численности финской армии.

— Дай команду особым отделам фронтов, — говорю Богданову, который у меня роль начальника штаба исполняет. — Пусть уничтожают обнаруженную агентуру абвера. Они нам больше не нужны.

17 января, суббота, время 13:50.

Небо над Выборгским заливом.

Василий Сталин.

— Володь, поучаствуем в веселье?

Внизу, по льду Выборгского залива бегут на лыжах финские солдаты. В обход гигантской полыньи, заполненной ледяным крошевом, перерезавшей самый короткий путь до финского берега. За ними гоняются чайки, расстреливая их на бреющем полёте.

— У нас другая задача, Вась, — старший отказывает сходу. — И как-то душа не лежит… они ж ничего нам сделать не могут.

Прав он, конечно. Но с другой-то стороны, они вооружены и не сдаются. Говорю об этом Володе.

— А кому они сдадутся? Нам что ли?

Ладно. Не очень-то и хотелось. А там что?

— Володя, смотри на косе. Это не зенитки? Точно, они!

Тут он не возражает. Заходим на цель. Зенитки палят в юго-западном направлении, в сторону чаек. Мы заходим с востока. Распределяем сектора. Открываю огонь метров с четырёхсот. Есть! Железные пулемётно-пушечные струи хлещут по зенитке, сметая расчёт. Вижу что попал в пушку по искрам и вздрагиванию. Вывод орудия из строя — самый лучший результат. Для уверенности делаем ещё заход.

Анохин делает запрос на смену. Нам надо перезарядиться, половина боезапаса для наших пушек израсходована. Продолжаем кружить над подконтрольной территорией. Осуществляем объявленную маршалом тактику тотального воздушного террора. Наша главная задача, охота за мессерами, давно не возникает. Третий день они даже на горизонте не показываются. Кончились, что ли? Прибывшему от Рычагова авиаполку совсем делать нечего стало. Кому повезло, ещё по одному-два самолёта сбили. Кому не повезло, остались несолоно хлебавши. Мне жаловаться не на что, четыре самолёта на свой счёт записал. Из них, правда, только один мессер, ещё одному удалось уйти.

18 января, воскресенье, время 18:35

Хельсинки, генштаб финской армии.

Маршал Маннергейм.

Только что закончилось совещание. Не то страшно, что положение тяжёлое, — о, господи, накажи этого большевисткого дьявола Павлова! — а то, что в результате многочасового совещания никакого удовлетворительного выхода найдено не было. В шахматах, древней и мудрой игре, такое положение называется цугцвангом.

Маннергейм трёт переносицу, начинает болеть голова. Это не мигрень, это безысходность.

Сбить в целом небольшой заслон у Выборга не получилось. На попытку атаковать русские отвечали танковой контратакой при мощной поддержке артиллерией. Снарядов явно не экономили. Результатом нескольких попыток стало то, что русские немного продвинулись вперёд и выстроили дополнительные заслоны. С каким-то хитрым минированием. Раньше он думал, что такое невозможно при мощном снежном покрове. Одно дело наступить ногой на пехотную мину в грунте, совсем другое — пробежать над ней на лыжах. А если по насту, то совсем никакой опасности.

Решение отвести Олонецкую группировку правильное, вот только русским удалось обнулить эту правильность. Оторваться войскам от них не удалось и теперь объединённая Олонецко-Масельская группа противостоит объединенным же русским армиям, которые с юга и востока взяли войска в клещи. Очень невыгодная конфигурация получилась.

Чем больше думает маршал о судьбе Карельской группы, тем больше головная боль. Вырваться ей никак не удастся. Маршал окончательно приходит к выводу, что она обречена. Есть только одна возможность!

Маннергейм быстро накидывает на лист бумаги приказ и отдаёт дежурному офицеру с пометкой «срочно». Но это не всё. Маршал снимает трубку телефона и просит президентский дворец. Поздно уже, но в такое время правительство работает круглые сутки. И даже ночью есть дежурные чиновники.

19 января, понедельник, время 10:10.

Москва, Кремль, кабинет Сталина.

— Сообщение из МИДа, товарищ Сталин, — в дверь заглядывает Поскрёбышев и после кивка вождя входит.

— Вот, товарищ Сталин, — секретарь кладёт полоску бумаги с текстом.

Сталин с лёгким интересом читает и хмыкает.

— Пригласить товарища Молотова?

— Я сам ему позвоню, — Сталин отодвигает бумажку и принимается набивать трубку. А то позавтракал, а курить не курил ещё. Медики жёстко запретили курить до завтрака, приходится подчиняться.

— Товарищ Молотов? Здравствуй, дорогой. Говоришь, финны запросили переговоры через шведское посольство? Это хорошо.

Некоторое время Сталин слушает своего наркома.

— Товарищ Павлов меня очень просил, чтобы мы не торопились идти на переговоры с Финляндией. Но и отказывать не красиво. Сделаем так, товарищ Молотов. Выразите интерес к мероприятию, но сильно не торопитесь. Пожелание нашего товарища, маршала Павлова, для нас всё-таки важнее желания финского правительства. Думаю, что если переговоры начнутся через два, нет, через три дня, будет в самый раз.

— Товарищ Поскрёбышев, немедленно сообщите маршалу Павлову: финскую делегацию мы примем через три дня, — говорит Сталин по внутренней связи.

19 января, понедельник, время 11:40.

Штаб маршала Павлова под Волховым.

— Этот приказ даже шифровкой передавать не хочу, — с порога обращаюсь к Новикову, который только что прилетел на своём Яке. Хвалит, кстати, машину.

Генерал-лейтенант садится, адъютант подсовывает ему кружку горячего чая. Традиция у нас такая сложилась, на севере, тем более зимой, тепло ценится в любом виде.

— Задача такая: использовать все запасы бомб за трое суток, считая сегодняшние. Конечно, это не значит разбрасывать их без всякой пользы. Бомбите дороги, известные военные объекты, оборонительные укрепления, подозрительные места.

— А что случилось? — Новиков прихлёбывает чай.

— Финны запросили у нашего правительства переговоров, — говорю честно и прямо, — но это пока секрет. Пока суть да дело, у нас есть немного времени, чтобы нанести им максимальный урон.

— Зачем вам это, Дмитрий Григорич? — нейтрально интересуется главлётчик. — Нам ведь важно быстрее с ними закончить, чтобы на немцах сосредоточиться. А уж какой там урон случится, не так уж важно.

— Есть такая жестокая необходимость. Чем дороже Финляндия заплатит за войну с нами, тем дольше не будет помышлять о новой.

Немного подумав, вздыхаю.

— Жалко зажигательных бомб мне Жданов не успеет отправить…

Новиков глядит на меня слегка очумело. Помалкивающий рядышком Богданов сдерживает смех.

Шефу Карельских ВВС приходится всё-таки слать шифрограмму. Уж больно далеко ему лететь.

А лес всё-таки пожгу. Южнее 30-го корпуса. Наверняка они там скопились. Нет зажигательных бомб, зато есть кислородные…

Примечания.

1) 94 км от Кареджской косы до острова Коневец. По прямой.

2) Честно говоря, не знаю на самом деле, утянут ли три Яка двадцатитонную цистерну. Но не вижу ничего невозможного, если дорога — ровный чистый лёд.

3) Удар со стороны о. Коневец поручено осуществить 28-ой армии, конкретно 30-ому СК и 69 мотодивизии, плюс отдельный артполк и зенитный дивизион.

4) Новиков Александр Александрович, генерал-лейтенант авиации, командующий ВВС Ленинградского фронта. Реальная личность.

Окончание главы 18.

Глава 19

Польша для поляков

25 января, воскресенье, время 19:40.

Подмосковье, «Ближняя» дача Сталина (Кунцево).

— Вы — молодец, товарищ Павлов, — Сталин мерно шагает по дорожке между деревьев и кустов, я рядом. — Обещали за месяц разобраться с Финляндией и виполнили своё обещание.

— Не только моя заслуга, товарищ Сталин. Все постарались. От рядовых до генералов. Всем надо сказать спасибо.

— Скажем, товарищ Павлов, скажем… а кому ещё сказать? Кроме вас? Кто вам помог больше всех?

— Наверное… товарищ Жданов. Пожалуй, его помощь была самой ценной.

Ещё в Кремле Сталин предложил мне ещё одну звёздочку Героя. Не удержался от скептического хмыканья. На что мне третья? Лучше я её за взятие Берлина получу. Мой скепсис породил замешательство.

— Надо бы вводить новые ордена, товарищ Сталин. Например, исключительно для военачальников. Орден Победы, например, — это мне мой подселенец подсказал. До сих пор от него бывает польза, — какой-нибудь орден Суворова, Кутузова. Нахимова для флотских. Для среднего командирского звена и рядовых тоже что-нибудь.

— Ми подумаем, товарищ Павлов.

А потом на дачу пригласил. Вот, кстати говоря, тоже вид поощрения. Понимает он это или нет? Спрашивать уж не стал. Поужинали мы славно, в присутствии Маленкова, Микояна, Власика и Кагановича. Берию, помня о наших контрах, приглашать не стал. Поделикатничал. Хотя так-то Лаврентий Палыч буквально прописался в Кунцево.

Особенно мне осетр понравился. И грузинские вина выше всяких похвал.

— Как там мой Василий?

По тону чувствую, что знает про него всё, что можно, но хочет услышать и от меня.

— Семнадцать сбитых самолётов, насколько знаю. Смело можно Героя давать.

— Почему «насколько знаю»? Не уверены?

— Последние несколько суток бардак сплошной творился на северных фронтах. Из-за неожиданной капитуляции. Мой штаб снимается, всё кувырком. А Вася парень шустрый, мог под шумок ещё один-другой самолёт сбить.

Сталин некоторое время молчит. Видимо, неторопливо усваивает замечательные новости о сыне. Мы доходим до поворота аллейки, к которой подступают охранные ряды могучих деревьев, обряженные в маскхалаты снежного покрова.

— Но я бы Героя ему дал совсем не за это, — решаю потоптаться на приятной для вождя теме. Ему в радость, а мне не жалко.

— Намного больше пользы от его работы инструктором. Он — опытный лётчик, его смело можно назвать асом. Огромный авторитет среди авиационной молодёжи, и не из-за фамилии. Не только из-за фамилии. Если с десяток им обученных лётчиков получат Героя, то вот это и будет его самым главным подвигом. Надо, кстати, посмотреть, каких успехов достигли его подопечные.

— Ви абсолютно правы, товарищ Павлов, — кивает вождь, с трудом удерживаясь от довольной улыбки. Акцент на этот раз пробивается явно не от злости.

— Единственная сложность в его возрасте. Молодой, всё время в жаркий бой лезет. Трудно удержать.

— Его полк на запад перебрасывается. Там для него будет опасно?

— Намного опаснее, чем раньше. Он единственный, кто на аэрокобре летает. За ним немцы буквально охоту устроят. Поэтому, пока хотя бы пары эскадрилей из таких самолётов не будет, выпускать его в небо не собираюсь. Предупрежу Копца.

Вождь снова кивает. И снова размещает мои слова где-то в своей картине мира.

— Жалко, что финны такие хитрые, куда там евреям, — жалуюсь на жизнь, как бы в пространство. — Как только поняли, что жареным запахло, сразу лапки кверху.

Вздыхаю. Сталин хлопает меня по плечу, смеётся.

— А чего вы хотели, товарищ Павлов? Ха-ха-ха!

— Я хотел, чтобы они ещё посопротивлялись. Хотя бы с недельку. Тогда мы бы уничтожили всю Карельскую группировку, а это две трети финской армии. Четверть миллиона человек.

— Какой ви кровожадный, товарищ Павлов! Вам мало финских потерь в сто десять тысяч?

— Вся армия триста пятьдесят тысяч. Абсолютная гарантия состоит в полном отсутствии армии у потенциального противника.

Из всех финских потерь мои — восемьдесят две тысячи. Плюс четырнадцать тысяч пленных. При моих скромных пяти с половиной санитарных потерь. Самые тяжёлые удары пришлись по самой многочисленной Карельской группировке. Там я ещё успел порезвиться. Остальные тридцать тысяч примерно, финны потеряли при наступлении летом. Для них это много. Наверное, поэтому они притормозили. Моё вмешательство увеличило финскую смертность почти до трёх процентов от всего населения. Это очень чувствительно, очень.

Не передать, как мы суетились последние три дня. Словно приговорённые к смерти. Непрерывные бомбёжки, артобстрелы, танковые прорывы. Хоть и знали заранее, но всё равно тяжело было останавливаться на полном скаку. Пришлось, когда финны повсеместно стали белые флаги выбрасывать.

Их отпустили на родину. По договорённости в высших сферах. Тех, кого успели пленить до капитуляции, не отдали. Пусть сначала поработают. В нашем народном хозяйстве рабочие руки очень нужны.

Финны уходили домой только со стрелковым оружием. Без боеприпасов. Миномёты, пушки, танки, всё тяжёлое вооружение и техника оставили у нас. Небольшую часть трофеев передам северным фронтам. Для обучения, а позже в музеи. Остальное — на запад. Двести танков и три тысячи пушек там лишними не будут.

Ещё выцыганили у финнов три десятка самолётов. Мессеры в основном. Не так уж они нам и нужны, но чем больше зубов вырвем, тем лучше.

— А ваш сын как, товарищ Павлов? — вождь делает ответный жест в дружеском стиле. Пожалуй, стоит расценить как ещё одну форму поощрения. Приближение к первому лицу даже на сантиметр, за такое многие душу дьяволу заложат.

— Поскромнее, чем Василий, но он и не на переднем краю воюет, — опять скрытый комплимент сталинскому чаду. — Орден Красной Звезды я ему, пожалуй, выпишу. Он его точно заслужил…

21 января, среда, время 14:40.

Карельский перешеек, позиции 23-й армии.

Борис.

— Прекратить огонь! — нахально командую комбатами миномётных батарей. Их у меня четыре. По две на каждую сторону дороги.

Яшка страхует продвижение ударной группы сзади. Мы действуем по рецепту вермахта. На чужую, то есть, нашу, но оккупированную территорию вторгается танковая ударная группа. Фирменная фишка финнов — тотальный снайперизм. Выдвигается небольшая группа в три-четыре человека, занимает позиции и ждёт нашу колонну. Выбрав удобный момент, производят несколько снайперских выстрелов, могут обстрелять из пулемёта, тут же отходят. Отходят, но не уходят. Перемещаются дальше по ходу движения.

Мой отец в Белоруссии и не только там применял такую же тактику. Единственно, он пулемётиками не обходился. Так что знакомо всё.

Если мы обучились этой тактике, то кто нам помешает разработать контртактику? От отца наслушался, насколько важно господство в воздухе. Сейчас на своей шкуре мы все чувствуем важность этого фактора.

Кидаю взгляд на небо перед тем, как дать батареям новые вводные. Над нами кружит два СБ. Дают координаты Яшке, ещё и сами могут отбомбиться.

Переместить миномётный огонь так, чтобы зона поражения вплотную примыкала к предыдущей, практически невозможно. Но очень надо формировать по флангам движения колонны «санитарные» полосы. Честно говоря, вчера при прорабатывании плана продвижения, встал в тупик. Спасибо Яшке, выручил.

— Вы сами себе трудности создаёте, — насмешливо скривил губы. — Надо сделать так…

Когда объяснил, сразу показалось всё простым и очевидным. Батарею надо ставить параллельно вектору движения, за ней следующую. Таким же образом, в линию параллельно движению. После нескольких залпов второй батарее меняется прицел не на следующую зону поражения, а на один шаг дальше, за зоной поражения первой батареи. То есть, шаг для каждой батареи увеличивается, что снимает проблему прицеливания. Зоны поражения идут штрихами, но при совмещении двух штриховых линий можно добиться сплошной линии.

За командой прекратить огонь следует двойное продвижение. В леса по бокам дороги входят лыжные батальоны, продвигается и колонна до «нетронутого» участка. Время от времени по придорожным кустам лупят танковые пулемёты. Мы не оставляем возможным засадам ни одного шанса. И двигаемся достаточно быстро. Рассекаем Карельскую группировку на две части.

Настоящий ужас начинается ближе к ночи, здесь зимняя ночь наступает очень быстро. Когда мы наткнулись на крупную группу войск и мой отец поднял в воздух большую авиацию.

— … — потрясённый Яшка бормочет что-то похожее на «эйзе тахат». Еврейский мат?

Я-то даже материться не могу, внутри будто застыло всё. Словно те кислородные бомбы, упавшие в паре километров от нас, и меня примораживают.

Зона сплошных пожаров это жутко. Финны думали, что удары «катюшами» — самый страшный привет от русских. Как оказалось, всего лишь цветочки. Лес, родной дом для финнов, их укрытие и грозный помощник в войне, вдруг становится огненной ловушкой.

25 января, воскресенье, время 20:05.

Подмосковье, «Ближняя» дача Сталина (Кунцево).

— Может, ещё прогуляемся? — предлагаю Сталину, когда он поворачивает к крыльцу. Соглашается.

— Пять минут можно… война заканчивается, товарищ Павлов.

— Да, Иосиф Виссарионович. Война заканчивается и наши дети живы, — не только про наших с ним говорю, вообще, об очень многих молодых людях, оставшихся в живых. В отличие от другого варианта, когда почти целиком погибло поколение двадцатых.

— Наши дети живы, — задумчиво повторяет Сталин. Яков в этой реальности получил тяжёлое ранение в начале войны и был комиссован.

— Надо думать, что делать дальше. Для этого вас и пригласил.

Дойдя до леса в очередной раз, разворачиваемся обратно.

— Чем бы хотели заняться после войны, товарищ Павлов?

— Белоруссией, Иосиф Виссарионович, — разок позволил себя так называть, я и продолжу. — Вопросы трофеев, контрибуций и репараций многие понимают слишком приземлённо. Генеральная линия должна быть другой. Белоруссию хочу сделать в этом деле застрельщиком. Географически удобнее.

— И какой же? — глаза вождя вспыхивают неподдельным интересом.

— Надо снять с Германии, Австрии, Чехословакии современные технологии. По всем отраслям. У них очень высокая промышленная культура, хорошие инженерные школы. Не только в производстве оружия. Продублировать или даже вывезти какие-то заводы достаточно просто. Индустриальную культуру, которой в Европе уже лет сто, перенять намного сложнее. Создать инженерные школы тоже непросто. Вот я и хочу этим заняться. Это должно стать нашим главным трофеем.

— А кто займётся армией? Кто будет наркомом обороны?

— О-о-о, товарищ Сталин, — перехожу на официальное обращение, мы заходим в дом, — таких генералов у нас сейчас вагон и маленькая тележка. Выбирай — не хочу.

— И кто же это? — мы уже раздеваемся в большой прихожей.

— Никитин, Анисимов, Рокоссовский, Конев, Василевский, Ватутин…

— Жукова в этом списке нет? — хитренько улыбается Сталин. Мы уже в общей комнате и остальные гости к нам прислушиваются.

— Жуков, Кузнецов Фёдор Исидорович, мой Кузнецов, Коробков на подходе. Им ещё опыта набраться надо. Но самой лучшей кандидатурой для мирного времени будет Богданов. Он у меня главный специалист по обучению войск и приведению их в боевую готовность. Как раз то, что нужно.

Все внимательно слушают, Сталин кивает, хотя соглашаться не спешит. Пусть думает. Мне тоже нужно подумать о своём выездном мобильном штабе. Чтобы мог приехать на любой фронт со своими людьми и моментально включиться в работу. По всем направлениям. Мне специалистов по двум ключевым областям не хватает, разведка с авиасоставляющей и контрразведка.

Но собрал нас Сталин вот для чего. Как в детском стишке: мы делили апельсин, много нас, а он один. По вводному слову Сталина понимаю, что речь пойдёт о послевоенном устройстве Европы и нашему месту в нём.

— Давайте вместе подумаем, товарищи.

— Коммунистов надо к власти приводить, — без разбега бухает Каганович. Микоян одобрительно улыбается.

