Михаил Бородкин

История Финляндии. Время Петра Великого

Предисловие

В июне сего года исполнится двухсотлетие завоевания Петром Великим старого передового оплота Швеции — крепости Выборга. Недавно мы праздновали Полтаву, теперь предстоит вспомнить Выборг. С падением Выборга открыт был вход в Финляндию. Выборг — живой памятник военной славы Петра. Вновь имя Петра будет во всех устах.

«Опять приемлешь ты сторицей

Хвалу признательных времен»…

Наш посильный труд — малая дань преклонения пред памятью могучего Монарха, являющегося украшением нашей истории, гордостью русского народа.

«История человечества становится век от века интереснее», — писал Н. М. Карамзин в 1796 г. кн. Андр. Ив. Вяземскому. Допустим. Тем не менее остается несомненным, что восемнадцатый век — один из наиболее интересных в истории России. Его наполнили собой Петр Великий, Елизавета Петровна и Екатерина II. Какие привлекательные для читателя личности, какая заманчивая для историка эпоха! Один Петр — целая всемирная история. В предлагаемой книге воспроизводится лишь малый и отдаленный уголок той общей колоссальной картины, какую в целом представляет собой эпоха Петра В. В истории Великой Северной войны завоевание Финляндии является также второстепенным эпизодом. Все наиболее интересное и захватывающее в кипучей жизни России: грандиозная борьба Петра с Карлом, Нарва и Полтава, обширные и глубокие реформы и пр. и пр. лежит вне узких рамок нашего исследования. То немногое, что из всех этих обширных событий введено в предлагаемую книгу, служит только общим фоном, играет, так сказать, служебную роль, т. е. является необходимым лишь для связности и цельности рассказа.

Исключительно в указанных видах сделаны характеристики Петра В. и его соперника Карла XII, дан очерк состояния Швеции, описаны русские и шведские войска и т. п. Естественно, что при указанных условиях нам пришлось едва несколькими поверхностными чертами обрисовать крупный исторический облик Петра В., воинственную фигуру Карла, красоту и жизнь Елизаветы Петровны. Лишь в кратких и беглых строках мы могли коснуться реформ Петра, всколыхнувших до дна обширное Русское царство. По той же причине в нашей книге очень смутно отражены эпоха Петра В., царствование Карла XII, ноябрьский переворот, возведший на престол Елизавету Петровну, и читателю в силу необходимости приходится по этим бледным очертаниям составить себе представление о главных пружинах, приводивших все в движение на севере в первой половине XVIII века.

В Финляндию Петр заглядывал «на краткий час», мелькая под Выборгом и в Гельсингфорсе, у Гангута и на Аланде. На Финляндию падал лишь далекий отблеск этой могучей личности и его обширной славы. Тем не менее гений Петра блещет заметной силой и красотой в каждом эпизоде этой войны, его железная настойчивость изумляет нас повсюду. Этот богатырь, управлявший судьбой обширного царства, является главным организатором всех почти походов в Финляндию. Его личные качества играли первенствующую роль в исходе кампании. Когда он принимал участие в походе — успех его можно было считать обеспеченным. Без энергии Петра под Выборгом в 1710 году неизбежно последовала-бы новая катастрофа, серьезнее неудачи 1706 года. Финляндия завоевана благодаря своевременному созданию шхерного флота, а он всецело — дело рук Петра. Гр. Апраксин, кн. М. Голицын, Брюс, Крюйс, Боцис и др. явились прежде всего исполнителями обширных предначертаний Царя.

Каждый след Великого Императора «для сердца русского есть памятник священный». «Счастлив тот», — сказал военный историк Богданович, — «кто говорит о Великом Петре перед русскими. — Его слова, наверное, найдут отголосок в ушах слушателей». Все это ободряет нас, при представлении на суд общества продолжения нашего труда по истории Финляндии. Мы счастливы, кроме того, «счастием исполненного труда» (Карлейль). Но вместе с тем, нас оживляет надежда, что возрастающий интерес к изучению Финляндии побудит некоторых ознакомиться с нашей книгой. Много русской крови пролито в борьбе за обладание Финляндией, почему история ее — своего рода духовное завещание наших предков, внушительный памятник нашего родного прошлого. Петр начал последовательную и настойчивую борьбу за приобретение Финляндии. Описание этой борьбы, которой посвящено настоящее расследование, в известном отношении — историческое обоснование ввода России во владение Финляндией. Наконец, друзья родины и поклонники исторической правды найдут в нашем труде опровержение тех финляндских клевет, которые более столетия тяготеют над русскими властями и скромным героем — нашим солдатом. Наше расследование документально устанавливает, что тех и других совершенно неосновательно клеймили притеснителями и варварами. Во главе оккупационной армии стояли такие светлые личности, требовательные и справедливые начальники, как гр. Ф. М. Апраксин и кн. М. М. Голицын, а войска наши были сдерживаемы строгой дисциплиной и отнюдь не уподоблялись грабителям и притеснителям.

Обосновать все главнейшие части нашего труда архивными первоисточниками мы не имели возможности. Да это и не входило в нашу задачу. Мы задались составлением истории Финляндии от Петра В. до наших дней. И так как в России нет ни одной подробной и научно-составленной истории сего края, то естественно, что нам прежде всего пришлось заняться сводкой всего наличного материала, накопившегося в России, Финляндии и Швеции по указанному периоду. Из имеющегося в обращении материала надлежало для начала отобрать все лучшее и проверенное строгой критикой, и из него составить связный рассказ о событиях и лицах XVIII и XIX ст. Не сведя имевшегося уже материала в научную систему и стройную картину, трудно плодотворно и самостоятельно подробно разрабатывать отдельные периоды финляндской истории. Только по исполнении подобного черного и кропотливого труда, только после подведения указанных итогов, создастся возможность продолжить и углубить исследование по архивным данным.

Тем не менее по наиболее спорному вопросу — о состоянии Финляндии в период великой и малой «разрухи» и об отношениях русских к покоренному населению, — желая добиться правды, мы направились в архивы и по первоисточникам старались восстановить истину в затемненном деле. Сложные и существенные вопросы великой и малой разрухи, конечно, далеко еще не расследованы нами до конца, но то, что мы сказали о них, основано преимущественно на рукописных первоисточниках. Помимо сего, обильные архивные данные разбросаны в разных частях книги. Война 1741–1743 гг., как сухопутная, так и морская, почти сплошь основана на рукописном материале. За возможность сделать последнее мы особенно признательны молодому Императорскому Русскому Военно-Историческому Обществу; оно любезно предоставило в наше распоряжение значительный материал, приготовленный им для печати по названной русско-шведской кампании времени Елизаветы Петровны.

История Финляндии давно написана местными её исследователями, но их трудами приходится пользоваться с большой осмотрительностью в виду того, что у них в крови течет давнишнее, исторически сложившееся, нерасположение к России.

Наиболее беспристрастным из финляндских историков был Ирье-Коскинен. Его труд «История Финляндии с древнейших времен до наших дней» появился в 1874 г. Шведоманам она не понравилась, вследствие того, что Ирье-Коскинен критически отнесся ко времени шведского владычества в Финляндии. Швеция нередко в минуты опасности бросала Финляндию на произвол судьбы. Финскому языку она не давала места рядом со своим ни в школе, ни в суде, ни в администрации. Развития финской национальности она не поощряла. Все это отмечено Ирье-Коскиненом. Иногда его взоры с надеждой на лучшее будущее Финляндии устремлялись к России. Подобной правды ему не могли простить.

Чтобы воспрепятствовать влиянию книги Коскинена, нужно было составить другую финляндскую историю, из которой население края могло бы узнать, сколь благодетельно было для него владычество Швеции, как тягостен оказался вековой разрыв с ней и сколько страданий причинила судьба финскому народу, поселив его рядом с Россией, а затем даже слив его политическую жизнь с будущей участью этой «восточной соседки». За выполнение этой задачи взялся М. Г. Шюбергсон. Сенат и шведское литературное общество удостоили его рвение особыми премиями.

Несколько примеров из книги Шюбергсона наглядно покажут дух и направление работы этого историка.

Известно, что царь Петр, вместе с фельдмаршалом Головиным и сержантом Меншиковым, 18-го ноября 1700 г., т. е. накануне сражения под Нарвой, покинули армию и поехали в Россию. Этот факт замечен всеми историками и каждый из них на свой лад комментирует его. Алларт указывает, что причиной отъезда было свидание с польским королем и необходимость принять турецкого посла в Москве. Устрялов, профессор Леер и Плейер видят причину отъезда в «настоянии» главнейших начальников. Бергман, негодуя на упреки Петру в отсутствии мужества, приписывает ему уверенность, что неприятель со слабейшими силами не дерзнет напасть на укрепленный стан. Брикнер допускает причины военно-административного характера. C. М. Соловьев говорит, что оставаться Петру было опасно и бесполезно. Итальянец Катифоро заявляет: Петр поверил слуху о том, что к Архангельску направилось 50-тысячное шведское войско. По мнению Вольтера, Петр был уверен, что город будет взят без него. Костомаров писал: «Петр уехал, надеясь, что дела пойдут лучше, когда де-Круа не будет стеснен его присутствием». Того же мнения держится В. О. Ключевский. Вот в каком духе рассуждают историки. Финляндец Шюбергсон взглянул на дело иначе и, не колеблясь, отметил: «Петр, охваченный страхом перед военной молвой шведов, вернулся в Плесков»…

«Зная мужество и личную отвагу Петра, мы не можем объяснить его отъезда малодушием; вернее думать, что Петр считал дело под Нарвой проигранным и уехал готовить государство к обороне от шведского нашествия». Так говорит современный русский историк профессор С. Ф. Платонов. Иначе и отнестись нельзя к Петру, который всей кипучей жизнью доказал свое мужество и личную отвагу. Только историк инородец, которому надо представить национальную русскую гордость в приниженном виде, дерзает сказать, что Петр трус!