— Если они там есть, коммунисты… — отзываюсь скептически.

— Считаете, что нет, товарищ Павлов? — Сталин смотрит с некоей строгостью во взоре.

— Не знаю. В Польше их как-то не чувствуется. В Чехословакии тоже, — ощущая на себе требовательные взгляды, поясняю. — Если бы существовали коммунистические организации, в подполье разумеется, то мы бы видели акты саботажа, диверсии и так далее. Ни про что такое не слышал ни разу. Если нет действий, значит и действовать некому.

— Гейдрих был убит в Чехословакии, — замечает Власик.

— Кем он был убит? — скептически хмыкаю. — Английской резидентурой. Да, это были чехи, но не коммунисты.

— Значит, создадим компартии на местах, — настаивает Каганович.

— Легко и просто, — так же легко соглашаюсь, — только это будут опереточные партии, не настоящие.

— Пачиму вы так говорите? — вмешивается посмурневший Сталин.

— Возьмём нашу партию, товарищ Сталин. Сначала мы боролись с царизмом, свергли Временное правительство, взяли власть, отстояли её в гражданской войне, построили Советское государство. Всё сами, понимаете? А с этими что? Мы освободим их, наведём порядок и преподнесём им всё на блюдечке. И кто они после этого будут? Соратники? Нет. Они станут иждивенцами и нахлебниками. И ценить то, что им досталось даром, не будут.

— И что вы предлагаете, товарищ маршал? — Каганович, кажется, обиделся.

— Предлагаю пока решить, что и как мы забираем под себя. Какие страны…

Долго мы всё обсуждали. Примерно до двух часов ночи. Каждый продвигал своё. Я продвигал идею опоры на Германию. Во-первых, там была сильная коммунистическая партия. Сейчас от неё мало что осталось, но по крохам можно что-то собрать. Добавить пропаганду и дисциплинированная нация дружно повернёт от нацизма к коммунизму.

— Во-вторых, товарищи, Восточная Европа часто и подолгу лежала под немцами. В течение нескольких столетий. У них национальное самосознание сформировано на рефлексе подчинения немцам. Австрия — те же немцы. Чехословакия, Венгрия, Румыния, Словения, Хорватия привыкли считать немцев народом высшего сорта. Для них немецкий нацизм… короче, в этих странах он никакого удивления не вызвал. Всё давно знакомо.

— Не соглашусь с вами, товарищ Павлов, — Микоян вступает в спор. Сталин пока помалкивает, принимается набивать свою любимую трубку.

— Всем народам свойственно стремление к свободе… — Анастас закусывает идеологические удила.

— Только некоторые народы понимают это, как свободу лизать сапоги иноземным господам, — нагло ухмыляюсь, и Анастас Иванович резко сдувается. Глядит в сторону Сталина, ища поддержки, но вождь невозмутим.

Идеологические споры дело бестолковое. Давно это понял. По итогу так и решили, что надо создавать коммунистические партии на местах. С одной стороны, резон есть. Нам нужна политическая опора. А другая сторона проявится, когда и если СССР ослабеет. Живо на запад метнутся. Пражская весна, все дела…

— За сколько ви захватите Германию, товарищ Павлов? — это был последний вопрос, после которого споры затихли.

— Месяца за два, товарищ Сталин. При неблагоприятных факторах или серьёзных ошибках командования за три. Хотя нет, что я говорю… один неблагоприятный фактор точно будет. Весенняя распутица. Так что войну закончим где-то в мае. Если не будем идти дальше. Во Францию и прочие Бельгии.

27 января, вторник, время 08:30.

Минск, штаб Западного фронта.

— Ещё и Блохина забрать хочешь⁈ — возмущённо почти кричит Климовских.

— А что, у него заместителя нет? — ответствую хладнокровно. — Будешь вякать, я тебя самого заберу. Слушай!

Приходит в голову идея.

— Как думаешь, на моё место твоим начальником кого лучше всего поставить?

Моего начштаба так просто с панталыку не сбить, но на пару секунд смог это сделать. Уходит в глубокие размышления. Сразу видно, ни разу эту тему не обмозговывал.

— Анисимов? — в голосе почти уверенность.

Хороший, кстати, вариант. Он ведь от нас, штаба фронта, в полевые командиры ушёл. В штабной работе понимает, со всеми знаком, притираться не надо. Никитин, пожалуй, менее предпочтительный вариант. Ему надо находить общий язык со всеми, выяснять их возможности.

Но Климовских упускает ещё один вариант.

— Владимир Ефимович, есть ещё одна кандидатура. Пожалуй, наилучшая, — и делаю мхатовскую паузу. Наслаждаюсь видом кипучей работы мысли, отражающейся в глазах начштаба. Дождавшись, когда он в знак капитуляции перед неразрешимостью загадки поднимает ладони вверх, изрекаю короткое слово:

— Ты.

Да, это самый лучший вариант, тем более он уже и.о. командующего фронтом. И судя по докладу о последних движениях моих, то есть, уже его армий, он — толковый комфронта.

Голубев непринуждённо взял Варшаву в полукольцо. Учитывая, что подъездные пути с запада под непрерывными ударами авиации, польская столица фактически в блокаде.

Курляндский котёл сузился до одной Риги. То есть, немцев загнали в маленькую лузу. Количество эвакуированных войск не превышает двухсот тысяч. Численность остатков немецкой группировки не превышает трёхсот тысяч по оценке штаба фронта. Спрашивается, куда делись остальные, когда заявленные немецкие потери, включая пленных, около ста пятидесяти тысяч? А их, с учётом присоединившихся корпусов Гудериана и Гота должно быть около миллиона. Ну, пусть девятьсот тысяч. Где ещё четверть миллиона солдат? Испарились?

Именно так. Испарились. Мы осторожные сводки подаём, реально немецкие потери выше. Результаты бомбёжек учитываем только материальные, то, что с воздуха видно. Северо-западный фронт тоже без дела не сидит и какой-то урон наносит.

Но есть ещё один фактор, который слишком хорошо известен любому военачальнику, которому приходилось отступать. Со мной хоть и не случалось такого, но насмотрелся. И с результатами знаком. При отступлении, даже при отсутствии тяжёлых боёв и бомбёжек, личный состав подтаивает, как весенний лёд. За счёт болезней, случайно отставших, целенаправленно дезертировавших, травмированных. Даже в мирное время во время учений, которые по большей части состоят из марш-бросков, передислокаций и прочего, допускается уровень санитарных потерь в два процента от всего личного состава.

Урон наносят и частые бомбёжки. На данный момент у фон Лееба авиации фактически нет. В этом регионе наше господство в воздухе бесспорно.

— В принципе, понятно. Но Анисимову и Кузнецову надо поднапрячься и ускориться. Всегда против спешки, но фактор времени диктует. Слишком много сил фон Лееб сковывает. Передам им приказ: взять Ригу в максимально короткий срок. Как дела у Рокоссовского?

Климовских нет необходимости отвлекаться на записи. У меня собственный помощник есть, который записывает проект приказа. Богданов рядом, он выполняет функции моего летучего штаба.

— Видите ли, Дмитрий Григорич, — что-то он мяться начинает. — Рокоссовский не стал выдвигаться в сторону Кишинёва, чтобы отрезать путь отступления фон Рунштедту. Посчитал это неправильным решением…

— Ну-ну! — требую подробностей. — Не мямли, ты генерал или кто?

— Повлиять в ваше отсутствие не мог. Формально он мне не подчиняется. Украинский фронт не стал вставать на пути Рунштедта, вернее встал, но не на Украине.

Жду, чуть склонив голову. Родит или нет?

— Рокоссовский вторгся в Венгрию и прошёл её почти насквозь.

Хм-м, что-то такое слышал из новостей, но мне не до того тогда было. По карте видно, что Рокки пересёк Венгрию как бы по диагонали.

— Ну, и замечательно. У него был приказ отсечь фон Рунштедта от Германии. Он почти выполнил этот приказ.

Немцам придётся возвращаться через недружественную Югославию, да под угрозой флангового удара со стороны Рокоссовского, да имея на хвосте злого от постоянных неудач Жукова. Внимательно смотрю на карту.

— Придвинь 4-ую армию к нему поближе. Надо поддержать его.

Вытащил свой блокнот. У меня там записаны отдельные корпуса и дивизии, намеченные на вывод из состава Ленинградского и Карельского фронтов. Северный фланг Карельского фронта пока трогать нельзя, они Норвегией занимаются. Остальных можно пощипать. И сотню трофейных танков ему отправлю. Другую сотню — Никитину, на него у меня особые планы.

Делаю запись напротив выбранного корпуса, показываю Богданову.

— Этот корпус — Рокоссовскому.

Тот с сомнением глядит на карту.

— Может целиком 28-ую армию ему отправим? Чего мелочиться.

— Слишком жирно будет, — отвечаю, чуть подумав. — Не Рокоссовскому, а фон Рунштедту. Там Жуков на хвосте висит, Приморская группировка без дела остаётся, у самого Рокоссовского сил достаточно. Не такая уж важная птица это Рунштедт, чтобы столько внимания ему оказывать.

4-ой армии нужно будет зайти в Словакию. Так и навещает наш человек заграницу. На бронетанках, ха-ха-ха.

— Будапешт Константин Константиныч взял? — что-то не слышал про это.

— Только блокировал, Дмитрий Григорич.

— Сделаем ещё вот что, Владимир Ефимович. Хотя это всего лишь совет. Резервный штаб фронта в Барановичах ликвидируй. То есть, не ликвидируй, а сделай его мобильным. На бронепоезде. Здесь оставь второстепенные службы, а оперативное руководство веди оттуда. Мобильному фронту нужен мобильный штаб.

Я, кстати, тоже так сделаю.

Ближе к обеду прибывает комиссар госбезопасности Цанава. Так-то он во Львове дислоцируется, заранее его известил, что понадобится. С ним мы уединяемся. Государственная безопасность не терпит суеты и громких слов.

— Поздравляю, Дмитрий Григорич, — сразу после приветствия Фомич сияет на меня всем лицом. — Я твёрдо был уверен, что уж с Финляндией-то вы долго возиться не будете. Горд за вас и счастлив!

И крепко меня прихватывает за плечи.

— Спасибо, Лаврентий Фомич. Вы прямо молодец, — не остаюсь в долгу. — Пока такие люди служат нашей стране, она непобедима.

— Да что я, Дмитрий Григорич! Скромный генерал НКВД.

— А вот и нет! Одно то, что вы так радуетесь нашим победам, говорит о многом, — и меняю тему на ходу. — Вы там себе красивую полячку для утех не завели, нет?

— Что вы такое говорите, Дмитрий Григорич?

— Нет? А зря. В нашем возрасте женщина необходима чисто для здоровья. И как индикатор. Пока мы в мужской силе, мы здоровы и сильны. Ладно, Фомич, давай к делу.

Цанава усаживается напротив меня и ожидающе смотрит.

— Нам надо собрать всех поляков, которых мы интернировали, и отправить на фронт, — а чего тут тянуть кота за яйца?

— О, — Фомич слегка крякнул. — Лаврентия Палыча надо спросить.

— Берия — человек умный, думаю, возражать не будет. Зачем нам их мариновать у себя, кормить-поить. Всё равно после войны придётся отпускать, так? Так. И что получится? Мы для них Польшу отвоёвывать будем? Нет уж. Пусть они реванш у германцев берут.

— А на них можно положиться? В спину не ударят? — Фомич находит сильные возражения.

— Побережёмся. В спину ударить, будучи на переднем крае, невозможно. И ещё раз говорю, побережёмся.

— Скажи Берии ещё вот что. Они нас ненавидят. Большинство из них. И если все живыми в Польшу вернутся, то мы сами себе проблемы создадим. На ровном месте. А в боях их не меньше половины погибнет. Опять-таки мы плечом к плечу сражаться будем, а это просто так в сторону не откинешь.

Убеждать самого Фомича не нужно. Сам всё понимает. Одно содержание пары десятков тысяч польских офицеров в копеечку влетает и немало сил отвлекает. Ни один человек в здравом уме не откажется превратить обузу в актив.

28 января, среда, время 06:20

Штабной бронепоезд «Паллада» 13-ой армии.

Один из лучших, а может, самый лучший генерал гнезда Павлова, Никитин долго ничего не предпринимал, пока сапёрно-инженерные части не отремонтировали взорванный мост через Вислу. Данциг готовился к упорной обороне, 13-ая армия готовилась к его штурму, опираясь на занятый бывший польский городок Тчев. Немцы так считали. Никитин копил силы.

И вот безнадёжно устаревшие, но работоспособные ДБ-3, две эскадрильи перебрасывали 4-ый воздушно-десантный корпус в немецкие тылы. Батальон за батальоном. Павлов только сейчас решил использовать козырь, который готовили задолго до войны.

Хойницы — батальон!

Нейштеттин — два батальона!

Шипельбейн — два батальона!

Штаргард — два батальона!

И ещё один батальон для удара в тыл немецким частям, закрывшим железную дорогу на Хойницы.

По спешно сооружённой оборонительной линии в десятке километров от Тчева ударили сотни орудий и миномётов, разнося немецкие позиции в мелкую крошку.

Атака пехоты начинается до окончания артиллерийского удара. Пушки и миномёты только переносят огонь на следующую оборонительную линию. Контртактики немцы до сих пор не изобрели. Контрбатарейную борьбу вести не могут, силы слишком не равны, а искусство русских артиллеристов заметно выросло.

— Што, Николай Денисыч (генерал-лейтенант Веденеев, начштаба 13-ой армии)? — вопросительно смотрит Никитин, удерживая в руках стакан горячего чая.

— Оборона прорвана, Андрей Григорич, — начштаба кладёт трубку. — Танковый удар они не держат. Войска входят в прорыв.

— Инженеров не пора вводить? — командарму лишний раз посоветоваться с начштаба не повредит.

— Может, подождём? Хотя бы полчаса?

Никитин усмехается осторожности начштаба. Не понимает, что пока немцы не очухались, как раз эти полчаса и будут для железнодорожных бригад самыми безопасными.

— Выдавай команду. Хвилинка зараз, година потом. Коли германцы опамятуются, погано станет.

— Не опамятуются, — начштаба снова берётся за телефон.

31 января, суббота, время 14:10.

Пригороды Варшавы.

Штабной бронепоезд «Геката» маршала Павлова.

— Нет, полковник Шиманский, корректировщика вы обратно не получите, — не собираюсь миндальничать с поляками.

Пресловутый корректировщик, мой Борька, сидит рядом. Мой начштаба и командарм Голубев тоже. Не получит Борьку обратно ещё и потому, что да, пользуюсь моментом вывести его из-под удара.

— Товарищ маршал, — при чужих Борис обращается ко мне по званию, — если они пообещают…

— Они уже обещали и нарушили, так? Так. Значит, цена их обещаниям ноль.

Шиманский командует польскими штурмовыми группами, в настоящее время серьёзно вклинившимися в пылающий город. А чего им не воевать? Господство в воздухе мы обеспечили, гаубичной артиллерией управляет Яшка, который сейчас в небе над польской столицей. Серьёзные редуты разносятся «катюшами» и крупнокалиберной артиллерией, выводимой на прямую наводку.

Ещё две польские дивизии, сформированные из интернированных польских военных, проходят обучение и слаживание в учебном центре под Минском. Берия согласился отправить их на фронт мгновенно. Поучаствовать в освобождении Варшавы они не успеют, но ничего. Что-нибудь вкусное я им оставлю. Да и от Германии они не откажутся.

Борька нажаловался мне, что поляки, с которыми его послали, плевать хотели на его указания. Там поставить НП, туда протянуть телефон. Или не делали, или делали спустя рукава и с опозданием.

— Указания моего корректировщика вы не выполняли. Из-за этого эффективность его работы снизилась почти до нуля. Зачем он вам, если вы работать с ним не хотите.

Работать-то он мог. Но для этого Борьке надо было выдвигаться на самый передовой рубеж, а это я ему строго-настрого запретил.

— Карта есть? Есть. Вот по ней и работай. А на передовой пущай поляки наблюдают. Это Варшава, польский город, а не наш Минск.

— Дайте корректировщиков-поляков, — мрачно бубнит Шиманский.

— В моей армии поляков нет… хотя нет, одного знаю. Генерал-полковник Рокоссовский, командующий Украинским фронтом. Его хотите?

Выгоняю его со словами:

— Повоюйте без корректировщика. Когда ваши потери вырастут раза в полтора, я подробно расскажу вашим солдатам, кому за это спасибо надо сказать. Всё, иди отсюда!

Конечно, не одни поляки штурмуют город. С северо-востока вгрызается 10-ая армия. Но они работают примитивно, тупо сносят всё авиаударами, артиллерией и «катюшами». Здание крепко обороняется? Сбрасываем ФАБ-100 или ФАБ-200. Трудно попасть сверху? «Катюши» — на прямую наводку. Любое здание превращается в обгорелое решето. Так города брать можно. Так и будем брать. Это же не наши города, чего нам их жалеть.

Распределились именно так, чтобы оставить более целыми самые красивые улицы, где больше всего памятников архитектуры и культуры. Они полякам родные, пусть они о них и заботятся.

Арсеньевич мне набурчал одну историю, которую где-то прочёл. Когда в той истории наши войска входили в Чехословакию, местные приходили и слёзно просили наше командование не применять артиллерию по каким-то очень историческим церквям, колокольням и прочему. И наше командование, с-сука, шло навстречу. Естественно, неся завышенные потери личного состава. И как нас потом отблагодарили чехи? Все знают, как. В той истории. С поляками была такая же фигня. Только со мной это не прокатит. Хотите сохранить свои святыни? Беритесь за оружие и бейте немцев в спину. А я покупать сохранность ваших памятников культуры жизнями советских бойцов не буду.

Полякам помогает не только наша артиллерия. Пехота и танки тоже. Но со второй линии. Очередное укреплённое здание берётся под прицел. На каждое окно не меньше одного снайпера-стрелка. Не высунешься. К зданию подбираются польские солдаты, закидывают в окна гранаты, тут же влезают сами. Используется всё, что под руку подвернётся. Кучи мусора, ящики, лестницы. Затем сообразили и стали делать трапы.

Мне надо решить одну стратегическую задачу. Разработать тактику и методику городских боёв. Обучить войска. Им массу городов придётся брать, нужны навыки.

3 февраля, вторник, время 09:10.

Северо-восточная окраина Варшавы.

— Ты гляди-ка! Как блохи скачут! — восхищается вполне искренне, а не ради похвальбы генерал-лейтенант Ляпин (Пётр Иванович).

Когда нечто делается на глазах высокого начальства, подчинённые непроизвольно начинают стараться прыгнуть выше головы. Кто-то наоборот зажимается, но настолько пугливых среди опытных и обстрелянных красноармейцев нет.

— Первый раз вижу, чтобы на третий этаж запрыгивали, — поддерживает своего начштаба Голубев. Пока он генерал-лейтенант, но за Варшаву звёздочка ему прилетит.

Не то, чтобы так уж запрыгивали. Это на первый этаж шест, который несут трое, буквально забрасывает лидера в оконный проём. Он туда проваливается, как в колодец, влетает ногами вперёд. Бросает шест, группируется и опускается на ноги. Ну, ладно, на четвереньки. Но пока вроде… а чего я гадать буду?

— Никто рук-ног не ломал?

— Ушибы и вывихи были, — честно говорит Пётр Иванович. — Потом самые ловкие стали учить остальных, подстраховывать.

— Ещё пусть учатся гранаты забрасывать, — озвучиваю высочайшее маршальское пожелание. — Наберите камней, железок, тех же гранат неисправных, если есть, и вперёд — пусть кидают в окна до изнеможения. И сразу начинайте тактические игры, параллельно в разных зданиях. С использованием холостых патронов. Вместо гранат… по-хорошему надо сделать заказ на пиротехнические изделия, взрыв-пакеты или петарды. Если успеем заказать и подвести, то будем их применять в обучении.

Толпа командиров и генералов внимательно слушают. Всех, до кого дотянулся, собрал. Дело важное.

— Тактические игры делать двусторонними. Одно подразделение обороняется, второе нападает. Зону учений оцепить, посторонних не допускать.

— Базовая единица штурмовых подразделений — отделение. Не меньше одного, можно двух, пулемётчиков и снайперов, гранатомётчика, — этот тот, кто гранаты ловчее всех кидает, — остальные стрелки. Особые группы могут снабжаться рацией. Это те, в составе которых есть корректировщики артогня.

— Штурмовым группам рекомендуется действовать автономно, поэтому боезапас и продукты брать с собой по максимуму. Через два дня посмотрю на ваши показательные учения.

— Слишком малый срок, Дмитрий Григорич, — Голубев только головой качает на мои хотелки.

— Знаю. Всё равно будет масса упущений. Чем раньше поправим, тем лучше.

Оборачиваюсь к группе киношников.

— Всё сняли?

Выясняется, что всё, но они захотели ещё раз с близкого расстояния. Сделали ещё три дубля, и хочется ещё.

— Товарищи киношники, вы хуже немцев. Ребята уже с ног валятся, а вам всё мало. На следующий день приходите.

Так и знал, что обернётся именно так. Очень многие краёв видеть не умеют, своё гнут, а как и чем другим платить приходится, даже думать не желают. Ещё один-два дубля и начнутся травмы от усталости.

— Вы сильно-то у них на поводу не идите, — это я Голубеву. — Миссия их очень важна, но берега тоже чувствовать надо.

3 февраля, вторник, время 11:05.

Восточная часть Варшавы, бронепоезд «Геката».

— Ого! Данунах! — снова перечитываю шифрограмму. Нет, всё правильно.

— Что случилось, Дмитрий Григорич? — Богданов не на шутку заинтересовывается. Передаю ему расшифровку и с удовольствием слушаю не совсем цензурные восторги.

Ты смотри-ка! Сам поражаюсь. Никитина остановили только в Штаргарде! Думал, это случится намного раньше.

— До Штеттина он не дошёл, выходит, — но критики в голосе Богданова абсолютно нет.

— И что это значит?

— Что?

— То, что из Штеттина эвакуированных из Курляндского котла не успели передислоцировать. Они там все или почти все. Давай прикинем, что делать дальше.

До обеда наметили район, куда передвинуть 3-ю армию, чтобы подстраховать Никитина.

— 28-ую армию перебрасываем транзитом через Варшаву и далее в Грудзёндз (на северо-запад от Варшавы). Укрепим северный фланг для атаки на Берлин.

После обеда получили шифрограмму-доклад от Рокоссовского.

— Константин Константинычу жарко приходится…

2 февраля, понедельник, время 08:40.

Позиции Украинского фронта в 50 км западнее Будапешта.

— Ты чего такой бестолочь? — капитан Ерофеев глядит на коллегу комбата с жалостливой насмешкой.

— Нет, а что мы могли сделать⁈ — взрывается юный лейтенант-артиллерист. — Для них наши снаряды, как горох не поспевший! Они их даже не чувствуют!

От передовой батареи сорокопяток осталось не больше половины личного состава. Немецкая танковая атака буквально сметает первую линию обороны. И останавливается. При обороне части РККА свято блюдут правило, введённое маршалом Павловым. Мощное минирование подступов к переднему краю, когда мины взрываются только дистанционно электрической машинкой.

Ноу-хау маршала до сих пор не по зубам для врага. Только случайное попадание крупнокалиберного снаряда может оборвать провод к бомбе. Но их два к каждому фугасу. На глубине не менее полуметра, попробуй оборви.

Капитан внимательно смотрит в бинокль, лёжа за бруствером. Пока не жарко в боевом смысле, поэтому можно соблюсти какую-то аккуратность. Комбат лежит на накидке, чтобы не испачкаться. Пакостная погода в феврале в Венгрии. Похожа на позднюю осень в России. Выпавший снег сразу тает, приводя грунт в совершенно мерзкое состояние.

— Что могли сделать? Надо было бить по гусеницам, причём одновременно всей батареей по одному танку залпом, — мерно и лекторским тоном говорит капитан. — Тогда хотя бы парочку этих чудовищ остановили. Не читал что ли рекомендаций штаба фронта?

Комбат уничтоженной батареи подавленно молчит. Доходит, что не зря его назвали бестолочью?

Минное поле взорвано в режиме «все одновременно». Не самая эффективная тактика, пришлось так сделать. Но урон нанесён. Из пяти монструозного вида и размера танков, — шестой по неизвестным причинам остановился, вокруг него суетились серые фигурки, — один, отброшенный взрывом валяется грудой исковерканного металла. Какой бы мощной бронёй танк не обладал, против взрыва под днищем ФАБ-50 не устоит ничего. Не доросла человеческая цивилизация до защиты от такого лома, да в брюхо.

Ещё один заскучал от близкого взрыва. Видимых повреждений нет, но двухметровая дистанция от такой же бомбы слишком мала, чтобы отделаться лёгким испугом. Остальные неуверенно подползают к русским окопам, но им приходится объезжать… капитан вскакивает.

— Батарея к бою! Подкалиберными в борт самому правому! В середину борта!

Лейтенант, попавший в положение «сапожник без сапог» воочию наблюдает только что услышанную надменную нотацию. По команде «Огонь!» все шесть Ф-22 бьют в борт монструозного танка пониже башни. И у них получается! Танк будто спотыкается, останавливается, из него высыпается экипаж.

Тем временем батарея переносит огонь на второй танк, неосторожно подставивший борт при попытке объезда воронки. Добивает осколочными. Лейтенант глядит во все глаза, сжимая кулаки, «так им, так, тварям!».

А затем открывает огонь третий танк, последний из оставшихся в строю. С первого выстрела пробивает бруствер одной из пушек.

— Смена позиции! Быстро! — орёт капитан.

Ещё одну пушку не успевают оттащить вниз по пригорку. Взрыв разбрасывает расчёт в разные стороны изломанными куклами.

— И что теперь? — спрашивает лейтенант уже на КП батареи капитана.

— Ничего, — мрачно отвечает комбат, никому не нравится терять своих людей. — Наша работа закончена, в лоб даже хором мы их не пробьём.

Капитан берётся за телефон, который ему подаёт связист. Докладывает комполка о результатах боя. Командиры выходят из блиндажа. Батарея, несмотря на потери, боевого духа не теряет, осторожно выводит оставшиеся пушки на резервные позиции.

— Зассал в одиночку атаковать, — злорадно говорит лейтенант, когда они выползают обратно на пригорок понаблюдать за немцами. Уцелевший танк отъехал назад, танкисты цепляют за трос один из подбитых.

— Подожди ещё не то будет, — голос капитана по степени злорадства не уступает лейтенантскому.

— А что будет?

Капитан ответить не успевает. Раздаётся очень знакомый и очень радующий в такой момент свист. На суетящихся вокруг подбитых машин немцев обрушиваются мины. Очень густо.

— Надо был сразу… — досадует лейтенант.

— А толку-то? Тут только прямое попадание может какой-то урон нанести, — глядя в бинокль, капитан думает вслух. — Вряд ли у них верхнее бронирование настолько мощное. Но попасть миной в танк? Только если сильно повезёт.

3 февраля, вторник, время 11:40.

Восточная часть Варшавы, бронепоезд «Геката».

— Константин Константинычу жарко приходится…

— Что случилось? — Богданов слегка настораживается.

— То, что я давно жду. Немцы выбросили козырную карту. Новые танки появились. ТТХ пока неизвестно, но 76-миллиметровые пушки их даже в борт не берут. Только если залпом и в одно место…

«Тигры», — хмыкает мой подселенец. — Тебе они раньше достались.

— Предполагаю, что движки у них бензиновые, значит, огня боятся.

— Почему так думаете? — влезает в разговор Блохин.

— Да они все бензиновые. Не знаю, почему. Вроде дизельные удобнее для танков… ладно, давай думать.

Первым делом надо выяснить, что с моим давним заказом на зажигательные снаряды. К сорокопяткам и дивизионной артиллерии. Именно на этот случай и давал такой задание. Брать калибром и бронебойными, по-настоящему бронебойными, снарядами — не вариант. Полевая пушка большого калибра, хм-м, а ведь в городских условиях можно использовать. Но это в городских, в полевых условиях это крупная и малоподвижная мишень. Лакомая цель для авиации и для кого угодно. Большую пушку можно и маленькой уничтожить.

— Так, у тебя есть ТТХ немецких Штугов?

— Под рукой нет…

Пришлось искать. Данные получил из Минска только после обеда. Сидим с Богдановым и Блохиным, изучаем.

— Есть вероятность, что кумулятивные трофейные снаряды Штугов пробьют борт нового танка. Но надо проверять.

— Надо. Первым делом инструкцию Рокоссовскому. Если есть хотя бы один, пусть подбитый, танк, то пусть и проверит.

— Семён Васильевич, рой землю, где и как хочешь, но про этот танк найди всё, — вот и для полковника Блохина дельце обнаруживается.

5 февраля, четверг, время 10:05.

Варшава, Замковая площадь.

— Ты пойми, Шиманский, пока вы будете хернёй заниматься и нос свой шляхетский к небу задирать вместо того, чтобы делом заниматься, от ваших войск к концу войны останется вот это.

Полковник слегка морщится на мой кукиш. Но возразить нечем. Только что разошлись по своим делам его офицеры, которым сказал своё веское маршальское слово.

— Двенадцать тысяч потерь это много, панове офицеры. Генерал Голубев занял не меньше, чем вы, но убитыми и ранеными у него всего полторы тысячи. За это лично вам надо сказать «спасибо», когда вы отказались работать с моими людьми. Я про корректировщиков огня, если вы не поняли.

— Своего сына Бориса я вам теперь точно никогда не дам…

Панове офицеры запереглядывались. Они не знали? Ухмыляюсь.

— Своих у вас нет. Как дальше воевать будете? Я скажу честно: лично мне похрену, сколько вас поляжет в боях. Я — русский маршал и моя забота — русские солдаты, а не польские. Польские солдаты и их потери это ваша забота.

Подержал паузу и отпустил. Теперь разговариваю с командующим польским корпусом.

— А не может ли пан маршал организовать обучение корректировщиков огня?

— Пан маршал может, — пожимаю плечами. — Только время обучения примерно месяц. Ну, пусть в ускоренном варианте сократим до двух недель. Шиманский, ты уверен, что немцы не уберутся из Польши за это время? Я вот думаю, что ни одного солдата вермахта в Польше к тому времени просто не останется.

Полковник задумывается.

— А почему, пан маршал забрал у нас всех пленных немцев?

— У тебя есть, чем их кормить? Содержать их где будешь? К тому же вы слишком жестоко с ними обращаетесь в нарушение всех конвенций.

— Пану маршалу жалко этих адольфов?

— Ну, как жалко… — пожимаю плечами. — С одной стороны, пленные это актив. Ты же сам не будешь все эти завалы разбирать?

Киваю на группу немецких солдат, очищающих площадь от обломков, осколков и прочего мусора.

— С другой стороны, бесчинства по отношению к военнопленным и жителям оккупированных территорий развращают личный состав. И снижают его боевой дух и дисциплину.

— Понимаешь, Шиманский? — смотрю прямо в глаза. — Глядя на это сквозь пальцы, ты превращаешь армию в сброд. Допустивших такое военнослужащих надо под трибунал отдавать, потому что они подрывают боеспособность твоих частей.

После выволочки говорим и о деле. Наши артиллерийские части всё-таки будут направлять в расположение поляков своих людей. Выделит Шиманский своих людей и для танковых подразделений.

— Тебе какие танки дать? Немецкие или наши?

— А какие лучше?

— Наш Т-34 мощнее, немецкие комфортнее. Но если Т-34, то проблем со снабжением не будет. Немецкие трофейные боеприпасы всё-таки ограничены. Сам понимаешь, немцы регулярно нас снабжать не желают.

Так что он наши возьмёт. А куда деваться?

Окончание главы 19.

Глава 20

Финишная лента в одном шаге

Не подлежит оглашению

ПРИКАЗ

народного комиссара обороны

№ 29

7 февраля 1942 г. г. Москва

Содержание: мероприятия по обеспечению контрибуции со стран гитлеровской коалиции.

С целью немедленного развёртывания мероприятий по обеспечению контрибуций, репараций и возврату похищенного государственного и колхозно-кооперативного имущества с территории СССР приказываю:

В составе наркомата обороны организовать три управления.

1. Управление «А».

Назначение: взятие под контроль, при необходимости перемещение на территорию СССР, всех научных учреждений независимо от профиля. Первостепенное внимание уделить исследованиям в атомной сфере, ракетных технологий и авиастроении.

— Научно-инженерные кадры немедленно интернировать. При необходимости вывезти на территорию СССР в распоряжение заинтересованных организаций.

— Временным начальником управления назначить майора госбезопасности Крайкова В. П.

2. Управление «Т».

Назначение: взятие под контроль и тщательная инвентаризация всех объектов тяжёлой и военной промышленности. В первую очередь точного машиностроения, станкостроения, оптической и радиопромышленности.

— Организовать ознакомление с производством советских инженерных кадров и возложить на них задачу заимствования перспективных технических новинок. При необходимости способствовать организации в СССР соответствующего производства ранее не выпускавшихся изделий.

— Ценные инженерные кадры передовых предприятий взять под охрану и наблюдение. Обеспечить всем необходимым для нормальной работы.

— Временным начальником управления назначить генерал-лейтенанта Михайлина И. П.

3. Управление «К».

Назначение:

а) Взятие под контроль объектов лёгкой и пищевой промышленности, представляющие интерес для экономики СССР.

б) Обеспечение оборота советского рубля на всех территориях за пределами СССР и находящихся под контролем РККА.

в) Возврат награбленного имущества, государственного и колхозно-кооперативного.

— Временным начальником управления назначить генерал-лейтенанта Мерецкова К. А.

4. Всем временно назначенным начальникам Управлений:

— Разработать Положение о порядке работы Управлений.

— Подготовить необходимые требования к кадровому и материально-техническому обеспечению.

5. Статус Управлений.

— Подчинение непосредственно наркомату обороны.

— Все части и соединения, находящиеся за пределами СССР, обязаны оказывать любую помощь всем Управлениям, не препятствующую выполнению их непосредственных боевых задач.

— При возникновении спорных ситуаций по поводу контроля над предприятиями и организациями между Управлениями приоритет должен устанавливаться в порядке, согласно перечислению в настоящем приказе. Высший приоритет — Управление «А», за ним — Управление «Т», и в последнюю очередь — Управление «К».

Зам. наркома обороны

Маршал Павлов Д. Г. _____________________

7 февраля, суббота, время 09:40.

Штабной бронепоезд маршала Павлова близь Варшавы.

— Давайте, товарищи, начинайте думать сразу, что вам нужно?

Все назначенные мной начальники управлений по делам контрибуций здесь. Мои штабные генералы, потихоньку обрастающие свитой, тоже. Генералы Богданов и Блохин. Плюс полковник Синцов Юрий Макарович, начальник связи.

— Прежде всего, бронепоезд, — начинает первым Крайков, пока его коллеги-генералы чешут репу. — Тяжёлый, усиленный.

— Мысль замечательная, — сходу одобряю, а затем. — Только тяжёлый вам не нужен. Тяжёлый бронепоезд так называется из-за наличия крупнокалиберной артбатареи. Вам это ни к чему… спасибо, Саша.

Адъютант приносит горячий пахучий чай. Снабжает нас лимоном.

— Почему же ни к чему? — Крайков пытается спорить.

— К тому, что участвовать в боевых действиях вы не будете. Всё остальное вооружение, пулемёты и зенитные пушки у вас остаётся. В случае непредвиденных обстоятельств отобьётесь от кого угодно. Вам по сути даже обычный гражданский поезд подойдёт, с зенитными платформами, разумеется. Тяжёлые бронепоезда, Владимир Павлович, это мощный боевой инструмент. На случай крупного наступления или ведения тяжёлых оборонительных боёв. Таких, например, как при защите Бреста или Минска.

Объяснить его непонимание могу только тем, что опыта военачальника у него нет никакого. Михайлин и Мерецков вон, переглядываются и прячут улыбки. Мои люди тоже. Наконец и до Крайкова доходит, машет рукой в знак отступления.

— Насчёт бронепоезда соглашусь. Но не тяжёлого. Берём обычный тяжёлый бронепоезд, убираем платформы с тяжёлыми орудиями, их расчётами и боезапасом. Вместо них автомобили или бронеавтомобили, какие-то средства передвижения вам нужны. Снабдить аппарелями, разумеется. Жилых вагонов побольше. Охранение можно поменьше, не роту, а пару взводов…

Короче, к обеду мы накидали подробный состав бронепоезда и его загрузку.

— Нам понадобятся в подчинение довольно большие силы, — выдаёт мысли вслух Крайков. Это мы продолжаем уже после обеда.

— У тебя вообще никаких проблем. Всё НКВД тебе в помощь. Возьми у Цанавы штабного военного для связи, служебную записку я ему отпишу.

Приказывать-то формально права не имею. Цанава у меня лишь в оперативном подчинении в зоне боевых действий.

— В любом случае, если понадобится что-то ещё, то обратитесь. Ваша работа по актуальности выходит на передний край. И реквизированная техника опять же у вас под рукой.

— Распоряжаться в первую голову этим будете вы, Кирилл Афанасьевич. Для вас готовиться основание, которое даст вам материальную базу для решения ваших задач.

— Какое?

— Всё имущество, движимое и недвижимое, НСДАП, СС, вермахта, люфтваффе, кригсмарине объявляется реквизированным и переходит под ваше непосредственное управление…

Сообщение Совинформбюро от 9 февраля 1942 года.

«Вчера войска Северо-Западного и Западного фронтов освободили столицу Латвийской ССР город Ригу. Взято трофеями большое количество техники и вооружений. В плен попало больше ста тысяч немецких солдат и офицеров. Курляндская группировка немецко-фашистких войск окончательно уничтожена. В честь этого события в Москве в 21:00 будет дан салют из двадцати четырёх орудий».

10 февраля, вторник, время 10:50.

Аэродром близь Риги. 238-ой ИАП.

У-2 садится на ровную заснеженную полосу и подкатывает как можно ближе к штабу полка. Из самолёта кроме лётчика вылезает старший политрук, с чемоданом и портфелем. Поклажу лётчику… — нет, часовой у штаба наконец-то разглядывает, что это девушка, — нести не доверяет.

Часовой вызывает старшего и пропускает гостей.

Через час на аэродром приезжает автомобиль, старший политрук с поклажей садится в него.

Рига, штаб 11-ой армии.

Ближе к вечеру генерал Анисимов собирает командиров пехотных штурмовых частей и соединений. Всех до кого мог дотянуться, вплоть до командиров батальонов. Все, около сотни командиров, заполняют ближайший кинотеатр. Снаружи покоцанный выстрелами, но уцелевший функционально.

Прикомандированный старший политрук выходит на сцену.

— Здравствуйте, товарищи. Наше общее командование в лице маршала Павлова и его штаба решило систематизировать и обобщить опыт городских боёв. Работа артиллерии и авиации в целом всем уже известна. Создаётся сеть наблюдательных пунктов, связанных с артиллерийскими и миномётными батареями. Они же могут давать наводку авиации. Это вы всё знаете.

— Командование предлагает вам курс учебных фильмов, которые будут для вас методическим пособием при обучении личного состава штурмовых подразделений. Предлагаю вашему вниманию первый пятнадцатиминутный фильм «Штурм многоэтажных зданий».

Политработник уходит, а зал затихает, изредка негромкими возгласами отзываясь на экранные события. А там шустрые пехотинцы метко забрасывали в окна гранаты, по спинам товарищей, образующим лесенку, вбегали в окна первых этажей. Те, кто полегче и половчее запрыгивали в окна вторых и даже третьих этажей, подталкиваемые длинными шестами. На второй этаж прыгуна могли забросить и двое, на третий требовалось трое-четверо.