В «Журнале или Поденной записке блаженные и вечнодостойные памяти Государя Императора Петра Великаго» (Спб., изд., 1770 г.) сказано, что он 18-го ноября 1700 г. «пошел от армии в Новгород для того, чтоб идущие достальные полки побудить ко скорейшему приходу под Нарву: а особливо, чтоб иметь свидание с королем польским». 28 сентября 1700 г., как значится в письме Петра, он сообщил Августу II, что лично находится при войске и готов приехать к Королю, просившему об этом свидании. Следовательно, причина отъезда из-под Нарвы придумана Петром не задним числом; напротив, о встрече Август II просил раньше и свидание это было обещано Петром уже в сентябре, т. е. ранее приближения Карла XII к Нарве. Другая причина отъезда царя — необходимость поторопить войска, медленно тянувшиеся по дурным осенним дорогам.

Все эти факты и соображения обойдены Шюбергсоном и он решительно клеймит Петра Великого трусом… И с этой характеристикой великий русский Преобразователь и славный полководец предстал пред финляндскими поколениями и переходит теперь из рода в род, как малодушный человек, поставивший свою жизнь выше пользы и требования родины.

Если бы М. Шюбергсон являлся беспристрастным историком, он заметил бы личное участие Петра в других сражениях, он мог-бы увидеть простреленную его шляпу под Полтавой, но в описании шведомана вы Петра в огне «преславной баталии» вовсе не найдете.

В 1710 г. Петр берет Выборг. Шведскому гарнизону, по условиям капитуляции, он обещал свободный выход, но несмотря на это, гарнизон был отведен в плен. Такое обстоятельство дает повод Шюбергсону подчеркнуть вероломство царя. Финляндец тщательно, по свидетельству современника, подобрал строгие требования государя, но умолчал о всех причинах, побудивших завоевателя прибегнуть к этой «репресали». Между тем, причины названы самим Петром, но Шюбергсон их по обыкновению не замечает. Шведы допустили «многие неправды», отняв у Царя неправильно шняву, арестовав резидента князя Хилкова, захватив обманом в плен генералов и проч.

У Петра, по словам Шюбергсона, не было никакой жалости к Финляндии, в которой он воевал; русские войска варварски разоряли страну и чинили в ней всякие беззакония и жестокости. В предлагаемой книге документально доказано, что время пребывания русских в Финляндии с 1713 г. по 1721 г. не представляет ничего ужасного, по сравнению с поведением, напр., Карла XII и его войск в Польше. Эту последнюю сторону Шюбергсон, конечно, старательно скрыл от своих читателей.

23 августа 1741 г. произошло сражение при Вильманстранде. Бой длился два часа. К вечеру, — пишет Шюбергсон, — Вильманстранд «был атакован, ограблен и сожжен». На этом он поспешно опускает занавес. Впечатление получается, конечно, не в пользу грабителей-русских. А между тем поведение русских имеет очень серьезное оправдание. Комендант поднял белый флаг, т. е. объявил о сдаче. Несмотря на это, стрельба с валов продолжалась, причем были убиты наш генерал и полковник, доверчиво подходившие к крепости. Русские только тогда освирепели и учинили расправу, когда увидели обман и гибель своих офицеров. Присоедини Шюбергсон эти две строки к своему описанию, и действия русских представились бы в другом освещении. Историки Швеции правдивее и они, как напр. Мальмстрем, доводят рассказ до конца.

Известно затем, что Густав III искусственно вызвал войну 1788 г. и начал ее маскарадной стычкой у Пумала, разыгранной между группой его войск и его же солдатами, переряженными в русскую форму. Шведская историческая литература подтверждает это, но Шюбергсону нужно обвинить русских и он не стесняясь клевещет на них.

Подобных примеров в книге немало.

В виду указанных приемов финляндских историков, русскому читателю рискованно принимать на веру их описания.

I. Вечный работник на троне. Причины Великой Северной войны

«Небо создало этого великого человека — Петра I — для того, чтобы посредством его деятельности и высокого гения водворить порядок, ввести промышленность и науки в государстве, почти неизвестном соседям», — читаем в записках гр. Миниха. Петр — один из величайших реформаторов всемирной истории. Петр — великий русский национальный гений. — Он весь отдался служению отечеству. Общее благо родины решительно преобладало над всеми остальными интересами в его жизни и царствовании. Благодаря этому, ему удалось, — как выразился Татищев, — «добрый порядок в правлении и воинстве учредить и тем себе и отечеству пользу и славу приобресть».

Его мать — Наталья Кирилловна Нарышкина — росла в семье Артамона Сергеевича Матвеева, который был женат на иностранке Гамильтон, и потому из дома его были уже устранены некоторые стеснительные обычаи русской старины. Иностранными предметами и целым арсеналом оружия окружили младенца Петра, родившегося в Москве 30 мая 1672 г. Доктором Петра был немец. Таким образом, он рано соприкоснулся с чужой культурой, которая должна была пробудить в нем симпатию к Западу и облегчить сближение с иноземцами. Отца — Государя Алексея Михайловича — он лишился рано и влияние матери возобладало безраздельно. В русском учении Петр находился недолго. «Муж кроткий», подъячий Никита Зотов, приступивший к обучению земным поклоном перед учеником, преподал «словесное учение», обойдя недоступные ему самому «фллинские и латинские борзости». Зотов успел заохотить бойко учившегося царевича нехитрыми книжками с «кунштами» — картинками, — но любви к отечественной истории в нем не поселил.

Десяти лет Петр вырвался на волю лугов дворцовых сел из тесных кремлевских покоев, где по темным коридорам ходили ощупью и говорили шепотом. Никем сперва на воле не руководимый, он страстно отдался спорту и играм, для которых набирали деревенских мальчиков, а из оружейной палаты доставлялось оружие и потешные вещи. Вскоре вокруг Петра выросли «потешные» и стало развиваться военное дело, прославившее его царствование.

Около Преображенского задолго до Петра образовалась немецкая слобода, населенная преимущественно англичанами и шотландцами, среди которых были военные и мастера самых разнообразных специальностей; они имели книги, театр, корреспондировали с Европой и много толковали о политике. Петр повадился посещать слободу, весь уклад жизни которой резко отличался от обихода москвичей. Слобода понравилась ему. Здесь любознательный юноша получал ответы на занимавшие его вопросы; Франц Тиммерман стал обучать его арифметике, геометрии и фортификации, Бутенант — экзерцициям на шпагах, Лефорт сделался его другом, Гордон и другие — его сотрудниками. Слобода приблизила Петра к наукам и к Западу. В условиях слободского быта надо искать также зачатков личной разгульной жизни Петра, его будущих ассамблей, первых ростков его пренебрежения к общественному мнению и ко многому родному. Под руководством «дебошана французского» Лефорта организовались в слободе балы и попойки.

В период вольного житья вне кремлевских стен, Петру представился случай ознакомиться с моделями кораблей, сохранившимися в Оружейной Палате, и старым английским ботом — дедушкой русского флота, отысканным в амбаре Никиты Ивановича Романова.

Молодость Петра прошла среди бесправия и смуты. Ему не у кого было усвоить государственной мудрости и политических традиций. Свой ум ему пришлось брать из недр собственного духа. С одной стороны судьба даровала ему трон, сохранила ему полноту власти, но с другой — окружила его длинной цепью неблагоприятных обстоятельств и тяжелых требований и условий.

Двадцати четырех лет Петр, со свитой в 200 чел., предпринял первое путешествие в Европу, которое имело несколько больших последствий. — Прежде всего великое посольство (1697–1698 г.), в состав которого царь вошел под именем десятника Петра Михайлова, изменило характер наших дипломатических сношений с Западом. — Прежние представители Руси ревностно добивались уважения к имени и достоинству московского царя. Преобразователь Руси думает о благе подданных. Цари стремились к личным эгоистическим целям, будущий император руководствуется побуждениями высшего государственного порядка. «В прошлом предания влачат свое существование в мертвящей косности и отзываются неподвижностью Востока, в будущем грезятся мечты о бьющей ключом жизни и о слиянии судьбы государства с судьбой всего мира» (Веневитинов). Вскоре по возвращении Петра из заграницы, послов заменяют резиденты и министры, а самый посольский приказ превращается в коллегию иностранных дел. От старых приемов московской дипломатии пришлось отказаться, так как они не удовлетворяли новых сложных потребностей международной политики. Но справедливость требует добавить, что в некоторых отношениях старый посольский приказ строже охранял русские интересы с большей настойчивостью и упорством преследовал свои цели, крепче держался основ народности, чем новая дипломатия, зародившаяся в коллегии Петра. Новые дипломаты уклонились от древней дисциплины и нередко, забывая выгоды России, служили интересам Европы, пренебрегая честью и достоинством русского имени, преследовали эгоистические цели, дорожа более благосклонностью иностранцев, чем соотечественников. Наконец у нас дошли до того, что нити русской политики стали сосредоточивать в чужих руках разных случайных заезжих иностранцев. Конечно, Петр этого не желал, но весь космополитический, продолжающийся до наших дней, период русской дипломатии есть плод непонятых стремлений нашего Преобразователя. Его собственная политика «была величественна, как он сам и как Россия; она была политикой вполне русской, преследуя исключительно русские цели. Царь, подписывавший свое имя по-голландски, не знал и знать не хотел в дипломатической переписке иного языка, кроме русского».