— Атакуемая сторона здания должна быть под прицелом, — вещал закадровый голос, — все окна. Запрыгивать в окно, предварительно не забросив туда гранату, нельзя. Для попадания в окно требуется особая техника движения. Проваливаться в окно надо ногами вперёд и с разворотом лицом вниз…

На экране показывают прыжок в окно уже изнутри здания. Когда заканчивается один киноролик, зал вздыхает, гомонит и снова замолкает. Начинается второй: «Способы общения без голоса». За ним третий «Методика зачистки зданий».

По окончании четвёртого ролика «Действия в городских условиях спецподразделений» на сцену снова выходит командированный политработник.

— Итак, товарищи. Работу следует организовать следующим образом. Сначала обучаемое подразделение смотрит кино. Самое первое должно быть подобрано из опытных, но достаточно молодых младших командиров. Сержантов, командиров взводов и командиров рот. Желательно найти и включить с состав подразделения бойцов, занимавшихся гимнастикой, акробатикой, альпинизмом. Да, рядовых тоже можно. Они осваивают всю методику полностью, а затем начинают обучать всех остальных в качестве инструкторов…

Такое происходило не только в 11-ой армии. Во всех армиях, находившихся на переднем крае либо намеченных туда к переброске. РККА начало подготовку к штурму Берлина.

14 февраля, суббота время — 9:40.

Вюндсдорф, OKH (верховное командование сухопутных сил, Ставка Гитлера).

Истерики на этот раз не было. И собравшаяся группа немецких генералов не могла решить, хорошо это или плохо. Над всеми их действиями, словами и мыслями витало душным облаком огромное недоумение — как такое могло произойти? Что было сделано не так, почему события так быстро приобрели такое жуткое направление?

— Адмирал, я так понимаю, ваш план «Троянский конь» не сработал? — безэмоциальный голос фюрера всё-таки вызывает некое чувство облегчения. «Не меня, не с меня первого начали», — думает почти каждый.

Невозмутимый с виду Канарис встаёт.

— Не совсем так, мой фюрер. Поначалу агентурная сеть с радиомаяками позволила нам уничтожить несколько важных объектов русских. Склады, скопления техники и прочее. Однако русские поразительно быстро догадались, в чём дело…

— Нет ли признаков предательства или утечки информации, адмирал? — Гиммлер блестит на Канариса стёклами очков.

— Нет оснований так думать. Особенно в свете дальнейшего. Слишком быстро, рейсхфюрер, слишком быстро отреагировали русские. Полагаю, они засекли работу радиомаяков пеленгаторами, после чего маршалу Павлову осталось только сложить два и два. Он стал ставить ложные радиомаяки, устраивать засады в виде зенитных батарей, перехватывать истребительными эскадрильями. Огромные затруднения вызывает надёжная работа сети воздушного оповещения. Наши бомбардировщики не могут подобраться к целям незаметно…

Канарис замолкает, потому что взгляд Гитлера останавливается на Геринге. Глава люфтваффе тут же откликается.

— В результате авианалётов русских шестьдесят процентов мощностей авиазаводов выведено из строя. Транспортная сеть страны тоже терпит ущерб, разрушен ряд важных мостов. Мы не успеваем поставлять воздушным флотам новые самолёты, мой фюрер.

— Господство в воздухе у русских? — голос фюрера отдаёт мертвенным спокойствием.

— Пока нет, мой фюрер, — вздыхает Геринг, — но борьба идёт крайне ожесточённая. И адмирал прав, беспрепятственно мы не можем летать над территорией, занятой большевисткими армиями.

Слово «пока» говорит о многом всем присутствующим.

— Что собираетесь делать дальше, адмирал? — Гитлер снова смотрит на по-прежнему стоящего Канариса.

— Уже сделали, мой фюрер. Перевели агентурную сеть в обычный разведывательный режим. Агенты передают сообщения радиошифровками.

— Что происходит у фон Рунштедта?

Встаёт Ольбрихт.

— Группе армий «Юг» не удалось пробиться через Венгрию. Прорыв фронта генерал Рокоссовский достаточно оперативно ликвидировал. Удалось выйти только 4-ому армейскому корпусу. Остальные войска пробиваются к нам через Югославию. Генерала Жукова удалось задержать в Румынии.

— Что там за листовки летают над Берлином? — доклад Ольбрихта чуточку оживляет Гитлера, но его вопрос приводит присутствующих в замешательство.

Гитлер понимает, что опять надо самому назначить крайнего. Кто, кроме коменданта Берлина, генерал-лейтенанта Гельмута Реймана? Генерал встаёт под взглядом фюрера.

— Простите, мой фюрер, ничего особенного. Пустое хвастовство. Маршал Павлов грозится, что возьмёт Берлин и всю Германию к 20 апреля… — генерал опускает глаза и не смеет умалчивать. — Хочет лично поздравить вас с днём рождения.

— Есть новости, мой фюрер, — Геринг решается разорвать тягостную паузу. — Получены данные от адмирала (кивок в сторону Канариса), которые подтвердили мои радиоперехваты, что на фронт прибыл авиаполк, в котором служит сын Сталина, Василий. Он летает на американском истребителе, Аэрокобра…

— Уничтожьте его, Герман, — Гитлер гипнотизирует своего ближайшего сподвижника немигающим взглядом. — Если хотите, это личная просьба…

15 февраля, воскресенье, время 15:10.

Германия, г. Штеттин, бронепоезд «Паллада» — мобильный штаб 13-ой армии.

Ради этого разговора с Никитиным прибыл лично. В принципе, инспектировать войска надо периодически и систематически. А тут мой генеральский любимчик на меня обиделся.

— Григорыч, размовляй честно, я у тебя опальный⁈

— Чайком сначала угости, в самолёте холодно, — по рецепту Ивана-царевича из сказки действую. Сначала накорми-напои, а потом расспросы учиняй.

Отогревшись, требую карту, обвиняющего взгляда Никитина «не замечаю». Однако он ставит вопрос ребром. Через своего начштаба озвучивает претензию.

— Почему наша армия не идёт на Берлин, Дмитрий Григорич? — улыбчиво глядит на меня генерал Веденеев.

— Хотите поучаствовать? Желание похвальное. Только есть одно дело, которое не могу поручить никому кроме вас. Вы и ближе всех.

— Вот смотрите, — тычу пальцем в карту, — Пенемюнде. По сообщениям нашей разведки, не войсковой, а глубокой, здесь у немцев ракетный центр. Опытное производство, конструирование, научные исследования. Этот центр надо максимально быстро и целиком захватить. Чрезвычайно важно для разработки новейших систем вооружений. Нам надо наложить лапу на немецкие достижения в этой области.

Никитин мгновенно забывает о Берлине. Молодец. Берлин это слава, а Пенемюнде — козырная карта врага, которую можно присвоить себе на дурнинку.

— Пенемюнде — маленький городок и сил на него много не надо. Далее пойдёшь на юг, отрезая Берлин от западной части Германии. 3-я армия тебя заменит на морском побережье. Кстати, возможно, туда англичане захотят высадить свой экспедиционный корпус, но это уже не наша забота. Полагаю, Сталин отправит их освобождать Бельгию, Голландию, Францию. Германию нам надо подмять под себя. Желательно всю.

Советуемся до позднего вечера.

— Выходит, мои хлопцы войдут в Берлин?

— Как получится, Андрей Григорич. Твоя задача — поджать с запада. Главное, людей не палить почём зря. Снарядов не жалей, бойцов экономь. Штурмовые подразделения обучаешь? Мы кино всем рассылали. Инструкции тоже.

— А як же⁈

— Ну, проверять не буду. Некогда, да и в тебе уверен.

Генерал сияет, его начштаба тоже, хотя его вроде не хвалил.

— Как только возьмёшь под контроль Пенемюнде, вызывай Управление «А». Это наше управление, но хозяйничает там НКВД. Секретность и всё такое. Особенно ищи там Вернера фон Брауна, это главный в том центре. Других инженеров не забывай.

— Пошукаю…

Вопросов, откуда я всё это знаю, ни у кого не возникает. Уровень. Все понимают, что зам наркома, фактически заместитель Сталина по военным делам, обязан знать многое.

Вечером гуляем на воздухе, курим, болтаем. На северо-западе в Штеттине погромыхивает. 13-ая армия добивает остатки гарнизона. Наблюдаем в небе отбомбившуюся эскадрилью пешек. Тотальный многодневный авиаудар по Германии принёс свои плоды. Не знаю, остался ли у немцев хоть один целый авиазавод. Знать не знаю, зато вижу, что господство в воздухе мы уверенно отвоёвываем.

Армии готовятся к городским боям. Киношкой и методичками мы не ограничились. Пришлось побегать и по другим делам. Предыдущие почти три дня провёл в Гомеле. С генералом Васильевым. Кроме оснащения бронепоездов для новых управлений («А», «Т» и «К») занимались производством бронепластин для штурмовых отрядов. В наивности своей поначалу хотел крепить их под бушлат или шинель. Пётр Михайлович отговорил.

— Слишком долго провозимся, Дмитрий Григорич. Если надевать под бушлат, то придётся снабжать слоем толстой ткани вроде войлока. Конструкция станет тяжелее, толще, а главное — намного дольше в производстве. Не успеем.

Таким же образом забраковал мою идею сделать из двух частей.

— Изготавливать дольше, управляться сложнее, соединять как-то надо… нет, Дмитрий Григорич. Надо делать цельным.

— Вижу, ты всё уже продумал и маршал тебе не указ? — иногда можно и начальственное недовольство изобразить.

Он действительно всё обдумал, хотя по ходу дела изменили конструкцию пару раз. Опробовав на бойцах. Теперь Гомельский завод штампует их сотнями в день. Отправили заказ и в Ленинград. Голый щит на грудь. Предвижу сломанные рёбра и руки бойцов, когда они будут падать на обломки бетона и кирпичей. Теперь такого не будет.

— Наколенники и налокотники бы ещё сделать, — на мои слова Васильев глядел настолько недоумённо, что непроизвольно закругляю тему, — но не успеем…

Вчера по возвращении в Минск оформил повышение звания Васильева до генерал-полковника и сделал его замом управления по вооружениям наркомата обороны. Хватит ему на уровне фронта прозябать, давно его перерос.

Бросаю выкуренную казбечину на землю, попадаю в снежное пятно. Снеговой покров в Европе в это время года похож на одежду безнадёжного оборванца, которая почти не прикрывает голого грязного тела.

— Войне скоро амба, Грыгорыч? — Никитин выкурил свою папиросину раньше, говорит непривычно тихо.

— Нет, друг мой. Она будет вечной, всего лишь сменит форму.

— Хто ж на нас хвост поднимет?

— Необязательно кто-то. Вот сейчас Германию подомнём, что надо делать? Надо суметь выжать из неё всё. Всё, что они придумали новенького, всё, что изобрели. Артиллерийскими залпами и лихой атакой этого не сделаешь. И саму бы Германию под себя подмять. Пусть не навсегда, но надолго.

— Це не наше дило, Григорыч, — Никитин всё лицо аж скособочивает.

— Не наше, не военных, всё так. Но моё, мне уже приходится заниматься, — имею в виду уровень, нарком обороны уже политическая должность.

Хоть я и зам наркома, но в одном шаге от высшей военной должности, которую сейчас Сталин занимает. Что и доказывает её политическую роль.

— Саша! — обращаюсь к адъютанту поодаль. — Командуй выезд.

18 февраля, среда, время 10:05.

201-ый истребительный авиаполк.

100 км на северо-восток от Бреслау.

Василий Сталин.

— Ловко мы их взяли! Шуганули в сторону, а тут Вася! Вася, ты настоящий охотник, так точно подрезал!

Свою четвёрку небесных скакунов поставили ровно в ряд, теперь идём в штаб. Доложиться и в столовую горячего чайку хлебнуть. На высоте всё-таки холодно. Восторг переполняет так, что иду, чуть не подпрыгивая. Закончился долгий пост, когда не имел возможности спустить с небес вниз кучу горящих обломков, бывшей секунду назад грозной машиной. Мессер! Мой двадцатый сбитый самолёт! Я вошёл в десятку самых результативных лётчиков!

Результат это здорово, но не только в нём дело. Это, наверное, может понять артиллерист, подбивший танк прямой наводкой, снайпер, снявший очередного врага с учёта по довольствию. Или боец ловким и мощным ударом приклада упокоивший Совсем недаром многие обожают охоту.

Мы их выследили, эту парочку мессеров. Анохин с напарником атаковали по горизонтали, ожидаемо мессеры ушли вверх, где я с ведомым их подловили. Вышли из облаков очень удачно. Второй мессер, вернее, первый, ведущий скрылся в тех же облаках. Гоняться за ним не стали, бестолковое дело.

Это кто там стоит! Выравниваю сбившийся шаг. Почему при виде маршала холодок в груди появляется? В бою никогда, а ведь там убить могут!

— Здравия желаю, товарищ маршал! — отдаю честь, обозначая строевой шаг.

— Васенька, — слишком сладко улыбается маршал, — тебе сразу морду набить или чуть погодя?

Это вместо приветствия? Непроизвольно оглядываюсь. Троица моих парней благоразумно отстала и теперь делает вид, что они здесь случайно.

— Ну-ка, иди сюда, — маршал загребает меня сильной рукой за шею и волочит в штаб, как щенка. Что он себе позволяет?

19 февраля, четверг, время 09:00.

Небо над Бреслау. Воздушный КП маршала Павлова.

— Быстро они… — задумчиво наблюдаю воздушный бой пониже нас.

Четвёрка Яков, вернее, тройка вышла на четвёрку мессеров. Четвёртая наша машина — «Аэрокобра» с номером «17» на борту. Идентификатор Васи Сталина не единственное украшение, есть два десятка звёздочек.

— Это только затравка, глядите дальше… — говорю наблюдателям и киваю в сторону.

К месту боя подбирается ещё восьмёрка мессеров. А с другой стороны, но чуть дальше — наша эскадрилья Яков. Дюжина самолётов того же 201-го полка.

То, что немцы быстро разнюхают, кто летает на «Аэрокобре», нисколько не сомневался. Финны же знали, почему немцам не знать? Поразительно, на какие глупости способна молодость! Одна-единственная «Аэрокобра» в наших ВВС и на ней летает Василий Сталин! Всё равно, что выкрасится в красно-оранжевую расцветку и летать напоказ, глядите враги, вот он я! Грубейшее нарушение одного из главных правил войны: будь незаметен!

Мои ребята не спят. Даже взгляд не успеваю кинуть, как связисты уже сообщают лётчикам об угрозе с северо-запада. Наша четвёрка смещается в сторону своих и почти успевает. Начинается бешеная круговерть воздушного боя. Но ненадолго. Асы люфтваффе не выносят численного превосходства над собой. Стая мессеров отпрыгивает. Дымясь, уходит вниз Як, второму тоже досталось, но высоту держит. Не по своей воле шлёпнулись на землю два мессера, остальные делают ноги. Примерно равный итог. Ещё «Аэрокобра» подозрительно виляет. Всё правильно, как её ни береги, все мессеры, прежде всего, выцеливали её.

— До тебя доходит? — требовательно смотрю на Васю, что сидит рядом.

Да, внизу был не он. И машина не его. Парень трёт лоб.

Охо-хо! Приходится заниматься воспитанием подрастающего поколения. По моему взгляду остальные наблюдатели отсаживаются подальше, насколько это возможно.

Сначала рассказываю, насколько глупым было летать на уникальной машине, которой больше ни у кого нет. Вздыхает удручённо. Доходит вроде.

— Ты пойми, Вася! Какой-нибудь глупый пацан, — сознательно разношу двоих, его и абстрактного тупого парня, хотя… — был бы счастлив и рад, что у него такая фамилия по праву крови. Ежу понятно, какие огромные карьерные перспективы открываются. А с другой стороны?

Дожидаюсь вопросительного взгляда.

— А с другой стороны, это огромное бремя ответственности за фамилию. Нельзя её срамить. Тут даже несправедливость просматривается. Если отличишься, все говорят: ну, это же Сталин, чего вы хотите? Как бы ничего такого. А если споткнёшься…

Продолжаю долгой паузой.

— Для чего я тебя сюда вытащил?

Вася непонимающе таращится.

— Не молчи, Вася. Включай голову. Надеюсь, хоть что-то там есть? Зачем ты здесь?

— Посмотреть сверху…

Ответ неуверенный, можно сказать, дебильный, но неожиданно точный.

— Правильно. Посмотреть сверху, в том числе и на себя. Там внизу — ты. Немцы так считают. Если ты юнец неразумный, то тебя убивают, тем самым наносят сильный удар по твоему отцу. А значит, и по всему государству. Поэтому тебе надо быстро выходить на самый верх, на генеральский уровень.

Делаю паузу. Лекцию надо читать блоками, давая время на переварить. И самому с мыслями собраться.

— Немцы знают, на чём ты летаешь. Предсказать их действия несложно. Для генерала не сложно. И дальше начинается высокая игра, которой ты должен научиться. То, что я сделал, должен был ты организовать. Пригнать ещё три «Аэрокобры» в полк должен был ты, а не я. Посадить на них самых азартных добровольцев, закрасить машины точно как твой самолёт. И пусть теперь асы люфтваффе гоняются за якобы тобой. А мы будем их подлавливать. Заманивать в засады, выводить под огонь наших зениток. Даже если уровень потерь будет одинаков, всё равно мы их переиграли. С самого начала, понимаешь? Мы их за нос водим.

Жду и дожидаюсь искорки озарения на юном лице горячего парня.

— Если б ты знал, сколько представлений на тебя я выбросил, — вздыхаю. — Доброхоты чёртовы! Дал бы им волю, ты уже генерал-майором стал бы. Но ты прямо в последние дни доказал, что на генеральский уровень не тянешь. Всё время в рукопашную рвёшься.

Вася погружается в раздумья. Давай-давай, тренируй кумекалку!

Даю отмашку лётчикам на возвращение. Активных наземных действий сегодня не предполагается. Немцы закапываются в оборону, наши перегруппировываются. Только ради Васи и поднялись сегодня в воздух.

— Ну, что? Додумался до чего-нибудь? — вижу по лицу — тормозит. Подсказываю:

— Рано или поздно они тебя, якобы тебя, собьют. Дальше что?

Вася вдруг начинает смеяться. Дошло?

— Но не сразу, не сразу. Дать им время на победные реляции и всё такое. Пару суток. Потом снова вылетает «Аэрокобра» с твоим номером. Через пару суток…

Замолкаю, жду. Вздыхаю, не дождался от него продолжения. Приходится самому.

— Через пару суток вылетает одновременно две или три «Аэрокобры» с твоим номером…

Вася снова начинает хихикать. Доходит весь цимес, слава ВКП(б)!

— А ещё через пару суток ты в Москве даёшь интервью иностранным корреспондентам, в котором рассказываешь, как мы ловко оставили гитлеровцев в дураках. И над ними смеётся весь мир.

Опять делаю паузу.

— Скажи, разве это не победа? Она может быть и такой, без водружения красного флага.

21 февраля, суббота, время 18:50.

Москва, Кремль, Ставка ВГК.

Первый час обсуждаем события на фронтах. Мне хотели навязать ещё одну армию плюсом к освободившимся армиям Анисимова и Кузнецова. Отбоярился.

— Товарищи, это лишние расходы. Тогда уж лучше их на Дальний Восток отправить. На случай если японцы начнут бузить. А мне хватит и того, что есть. Европа маленькая, толкаться локтями начнём.

— Смотрите, товарищ Павлов, — Сталин глядит предостерегающе. — Если после этих слов начнёте просить резервы…

Он делает паузу, тут же вклиниваюсь.

— Конечно, буду, товарищ Сталин. Но не людьми. Боеприпасы лишними не будут, техника всегда нужна, о ГСМ и речи нет. Сколько ни дайте, вволю не будет. Впрочем, давайте подержим северные армии в резерве. Мало ли что…

— Какие-то трудности у вас есть, товарищ Павлов?

— У немцев новые танки появились. Тяжёлые. С грозным названием «Тигры». 76-миллиметровые орудия в лоб их не берут. Ни танковые пушки, ни полевые. Т-34 против них тоже слаб, только в борт да с близкого расстояния может поразить. Бороться можно только зажигательными снарядами. У них бензиновые двигатели, так что огня они боятся.

— Хм-м… — Сталин пыхает трубкой.

— Короче говоря, штатных средств поражения этого чудовища у нас нет. Нас выручает пара обстоятельств. «Тигр» — техника новая и сырая, часто ломается. Проходимость у них плохая из-за большой массы. Обслуживание сложное, горючего жрёт много, так что если отбомбиться по их складам ГСМ, они встанут.

— Что вам всё-таки нужно для эффективной борьбы с «Тиграми», товарищ Павлов?

— Зажигательные снаряды для сорокопяток и 76-миллиметровых полевых пушек. Для танков Т-34 тоже. Снаряд должен снабжаться горючей смесью с высокой температурой горения. Он должен как бы разбиваться о броню и заливать её горящей смесью. Сразу нейтрализуются оптические приборы, танк слепнет. А если возможна стрельба с фланга, то моторный отсек можно поразить. Тогда всё, танку конец.

Чуть подумав, добавляю:

— В Белоруссии изготавливаем такие снаряды, но крайне мало. Начинка из бензина с добавлением машинного масла. Вынужденный вариант, они постепенно подтекают, долго хранить нельзя…

Слава Васильеву, он догадался сделать сплошным низ снаряда, так что в пороховой заряд выстрела масло не течёт.

— Термитная смесь нужна, — умничает Каганович.

Дёргаю головой.

— Да мне всё равно. Главное, чтобы работало.

Упоминаю и второй вариант.

— Можно ещё возобновить производство противотанковых 57-мм пушек ЗИС-2. Они способны пробивать лобовую броню тигров. Но я не уверен, что мы получим хотя бы тысячу пушек за пару месяцев. А меньше или за более долгий срок не имеет смысла. Не успеем снабдить ими войска до конца войны.

Вопрос со снарядами отдали на откуп Жданову. Производство пушек постановили тоже возобновить.

— Война может и закончится, но армия всё равно должна иметь лучшее вооружение, — против слов Сталина возражений не нашлось.

Одну из освободившихся армий Карельского фронта всё-таки постановили перебросить Жукову. Он точно не откажется. А сам Карельский фронт объединится с Ленинградским в Северный. Потихоньку переходим в том регионе на мирные рельсы. Финская армия демобилизуется, тяжёлых вооружений и большей части авиации она лишена, так что даже при жгучем желании возобновить военные действия технически не сможет.

Доходит речь до делёжки Европы. Понятное дело, что Тешинскую область, захваченную Польшей, решили отдать обратно Чехословакии. Ни вопросов, ни возражений ни у кого нет. А вот тема Данцига лично у меня вызывает кривоватую ухмылку. Не сдержался.

— У вас возражения, товарищ Павлов?

— Не то, чтобы возражения… сомнения, товарищ Сталин. С одной стороны, этот эксклав Германии прямо просится, чтобы его отрезали. С другой, дарить его полякам не хочется.

— Пачиму?

— Они нас ненавидят, и никакие подарки это не исправят.

— Мы создаём в Польше коммунистическую партию, — своё веское слово вставляет Мехлис.

— И в это же время воссоздаётся польская армия, в которой коммунисты никакого влияния не имеют.

Какое-то подозрительное молчание устанавливается, как будто я ляпнул о чём-то запретном и деликатном. Надо исправляться.

— В настоящий момент вынуждаю их вести активные боевые действия. Сильно надеюсь, что общие потери достигнут не менее половины личного состава.

— Какая кровожадность, — роняет Ворошилов весело.

— Там офицеры по большей части яростные антикоммунисты. Меньше потом хлопот будет. Если Данциг отдаём полякам, то пусть они его и штурмуют. Хоть пару тысяч наших бойцов сбережём.

— А сейчас чем твои поляки занимаются? — любопытствует Будённый.

— Немецкий гарнизон в Лодзи добивают, — Лодзь наши войска обошли, оставив честь его взятия полковнику Шиманскому.

Так и постановили отдать Данциг. А кто его будет брать, на моё усмотрение. Я усмотрю, мне не трудно, хех!

— Товарищ Павлов, а ви не поторопились организовать управления по немецкому имуществу? Мне кажется, ви спешите. Этот вопрос должен решаться ГКО.

Вот и дошла очередь до моего вопроса. Встаю. Репликой тут не отделаешься.

— Думаю, что наоборот, товарищ Сталин, опаздываем. Мы уже довольно долго находимся на чужой территории. Механизмы репараций уже надо создавать, — кстати, он тот мой приказ до сих пор не подписал, так что он как бы не совсем законный. — Созданные на временной основе управления своего рода разведка боем. Безусловно, этот вопрос должен решаться ГКО. Поэтому предлагаю такой порядок. Через три-четыре недели временные начальники управлений выявят все трудности, возникающие при их работе. Затем доложат их комиссии ГКО, и тогда можно будет окончательно утрясти вопросы их структуры, порядка деятельности и комплектования. И провести отдельным постановлением ГКО.

Против разумности такого предложения не мог возразить никто. Даже Мехлис и Берия.

Заседание Ставки закончилось относительно быстро. И Сталин потащил меня в Кунцево. После ужина гуляем по знакомым маршрутам. Предсказуемо заходит речь о Василии.

— Сами понимаете, товарищ Сталин, абсолютной гарантии дать не могу. Вася, в конце концов, может и на машине разбиться. Лихач он по характеру. Но несколько дней уже не летает, и ещё недели полторы в воздух подниматься не будет.

— Ви можете запретить боевому лётчику летать? — несмотря на лёгкий акцент, вижу, что вождь не злится.

— По правилам — нет, не могу. Но сейчас идёт операция «Меркурий», в рамках которой ему строго воспрещено летать на его любимой «Аэрокобре». И во избежание неожиданностей ему дали задание на перегон Яков к линии фронта. С одной стороны, не так опасно, с другой — лётные навыки не теряются.

— Что за операция «Меркурий»? — вождю становится любопытно.

Рассказываю. Иосиф Виссарионович не так восприимчив, как его молодой потомок, поэтому взахлеб не смеётся, но улыбается очень широко.

— Я очень рад, товарищ Павлов, что ви так заботитесь о моём сыне. У вас хорошо получается.

— Спасибо, товарищ Сталин. Я так понимаю, вы одобряете завершающий этап — интервью Василия с иностранными журналистами? Скоро мы уничтожим германский фашизм, но пока он жив и силён, не повредит лишний раз щёлкнуть его по носу и унизить.

— Я дам поручение Молотову подготовить это мероприятие, — Сталин доброжелательно похлопывает меня по плечу. Одна из высших форм одобрения, насколько понимаю.

Есть за что. Убил несколько зайцев одним выстрелом. Вывел Василия из зоны наивысшей опасности, хоть временно, но и то хлеб. Это первый заяц. Провёл красивую комбинацию против немцев, второй зайчик. И дал урок высшей, для него высшей, стратегии Василию. Показал красоту генеральской игры. Это третий заяц, премиальный.

22 февраля, воскресенье, время 08:15

Позиции 5-го стрелкового корпуса близ городка Нейсе (Верхняя Силезия).

Участок 113-й стрелковой дивизии.

— Это чё за грёбаный тарантас? — артиллеристы батареи прикрытия потрясённо глядят на стального монстра, небрежно раздвигающего дымящиеся разбитые бронетанковые машины.

— Быстро передай на КП полка, нас атакует пять «Тигров»!

Комбат внимательно рассматривает грозную немецкую машину после команды связисту.

Немцы до сих пор не нашли эффективного способа взлома русской обороны. Поэтому сначала пошли обычные танки, в том числе лёгкие. В процессе боя лёгкая артиллерия была ожидаемо подавлена. Опытный командир батареи капитан Тарасов видел такое не раз.

Затем так же ожидаемо танковая атака захлёбывается. Потери понесли уже от сорокопяток, окончательно железный наступательный порыв грубо обрывается на минном поле. Только один Т-III прячется за дымящимся коллегой, не решаясь высовываться.

И вот подходят настоящие гиганты, одним своим видом вселяющие неуверенность во всех, в чью сторону смотрят мощные длинные стволы. Неуверенность испытывают отчаянные храбрецы. Все прочие чувствуют в животе холодящий ужас. Особенно когда видят, как снаряды высекают из них искры, не нанеся никакого ущерба.

Капитан давно заметил, что страха перед врагом почти не испытывает. Его напрочь вытесняют другие страхи, командирские. Страх не выполнить боевую задачу, потерпеть поражение, потерять своих людей.

— Третье и четвёртое орудие огонь по лидеру. Первый залп по гусенице слева, остальные по основанию башни. Если подставится боком — бить в борт в районе колёс. Огонь по готовности. После второго выстрела менять позицию.

Два командира указанных расчётов убегают, пригибаясь, к своим пушкам.

— Вам тоже самое по левофланговому, — остальным командирам капитан подкрепляет слова жестом и для надёжности повторяет слово в слово.

Через четверть минуты звучит первый выстрел. Батарея полевых 76-миллиметровых пушек вступает в бой с практически неуязвимыми «Тиграми».

Неуязвимых машин не бывает, — удовлетворённо кривит губы в слабой усмешке капитан. Обоим парам орудий удаётся «разуть» свои цели и выстрелить ещё по разу. Остальные три блокируются потерявшими подвижность собратьями. Перебираться через воронки от минных бомб они не рискуют. И тут же их поддерживает миномётный огонь. Пока 82-миллиметровые, но дальше должны вмешаться и более серьёзные калибры. Кроме обычных мин используются и дымовые. В ответ танки успевают дать только два пристрелочных выстрела.

— Товарищ капитан! — подскакивает ординарец. — Наводчик третьего орудия ранен.

— В санбат, — кроме короткой команды ничего больше не надо. Кроме одной:

— Скажи им, чтоб не торопились. Пусть ведут прицельный огонь по уязвимым точкам.

Уязвимых точек даже у «Тигра» хватает. Отличие от остальных танков в том, что это именно точки. Попробуй попади.

То, что все пушки сменили позиции, комбат и сам видел. Наводчика заменит командир расчёта, если что, он сам встанет. Но атака уже отбита, сдвинуться танки не могут, остаётся только артиллерийская дуэль, которая для немцев затруднена дымовой завесой. Действовать надо элементарно: прицелиться, пользуясь разрывами в клубах дыма, а стрелять, когда танк закрывается особенно густо. Тогда экипаж не сможет засечь местоположение пушки.

Начинается обстрел 120-миллиметровыми миномётами. Одна мина взрывается немного с другим звуком и чуть погодя за передовыми танками поднимается шлейф чёрного дыма. Прямое попадание? Да, точно! Капитан издаёт короткий хохоток.

А затем прилетают штурмовики. Процент попаданий эрэсами крайне невысок, хорошо, если одна из восьми-десяти ракет, но «Тиграм» от четырёх пар чаек хватило. После дождя огненных стрел у брошенных окопов группа танков превращается в кучу чадящих костров.

23 февраля, понедельник, время 20:05.

Москва, Кремль, Екатерининский зал.

Придержали меня в Москве на праздник. По занятости чуть не забыл о дне, посвящённом нам, военным. Хорошо, что есть политотдели, которые такими вещами целенаправленно занимаются.

В наркомате много бумажных и мелких дел, одних представлений к наградам и повышениям званий привезли целый мешок. Мы сейчас представления в Москву и награды обратно на фронт мешками возим. Целый день там и провёл. Полдня, если точно. Воскресенье всё-таки было.

Отгремели речи к тостам высших руководителей. В том числе и моя. Самая остроумная, как субъективно считаю.

— Часто слышу пожелания взять какой-нибудь город или выиграть большое сражение к какой-нибудь знаменательной дате, — так я начал.

— Но брать Берлин к 23 февраля, 8 марта или к Первомаю не стоит. Победа над Германией, победа в большой войне станет огромным праздником для всего советского народа. И совмещать, товарищи, нельзя. Нельзя лишать наш героический народ такой великой даты. Отдельной. Точно я не знаю, когда она будет. Но это случится, товарищи, и случится очень скоро.

И дружно выпили.

А сейчас мы стоим у окон и любуемся салютом над Москвой. Ко мне, обдавая облаком кружащих голову духов, слегка прижимается кокетливо звезда советского кино. На этот раз не Фёдорова, получше на мой вкус. Марина Ладынина.

Где-то рядом проходит Семён Михайлович, подмигивает, подкручивая ус.

— А у меня для вас подарок, Марина Алексеевна, — с огромным удовольствием говорю ей на ушко. — Вообще-то я давал обещание Зое Фёдоровой, но гляжу, её сегодня нет.

— Подарки это всегда интересно, товарищ маршал.

Улыбается и очень тепло улыбается, но сторожко. Сразу как-то понимаю, что интрижка исключена. Ну да, режиссёр Пырьев это маршал советского кинематографа. Так что внимание другого маршала ей лестно, но голову не кружит.

Отвожу её под руку к столу.

— Конечно, с собой-то у меня ничего нет. Приезжайте завтра в наркомат обороны, скажем, в два часа пополудни. Присутствие мужа не обязательно, но приветствуется.

Вчера в наркомате и этим занимался. Составлением списков, распределением тряпья и косметики. Мне эти слова, живанши, шанель и диор, ничего не говорят, зато у сотрудниц наркомата глаза горели мощными прожекторами. За это я бы и орден Мерецкову дал, но хватит ему и целого созвездия автографов первых красавиц Советского Союза.

— Считайте это подарком на 8 марта от личного состава всего РККА, Мариночка, — усаживаю её на соседний стул.

Надеятся на особое внимание Марины мне, женатому человеку, не приходится. Я бы может и, но учитывая строгость характера самой актрисы, нет. Однако приятнейшим общением был обеспечен на весь вечер.

26 февраля, среда, время 08:55.

Верхняя Силезия, штабной бронепоезд «Корвет» командарма Голубева.

Морское название дал своему мобильному штабу Голубев. Хозяин — барин.

— Зажигательные снаряды почему не использовали? — требовательно гляжу на командарма.

У нас сейчас разбор полётов. Мини-прохоровка случилась. Где-то прошляпила авиаразведка, хотя немцы опытные вояки и тоже умеют в маскировку. Где-то обычная проглядела. Короче, колонна наших танков недалеко от городка Равич, это севернее Бреслау, наткнулась на немецкий танковый полк с «Тиграми» и штугами.

Три десятка танков в одном бою это даже для армии больно. В другом-то месте, где «Тиграми» попытались взломать оборону 113-ой дивизии, их по носу щёлкнули.

— И тоже зажигательных снарядов не применяли. А почему?

— Их мало, товарищ маршал! — Голубев кривит лицо. — Мы их попробовали на обычной бронетехнике. Вроде работает. Но пока распробовали, они и кончились. Что их там было-то? По паре десятков на батарею.

Да и хранить их непросто — это я про себя, нечего ему помогать оправдываться. Держать их надо строго вертикально, иначе текут. Вздыхаю.

— Ладно, давай разбор и выводы по бою делать.

Не надо было им огонь открывать. Комполка на истерике приказ отдал… и тогда под Прохоровкой надо было молча отползти в сторону. Тогда в РИ неосторожный приказ отдал генерал Ротмистров.

— Понизь его в звании, — кидаю мимоходом.

Командир отдал приказ в состоянии истерики. Надо было концентрировать огонь так, чтобы по каждому «Тигру» шмаляло не менее десятка танков…

— Для этого надо организовать огонь следующим образом: поротно. Каждая танковая рота даёт залп по одному «Тигру». По уязвимым точкам. Из десяти-пятнадцати танков кто-то да попадёт. Разработайте для командиров танков порядок самых предпочтительных точек, куда надо бить.

Там ещё много чего надо. Но уверен, 85-миллиметровые пушки Т-34 тоже многое могут. Никакая броня не выдержит попадания подряд двух-трёх снарядов в одно место. Снайперский артиллерийский огонь дело непростое, но на дистанции двести-триста метров вполне возможное. Тем более что требуются не более двадцати-тридцати процентов попаданий в одно место.

Мы делаем так по результатам каждого боя, где немцы нас сделали. Потому таких случаев всё меньше и меньше. Голубев ещё огорчён тем, что на этот раз он попал на роль отрицательного образца. Они все всегда огорчаются в таких случаях.

— Да не журись ты, Константин Дмитриевич! — хлопаю его по плечу. — Тебя-то я в звании не буду понижать. Сейчас закончишь окружение Бреслау, я тебя на следующую звезду представлю.

Голубева это заявление не особо радует, улыбается чуть-чуть и дежурно.

Окончание главы 20.

Глава 21

Здравствуй, Берлин!

30 марта, понедельник, время 09:50.

Небо над южными подступами к Берлину.

Воздушный КП маршала Павлова.

— Б-4, направление… угломер… прицел… — бормочет Яшка.

Работы у парня полно, прикрытие наступающих колонн, иногда контрбатарейная борьба. Б-3 и Б-4 это у него два тяжёлых бронепоезда «Гермес» и «Тор». Борька пока скучает, только изредка обрабатывает своими эмками (литера «М» — полковые миномёты 120-мм калибра) попадающиеся на пути к Берлину лесочки.

Моя 28-ая армия рвётся к германской столице с самого выгодного направления. Да, я её себе забрал, что-то нужно и мне. К тому же хоть она и обстрелянная, но опыта у неё сильно меньше. Поначалу её в сторону Восточной Пруссии в польский городок Грудзёндз отправлял, но вовремя передумал. Туда есть кого послать после взятия Риги. 11-ая армия Анисимова и две армии Северо-Западного фронта, 21-ая и 8-ая.

28-ой армии пришлось попыхтеть, пересекая многочисленные южные притоки Одера, но не сильно. Одно дело форсировать реки, превращённые в оборонительные рубежи, и совсем другое — испытывать трудности только в виде разрушенных мостов.

На организацию мощных оборонительных рубежей у немцев сил не хватило. А почему? Самодовольно ухмыляюсь: потому что я — молодец. Стратегический расчёт на размазывание сил противника на тонкие слои сработал!

Не только я, конечно, красавчик, но и мои генералы. Никитин быстренько взял Пенемюнде, отдал его на растерзание Крайкову и лихим марш-броском бросился на юг, в сторону Берлина. Свербило ему неслабо. Очень хочется всем генералам поучаствовать во взятии немецкой столицы. Остановили его только на подходе к Шпандау. Там река, там сильная группировка вермахта. Велел ему не торопиться и не жечь личный состав в безумных атаках. С той стороны как раз немцы мощную оборону организовали.

Нам надо войти в Шпандаусский лес, тогда окружение Берлина будет завершено.

— Б-3 обнаружен. Вижу пристрелку — докладывает наблюдатель.

Всё! Нарвались на наблюдателей! Городок Гроссберен, видимо, успели в нём выстроить узел обороны.

— Б-3 и Б-4 на отход! Километров на пять! Передовым частям рассосредоточиться и занять оборону! После подтверждения получения команды включить «Кракена». На полчаса.

«Кракен» это радиоглушилка. У каждого фронта есть. И у меня.

Яшка, вот зверь, успевает дать пару эффективных залпов прямо на ходу. До сих пор в голове не укладывается, как он это делает. Борька без моих приказов ставит дымовые завесы. Одно удовольствие любому начальнику работать с опытными подчинёнными.

— Засекли, откуда немцы вели огонь?

Наблюдатели браво подтверждают.

— Координаты авиации, 205-му полку, пущай отбомбятся. Ибо нефиг.