Во время путешествия в Риге произошло столкновение между главой посольства Францем Лефортом и комендантом города Эрихом Дальбергом. В Риге члены великого посольства «рабским обычаем жили и сыты были только зрением». Посольству не было устроено должной встречи, ему не отвели приличного помещения и задержали его провиант. Дальберг не отдал ему ответного визита. По городу русские ходили, сопровождаемые караулом и даже за царем следовали с мушкетами два солдата, которые, не желая допустить его до найма голландского корабля, взяли ружья на прицел. Но видимо члены посольства сами вызвали те меры наблюдения, которые губернатор Дальберг установил за ними, так как они влезали на высокие места, спускались во рвы, срисовывали укрепления и т. д. Дальберг не мог отнестись безразлично к ним, так как знал и помнил, что русские старались утвердиться на Балтийском побережье, а отец Петра осаждал Ригу. — Вероятно, допущены были обоюдные ошибки. Как бы то ни было, но прием посольства в Риге Петр три года спустя выставил как casus belli против Швеции. Вот второе большое последствие путешествия.

В Либаве и затем в Пиллау Петр впервые увидел Балтийское море. В Митаве Петр держал речь, в которой осмеивал уже обычаи, нравы и варварские законы своей страны.

На Западе Петр видел пестрый мир культуры и он погрузился в европейскую жизнь. На Западе — в мастерской цивилизации — Петр интересовался преимущественно технической стороной виденного: кораблестроением, арсеналами, фабриками, обсерваториями, анатомическими кабинетами, кунсткамерами, музеями, крепостными сооружениями, разными мастерскими, складами, мостами, морскими маневрами, адмиралтействами, доками, монетными дворами. Осмотры их чередовались беседами с учеными и практическими людьми. Царь — большой любитель спекулятивных, математических и механических знаний и не уступал в них никакому знатоку. Музыки, игр и охоты не любил. Церковь и парламент, великолепные картины дворцов и т. п. особого его внимания не привлекли. В религиозных вопросах он то симпатизировал протестантизму, то иезуитам. Евреев не любил, но денежные дела вел чрез еврея Мейера. Много разнообразных сведений было им приобретено; многому научилась также его разнообразная свита.

Во время путешествия у Петра явилось ясное сознание технического превосходства западной культуры. Он понял, что для развития его громадного государства необходимо поднятие торговли и прежде всего торговли морской, которая требовала расширения морских границ. В исполнении этой идеи он вложил все свои силы, стараясь привлечь к нему своих подданных. Таковы главные последствия его путешествия.

Иностранцы увидели Петра и отметили наиболее резкие его особенности. Он изумил их своими способностями, сердечностью, веселостью, неиссякаемым интересом ко всему новому. «Высочайший гений привился удивительным образом к самому дикому корню» — записал наблюдательный историк квакерства Кеннингем. Но от их же вниманья не ускользнула грубость, вспыльчивость и раздражительность этого «яростного» человека, его неопрятная манера есть, склонность к вину, его непроизвольные движения, о которых русский народ впоследствии говорил: «головой запрометывает и ногой запинается». На верфях Голландии и Англии он не переставал быть самим собой — русским и царем, но прежде всего замечательнейшим человеком своего времени. Петр ничего не делал напоказ, он был искренним до мозга костей и это являлось основной чертой его характера.

По внешности Петр был красивый, бойкий, подвижный, нервный, высокий (2 арш. 14 верш.), смуглый брюнет. Голова тряслась; по лицу пробегали судорожные подергивания; правая рука делала конвульсивные движения. Ходил широкой походкой, часто без шапки, размашисто жестикулировал. Одевался просто: его можно было видеть в стоптанных башмаках и заштопанных чулках.

Не знавшим его в голову не приходило, чтобы под такой простой одеждой скрывался великий монарх. — Его дворцы малы и просты, ел деревянными ложками; довольствовался жареной говядиной с огурцами. Уживался нередко в солдатской палатке и питался солдатской порцией. Ездил на плохой паре, а в парадных случаях занимал кабриолет известного щеголя Ягужинского. «Расходы его двора, при котором не видно было ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни пажей, ни серебряной посуды, не превышали 60.000 рублей в год». Двор Петра был самым демократическим в Европе. Вставал в 3–4 час. утра. В 11 час. наскоро обедал.

Говорил Петр быстро и хорошо, без труда подыскивая нужные слова и выражения. «Из иностранных языков он хорошо знал немецкий и голландский, но охотнее и лучше говорил на своем родном русском языке». Писал порывисто. Каллиграфия и орфография у него почетом не пользовались.

В его внутренних качествах было много крайне непривлекательного. Часто жестокость «русского барина» соединялась с грубостью «голландского матроса». На ужасные казни стрельцов Петр взирал «сухим оком». Но и ему жилось нелегко. «Страшные сцены окружали его колыбель и тревожили его всю жизнь. Он видел окровавленные бердыши лиц, называвших себя защитниками православия». О своей тяжелой судьбе он говорил Толстому: «Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры (Софьи) был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине (первой жене) несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Пусть так, но тем не менее многие его поступки не находят оправдания. Отец, ведущий сына в застенок — ужасен. Муж, грубо заключающий свою жену в монастырь, не может привлечь нашего расположения. Резкость, заносчивость и своеволие часто прорывались без всяких видимых причин. Широкий и неудержимый разгул составлял обычное явление. Конклав, — созданной им коллегии пьянства с князем-папой Кокуйским и всея Яузы во главе, — занят был восхвалением Бахуса и тем, что отрешал трезвых от кабаков. Ирония Петра заходила иногда далеко, его шутка не удерживалась в должных границах. Все делалось по его прихоти: он пил — и все обязаны были пить; когда он глумился над религией, другие должны были ему вторить. Угроза не сходила с его уст. Его теория была либеральна, его практика — деспотична и ужасна. Любил правду, но искал ее инквизиторскими приемами. Временами не умел, или не хотел соразмерять вины с наказанием. Во всем скачки к противоположному: от труда к буйному разгулу, от шумного веселья к грозному оклику. Отправляется заграницу инкогнито, но сам же первый резко нарушает его. Грубость мешается с простотой.

Но та же тяжелая и ужасная рука, которая высоко подымала чашу на пирах и толкнула сына в застенок, а супругу в монастырь, умела, искусно владеть на пользу государства пером, мечом и топором. Из дворца Петр вышел в народ, работал на верфи и в кузницах, «дубинкой» унимал буйную улицу и подгонял ленивых. Петр на боевом коне, у руля военного корабля, в совете, мастерской, на ассамблее — везде он в своей сфере, во все умеет перевоплотиться, все понять, сделать, посоветовать. Брауншвейгский резидент Вебер говорил, что Царь обладал множеством знаний. Петр — это своего рода perpetuum mobile — безустанное движение, неиссякаемая энергия. Во все он вносит стремительность. Он вечно торопится и торопит других: «понеже пропущение времени смерти невозвратимой подобно». — Он постоянно колесил по России, встряхивая все её углы, все сословия. Вследствие этих нескончаемых переездов, ему часто приходилось править государством «из походной кибитки и с почтовой станции», как выразился проф. В. О. Ключевский. Как герой Петр носился по полям сражений, как мореплаватель он создавал флот и воспитывал моряков, как плотник он строил новую столицу, как академик беседовал с Лейбницем… «Он всеобъемлющей душой на троне вечный был работник».

Петр — это вечно напряженная мысль. Он весь был труд, труд тяжелый, неустанный. «Я не знаю, как быть без дела дома», говаривал Петр. — Царь «в работе пребывающий» — редкий по красоте пример для обновляющейся России. «Трудиться надобно, — поучал он. Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли». Отложив топор и долото, он брался за перо, хватался за меч… Среди дела он обдумывал другие дела. Делом он учил других. Петра нельзя себе представит, как выразился проф. Ключевский, вне потока самых разнообразных дел. Петр, по выражению прибыльщика Ив. Филиппова, являлся «многомысленной и беспокойной головой». Он одинаково искусно справлялся как с обязанностями самодержавного царя, так и простого плотника. «Он претворял своего подданного в себе». Отсюда его близость к народу (Котляревский).

Петр Великий

Петр трудился в поте лица потому, что свою задачу понимал, как обязанность содействовать общему благу. В себе он видел слугу отечества. Он начал военную службу барабанщиком, а гражданскую — плотником, желая получать дальнейшие отличия и признания за действительные подвиги и заслуги. Генералом и адмиралом он сделался только после Полтавы и Гангута. Отечество стояло перед ним, как живое любимое существо, а не носилось в его воображении, как холодная отвлеченность. Отечеству он служил фанатически. «Ты должен любить все, что служит ко благу и чести родины, — говорил он сыну Алексею, — не щадить трудов для общего блага; а если советы мои разнесет ветер, — я не признаю тебя своим сыном». «Если не воротишься, то я весьма тебя наследства лишу». «Я за отечество и за подданных моих, — писал он сыну, — жизни не жалел и не жалею, то неужели пожалею тебя?» «Я вам от Бога приставник и должность моя смотреть, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять. Будешь, сказал он Неплюеву, хорошо служить, не мне, а более себе и отечеству, добро сделаешь»… Этот удивительный человек успевал следить за всеми колесами обширной государственной машины. «Лично Петр, как выразился Ю. Юль, одарен столь совершенным и высоким умом и познаниями, что один может управлять всем».

Об ограничении своей власти Петр не думал. Все менялось, но форма власти оставалась прежней. Ему для реформ и для того, чтобы низложить оппозицию, нужна была полнота власти и он ее оберегал. Он действовал деспотически, диктаторски. Дворян скликал на вечную службу. На купцов возложил повинность по постройке флота. И т. д. Уничтожил патриаршество. Не назначил патриарха, чтобы в государстве не был «второй государь самодержцу равносильный».

Идея всеобщего блага была широко распространена, благодаря теории абсолютной монархии. «Долг царя, — говорил еще Юр. Крижанич, — сделать народ счастливым». Задачу же государства (в Регламенте главному магистрату) Петр Великий пояснял так: «приносить довольство во всем потребном в жизни человеческой и обосновать фундаментальный подбор человеческой безопасности и удобству». Чтобы выполнить подобную задачу власти надлежало обладать обширными полномочиями и неограниченными средствами. В воинском уставе (1716 г.) и духовном регламенте поэтому пояснялось, что повиноваться Государю «яко самовластному монарху Сам Бог за совесть повелевает». Эта власть, — которая уподоблялась Ю. Крижаничем жезлу Моисея, способному выбивать воду из камня, — направлялась Петром к «рощению россейской славы» и к «введению добрых порядков». Слава устанавливалась преимущественно внушением страха соседям.

Вокруг деятельного царя мы видим пеструю компанию сотрудников, русских и иноземцев, знатных и безродных. Звание и происхождение в его глазах значения не имело и потому находим около него «худофамилиальных» людей, «произведенных в знатность» его царской волей. Меншиков взят из потешных солдат; если верить молве, он торговал на улице пирогами, а впоследствии, по отзыву Куракина, «до такого градуса в милость вошел, что все государство правил и был такой сильный фаворит, что разве в римских гисториях находят». Остерман — сын вестфальского пастора, Девифр — юнга с португальского корабля. — рассказывают, что генерал-прокурор сената Ягужинский пас в молодости свиней в Литве, но вернее — был сыном органиста католической церкви, а вице-канцлер Шафиров вышел из сидельцев в лавочке, будучи сыном пленного крестившегося еврея. Нарышкины, Стрешневы происходили из «домов самого низкого и убогого шляхетства». Кн. Куракин указывает на нерасположение Петра «к великим фамилиям»; унижением имелось в виду «отнять у них пувуар весь и учинить-бы себя наибольшим сувреном».

Великий канцлер, гр. В. Ив. Головкин, дипломаты П. Андр. Толстой, Матвеев, Неплюев и др. не отличались родовитостью. Все они, по выражению Неплюева, проведены Петром сквозь огонь и воду. Про Лефорта и Гордона, Шеина и Шереметева Петр говорил: «Сии мужи — верностию и заслугами вечные в России монументы». Наиболее близким из них Царь писал: «Мин брудер», «мейн бесте фринт», Her Voevoda, Min Gnadigste Kenig! Те отвечали: «Min her Capiten, здравствуй!» Но ни близким, ни другим под «фортецию правды» подкапываться не разрешалось. Губернатор Сибири кн. Гагарин был повешен, петербургский вице-губернатор Корсаков подвергся пытке и публичному сечению кнутом, Шафирова сняли с плахи и отправили в ссылку, Меншикова Царь наказывал собственноручно, генерал-адмирала Ф. М. Апраксина отдал под суд.

Английский посланник Чарльз Витворт уже в марте 1705 г. писал: «Мощью собственного гения, почти без сторонней помощи, Петр достиг успехов, превосходящих всякие ожидания, и вскоре, конечно, возведет свое государство на степень могущества, грозного для соседей»… Слова оказались пророческими.

Петр обладал редким среди правителей мужеством — мужеством реформатора, способным менять установившиеся порядки. В этом секрет его большего успеха.

В Петре чувствуется коренная русская натура — прежний новгородский повольник, насельник пустынных краев. Петр точно вышел из старой былины. Его страсть к морю не что иное, как стремление русской натуры к шири, простору, раздолью. В невоздержанности гениального самоучки сказался его огненный темперамент, в жестокости — влияние среды и воспитания. Но он был способен каяться в своих ошибках; он имел смелость заявлять, что то-то «учинено было неосмотря». «Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо, то ему нравится, что разумно — то ему и подавай, а откуда оно идет — ему все равно.

По мере того, как росла и крепла Московская Русь, все настоятельней и неизбежней становилась потребность в обладании морем. Каждое государство ищет себе прочных физических очертаний. Великое русское царство также должно было влиться в естественные границы. Русская равнина предназначена была для создания одной монархии.

Поэтому борьба за Балтийское побережье являлось как-бы предопределенной. В деле искания морских границ для русского царства на севере и юге, Петр В. явился только «выразителем идей и стремлений своих предков, князей Киевских и Московских». Политические цели поставлены были России замкнутым её географическим положением и её экономическими и духовными нуждами. Вот почему причины Великой Северной войны лежат в глубине нашей истории.

Непригодность северного сурового океана для сношения с Западом была очевидна. За выход к Черному морю Петр В. Начал было борьбу с могущественной Турцией, но далее Азова ему продвинуться не удалось. Оставалось еще Балтийское море. Только оно в состоянии было обеспечить правильные и быстрые сношения с западными народами. На Балтийское море указывал также проторенный транзитный путь «из варяг в греки». Бассейн и побережье Балтийского моря являлись главной ареной исторической жизни северных наций. Здесь, вокруг «Средиземного моря Севера», — как справедливо указывает М. Полиевктов, — шло колонизационное движение Бранденбургской марки, приведшее к образованию Прусской монархии, развилось торговое могущество городов Ганзейского союза, росла Новгородская республика. — На Балтийских берегах велась упорная политическая борьба наций и государств. Шведы, датчане и немцы оспаривали здесь друг у друга первенство и выход в океан. С половины XVII в., после Вестфальского мира, шведам удалось заложить здесь основание своего могущества. Сюда же стала стремиться пробуждавшаяся Россия. Давно и упорно она подвигалась к Балтике, но вследствие того, что здесь ей пришлось столкнуться с немцами, поляками и шведами, которые были вооружены более культурными средствами, успех давался нелегко. Для упрочения русского могущества на берегах Балтийского моря потребовалось более 800 лет тяжелой борьбы.

Карельскую землю, прибрежье Ладожского озера и Неву новгородцы с незапамятных времен считали исконно-русским достоянием; по этим водным путям издревле велась их торговля; город Старая Ладога была первой столицей первого русского князя Рюрика (862 г.). Вместе с Карелией и Ингрия с давних времен находилась под нравственным и политическим воздействием отважных новгородцев.

Река Нева, с прилегающими к ней землями, по шведским, французским и голландским картам XVII в., а также Ингерманландия обозначались названием «Водская пятина», что означало — одна пятая часть собственно Новгородской области. В эту пятину входили часть Новгородского уезда и уезды Ладожский, Ямской, Копорский, Ореховский и Карельский. За Новгородским владыкой считались, между прочим, погосты (т. е. церковные округи): Куйвощский, Ижорский, Сердобольский, Иломанский, Соломянский и др.

Первобытными обитателями Водской пятины было финское племя Водь (Вадьялайсет); ее вытеснило впоследствии племя Ижора. Но несомненно также, что и новгородцы явились здесь очень рано колонизаторами и, во всяком случае, ранее основания Руси. Из переписной окладной книги, относящейся к 1500 году, видно, что погосты и местные поземельные собственники носили русские имена и прозвища. Что земли эти были искони русскими показывает также раннее распространение среди их населения православной веры. Посягательства шведов на Карелию и Ингрию считали поэтому незаконным отношением к чужим владениям. «Всуе был труд (шведов) без Божия повеления», — писал летописец. Новгородцам тем не менее приходилось подумать о средствах защиты и сохранения прежних межей.

Редкое десятилетие протекало на севере без набегов и войн между Россией и Швецией. Поводов к столкновениям было много, так как точно установленной границы долго не существовало. Впрочем, этих поводов первоначально и не искали, а та и другая сторона делала набеги ради добычи и дани. Во время этой борьбы русские то приближались к берегу Финского залива, то их отодвигали.

В 1030 году русские находились у Рижского залива и у Юрьева. При Ярославе (1015–1054) Новгород обладал всей землей от Колывани (Ревеля) и Юрьева до истока Невы. В 1042, а также в 1124 г. русские входили в Тавастландию, для приведения жителей в повиновение. В 1240 г. шведы, под предводительством Биргера, двинулись крестовым походом на еретическую Русь, но Александру Ярославичу удалось избавить Новгород от грозившей ему опасности славным боем (15 июля) у Усть-Ижоры на берегах Невы. В 1251 г. русская граница проходила по р. Кюмени. В 1256 г. Александр Невский доходил к Норвежской границе через Финмаркет и Лапландию. Походы в шведскую Лапландию продолжались из Карелии и в XIV и XV в. в. Чтобы оградить себя, шведы в 1475–1477 гг. построили Олосфсборг (Нейшлот).