Координаты уже передают морзянкой, только её можно использовать на самых высоких частотах под завесой «Кракена». Глушилку велел включить в предположении, что наблюдатели работают по рации. Они могут и по телефону, но кабельная связь не сильно надёжна. Близкий разрыв снаряда или бомбы и всё, связи каюк. Когда ещё восстановишь, а противник уже по голове лупит тяжёлым.

Итак, сработал мой стратегический расчёт размазать силы вермахта по площадям. Рунштедт из Украины так и не прорвался. Передовые соединения Жукова настигли его в районе Мюнхена. Рокоссовский отдал честь взятия Будапешта 4-ой армии, а сам рванул ускоренным маршем по левому берегу Дуная. 8-ой мехкорпус, как и обещал, отдал Жукову. Тоже к Берлину торопится.

На настоящий момент передовая 24-ая армия вышла к Пльзену и ожидает остальные войска фронта. Для Богемской группировки вермахта возникает угроза с юга. На севере от неё 10-ая армия, не тратя сил на взятие Бреслау, пошла дальше на запад вдоль Одера. Организуя окружение для войск вермахта на юге от Бреслау. С движением моей 28-ой армией выглядит, как расходящиеся лезвия ножниц.

На севере, правда, всё сплошняком заняли вплоть до Ростока.

Нарочно так спланировал. Нет накатывающейся на бедную Германию стены монолитного фронта. Так работать сложнее, зато немецкие генералы в полном охренении. Чего и добивался.

— Есть попадание в Б-4, — докладывает наблюдатель. — Ход не потерян, движение продолжается. Шальной, наверное…

Дожидаюсь прилёт бомбардировщиков. 205-ый авиаполк это наш особый привет Гитлеру. Составлен из трофейных самолётов, в основном, юнкерсов-87. «Штуки» в просторечии или лаптёжники. Вот они и прилетели в сопровождении звена Яков. Иначе свои могут сбить. Лаптёжники так себе самолёты, но два несомненных и ценных качества у них в наличии. Очень живучие, это, во-первых. И, во-вторых, точность бомбометания для наших самолётов пока недоступная. Настолько высокая, что позволяет эффективно бомбить отдельные танки.

Картинка пикирующих бомбардировщиков, с воем летящих на мирные города бомб, рушащиеся от взрывов здания — один из рубцов в менталитете русского народа. Сейчас принято говорить советского, но Узбекистан и другие республики вообще не бомбили, а Прибалтика, особо не комплексуя, привычно разместилась под немецким сапогом. Молдавия попала под удар, но её захватили стремительно, плюс родственный народ.

Так что возвращаю немцам то, что они для нас приготовили. Сейчас с тем же жутким воем летят на городок Гроссберен бомбы, с тех же самых самолётов. Берлинцы тоже запомнят, их вторую неделю бомбят. Не всегда юнкерсы, конечно, но воющими бомбами мы запаслись. Им хватит.

— Выключайте «Кракена», — командую, когда эскадрилься «штук» отбомбилась.

Радиоглушилкой злоупотреблять не стоит, она и нам сильно мешает.

— Теперь домой, обедать пора.

Есть время для антракта. Наземные силы сейчас выстроятся для наступления. Реальная оборона нащупана, можно начинать работать по-настоящему.

Моих ребят, Яшку с Борькой, переполняет боевой энтузиазм. Как и всех остальных. От генералов до рядовых. Ну, как же! Берлин перед нами, осталось бросить его под ноги, и война окончена. Вряд ли обойдётся совсем без боёв после взятия столицы, но боевой тевтонский дух будет сокрушён. Сработает европейская психология — взятая столица означает проигранную войну. Они потому и рвались к Москве в той истории, что приписывали русским такой же рефлекс. Вот бы они удивились, если бы взяли Москву и столкнулись бы с сопротивлением, достигающим уровня запредельного бешенства.

Войска поголовно горят энтузиазмом, а мне становится несколько скучно. Чувствую себя, как за шахматной партией в эндшпиле, где сильный противник, допустив в дебюте пару фатальных ошибок, сокрушительно продул миттельшпиль. Осталось его добить, причём в ситуации, когда для того, чтобы проиграть, нужно постараться. Настолько за нами явное преимущество.

Мне надо быть предельно внимательным, это всё, что требуется. И в отличие от шахматной партии, где имеет значение только победа или поражение, мне нужно беречь фигуры. Вплоть до последней пешки, потому что это живые советские люди.

17 февраля, вторник, время 10:05.

Вашингтон, Белый Дом, одна из террас.

— Мистер президент, вы не понимаете! — не в силах сдерживаться, Черчилль метался по террасе, размахивая дымящейся сигарой, как флагом.

Премьер-министр прилетел накануне вечером. По Лондонскому времени. Возраст диктует своё, поэтому встретиться с Рузвельтом сразу Черчилль не мог физически.

Тот же возраст и вес принудили английского премьера рухнуть в кресло, натужно охнувшего под ним.

— Обращайтесь ко мне по имени, — с улыбкой предлагает президент США. — Поговорим без протокольных формальностей.

— Хорошо, Франклин. На основе взаимности, почему нет, — Черчилль быстро успокаивается.

— Нам любыми способами надо войти в Европу. И вам и нам. Иначе Европа станет большевисткой, — премьер снова начинает возбуждаться.

— Уинстон, я же не против. Более того, экспедиционный корпус уже готовится. Но русские идут настолько стремительно, что боюсь, мы не успеем…

— Нам надо хотя бы обозначить своё присутствие. Хотя бы десять дивизий, хотя бы одну, хотя бы полк, — Черчилль переходит на ровный тон, поняв, что американский союзник не планирует оставаться в стороне. — Извини, Франклин, мою горячность. Наслышан о настроениях в вашей стране. Америка для американцев, а остальные пусть провалятся.

— Америке пора выходить в большой мир, вы правы. Не все это у нас понимают.

— Германию мы уже потеряли, — Черчилль тоскливо заводит глаза вверх.

— Можно и в Германию войска высадить. Или на северное побережье Франции и оттуда ударить в сторону немцев. Через Нидерланды и Бельгию.

— Да сколько там её останется? — тоска в голосе премьера усиливается. — Джозеф Сталин уже почти половину захватил. Ты не понимаешь, Франклин. Германия — очень сильная фигура. Кто контролирует Германию, тот контролирует всю Европу.

— Думаю, Сталин не будет возражать против наших сил в Европе. Возможно, не будет спорить против раздела Германии. Конечно, это сильная фигура и лучше не отдавать её России, но если уж так случилось, то хотя бы не целиком. К тому же до Франции Россия вряд ли дотянется. Нам срочно нужно встретиться с Джозефом и всё обговорить.

Черчилль задумывается, уделяя внимание сигаре. После паузы американский президент так сильно огорчает заокеанского партнёра, что тот всерьёз задумывается, не зря ли он так спешил в Америку. И хоть Рузвельт начинает издалека, премьер мгновенно чувствует неладное.

— Только надо убедить Конгресс, а это непросто. Изоляционизм не на пустом месте вырос. Есть масса влиятельных промышленных групп, которые считают, что нам это не нужно.

Типично американский «кошачий концерт» (аналог русской пословицы «кто в лес, кто по дрова», автор), — думает премьер. Слишком большая страна, чтобы дружно петь хором. Не нужны нам сильные конкуренты в разных частях света, — мысли бегут в голове сами. В мирное время американский изоляционизм — важное условие процветания Великобритании. Но сейчас война, без США никак не обойтись. Черчилль вздыхает.

— Просто так за начало активных действий в Европе Конгресс не проголосует. Вернее, заблокирует выделение денег на эти цели. Уинстон, им нужно что-то дать…

На лице премьера кроме внимания ничего не отражается.

— Вам придётся отменить ввозные пошлины в ваши колонии. Ближний Восток, Индия, Австралия…

Обыденный тон Рузвельта резко контрастировал с масштабами последствий такого решения. Именно этого всегда опасался Черчилль. Заокеанские кузены замахиваются на главную основу процветания Великобритании. Это Бенгалия и какая-нибудь занюханная Бирма могут вымирать от голода. Метрополия не будет иметь никаких серьёзных проблем. Но только до тех пор, пока для её заводов и фабрик есть гарантированные рынки сбыта. Но если пустить туда американских промышленных монстров, английские заводы начнут закрываться.

И момент удобный. Война, деваться некуда. США, кстати, тоже. Резко останавливать после войны раскрутившуюся гигантскую индустриальную машину? Истребители и танки уже никому не будут нужны. Всё равно придётся перепрофилировать ряд производств, но это ожидаемые сложности. Намного хуже просто закрывать заводы, выбрасывая на улицы миллионы людей. На радость коммунистам всех мастей.

— Только Ближний Восток, — удручённо вздыхает премьер.

— Тогда уж только Индию, — улыбается Рузвельт, — остальное позже.

Черчилль не удерживается от вздоха. Деваться некуда. Сделать он может только одно: попытаться затянуть процесс на возможно более длинный срок. Чтобы вся система не рухнула в один момент. Тогда можно что-то придумать. Тот же Ближний Восток и Европу оставить за собой. Английские товары, доставляемые туда, будут иметь логистическое преимущество. Транспортные расходы ниже.

Свои согласятся. Будут хмуриться, обвинять во всем только его, но согласятся. Английская элита, в отличие от американской, едина. И дело не в наличии короля. Они все, прямо или косвенно, завязаны на колонии.

— Мне своим тоже нужно что-то дать, — Черчилль зеркалит аргумент Рузвельта. — Что-то должно остатся. Пусть это будут Ближний Восток и Австралия…

В улыбке Рузвельта не только вежливость. Он всё-таки дожал неуступчивых островитян. В конце концов, за ленд-лиз тоже надо расплачиваться. Нет на свете ничего бесплатного. Даже коммунисты так не считают, что бы там про них ни говорили.

Определение места высадки, баз, где будут концентрироваться войска и прочие подробности — дело генералов. Но чтобы до них дело дошло, Черчиллю приходится провести в США почти неделю.

6 апреля, понедельник, время 10:10.

Пригород Нейехаген на востоке Берлина.

— Начинать? Товарищ маршал? — шустрый и щупловатый лейтенант глядит с ожиданием.

— Отойдём, и начинай, — отхожу со своей свитой за танк.

Танк, трофейный Т-IV, моя маршальская карета. Традиция такая у нас, за границу на танках ездить. Так-то обычный для меня транспорт — броневик, но уж больно горячо в Берлине.

Настолько горячо, что отдал команду прекратить активные движения. Почти двадцать тысяч санитарных потерь за неделю по всем армиям и семьдесят танков и бронемашин слишком больно для меня. Авиаразведка, артобстрелы, бомбёжки, работа снайперов и перестрелки, всё продолжается. На атакующие броски наложил временный мораторий.

Концентрация немецких войск, артиллерии и танков в Берлине оказались мной недооценены, надо признать. Вчера послал сообщение в наркомат на имя Сталина, чтобы слал всё-таки две северные армии. Зашлю их вглубь Германии, на Берлин мне войск всё равно хватит. Самое главное, чего мне удалось добиться — господство в воздухе над немецкой столицей. После этого взять её — дело времени и техники.

Негромко бухает миномёт, за ним еле слышный щелчок. А полёт запущенной на крышу четырёхэтажного здания кошки наблюдаем своими глазами. Промах. Кто-то рядом выдаёт негромкую насквозь нелитературную тираду. Голубев. Обычно сдержанный, но любому неприятно, когда на глазах высокого начальства твои подчинённые лажают.

— Константин Дмитриевич, не стоит так нервничать по пустому поводу, — голос главного военачальника должен вселять уверенность в подчинённых, поэтому я вальяжен и спокоен.

— Вчера только всё получалось… тьфу ты!

— Ветерок встречный не учли…

50-миллиметровый миномёт выплёвывает не мину, а сложенную кошку. Она расправляется когтями в разные стороны в момент вылета. Цепляя кольцо, которое надо изловчиться накинуть на срез ствола сразу после опускания мины-кошки. Ловкость нужна и навык. К кольцу прицеплена верёвка, аккуратно — это очень важно, — сложенная кольцами прямо перед миномётом. Когда кошка влетает в кольцо, оно как раз и сдвигает рычажки, освобождающие сжатую пружину. Кошка расправляется.

Видели только что, как она летела. Буквально по краю крыши скользнула, немного не хватило.

Это как в рукопашном бою. Применишь приём, незнакомый противнику, собьёшь его с толку, победишь. Многое перебрал. Например, дельтапланы. Но дельтапланеризм в СССР разовьётся много позже, я просто никак не успел бы развить это дело к нужному сроку. Год назад начать бы, но мне тогда и без этой экзотики забот хватало.

Дельтапланеризма нет, а вот альпинизм вполне себе есть. Потому отдал команду по всем западным фронтам искать альпинистов не ниже второго спортивного разряда. Можно бы и третьего, но с учётом перерыва в спортивных занятиях, перестраховался. Пришлось ещё слетать в Москву, подключать секцию альпинизма Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта. Стандартное действие опытного руководителя: чтобы сделать что-то, надо найти тех, кто умеет и знает как. Потом остаётся только запрячь, что, естественно, не проблема для маршала на должности замнаркома в военное время.

На базе 10-ой армии это дело раскручиваем. Надо быстренько подготовить спецбатальон и повзводно раскидать их по перспективным направлениям. Если на крышу какого-нибудь высокого здания суметь забросить взвод, то здание, считай, взято. Его защитников будут бить в 3Д-формате. Снизу, сверху и по горизонтали. Видели с утра, как по-паучьи свисая на тросах, горная пехота резвилась на стенках. Условным защитникам приходилось туго. Забросить гранатку — плёвое дело. Самим запрыгнуть тоже запросто. Ставлю себя на место противника и просто не вижу, как можно эффективно противостоять, когда атакуют одновременно сверху и снизу. Против лома — нет приёма, а тут молот, наковальня и ты между ними. Единственно, могут со стороны подстрелить. Но на это у нас дымовые мины и снаряды есть.

Миномёт бумкает снова. На этот раз получается.

— А ну, стоять! — притормаживаю готового влезать на крышу бойца-альпиниста. — Лейтенант, зашли кого-нибудь наверх проверить, надёжно ли зацепилось.

Посылать никого не пришлось. Шустрый лейтенант издаёт разбойничий свист, затем орёт какому-то Кабану команду «заценить поклёвку». Держу лицо, хотя кое-кто в моей свите хихикает, а Голубев делает лейтенанту страшное лицо.

В бою никто проверять, понятное дело, не будет, но мы не в бою пока. «Поклёвка» Кабаном была заценена положительно.

— Две минуты! — объявляю, когда изгибаясь червяком, крепкий боец достигает крыши.

Сильно. Несмотря на то, что верёвка равномерно усеяна узлами.

Прячу ухмылку. Только Богданов, подобно мне, засёк время одновременно со мной. Не зря я его сватаю на должность наркома обороны. Остальные в режиме подражания.

— Тренируйтесь, — говорю лейтенанту, которому после взятия Берлина грозит, как минимум, капитанская должность. —

Возможно, заработает звание и выше. Как покажет себя.

Наша бронетанковая генеральская группа уезжает на обед. Который должен быть по распорядку, невзирая на войну.

Берлинский пирог.

Во временном штабе, разместившемся в подвале одного из зданий, сидим над картой. Кроме Голубева, его начштаба и Богданова, со мной Копец и Рычагов, замначштаба 13-ой армии полковник Старовойтов, ну, и другие официальные лица. Тот же Климовских со своей свитой. Рокоссовский пока далеко. Они с Жуковым дербанят Богемскую группировку с двух сторон.

Для карт составили несколько столов. Управление картографии порадовало нас огромной и подробной картой Берлина. Вот с ней и работаем.

— Наша задача звучит просто, товарищи генералы и почти генералы, — начинаю ставить задачу. — Определиться с самыми важными целями для авиации и дальнобойной артиллерии. Кстати, Константин Дмитриевич, что у нас с Зееловскими высотами?

В отличие от варианта войны в мире Арсеньевича, где Жуков проламывал эти редуты в лоб, мы тупо их обошли. Небольшой котёл там образовался.

— Как вы и сказали, не торопимся. Артиллерией и катюшами делаем из высот низинки. Думаю, через пару дней закончим.

— Ну и замечательно. Задержитесь на сутки-двое — не страшно. Итак, товарищи, дело вот в чём. Гарнизон Берлина весьма велик. С фольксштурмом может полумиллиона достигать. Огромная сила. По сути, пять армий. И брать их в штыки мне нахрен не упало. Мы привели сюда свои армии не для того, чтобы заливать их кровью немецкую землю.

— Мой штаб внимательно проанализировал все доклады. Берлин насыщен артиллерией, прежде всего зенитной, которую можно эффективно использовать, как противотанковую. Заметная их часть расположена на плоских крышах. Иван Иванович! Паша, то есть, Павел Васильевич!

Авианачальники встрепенулись.

— Уничтожить! Разработайте тактику и прочешите все плоские крыши. Они там под масксетью сидят, так что видно их или нет, подметите их.

Затем сели думать. Работа у генералов такая.

— Силы у немцев большие и где-то они их прячут, — высказывается Богданов.

— В метро, — сообщает очевидную догадку Голубев.

— Все, ну, почти все входы в метро разбомблены, — докладывает Копец.

— Наверняка пешие ходы есть, завалы они постоянно разбирают. Но там госпитали, гражданские, возможно, склады, — это уже я. — Вряд ли крупные силы там прячутся. Метро это не только укрытие, это ещё и ловушка.

Думаем.

— Моабит, — тычет пальцем Климовских.

Молодец, соображает.

— Это же тюрьма, там узники, — не понимает нашей радости начштаба-10 генерал Ляпин.

— Эх, Пётр Иваныч! — гляжу с насмешкой. — Что мы делали в Минске, когда немцы в него почти вошли? Никаких заключённых у нас не было. Львиную долю — в штрафроты, а рецидивистов — к стенке. Они так же сделали. А сами тюрьмы в казармы превратили. Лично я поступил бы именно так. Так что приказ простой, — обращаюсь к Копцу, — превратить Моабит в груду сплошных развалин. Используйте тяжёлые бомбы, не меньше ФАБ-100.

— Теперь давайте глядеть дальше…

Далее к полному разрушению, как комплекс самых крепких зданий, был приговорён правительственный квартал.

Потом внимательно чуть не через лупу смотрим снимки последних аэрофотосъёмок. Тут отличился Рычагов, всё-таки он очень опытный лётчик. Ну, и Блохин подсказал, разведчик как-никак. Всматриваемся в указанные места.

— Точно, это масксети, — озвучивает наше общее мнение Богданов.

Под моим взглядом, — и говорить ничего не надо, — Копец ставит пометки на своей маленькой карте города.

8 апреля, среда, время 18:10

Берлин, бункер командующего гарнизоном

генерал-лейтенанта Гельмута Реймана.

— Герр генерал, — докладывает вошедший адъютант, — русские опять сбросили листовки.

Рейман мрачно смотрит на измятый листок. Ничего хорошего там нет, но он делает повелительный жест. Недостойно немецкого офицера прятаться от неприятностей.

Адъютант подаёт бумажку.

Привет, Берлин!

К вам в гости мы — Красная Армия Советского Союза. Ваш Йосик Геббельс называет нас жидобольшевисткими ордами. Нам очень интересно узнать, как тут поживают сверхлюди, которые кричали, что Германия превыше всего, а они особая раса.

Славные доблестные берлинцы, расскажите нам, какие вы истинные арийцы, призванные повелевать всем миром. И как так получилось, что мы поставили вас на четвереньки и захватываем вашу столицу? Кто тогда мы? Почему ваш тысячелетний рейх кончился так стремительно?

Мы поняли почему. Вы забыли у нас разрешения спросить. За это будете наказаны.

Если ваша мечта побывать в Москве ещё не погасла, то я вас приглашаю. Для этого достаточно просто сдаться. У нас появилась традиция: всех, желающих войти в Москву с оружием в руках, водим на экскурсии по её улицам в составе колонн военнопленных.