Походы в Швецию и Финляндию были затруднительны: «был зол путь» свидетельствует летописец. Особенно тяжелы они были для Московской рати, которую сопровождали огромные обозы. Сперва дело ограничивалось одними набегами, но с того времени, как Торкель Кнутсон (в 1293 г.) основал Выборг на земле Карельской и (в 1300 г.) Ландскрону (Венец земли) при истоке Невы, начинаются более правильные войны. В течение долгого времени Выборг оставался угрозой для целости новгородских земель. Под его стенами многократно схватывались новгородские молодцы со шведами. Имеется указание, что с 1320 по 1323 г. Выборг находился во власти русских. Вернули его за денежный выкуп.

При первом представившемся случае, — при заключении в 1323 г. Ореховецкого договора между князем Юрием Даниловичем и королем Магнусом, — Нева закрепляется за Новгородом. «Ходиша новгородцы с князем Юрием и поставиша город на усть Невы на Ореховом острове. Туже приехавше послы великы от свейского короля и докончиша мир вечный с князем и Новым городом по новой пошлине».

Это был первый договор между Россией и Швецией, он послужил основой для последующих мирных условий. Ореховецким договором граница была установлена по Сестре-реке, Ингерманландия признана русской землей, а в Карелии шведы обязались не только не строить крепостей, но даже не покупать ни земель, ни вод. Почти 300 лет новгородцы владели Невой и попытки шведов завладеть окрестными землями оставались тщетными. Ореховецкий трактат, видимо, стеснял шведов в их последующих стремлениях обосноваться в Карелии и Ингрии, так как на подлиннике его оказалась отметка: «Старая порубежная грамота, которой не должно показывать».

При Иоанне III его войска, под начальством Даниила Щеня, ходили на север Финляндии «на десять рек», а также прошли Абов. При Иоанне Грозном русским еще раз удалось приблизиться к Финскому заливу, на берегу которого, в Ижорской земле, русское население терпело «утеснение от свейских немцев». В 1558 г. была взята Нарва. «Сие важное завоевание, — читаем у Карамзина, — дав России знаменитую купеческую пристань, столь обрадовало Иоанна, что он с великой пышностью торжествовал его в Москве и во всем государстве». Воеводы и воины были награждены, пленные — освобождены, имущество — возвращено вернувшимся жителям, в замке сооружена церковь, где поставлена была икона Богоматери, уцелевшая в пожаре.

В период смутного времени Русь потеряла на севере свои коренные владения. По Столбовскому договору (1616 г.) царь Михаил Феодорович уступил Швеции всю Ингрию (Иван-город, Ямбург, Копорье, Нотебург — Орешек). Таким образом, Финский залив был потерян для России. Еще ранее царь Феодор Иоаннович и Василий Иванович Шуйский отказались по договорам, состоявшимся в Тявзине (1595 г.) и в Выборге (1609 г.), от прав своих на Ливонию и Карелию. За русскими купцами оставлено было право отправлять свое богослужение в Стокгольме и Выборге в хоромах, а в Колывани (Ревеле) — в церквах. Об Иване-городе, Ямах и Копорье не забывали предшественники Петра и все они — Алексей Михайлович (в 1661 г.), Федор Алексеевич (в 1679 г.) и Софья Алексеевна (в 1684 г.) — пытались требовать их возвращения, но напрасно. Значение тех местностей, из-за которых велась долголетняя борьба, очерчено в речи Густава II Адольфа, произнесенной по поводу Столбовского мира: «русские опасные соседи», но теперь они без позволения шведов не могут спустить ни одного судна в Балтийское море. В приобретенных городах (Кексгольме, Нотебурге, Иван-городе и др.) Густав-Адольф не без основания видел ключи к Финляндии, Лифляндии и Балтийскому морю.

Последняя предпетровская война за Балтийские берега велась Алексеем Михайловичем в 1656 г. — Стольник и воевода Петр Потемкин получил предписание со своим отрядом «идти на свейский рубеж и встать на Варяжское море». Ему надлежало овладеть крепостями Канцами и Орешком. Кроме того «тайным обычаем» приглашать православных обитателей края, «дабы они, помня Бога и природного своего государя, над свейскими немецкими людьми промысел чинили». Воеводе Пушкину велено было выступить из Олонца и занять Карелию. На гребных судах он переправился через Ладожское озеро и подошел под Корелу (Кексгольм). «Многажды» посылал он к «осадным сидельцам» сговаривать, но они во всем отказали и города взять не мог. При последовавших затем переговорах в Кардисе (1661 г.) московские послы добивались Карельской Финляндии и Ингерманландии. «Помышляй всякими мерами — писал Царь Ордину-Нащекину — чтобы у шведов выговорить в нашу сторону в Канцах и под Руговидом (Нарвой) корабельные пристани и от тех пристаней для проезду к Кореле на реке Неве город Орешек»… По миру в Кардисе обе стороны остались при прежних границах.

Решителем вековых споров за Неву, Карелию и Ингрию явился Петр. Он сильно рванулся к морю, к простору.

Ко времени Петра В. положение дел на севере было очень неутешительным. После договоров в Столбове и Кардисе, русские совершенно были лишены необходимого им водного пути, чем, вероятно, и объясняется наивное предложение царя Алексея Михайловича, сделанное герцогу Курляндскому, разрешить строить в его гаванях русские суда. Наш товарообмен сильно стеснялся у Нарвы и Ниэна (Канцы), где ввозная пошлина часто подымалась и ставились иные препятствия, так в 1688–1689 гг. с большими затруднениями через Ниэншанц пропустили груз, среди которого находились лекарства, выписанные для личных потребностей царя Петра и брата его Иоанна. Для поднятия государственного значения и улучшения материального быта России надлежало утвердиться на Балтийском море, завести свой флот, войти в ближайшие сношения с важнейшими соседями-государствами и приобрести влияние на дела Европы. «Россия не могла расти и развиваться, не открыв себе путей для торговли и доступа к цивилизации. Путь для торговли — это значило Балтийское море». Но Балтика состояла уже «Средиземным морем» сильной монархии династии Вазы, подобно тому как Черное море являлось внутренним морем Турции. Петр был прав, говоря, что шведы на севере, а турки на юге «со всем светом нам коммуникацию пресекли».

У Петра зрела мысль о войне со шведами. Кажется, что в Вене (1698 г.) он определенно задумал напасть на Швецию.

Война со Швецией вела непосредственно к цели. Ливония, Польша и Литва сами по себе не могли удовлетворить очередных требований. Нужно было ближе придвинуться к Европе. Удобнейшим путем для этого являлось море. В прилегавших к нему областях история наиболее сохранила русское влияние, а сами эти области физически теснее были связаны с Россией, чем со Швецией. Наконец, в борьбе за эти области, Петр имел основание рассчитывать на союзы, так как преобладание Швеции ложилось тяжелым гнетом на Данию и Польшу. Таким образом, задача, решение которой занимало Петра, указана была ему природой и завещана историей. Надо было раздвинуть русскую землю до естественных рубежей, надо было вернуть то, что прежде принадлежало России. — Общая историческая причина Великой Северной войны — политический рост России (Норден-сван). Во все времена все народы старались отвоевать от своих соседей то, что теми у них было отнято, и счастливая звезда Петра устроила так, что он в этом отношении мог держаться в пределах справедливости, логики и правды.

Итак, замышляя войну со Швецией, Петр В. желал прежде всего возвратить земли «отчич и дедич», а в области Ижорской приобрести корабельную пристань на р. Неве. — Призывая Короля Августа (в окт. 1699) в союзники, Петр через своего доверенного выразил желание, чтобы его королевское величество «помогли ему занять те шведские области, которые, по Божьей милости и по праву, в сущности, принадлежат России и были потеряны вследствие смуты в начале этого века». Согласно сему в договоре с Августом II значилось, что он обязан помогать Петру I получить твердое основание на Балтийском море — «как и высокославные наши предки с начала сего столетнего времени в порядочном беспрекословном владении и совершенном обладательстве имели». Далее (в 5 пункте договора от 11 ноября 1699 г.) говорилось: «и особливо свое действо воинское в провинциях Ижорской и Корельской всею силою весть».

В борьбе со Швецией и другими европейскими государствами Польша представлялась естественной нашей союзницей. Уже Ордин-Нащекин думал о совместных действиях с ней против шведов. Петр, кроме того, видел в Августе II гения и потому особенно охотно был готов соединить свое предприятие с его судьбой. После четырехдневной беспрерывной пирушки, они поделили Швецию между собой и временно обменялись оружием и одеждой.

Второй союзницей Петра являлась Дания. И Дания и Польша ранее пострадали от Швеции. «Швеция обобрала Данию со стороны Норвегии, отняла у Польши Ливонию». Союзники втайне рассчитывали вернуть утерянное и уделить из добычи возможно меньше России. Этим особенно был озабочен Паткуль.

В том же 1699 году в Москву прибыло шведское посольство (барон Вергенгиельм и барон Лилиенгельм), с сообщением о вступлении на престол Карла XII. Царь принял посольство (в окт.) с большой торжественностью, но во время аудиенции напомнил, что комендант Риги, генерал Дальберг, не допустил его, переодетого шкипером «Петром Михайловым», осмотреть крепости. Поведение Дальберга Царь в свое время отметил в протоколе и приберегал его, как предлог войны, но пока Петр ласкал шведского представителя в Москве Книперкрона, чтобы рассеять его беспокойные догадки и скрыть свои подготовительные действия.