Перехожу к новостям.

Берлин полностью окружён. Зееловских высот больше не существует вместе с вашими дивизиями, которые там находились. В небе над Берлином немецких самолётов нет. Если вы увидите «юнкерсы» и «мессершмитты», знайте, это трофейные самолёты, в которых сидят советские лётчики. Обещаю, я буду и дальше радовать вас хорошими новостями.

Южнее Шпандау открыт выход гражданским лицам через железнодорожный мост. Стрельбы и авиаударов в том районе по мирным жителям Берлина не будет. Предупреждение военным всех формирований, госслужащим и членам НСДАП: не пытайтесь воспользоваться переходом для бегства. Все выходящие будут тщательно проверяться работниками НКВД.

Напоследок скажу вот что: операция по оккупации Германии и взятию Берлина началась 22 июня 1941 года. И начали её вы.

Без уважения к вам — маршал Павлов.

Генерал Рейман отпускает адъютанта и продолжает тупо пялится на бумажку. Я не буду докладывать об этом фюреру, — он решительно комкает листок и бросает в мусорную корзину.

12 апреля, воскресенье, время 09:00.

Воздушный КП маршала Павлова.

28-ая армия вошла в Шпандауский лес. Вчера слегка ошарашенно поглядел, во что генерал Качалов превратил посмевший задержать его Гросберен. Короче, нет больше этого городка. Восточнее подходят передовые части Рокоссовского. Никитин изготовился к прыжку через Хафель. Зубья моих армий втыкаются в Берлин всё глубже и глубже. Пока Яшка с Борькой занимаются своей привычной работой, любуюсь повергаемой вражеской столицей.

В районе Моабита один за другим взмывают свечками в воздух и тут же уходят в «петлю» пешки. Парни отрабатывают бомбометание с кабрирования. Моабит бомбится вторые сутки без перерыва на приём пищи и сон. Ночью им не дают спать стаи У-2.

Это тоже средство давления на психику. Сознательно опускаю берлинцев в режим непрерывного кошмара. Они должны запомнить надолго вперёд. Хотя бы на пять-щесть поколений. Мне даже интересно, смогли бы сами выдержать такое. Кто-то точно не вынес бы.

Пару дней назад. Расположение одной из частей, выведенных с передовой на пополнение.

— Назовём его Иван Иванычем, — со смехом смотрю на чучело, полностью изображающее доблестного бойца Красной Армии.

Моя свита и бойцы всех рангов вокруг охотно поддерживают меня дружным хохотом. Не слышу в нём никакого подобострастия. Весь личный состав, от рядовых до генералов, находится в постоянной эйфории. Готовы ржать по любому поводу, даже по команде. Причём совершенно искренне.

— Саша, запиши его фамилию и проследи, — после команды адъютанту смотрю на комполка. — А вы, товарищ подполковник, представьте сержанта к званию старшины и к ордену Красной Звезды.

Так что очень скоро сержант Верещагин станет орденоносным старшиной.

Надо поощрять настолько замечательные инициативы. Мой Богданов тут же принимается за работу. Бойцы подробно рассказывают, как изготовили чучело, кинооператоры снимают на плёнку. Я планирую обязать все штурмовые группы иметь в своём составе «Иван Иваныча». Незаменимая вещь в бою. Высовывается такой «Иваныч» из окна, в него стреляют, наблюдатели засекают место выстрела, снайперы отрабатывают цель. При зачистке зданий очень удобно. Сначала «Иваныч» проверяет, есть ли кто в помещении. Если получает пулю, туда летят гранаты. Как бы ещё танк такой сделать?

Была идея и с танком. Трофейным «Тигром». Прицепить спереди бульдозерный нож, сверху жестяную крышу от бросков гранат и вперёд. Груда сгребаемого мусора впереди, включая противотанковые надолбы, играет роль щита от лобовых выстрелов. Но «изобретатели» не продумали защиту от флангового артиллерийского огня. А с борта даже «Тигр» пробить не проблема. Мы всё-таки попробовали. Неожиданно для меня «Тигр» прополз по улице Ландсбергер (восточная часть Берлина) целых полтора километра, пока его не остановили выстрелом в борт.

Всё равно запретил с этим баловаться. Теперь немцам знаком этот трюк, в следующий раз через триста метров остановят. А трофейных «Тигров» на ходу у нас мало. Только два осталось. И за каждый целый «Тигр» «уплачено» полновесной Звездой Героя.

Любуюсь разделываемым моими войсками Берлином дальше. Злые стайки истребителей и штурмовиков всех мастей кружат над городом, сшибая зенитные огневые точки.

— Блядский высер, ш-шайсе вандерблятт… — тихонько матерюсь сквозь зубы.

По характерному стилю и наличию прикрытия догадываюсь, кто летает в районе Штеглица. Хорошо, что хоть на Яке, а не на Аэрокобре, так любимой Василием. Паршивец неугомонный! К подвигам так и продолжает тянуться, а я волнуйся за него. Мне уже страшно не только потому, что он — сын Сталина, но ещё и вложенных усилий жалко. Пропадёт ведь всё! Ладно, не буду каркать, тьфу-тьфу-тьфу!

12 апреля, воскресенье, время 17:20.

Авиабаза 201 ИАП, восточнее городка Нейенхаген.

Здесь решил приземлиться. Мне кое-что сказать надо кое-кому.

Как всегда после долгих полётов с удовольствием проминаюсь ходьбой. До штаба чуть ли не километр надо идти, что просто здорово. Кому приходилось много часов подряд провести в машине, автобусе или самолёте, тот меня с полуслова поймёт. До самого штаба со мной только Саша, остальные благоразумно следуют дальше в столовую. Лётчиков кормят как бы ни лучше генералов.

Вот он! Прибежал на ловца! Резко останавливаюсь.

Из штаба вываливается пара молодых и бравых. Тот, что слева вроде Анохин, главный ангел-хранитель нашего советского принца. Кстати, сразу после войны и окончания его постоянного задания надо его как следует отметить. И повышением звания и хорошим орденом. Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

— Привет, привет… — отвечаю на козыряние, — а ну-ка, отойдём в сторонку.

Что-то Вася глядит на меня совершенно безмятежно.

— Васенька, я тебе что говорил? — начинаю вопрошать невыносимо сладким голосом. — Какого хера я вижу тебя над Штеглицем? Ладно, ещё на Яке, а не на американке.

— Я там не летал… — тут Вася отводит глаза в сторону, — ну, сегодня…

Не понял. А кого я видел?

— А, товарищ маршал, это Анохин меня изображал. На Аэрокобру я его не пускаю, не хочу им так рисковать, а на Яке в самый раз, — Василий начинает торопиться. — Иногда летаю, чтобы не забыть, как за штурвал держаться…

Огромный камень бесшумно валится с моей многострадальной души.

— И кто это придумал?

— Э-э-э, ну… я придумал…

— Наконец-то! — набрасываюсь на Василия с объятиями. — Мальчик, да неужто ты, наконец, вырос! Неужели начал соображать!

«Стою на вершине я, счастлив и горд», — не уверен, что вспомнил точно слова поэта из эпохи Арсеньевича, он плохо стихи запоминает. Но отражает моё состояние точно.

Василий смущён. Когда освобождается от меня, рассказывает.

— После того интервью немцы перестали гоняться за Аэрокобрами. Изредка даже сам летал… — ловит мой осуждающий взгляд, — два раза всего, при передислокации! А мы, по приказу из штаба ВВС придумали пару схем атаки по крышам, освоили их и теперь чистим. Иногда вылетаю, как наблюдатель. В паре с Анохиным.

Это не только допустимо, а то, что нужно. Командирская работа, которую учится делать Василий. Не надо самому в гущу драки лезть, научи своих бойцов и управляй ими. Если финт с подставой вместо себя кого-то другого придумал я, — Вася только развил, — то способы выполнения поставленной сверху задачи разрабатывает сам. Или хотя бы участвует в их разработке.

Лучась довольством, иду в штаб, Вася по пути откалывается, идёт к своим друзьям. Его ещё учить и учить, но он начал, слава ВКП(б), он начал учиться!

13 апреля, понедельник, время 08:15

КП 100-й сд перед рекой Хафель, севернее Ораниенбурга.

Генерал Никитин.

Маршалу пришлась не нутру идея перепрыгивать реку в этом месте. Григорыч в своём репертуаре, не любит очевидных ходов, как он любит сказывать. Тож зараз 28-ая армия изображает движение на том берегу Шпрее. Меня прячут.

Шо у нас там?

А там, на том берегу творится ад и ужас. Над головой со свистом летят сотни ракет и сотворяют с тем берегом тот самый ад. И Григорыч мне ще обещал кое-что. Шо у нас в небесах? А, ось вони!

С неба спускаются нацеленные на реку парашютные купола. Сбросившие их тяжёлые бомбардировщики выстраиваются парами и уходят вверх и на восток. А дальше начинается фокус, который некоторые уцелевшие после них финны признали бы сразу.

Парашюты отцепляются, их уносит ветром на немецкую сторону. Непривычно белые огромные бомбы не взрываются, а будто лопаются, выпуская наружу клубы густого тумана. И вроде бы голубая жидкость растекается по мгновенно стекленеющей реке.

Через несколько минут на протяжении километра над рекой поднимается и клубится густой непроглядный туман. Вой летящих ракет стихает. Их заменяет свист крупнокалиберных снарядов. Над местом форсирования висит корректировщик, немецкая трофейная рама. Уничтожаются все засечённые огневые точки и просто подозрительные места.

Ещё через четверть часа туман начинает рассеиваться, ветерок потихоньку начинает его отгонять на немецкий берег. Этого тоже ждали. Несильного ветра подходящего направления. Рассеивающийся туман уже на том берегу начинают рвать с особенным ожесточением эрэсы от катюш.

Это чось творится? Гляжу в бинокль и родным очам не верю. Земля горит штоли?

Кто-то вбегает в блиндаж, тихо докладывает комдиву. Тот касается моего локтя.

— Товарищ генерал, толщина льда семь сантиметров. Можно начинать.

— Так зачинайте. Дистанцию тримайте… держите, — не всегда мой суржик понимают.

Огонь переносится вглубь, к реке спускаются цепи бойцов. Между бойцами не менее трёх метров, между цепями — десять. После пересечения реки подходят инженерные подразделения. Ледовый переход хорошо, а понтонный краше.

Когда к вечеру вслед за 2-ым стрелковым корпусом переправляется 17-ый мехкорпус, отсылаю шифровку маршалу о том, что Хафель успешно форсирован.

18 апреля, суббота, время 10:15

Шаргендорф (юго-западный пригород Берлина)

КП маршала Павлова.

— Ну и зачем Рокоссовский вас ко мне прислал? — с рвущимся наружу мужским интересом разглядываю скромненько сдвинувшую круглые коленки красотку.

Даже обычные женщины, многие из них, тех, что не заняты тяжёлым физическим трудом, после сорока выглядят очень неплохо. Некоторые прекрасно выглядят. А уж для актрис, у которых внешность рабочий инструмент, даже полвека ещё не старость.

Притушиваю в глазах нечто хозяйское, вдруг выпрыгнувшее откуда-то из совсем биологических глубин. Так человека власть и развращает. Слишком обильные и легкодоступные авансы получаешь. Хотя бы и в виде этой красотки. Знаю и она знает, если захочу — прямо здесь… не, здесь не удобно, но можно где-то уединиться. Не проблема. Возможно, именно этого и ждёт и уже готова.

Настроение у меня благодушное. Только что кончилось совещание, где проанализировали ход боевых действий. Суммарные потери опять около пятнадцати тысяч, но территорию у немцев отбили заметно больше, чем за первую неделю. По моим ощущениям, удельные потери, так сказать, на единицу площади, сократились не менее, чем на треть. Фокусы с горной пехотой, концентрированной бомбёжкой мест скопления вражеских войск, наверняка и «Иван Иванович» помог — всё это сказалось. Соотношение потерь с обеих сторон — один к трём, не меньше. В нашу пользу. Точно после победы посчитаем, но ощущения у меня такие.

Правильно я говорил. Оборона только тогда по-настоящему успешна, когда нападающий уничтожается. Разгромить нас немцы не могут, поэтому они обречены.

После совещания заглянул слегка озадаченный адъютант и привёл эту в высшей степени интересную даму.

Ольга Чехова. Эмигрировала в Германию в 1920 году. Бывает. Ортодоксальные комиссары со взором пылающим запросто обвинят её в шашнях с врагами и контрреволюционерами и отправят по этапу во глубину сибирских руд. А то и расстреляют.

Но я с женщинами не воюю. Рокоссовский её в Дрездене прихватил. Не сам, конечно, разведка постаралась. И чего интересно, при себе не оставил? Такой замечательный трофей… может, всё-таки себе забрать? Охо-хо, некогда, вот совсем некогда. Если только позже…

— Я не знаю, — женщина мнётся. — А может, вы меня отпустите?

— И куда вас отпустить? — мне тупо интересно. — Вся Германия, считай, под нами. Во Франции и остальной Европе — разруха. В Америку? Такой возможности у меня нет. Да и что вам там делать? Там вы просто не пробьётесь, вы уже не юная девушка, чтобы с нуля карьеру строить.

Чехова удручённо вздыхает.

— Нет, я не хочу уезжать из Германии. У меня здесь дочь. И внучка.

— И где они?

Про неё мой Арсеньевич слышал краем уха, а вот про детей мы ничего не знаем. Если её саму можно вернуть в Россию, то дочка…

— Дочь в Германии родилась?

— Найн… ой, извините, нет. В России. Четыре годика ей было, когда я эмигрировала.

Такой забавный и миленький у неё акцент. Нет, с моими планами перетащить её в Минск, в тамошний театр, пожалуй, ничего не выйдет. Хотя…

— А если вам всем переехать в Минск? Там есть театр, киностудия. Квартиру мы вам выделим сразу. Все ваши бытовые проблемы будут мгновенно решены. Фамилию придётся поменять, а может, и не придётся. Поглядим.

Женщина задумывается, а мои жеребячьи мысли, да простит меня Политбюро ВКП(б), улетучились без следа. Интересная и красивая, но бабушка. Хоть не по виду, но по статусу.

— Где ваши дети?

— В Вене остались.

Вена наша, так что никаких проблем не вижу для воссоединения семьи.

— А я смогу переехать в Германию позже?

Далась ей эта Германия! Совсем онемечилась?

— Трудно сказать, — решаю, что принуждать её ни к чему не буду. — Могу только предполагать. В течение лет десяти, наверное, сможете. Дальше не знаю. Могу пообещать, что замолвлю словечко. Как вы понимаете, я — не последний человек в СССР.

Замолвлю, — это я скромничаю. Скорее, прикажу.

Подумав пару часов, уже после обеда, Чехова соглашается. И я запускаю машину. В Вену, нашему коменданту, посылается запрос на доставку дочки и внучки Чеховой, им выдаются сопроводительные документы и всех отправляют в Минск. Под ответственность уже гражданских властей и под моей протекцией.

Тоже трофей. Пусть и уедет потом, но некий заграничный флёр в Минском театре теперь будет. И останется после её отъезда. Оно сразу не выветривается. Так, Марику Рёкк надо найти…

15 апреля, среда, время 19:00

Побережье Нормандии.

К пляжу спускается цепочка немецких солдат. Изрытый взрывами песок густо усыпан телами в серо-зелёной форме. Недалеко от берега полузатопленные десантные катера. И дым из корабельных труб уже на линии горизонта.

Раздаются выстрелы. Солдаты танкового корпуса СС жалости не знают. Хотя это можно посчитать актом милосердия. Немногие из слабо шевелящихся американских солдат способны выжить даже при наличии квалифицированной медицинской помощи.

Дерзкий десант англо-американских сил на побережье не удался. Слишком мало сил было собрано. С большой кровью отвоёванный плацдарм ликвидирован кинжальным танковым ударом. Не все «Тигры» были на восточном фронте.

26 апреля, воскресенье, время 16:50.

Небо над Берлином, воздушный КП маршала Павлова.

Территория осаждаемой немецкой столицы напоминает пятачок. Довольно жалкого размера. Не больше десятой части городской территории. Пару дней назад снова перегруппировались, потому что сопротивление странным образом не спадает, а вроде даже нарастает. Несмотря на ужасные потери, концентрация войск даже увеличивается. Площадь уменьшается быстрее, чем количество защитников.

Но я здорово придумал. Дал им передышку примерно на полторы суток. Полагаю, этого времени им должно было хватить, чтобы перевести дух и осмотреться вокруг. Они должны увидеть, во что превратилась их столица, в каком кошмаре они живут и сражаются. Скольких друзей, боевых соратников и просто знакомых уже нет, а те, что остались, изранены и еле живы. Им надо вспомнить, как выглядит небо, с которого на них с ужасным воем не пикируют бомбардировщики.

То есть, им надо как бы проснуться. Проснуться и ужаснуться.

Да и нам надо дыхание перевести. Санитарные потери почти в девяносто тысяч это уже и нам больно. Двести танков сгорело… ну, почти. Штук восемьдесят из них в ремонте.

Только недавно узнал, что попытка англо-американцев высадиться на континенте провалилась. С кровавым треском. Тут Гитлер нам подыграл. Надо было позволить союзникам открыть второй фронт и быстренько им сдаться. Не проявил Адольф хитроумности. Нам же лучше.

Причём узнали мы из сообщений немецкого радио. В сводках Совинформбюро не было. И Москва до нас не доводила. Видимо, исходя из того, что обстановка осталась без изменения. Вот если бы удалось, тогда да, пришлось бы учитывать. Или полагая, что мы сами знаем. Разведка-то эфир фильтрует непрерывно.

— Чего⁈ — в голосе Яшки слышится недоумение.

Обращаю взгляд на связисту, чем-то удивившего моего суперкорректировщика. Тот растерянно пожимает плечами.

— Батарея отказывается вести стрельбу. Командование запретило.

О, как! А я кто?

— Твои тоже, — другой связист уведомляет Бориса, что его команды также не проходят.

— Немцы белый флаг выбросили, — первый связист первым и выясняет, что случилось.

— На базу в Карлхорст, — командую лётчикам. Это чуть ли единственная авиабаза уже в черте города. Да, война войной, но мы понемногу осваиваем территорию.

По пути извещаю Рокоссовского и Голубева, куда направляюсь. Карлхорст на границе их зон ответственности.

Спустя два часа.

Чудом почти уцелевшее здание в Карлхорсте.

Сидим в самом большом помещении. Со мной Рокоссовский, Климовских, Голубев, Богданов. Решил, что пока хватит.

Входит группа немецких генералов, приветствуют нас. В знак ответного приветствия встаём, садимся. Гостям сесть не предлагаем. Да и некуда. Пусть постоят, они сейчас в общем звании просителей.

Взаимно представляемся. К нам прибыли Карл Дёниц, Альфред Йодль, Фридрих Ольбрихт, Гельмут Рейман и группа сопровождающих офицеров, оставшихся за порогом.

— Кто глава вашей делегации? Мой немецкий вам понятен?

Испытываю лёгкое ехидство по отношению к своим генералам. Вот и экзамен по немецкому для вас. Уверен только в Богданове и Климовских.

— Понятен, господин маршал, — отвечает Дёниц. — Глава делегации и немецкого правительства — я. Адольф Гитлер, Йозеф Геббельс и Генрих Гиммлер застрелились пять дней назад.

Мои генералы начинают шептаться, меня не удивляет. Хотя за Гиммлера не уверен, в иной истории он глупо попытался бежать.

— И с чем вы к нам прибыли, господин адмирал?

— Мы прибыли, чтобы обсудить условия капитуляции.

Ну, вот и всё. Слышу от своих соратников общий выдох. Слово «капитуляшьон» понятно всем. Война закончена. Почти. Наверняка найдутся железно упёртые. Бреслау, к примеру, ещё держится. Хотя больше из-за того, что мы не давим по максимуму. А зачем? Сейчас Дёниц отправит всем приказ сложить оружие, и все сдадутся. А кто нет, сами будут виноваты.