Князь А. Я. Хилков

Ничто еще не предвещало войны. Швеция, следившая за борьбой России с Турцией, прислала Петру I в дар 300 бронзовых орудий и разрешила ему заказать на шведских заводах 280 чугунных пушек.

Шведы домогались возобновления Кардисского договора. Петр сначала медлил, но затем согласился и 17 апреля 1700 года отправил в Швецию великое посольство с грамотой, подтверждавшей соблюдение прежнего трактата. Для извещения же о скором прибытии своего посольства, Петр отправил в Стокгольм кн. Андрея Хилкова, которому поручил узнать об отношениях Швеции к остальным державам. Кн. Хилков имел при себе проект Царя об уступке России гавани на Финском заливе, за известное денежное вознаграждение. Царь предвидел, что такое предложение будет отклонено. Во всяком случае еще в июле 1700 г. отношения Петра к Карлу XII были дружественные. Наш посол, принятый королем, заявил ему о непременном желании Царя получить Нарву, или другой приморский пункт на Финском заливе. Карл отказал. «Возьму силою, чего добром получить не мог», сказал будто бы Петр, узнав об ответе короля. 19–30 августа кн. Хилков был у короля на аудиенции. «В сей же самый день, т. е. 19–30 августа 1700 г., объявлена была война Швеции за многие их свейские неправды и нашим царского величества подданным за учиненные обиды, наипаче за самое главное бесчиние, учиненное нашим царского величества великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 г., которое касалось самой нашей царского величества персоны».

О начатии войны дано было знать нашему резиденту в Швеции кн. Хилкову и шведскому резиденту Томасу Книперкрону, а также, чрез посланника нашего в Гааге, Андрея Матвеева, Нидерландским Штатам. Наша декларация появилась в голландских курантах. Сверх того Паткуль именем Царя сообщил разным дворам дополнительное объявление, в котором, выставив фальшивую дружбу Швеции, говорит: «намерение Царя тем более покажется каждому честному и беспристрастному человеку справедливым, что провинции Ижорская и Карельская издревле беспрекословно принадлежали великому княжеству Московскому», и что Швеция завладела ими в начале 17-го столетия.

В «Разсуждении, какие законные причины E. В. Петр I царь и повелитель всероссийский и пр. к начатию войны против короля Карла XII шведского имел» написанном В. Шафировым в 1716 г., также говорится, что Карельская и Ижорская земли издревле к всероссийской империи принадлежали, «то не могут и сами шведы отрещи». Прежние договоры свидетельствуют, что Лифляндия и Эстляндия также составляли собственность «короны Российской». — «Шведская корона, всегда российскому государству враждебная, паче всего искала, дабы всегда оное в неведении в воинских и политических делах содержать и ни до какого искусства чрез обхождения с европейскими народами не допускать… чтобы всяко содержать российский, яко сильный народ, вне эксерациа военнаго».

Но все указанное не более как внешние поводы к войне, истинная же причина её, как было указано, скрывалась глубоко в самой истории. Это историческое сознание частью проникло даже в народ. В «Сказании о Петре Великом в преданиях Северного края» говорится: «Полюбилось то наше место привольное царю Свейскому. А и Петра, русский царь, заприметил, что ручьи у нас глубокие, реки долгия, широкия, а морям и нет конца, да и жить у воды способнее; снарядился сам на поиски».

Швеция была тогда сильна и велика. Земли её опоясывали Балтийское море. Со всеми державами она состояла в мирных отношениях. «При смерти Карла XI, — говорит Лундблат, — Швеция достигла высшей точки политического влияния и уважения при дворах иностранных и стояла на вершине своего могущества. На востоке широкая Двина являлась естественной шведско-польской границей, торговля Риги, Ревеля и Нарвы привлекла деньги и товары в прибалтийские и финляндские провинции, в Германии шведский флаг развивался на стенах и бастионах Штеттина, Стральзунда, Висмара, Времена и Стаде. Хотя редукция возбудила ненависть и ропот дворян во всех заморских провинциях Швеции, тем не менее в сердцах всех других сословий была жива любовь к шведской королевской династии. Над всей страной от Торио до Истада господствовал один король, один язык, один закон. Армия в 800,000 человек, организованная по оригинальным идеям, соединявшая в себе преимущества ландвера и опытного старого войска, прекрасно организованный флот и полная деньгами казна, вот в чем заключалось наследство, оставленное Карлом XI своему 15 летнему сыну». По уверению шведского историка Гейера, Швеция никогда не была так сильна, как при Карле XI. Он умер, не оставив долга. В казначействе находилось наличными 7 мил. долларов, сумма для того времени огромная.

Наиболее слабыми местами Швеции были те провинции, в которых предполагали оперировать Август II и Петр I, так как тут под владычеством шведов находилось немецкое рыцарство (с 1561 г.), эсты и финны, т. е. иноплеменники. «Редукция» восстановила против Швеции часть эстляндского и лифляндского дворянства, которое, руководимое Рейнгольдом Паткулем, выступило с протестом. Паткуль отличался большой энергией. Чтобы отомстить Швеции, он стал работать над осуществлением проекта о разделе шведских владений. Паткулю приписывается также устройство свидания между Петром I и Августом II в Раве (июль-авг. 1698 г.). В свите генерала Карловича, — посланного (в 1699 г.) Августом II в Москву для заключения союза, тайно находился и Паткуль.

Карл XII в молодости

По завещанию Карла XI несовершеннолетний сын его Карл XII должен был состоять под опекой пяти сановников, во главе которых, за смертью его матери, была поставлена вдовствующая королева Гедвига Элеонора Голштинская. В числе опекунов находились умный и осторожный Венгт Оксеншерна и сторонник редукции Фабиан Вреде. Опека оказалась непродолжительной. Едва только в ноябре 1697 г, собрались государственные чины на риксдаг, как среди дворян возбуждено было предложение о признании короля совершеннолетним. «Произошло то, что часто бывает при взрыве партийных чувств. Буря одобрения заглушила голоса осторожных. Обдумывать некогда было». Дворяне с воодушевлением провозгласили: Vivat rex Carolus. Горожане и крестьяне охотно вторили им, а духовенство почти отсутствовало. Пятнадцатилетний король объявил себя сувереном и обещал «править страной с помощью Божиею и именем Иисуса Христа». Этот государственный переворот явился «политической Нарвой» Карла XII. Львенок вырвался на свободу, тогда как он нуждался еще в советах и присмотре.

Карл XII — одна из своеобразнейших коронованных особ. Он обладал качествами, которые могли быть очень полезными для государственной деятельности. Он одарен был большими умственными способностями и рано проявил чувство строгой справедливости. Но в то же время он изумлял своим необыкновенным упрямством. Поспешность объявления его совершеннолетним, покорность окружающих, смерть благородной его матери Ульрики Элеоноры — все благоприятствовало развитию этого упрямства. С беспокойством смотрели на него шведы, когда он отказался произнести королевскую присягу и короновался без соблюдения принятых формальностей. С короной на голове и со скипетром в руках, верхом на лошади Карл подскакал к кафедральному собору Стокгольма, где архиепископ перед алтарем совершил миропомазание. Первые годы царствования Карла XII не предвещали ничего особенного. Во внутреннем управлении соблюдались руководящие принципы Карла XI. Но естественно, что юноша, подобный Карлу XII, не мог долго питать особой склонности к серьезным правительственным обязанностям. Он предался воинственным играм, медвежьим охотам и парфорсным скачкам (товарищем этих игр Карла был молодой финляндец Арвид Бернгард Горн).

Забавы Карла, особенно в сообществе герцога Голштинского (мужа сестры), приняли довольно буйный характер, наводивший страх на городских жителей. Бесчинства эти известны были в народе под общим именем «Готторпского бешенства». Воображение Карла было возбуждено рассказами об Александре Великом, героическими скандинавскими легендами, подвигами викингов. Вскоре он сам сделался королем викингов, «последним варягом».

Когда в Стокгольме стали получаться неожиданные известия о том, что Дания вторглась в Шлезвиг, что Август стоял уже под стенами Риги, а русские войска двинуты к Нарве, Карл сразу изменился: в нем проснулась неукротимая страсть к войне. Физически же он был закален для походной жизни.

Вести о войне были не только неожиданными, но и обидными для прямодушного молодого короля: Август приходился ему племянником (по сестре), Петр I недавно перед этим заверял в своем расположении и получил пушки от «доверчивого героя», а датский король, тайно примкнув к союзу, продолжал уверять своего родственника в дружбе. Народ, выражением своего негодования, дал сильный толчок воинственному пылу Карла. В поведении союзников шведы усмотрели изменнический образ действия. «Не объявив даже войны, они внезапно сбросили маски и обнажили мечи, уверенные в победе».

Территория союзников — России, Дании и Польши с Саксонией — простиралась в сложности до 300,000 кв. миль, население доходило до 24,000,000 человек, денежные средства измерялись ежегодным доходом в 10^1/2 мил. руб., совокупные вооруженные силы давали до 275,000 человек по штатам, а в действительности — едва ли половину. Швеция же отдельно занимала территорию лишь в 16,000 кв. миль, имела население около 2^1/2 миллионов, получала ежегодный доход почти 1^1/2 мил. руб. и могла выставить по нормальной организации 41.900 человек, но в действительности за время Северной войны развила свои вооруженные силы почти в десять раз более. Слабой стороной Швеции являлась разбросанность её владений, которые кольцом обхватывали Балтийское море и не имели между собой прочной связи.

При Петре наши вооруженные силы состояли из войск иноземного строя, из казаков разных областей, калмыков, татар и др. Войска иноземного строя образовывались из пеших солдатских и конных рейтарских полков. Солдатские полки набирались из вольных людей; рейтарские комплектовались из детей боярских и людей, не находившихся в холопстве или тягле. К категории войск иноземного строя относились также драгуны. Войска русского строя состояли из стрельцов, звание которых являлось наследственным и пожизненным. Стрельцы, учрежденные при Иоанне IV, хотя и послужили ядром постоянных боевых сил России, но не удовлетворяли уже требованиям времени, так как после ряда бунтов превратились в русских «янычар» или «преторианцев». Артиллерию составляли чины «огнестрельного наряда», называвшиеся пушкарями и гранатниками; в форме и калибре орудий не наблюдалось никакого однообразия. Пехота была вооружена ружьями, мушкетами, бердышами.

На полную боевую негодность русских полков того времени, не скрывая, указывали современники.

Людей на службу нагоняли много, «а если посмотришь на них внимательным оком, то ей кроме зазору ничего не узришь; у пехоты ружье было плохое и владеть им не умели». В столь же зазорной кавалерии «клячи худые, сабли тупые, сами нужны и безодежны… зарядить пищали не умеет» (Посошков). Секретарь австро-германского посольства в Москве, Корб, свидетельствует, что московские войска — «самый горестный народ» — страшны лишь татарам, так как являлись сбродом самых дрянных людей. Солдаты не были дисциплинированы. Учебные сборы производились редко. Жили они особыми слободами и кормились на счет отведенных им земель. Устав, изданный в 1647 г. Алексеем Михайловичем — «Ученье и хитрость ратного строенья пехотных людей» — был плох и ограничивался лишь «рукохватанием». Предоставив войскам самим заботиться о продовольствии, правительство обрекло их на обременение себя громадными обозами и на мародерство. Начальники по своим специальным познаниям стояли едва ли не на одном уровне с подчиненными.

Что касается казаков, разбросанных по окраинам Московии, то они представляли буйную и совершенно мало дисциплинированную вольницу.

Несмотря на все эти недочеты, военным делом, — как сказал Як. Ф. Долгорукий однажды Петру Великому — «отец твой много хвалы заслужил и великую пользу государству принес, устройством регулярных войск тебе путь показал».

Плоха была военная организация; но иностранцы, посетившие Москву в XVII в., с большой похвалой отзываются о храбрости русских.

«Видя скудость и немощь воинства Российскаго», гений Петра Великого начал пересоздавать боевые силы государства. Еще до Нарвы явились потешные полки, а затем (в 1687 г.) из них создались полки Преображенский и Семеновский и два выборных полка, которые вместе и послужили кадрами для новой петровской армии. — Около Царя стали группироваться его руководители и сотрудники по военному делу: шотландец П. Гордон, швейцарец Фр. Лефорт, и другие иностранцы: Ф. Менгден, Чемберс, медик Вейде, швед поручик Гуммерт, Як. Брюс с большими сведениями по артиллерии и инженерному искусству. Готовясь к Нарвскому походу, Петр указом 8 ноября 1699 г. объявил призыв вольных людей; а потом, в декабре, стали созываться даточные люди со всего государства. Всех осматривали и распределяли по полкам.

Финансы и военные силы Швеции созданы были Карлом XI. Вскоре после вступления на престол, он с большой энергией принялся за их устройство. При посредстве, так называемой, редукции, государственные доходы были значительно увеличены и казна получила большую часть принадлежавших ей прежде земельных владений. Благодаря этому обстоятельству явилась возможность ввести новую систему поселенных войск.

По этой системе поставка рекрута возлагалась на землю и являлась реальной повинностью (realt besvär), наподобие повинности на содержание дорог и т. п. Совокупность дворов, выставлявших одного солдата, называлась рутой. Этого солдата дворы нанимали по уговору с подходящим лицом, которому обязывались давать наемную плату, в размере 100 медных далеров, условленное годовое жалованье, наконец, земельный участок (torp) и известное количество продуктов натурой. Рута обязана была снабжать солдата избой, необходимыми службами, капустным огородом, пашней и лугом. Кроме того рута обмундировывала своего солдата. Поставлявшие рекрут заключали контракты с казной.

Поставка матросов (båtsmanshållet) для флота была организована на тех же началах, как и поставка пеших солдат.

Стремление Карла XI дать поселенным войскам оседлость распространилось и на начальствующих лиц. После редукции часть казенных земель была превращена в усадьбы (бостели) и их предоставили офицерам, а также служащим в войсках гражданским чиновникам, трубачам и барабанщикам. Эти усадьбы были расположены в районе части (полка или роты). Владелец обязан был сам жить в усадьбе и возделывать землю. Его освобождали от всех податей. На возведение построек выдавалось пособие.

По мере того, как населялись новые местности и возделывались новые земли, или усиливалась армия, или же увеличивались доходы государства. Новая рута вносила вакантную подать, вместо поставки рекрута. Поступавшие вакантные средства давали возможность оплачивать разные нужды армии. В Финляндии, наприм., на них содержались Хапаниемская военная школа, основанная в конце XVIII столетия в Саволаксе, конские заводы для кавалерии, музыкантские хоры и т. п.

Отметим некоторые подробности системы, и тогда качества её определятся сами собой. Когда в части войска умирал солдат, бежал со службы пли делался непригодным к ней по дряхлости, то об этом капитан немедленно уведомлял крестьянина-владельца. Он, вместе с другими сочленами руты, старался завербовать на вакантное место новое лицо. Пастор давал свидетельство о его летах и поведении, а врач — определял его здоровье. Затем новобранца последовательно осматривали капитан, губернатор и полковник. Губернатор и полковой командир производили свой осмотр лишь раз в год. Если владельцы руты в течение трех месяцев не замещали вакантного места, то капитан сообщал подлежащим начальникам, и те грозили штрафом. Офицеры никакой законной власти над крестьянами не имели, для последних были обязательны лишь требования губернатора.

Раз в три года производились общие смотры; ими распоряжалась военная коллегия. При смотрах могли присутствовать владельцы рут, для наблюдения за неприкосновенностью своих прав. Пехоту вооружала и одевала казна; кавалерия, напротив, вооружалась и одевалась на счет владельцев рустгальтов. Если на смотру в полку оказывалась какая-либо вещь негодной, то военная коллегия публиковала об этом в газетах и церквах соответствующего прихода, вызывая охотников взять на себя новую её поставку. Поставщиков приглашали в канцелярию губернатора. В то же время приглашались и владельцы рут. Лицам, выставившим солдат, предлагалось внести, примерно, половину стоимости ремонтируемой вещи. Поставщик вещи получал деньги из казначейства и исполнял заказ. Когда вещь была готова, то опять уведомлялись губернатор и полковой командир. Делалось распоряжение о том, чтобы владельцы рут озаботились внесением остальной стоимости новой вещи. Вещь осматривалась и посылалась по назначению.

Когда поселенная воинская часть призывалась к сборному пункту на ученье, то об этом уведомлялся губернатор, который объявлял по округу о времени и месте сбора. Владельцы рут получали приказание вручить солдатам амуницию, которая получалась от казны, по хранилась всегда у владельцев. Крестьяне получали также приказание принять меры для доставки съестных припасов на время учебного сбора. Первоначально крестьяне обязаны были привозить на сборные пункты своих солдат, а после истечения срока ученья развозить их обратно. После ученья солдат сдавал амуницию крестьянину по описи, кроме ружья со штыком.

Все это вызывало немало путаницы и беспорядков и конечно не соответствовало воинскому духу. И если, тем не менее, шведская армия пользовалась заслуженной боевой славой, то она вела свое начало со времен Густава II Адольфа.

Качества шведского воина сохранились до Карла XII. Солдаты были воспитаны в суровой школе, отличались строгой дисциплиной, преданностью королю и религиозным энтузиазмом. В полках по два раза в день совершались молебствия. Жалости к врагу они не знали.

С такими войсками Карл обратил свое оружие сначала против ближайшего врага. 12 апр. (н. ст.) 1700 г. он выехал из Стокгольма. Его флот (из 42 кораблей) появился у берегов Зунда у Гумблебека, недалеко от Копенгагена. — Карл с небольшой армией (6 т.) стремительно бросился на датского врага, укрепления которого были взяты после слабого сопротивления. Здесь юный король впервые услышал свист пуль, свист, сделавшийся впредь, как он выразился, «его музыкой». В августе 1700 г. был подписан мирный договор в Травендале. — С одним врагом он разделался.

Уезжая в Лифляндию и Эстляндию для нападения на русский лагерь при Нарве, Карл определил, что королевский совет на время его отсутствия обязан вести надзор за всем государственным управлением. Советники разделены были на две комиссии: первая, т. н. дефензионная комиссия решала вопросы, касающиеся обороны государства; вторая: юстиц-комиссия — вопросы судебные и административные, в том числе и финансовые.