— Одно вам могу сказать точно, господа. Примем только безоговорочную капитуляцию. На это Сталин точно согласится. На другие варианты вряд ли. Но я могу вам рассказать, что мы сделаем, заранее…

Они всё подписали. В два часа ночи. Я им наплёл, что имею от Сталина полномочия утвердить только безоговорочную капитуляцию. Они ж проверить не могут.

Окончание главы 21.

От автора.

* * *

Мой экспериментальный проект «Стиратель» (https://author.today/work/344789). Средневековое дарк фэнтези в обрамлении городского фэнтези. Приключения целителя в двух мирах.

Эпилог

15 декабря 1959 года, время 10:50.

Москва, площадь Дзержинского.

Нам с замминистра обороны генералом армии Анисимовым осталось стоять десять минут. Нас сменят Булганин с начальником Генштаба маршалом Василевским. Парочка, Василевский и Богданов, который сейчас министр обороны, честно заслужили свои маршальские жезлы, когда в поразительно короткие сроки и при минимальных потерях вышибли японцев с континента. Квантунская армия, постоянная угроза на Дальнем Востоке, бесславно прекратила своё существование. Во многом благодаря усилиям этих двух удалых парней.

Иосиф Виссарионович не дотянул до дня рождения буквально неделю. Помня о дате его смерти в мире Арсеньевича, запишу себе в актив дополнительные шесть с длинным гаком лет жизни вождю. Не было войны с Германией в таком тяжелейшем варианте, как там. Не на что было тратить нервы килограммами. И сын Василий жив остался. Яков погиб уже во время победных боёв на востоке Германии, буквально накануне победы.

Когда кидаю взгляд на него, лежащего в дубовом, сверкающем чёрной полировкой гробу, возникает глупое мистическое ощущение, что он продолжает строго всех оглядывать сквозь закрытые глаза.

Хоронить будем у Кремлёвской стены…

12 декабря, внеочередное заседание Политбюро. Краткая цитата из протокола.

Климент Ворошилов:

— Иосифа Виссарионовича надо положить в Мавзолее, рядом с Лениным.

Маршал Павлов:

— Есть сомнения, Климент Ефремович. Я согласен, что масштаб личности Сталина сопоставим или даже равен величию Ленина. Но всё-таки не стоит превращать усыпальницу Владимира Ильича в посмертное общежитие. Строить что-то подобное… это тоже кажется не естественным. Уподобимся египетским фараонам.

…

— Предлагаю захоронить у Кремлёвской стены с воздвижением отдельного памятника. Но если народ прямо потребует разместить Сталина в мавзолее, то так тому и быть. С народом спорить не буду.

По обе стороны Сталина и его почётного караула стоят грузовики с отброшенными бортами. Мордами вовне. По кузовам брошены доски пятидесятки, формирующие настилы, по которым неторопливым шагом идут и идут люди. Цветы передают офицерам МВД и военным, которые складывают их недалеко от гроба штабелями.

План траурных мероприятий разрабатывался чуть ли не как операция по взятию Берлина. Пятимиллионный город будет прощаться с вождём плюс делегации со всей страны. Автомобильное движение в центре города остановлено. Берия ввёл две дивизии внутренних войск в дополнение обычным милицейским силам в центр города. Армия наглядно показала свой вес пятью дивизиями, тремя мотострелковыми, кавалерийской и танковой.

Весь город разбит по секторам и широко объявлен порядок доступа. В строго определённое время. Собираются толпы в указанных местах, милиция проверяет паспорта по прописке, чтобы по пять раз с другими районами не ходили. Затем формируются и выстраиваются колонны по тысяче человек и организованно продвигаются к месту. Милицией и военными контролируются все улицы, улочки, переулочки. Введён комендантский час для секторов, уже попрощавшихся или тех, чья очередь будет днём.

Сутки мы почти не спали, организуя все дела. В это время Сталин лежал в Колонном зале и с ним прощались члены Правительства, ЦК КПСС, работники министерств, Академии наук, члены Союза писателей, композиторов, кинематографистов. Без разговоров допускались Герои Советского Союза.

Вроде всё получается, новую Ходынку не допустили.

— Как вы тут, Дмитрий Григорич?

Смена подошла. Здороваемся с ними и уходим в ближайшее здание. Там у нас отдых организован, командный пункт и всё такое. Сегодня ночью всё должно закончиться. Между колоннами уже разрывы появляются, и сами они вроде меньше стали.

12 декабря, 5 часов утра.

Рублёвское шоссе, Горки-2, дача члена Политбюро маршала Павлова.

— Кого там нахрен принесло?

Мало кому понравится, когда его будят в такое время. Но если будят, то не без причины, так что приходится продирать глаза. Выхожу в гостиную в халате. О, Микоян! Старый хитрый лис, всем известный уже тогда долгожитель Политбюро.

— Дмитрий Григорич, Сталин умер!

Оп-паньки! Понятно, что в таком возрасте ждать подобного надо в любой момент, но всё равно, как обухом по голове. Так. Спать уже не получится. Тру лоб и глаза.

— Подожди немного, Анастас Иванович…

Мне надо умыться, взбодриться, привести себя в порядок и одеться. Я сегодня один, Шура с Адой в московской квартире. Им там больше нравится, а мне здесь привольнее.

Через четверть часа сидим в моём кабинете, пьём кофе.

— Дмитрий Григорич… — Микоян немного мнётся, — мне поручено попросить вас выдвинуться на должность Первого.

Кем поручено, не говорит. И насколько его знаю, не скажет. Сам себе и поручил.

— Простите, что прямо говорю, но очень не хочется, чтобы на место Сталина Берия проскочил. А Богданов и Ворошилов точно за вас проголосуют…

— А Маленков и Каганович за Берию, — возражаю, но, тем не менее, стараюсь оценить ситуацию.

Сам Микоян тоже за меня проголосует, если, конечно, не задумал какую-то хитроумную комбинацию. Например, столкнуть нас лбами и выскочить самому. Вот только он не способен занять трон, нет у него таких амбиций, всегда избегал высовываться. Потому и долгожитель.

— Молотов?

— Не знаю. Но промышленники тоже…

— Не известно. Первухин и Сабуров работали с Берией, могли спеться.

— Поговорю с ними…

После этого Микоян заторопился. А я посмотрел на телефон и набрал один номерок. Что там будет дальше, неизвестно. А пока надо собственной шкуркой озаботиться.

— Привет, Слава. Извини, что так рано. Ты уже в курсе?

— В курсе чего, Дмитрий Григорич?

— Хозяин умер, — и даю ему время на усвоение новости.

— Что теперь делать? — растерянность в голосе есть, но в допустимых пределах.

Ноблесс оближ. Полковник, командир спецполка внешней охраны дачи Сталина, сопли развешивать не имеет права.

— Теперь у вас новый объект для охраны. Я. Выдели дежурный взвод на мою дачу. Пока хватит. Объект тебе охранять уже большого смысла нет, но ты пока неси службу. Полностью.

— Мне бы официальное распоряжение, — тон не очень уверенный.

— Будет тебе распоряжение, а ты пока запланируй всё, — немного подумав, вопрошаю с подтекстом. — А без распоряжения никак?

— Ну, почему же, Дмитрий Григорич? Могу даже экстренно дежурную роту прислать. С бумажкой спокойнее будет и только.

— Можешь и своей властью решить. Как учебно-тренировочную задачу. И чем быстрее, тем лучше.

Взвод на паре бронетранспортёров прибывает через сорок минут. Быстренько их размещаю и ставлю на довольствие. А с Нефёдовым ещё поговорю. Он из моих, из фронтовой группы особо приближённых диверсантов. И вот такие даже следы сомнения в голосе мне не нравятся. Кому ж ещё тогда доверять, как не тем, с кем вместе вермахт громили?

В такие моменты власть шатается, и обычный способ открытой команды может помешать. Охо-хо, снова берусь за трубку. Через пять минут облегчённо кладу на место. Богданов в отличие от своего формального подчинённого никаких сомнений не выказывает. С полуслова включается.

Хорошо, что Хрущёва нет, этого чёрта из табакерки…

3 июля 1956 года, время 18:35.

Гостиница «Европейская», вип-номер.

— Могли бы просто заменить, — с лёгким недовольством крепкий мужчина в самом матёром возрасте тридцати лет смотрит на другого, в чистенькой спецовке.

Элитарность номера и всей гостиницы диктует. Поэтому вызванный в номер электрик выглядит так, что самый придирчивый армейский офицер не найдёт повода придраться. Да и не новобранец вызванный специалист, меньше сорока не дашь.

— Он в единственном экземпляре, таких больше нет, — слегка отстранённо электрик разбирает настольную лампу винтажно роскошного вида и добавляет с уважением. — Трофейный светильничек…

Ответ телохранителя большого человека полностью удовлетворяет. Маленькое, но подтверждение уважения персонала гостиницы и всех окружающих к его хозяину.

— К возвращению Никиты Сергеича как раз всё будет готово, — электрик зачищает подкопчённые контакты.

— Он здесь, в ванной…

— Если хотя бы пять минут пробудет… — мужчина в спецовке вопросительно глядит выцветшими голубыми глазами.

— Минут двадцать точно поплещется, — прикидывает время и привычки шефа телохранитель.

— … значит, даже не заметит ничего. Всё будет в порядке, — электрик прозванивает всю цепь, удовлетворённо кивает и сноровисто собирает лампу.

— Позвоню начальству, доложу, — электрик после разрешающего кивка охранника берётся за телефон. Разговор длится не долго.

— Велели заодно всю электрику проверить, раз уж пришёл.

Охранник отмахивается и специалист по делам электричества и немного магнетизма приступает к осмотру. Заглядывает в спальню, щёлкает выключателем верхнего света. Гостиная, кухня… в дверь стучат. После краткого уведомления, что прибыл ужин, телохранитель открывает дверь и запускает официантку с тележкой.

Электрик в это время уже стоит возле стеночки рядом с дверью в ванную. Погромыхивая колёсиками и прочими механическими сочленениями двухэтажной тележки, девушка в аккуратненьком фартучке и чепчике проходит в номер. Телохранитель не только с профессиональным вниманием оглядывает девичью фигурку с выгодной позиции. На электрика не обращает внимания.

— Вроде всё в порядке, — говорит тот и продвигается на выход.

Он уходит беспрепятственно, а телохранитель осторожно стучит в дверь ванной.

— Никита Сергеич, ужин принесли, — прислушивается, бормочет про себя. — Задремал он, что ли…

Беспокоиться он начинает, когда проходит четверть часа, а на стук опять никто не откликается. Вызванная подмога из соседнего номера, занятого остальными членами охранного сопровождения взламывает двери.

— Никита Сергеич!

Хрущёв, не слишком ладно скроенный, но крепкий мужчина лежит спокойно. Но не естественно. Для живого человека не естественно держать нос и открытый рот под водой…

18 декабря 1959 года, время 09:15

Кремль, Сенатский дворец, зал заседаний Политбюро.

— У нас, товарищи, на повестке дня один вопрос, — Берия настороженно осматривает всех собравшихся.

Один вопрос, да. Кто встанет у руля на место Сталина? Напряжение над нами такое, что хоть ножом его режь. Относительно спокойны только я и Богданов. А чего мне волноваться? Микоян гарантировал мне свой голос. Принимает на свой счёт голос Первухина, но это он зря. Первухин — давно мой человек, а то, что Анастас Иванович считает его своим, то пусть его. Мне так удобнее.

Сабуров тоже к нам пристегнулся. Не ясно на чью сторону встанет Молотов, но уже не важно. Большинство у меня в кармане, шесть из десяти, Климент Ефремович тоже мой. У нас нет запрета голосовать за себя.

— Нам надо выбрать Председателя Политбюро ЦК КПСС и выставить его кандидатурой на пост первого секретаря, — заканчивает Лаврентий Палыч. И сверлит взглядом меня, почему-то.

Первого по Уставу пленум ЦК утверждает. Но он утвердит кого угодно, если Политбюро выдвинет одного кандидата.

— Предлагаю Лаврентия Павловича, — подаёт голос Каганович. Берия кидает в его сторону лёгкий благосклонный взгляд.

— Есть ещё одна кандидатура, — вот и вступает Микоян. — Всегда ведь лучше иметь выбор, товарищи? Предлагаю Павлова Дмитрия Григорича. Народ его кандидатуру примет. Маршал-победитель, с триумфом взявший Берлин.

— Итак, — по виду Берия не смущён оппозиционным выпадом. — Имеем две кандидатуры. Кто-нибудь ещё хочет высказаться.

Запереглядывались все. По дальнейшему сценарию должна быть проведена своего рода артподготовка. Которая должна склонить Молотова на мою сторону и поколебать уверенность Маленкова и Кагановича.

— Я выскажусь, — мои слова вводят Микояна в замешательство, знаю не глядя. — Дело вот в чём, товарищи. Исторический анализ по многим странам и периодам показывает, что почти всегда военные показывали себя неудачными правителями. Я — маршал, привык действовать по-военному, а государственная политика намного шире. Поэтому предлагаю не разводить дискуссии на пустом месте, а проголосовать за Лаврентия Палыча.

Лёгкий шумок проходит по кабинету. Нет, никто не роняет ни слова, только переглядываются с разным выражением лиц, меняют положение тела. Ситуация мгновенно разворачивается в другую сторону. Лично мной подконтрольные голоса — я, Богданов, Ворошилов и Первухин, — моментально обеспечивают уверенный перевес в пользу Берии. Плюсом — мой самоотвод, который не оставляет оппозиции ни одного шанса.

— Но игнорировать мнение авторитетных товарищей тоже не могу. Поэтому предлагаю оформить новую должность — заместителя Председателя. И поставить меня на это место. Против этого возражать не буду. Заместитель будет автоматически подменять Председателя в случае его болезни, отсутствия в долгой командировке и тому подобного. И не будет такой опасной встряски власти, какая случилась со смертью товарища Сталина.

Консенсус достигается быстро. После минутного всеобщего молчания, когда присутствующие оценивали складывающуюся ситуацию. Полагаю, Микоян сумеет пережить крушение своих планов. Да и не такое уж и крушение. Уверенным взглядом даю ему понять, что уж тебе-то, Анастас Иванович, бояться нечего. Своих не бросаю.

— Итак, — через несколько минут Берия подводит итоги. — Единогласным решением на должность Председателя утверждается моя кандидатура. На должность заместителя — товарищ Павлов. Тоже единогласно. На этом заседание считаю законченным. Все остальные вопросы решим по мере их поступления.

Стучат и шуршат отодвигаемые стулья, народ поднимается, тянется к выходу. Молчком. Делиться впечатлениями после будут.

— Дмитрий Григорич?

— Ты иди, Иван Саныч, — говорю вставшему рядом Богданову. — Занимайся спокойно своими делами, а мне надо с нашим первым перемолвиться.

Напоследок незаметно подмигиваю.

— Что-то хотел сказать, Дмитрий Григорич? — Берия смотрит с лёгкой насмешкой. Но это не ко мне насмешка, и я отвечаю тем же.

— Настоящему мужчине, тем более маршалу, всегда есть что сказать…

Не удерживаемся, тихонько смеёмся.

— Наконец-то кончилась эта почти двадцатилетняя интрига, — аж вздыхаю с облегчением.

Все вокруг, даже Сталин, были уверены, что мы с Лаврентием друг друга не перевариваем. Ну, что сказать? Мы старались. Но связь негласно поддерживали. У Берии для этого возможностей хоть отбавляй. Долго за ним тянулся, теперь у меня их не меньше. ГРУ и СВР это вам не шуточки.

— На твою поддержку, я так понимаю, могу рассчитывать? — Берия смотрит изучающе.

— На политическую — безусловно. По отдельным вопросам автоматического согласия не жди. Сам понимаешь, одна голова хорошо, а много — намного лучше. Ты талантливый руководитель, но промахи и у тебя бывают…

Берия вскидывается, машу рукой.

— Да не бери в голову. У всех бывают. Даже у Сталина были.

— Это какие?

— Например, Гитлера не просчитал. Он же не ожидал нападения летом 41-го? То-то и оно.

Немного молчим. Как бы отдавая дань памяти великому.

— Один у тебя недостаток. Ты в интриги не умеешь. Я тоже был не очень, но пришлось научиться.

— Один маленький вопрос, Дмитрий Григорич. Что всё-таки с Хрущёвым случилось? — и поблёскивает пенсне ехидно.

— Как что? Медицинское заключение не читал, что ли? — фальшиво удивляюсь.

Медицинское заключение, полагаю, под диктовку Лаврентия писали. По моей просьбе. Поэтому я и ухмыляюсь. Собственно, последствия удара током по всему телу от сердечного приступа трудно отличить.

— Ты его всегда недооценивал. А он тебя тупо пристрелил бы и всё. Многие тебя не любят. Так что опора у него была. Он дурак дураком, но хитрости у него выше крыши. Плюс, он — активный дурак и не трусливый. Способен на решительные шаги…

Увожу разговор в сторону. Всё так. Но я действительно долго думал, что с ним делать, поддерживая дружеские отношения. Брать на горячем, когда он Берию прихватил бы? Очень опасно и плохо контролируется. Не за всех даже своих генералов уверен. Кто-то мог.

Вот и решил, что лучше заранее. И сильно активных держать от Политбюро подальше.

— Пассионарных личностей в Политбюро было только трое. Ты, я и он. Я — вне игры, мне роль первого, как серпом по одному месту. Поэтому ты, Лаврентий, пожалте на остриё. А Хрущёва никак нельзя пускать, он — дуболом.

— Поэтому ты его и прихлопнул, — вопроса в тоне нет.

— Поэтому я его и прихлопнул, — легко соглашаюсь. А чего мне? Он и так знает.

— И всё-таки. Как ты исхитрился? Я, конечно, поставил следователя не слишком умного, как ты просил, но всё-таки?

— Электричество в воде, Лаврентий, страшная штука. Но как технически всё мои ребята устроили, я не в курсе. Честно. Зачем мне это знать?

Сейчас вообще никто не доищется. Смыли все следы. Лишним не будет.

А как, конечно, знаю. Сам этими подробностями занимался. Когда свет включается, лампочка загорается от замыкания питающей цепи. Когда выключается, контакт размыкается, лампочка гаснет. Всё элементарно. И в номере Хрущёва было так же. С одним маленьким техническим уточнением. При выключении света в выключателе замыкалась другая цепь, которая подводила напряжение к металлической ванне. Маленького лепесточка фольги в тамошнем выключателе уже нет. Как и проводки вне плана к ванне. Из той же фольги, которая легко скрывается краской или шпаклёвкой. И будешь знать, что искать, хрен найдёшь. Вот и следователь ничего не нашёл. И нашего агента, который только недавно из штата гостиницы уволился, никто не заподозрил. После полагающегося дежурного допроса. Никто не видел, как он выключил свет в ванной. А потом включил…

Но рассказывать Берии не буду. Имею право. Он мне тоже все свои секреты не выдаёт.

Окончание главы.

Конец книги и цикла.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Двойной генерал-3. Ответная угроза

Content

Двойной генерал-3. Ответная угроза

Глава 1 Подсчет осенних цыплят

Глава 2 На войне нет мелочей

Глава 3 Волк отгрызает лапу

Глава 4 Банный день

Глава 5 Немелкие мелочи

Глава 6 Каникулы

Глава 7 Война параду не помеха

Глава 8 Размен и директива №117

Глава 9 Тяжело в учении, легко в бою

Глава 10 Юг

Глава 11 Север

Глава 12 Восточно-Прусский пирог

Глава 13 Военные будни

Глава 14 Германия — сильная страна

Глава 15 Лед тронулся…

Глава 16 Очередь Финляндии

Глава 17 Петля на финскую шею

Глава 18 Финка у финского горла

Глава 19 Польша для поляков

Глава 20 Финишная лента в одном шаге

Глава 21 Здравствуй, Берлин!

Эпилог

Nota bene