Когда началась война, всем финляндским полкам отдан был приказ немедленно выступить в поход и следовать днем и ночью с величайшей спешностью через Ингерманландию в Эстляндию и Лифляндию. Начальство поручено было ген. — лейтенанту Отто Веллингку (Wellingk), который участвовал в войне Карла XI против Дании, а теперь состоял губернатором в Ингерманландии и Кексгольмской губернии. Небольшой отряд, оставленный под начальством Крониорта (Cronhiort), предназначался для защиты Ингерманландии и Карелии. Он состоял почти исключительно из финских полков, которые все вместе взятые насчитывали не сполна 6000 чел. Главная его квартира по большей части была расположена в Ниене (Nyen).

Преследуя основную задачу своего царствования — «ногою твердой стать при море» — Петр, объявив войну Швеции, двинулся к главнейшей шведской крепости на Финском заливе — к Нарве.

Бросив перчатку Швеции, он весьма последовательно шел к традиционной цели Московии — к Балтийскому морю, к окну в Европу, к древним владениям новгородцев. В мае 1700 г., готовясь к походу, Петр писал Б. Шереметеву: «Полно отговариваться, пора делать; воистину и мы не под лапу, но в самый рот неприятелю идем, однакож за помощью Божиею не боимся». В поход Петр двинулся смело, но кончился он для него весьма печально.

6 октября Карл высадился у Пернова и предполагал освободить Ригу, которая храбро отбивала саксонцев. Часть войск коменданта Эрика Дальберга состояла из финнов. Узнав о том, что армия Августа прекратила осаду Риги, король двинулся к Нарве, которую окружили русские войска, вступившие в Ингерманландию под начальством кн. Трубецкого. У Карла было всего 5300 чел. пехоты и 3130 кавалерии (по другим сведениям численность его армии доходила до 12 тыс.); гарнизон Нарвы не превышал (1800) чел. Комендантом крепости был полковник Рудольф Геннинг Горн.

У русских под Нарвой было сосредоточено более 100 орудий и 33.967 чел. и они были разбиты на голову 19 ноября 1700 г. Шведы произвели смелый блестящий набег! Мужество их сказалось здесь в полной красе. Король был неустрашим: под ним убили лошадь, в пылу схватки он потерял с одной ноги сапог. «Горсть наших праотцев одержала одну из совершеннейших побед, занесенных на страницы военной истории», — писал король Оскар II. «Трофеи были столь же многочисленны, сколь почетны; весть о победе разнеслась широко и слава её стала вечна».

Вслед за этим названный коронованный писатель признает, что русские силы были недостаточно обучены и не вполне организованы; вторая линия боевого порядка оказалась дурно расположенной; метель скрыла от русских наступление двух неприятельских колонн и т. п. Действительно, войска Петра состояли из недисциплинированных новобранцев, не умевших ни обращаться с оружием, ни стрелять в цель, а вся кавалерия «весьма нерегулярна была». Артиллерия оказалась в самом жалком состоянии; из мортир можно было стрелять только камнями; при несоответствии бомб калибру орудий, лафеты под пушками ломались; пороху было недостаточно; лошади падали от бескормицы, а для людей не имелось надлежащей медицинской помощи. При таких условиях Карл не без основания мог заявить: «шведам ли бояться московских мужиков». Некому было одушевить русского солдата, подать ему пример, так как нашими войсками командовал Карл Евгений герцог де-Круа, артиллерией заведовал саксонский генерал Аллар; восьмью полками левого крыла распоряжался генерал Вейде, т. е. все иностранцы, коим солдаты не доверяли. Ко всему этому при приближении Карла к Нарве, Царь, вместе с фельдмаршалом Головиным и сержантом Меншиковым (18 ноября), «пошел от армии в Новгород для того, чтобы идущие достальные полки побудить к скорейшему приходу под Нарву, а особливо, чтобы иметь свидание с королем Польским».

Карл XII

Лучше других оценил Нарвское дело сам Петр. В «Журнале или поденной записке» читаем: «И так шведы над нашим войском викторию получили, что есть бесспорно; но надлежит разуметь, над каким войском оную учинили, ибо только один старый полк Лефортовский был; два полка гвардии только были в двух атаках у Азова, полевых боев, а наипаче с регулярными войсками, никогда не видали прочие полки, кроме некоторых полковников… самые были рекруты. К тому-ж за поздним временем великий голод был; понеже за великими грязьми провианта привозить было не возможно, и единым словом сказать, все то дело яко младенческое играние было: а искусства ниже вида; то какое удивление такому старому, обученному и практикованному войску над такими неискусными сыскать викторию».

После Нарвы наши полки «в конфузии в свои границы пошли».

Все-таки, нелегко было пережить этот удар. Но тут-то и сказалась крепость характера Петра. «Неудача — проба гения». Было над чем задуматься… Войска не оказалось, доверие к собственным силам было подорвано, убеждение в непобедимости шведской армии укоренилось в народе. А затем, легко себе представить, как приняли весть о Нарве во всех государствах и как отнеслось к Карлу и Петру общественное мнение заграницей. Карл заслужил удивление Европы. Петра печать Запада старалась уронить в глазах своих читателей. К русским представителям при иностранных державах стали относиться с высокомерным пренебрежением. Лейбниц, а вместе с ним, вероятно, и многие другие выражали надежду, что Карл XII овладеет Московией вплоть до реки Амура. Но Петр не пал духом…

«Правда, — говорится в Журнале Петра В., — сия победа (шведов под Нарвой) в то время зело была печально чувственная, и яко отчаянная всякия впредь надежды, и за великий гнев Божий почитаемая. По ныне, когда о том подумать, в истину не гнев, но милость Божию исповедати долженствуем: ибо, ежели бы нам тогда над шведами виктория досталась, будучи в таком неискусстве во всех делах как воинских, так и политических, то в какую бы беду после нас оное счастие вринуть могло, которое оных же шведов уже давно во всем обученных в Европе под Полтавой так жестоко низринуло, что всю их моксиму низ к верху обратило: но когда сие нещастие (или лучше сказать великое щастие) получили, тогда неволя леность отогнала, и ко трудолюбию и искуству день и ночь принудила…».

Тождественные мысли высказал король Оскар II по отношению к шведскому герою — Карлу XII: «И все-таки Нарвский день, со всем его блеском, для Швеции и для Карла XII не был вполне счастливым. Победа, хотя и стоившая дорого, казалась слишком чудесной и легкой и потому породила презрение к противнику…».

Рассуждения Петра об удачах не были высказаны с единственной целью утешить себя после Нарвского погрома. Нет, эти мысли являлись коренным его убеждением. В 1705 г. В. Шереметев впал в отчаяние, испортив операцию в Курляндии: «Не извольте о бывшем несчастии печальны быть, — утешал его Петр, — понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу, но забывать и паче людей обадривать».

После Нарвы Карл покинул Россию и направился в Польшу. Трудно определить, какие именно соображения руководили Карлом, когда он, оставив русских, бросился на Августа II. Шведский историк утверждает, что у Карла наблюдалась большая охота ринуться на Россию, с целью завладеть Плесковым и другими пограничными укреплениями. Но его генералы, и особенно Реншельд, высказались против подобного плана, находя Россию в этих местностях совершенно опустошенной, а армию после Нарвы расстроенной, на усиление же её до весны никакой надежды не имелось.

После Нарвской битвы, «печали исполненный Петр» старался завлечь союзные державы в посредничество, с целью прекращения Шведской войны, но попытки его не удались. К этим переговорам в первый момент он устремился с мольбами и очень порывисто. Еще до Нарвского поражения король английский и штатгальтер нидерландский предлагали свое посредничество. Петр, занятый осадой, не ответил им. После поражения, он писал королю, что предложения его о мире со Швецией русское правительство не отвергает; но теперь уже его не слушали.

Столь же безуспешны были хлопоты о посредничестве цесаря. После Нарвского погрома Петр так низко пал в глазах цесарцев, что при венском дворе открыто читали вести о новом поражении русского войска близ Пскова, о бегстве царя с немногими людьми, об освобождении царевны Софьи и о вручении ей правления. Хлопотавший в Вене о посредничестве князь Петр Александрович Голицын доносил 28 июля 1701 г.: «Главный министр граф Кауниц и говорить со мною но хочет; да и на других нельзя полагаться: они только смеются над нами».

«Всякими способами, — писал князь И. А. Голицын Ф. Ал. Головину, — надобно домогаться получить над неприятелем победу. Сохрани Боже, если нынешнее лето так пройдет. Хотя и вечный мир заключить, а вечный стыд чем загладить. Непременно нужно нашему Государю хотя малая виктория… тогда можно и мир заключить. А то теперь войскам нашим и войсковому управлению только смеются».

В Голландию, в Гаагу, отправлен был до начала Северной войны Андрей Артамонович Матвеев. Он извещал, что Шведская война очень неприятна штатам, которые опасаются и не хотят утверждения русских при Балтийском море. Весть о Нарвском поражении произвела поэтому в Голландии несказанную радость. Матвеев писал Петру: «Шведский посол с великими ругательствами сам ездя по министрам, не только хулит ваши войска, но и самую вашу особу злословит, шведы с здешними как могут всяким злословием поносят и курантами на весь свет знать дают не только о войсках ваших, и самой особе вашей». Шведы распускали слухи, что Петр сошел с ума.

Но вскоре Петр овладел своими чувствами и заговорил в ином тоне.

II. Борьба за Неву

Северная граница приводилась в оборонительное состояние, армия организовалась, приступили к наборам. В Ингрии и Карелии производили разведки.

Через несколько дней после поражения Петр писал уже Б. П. Шереметеву: «Понеже не леть есть при несчастий всего лишитися, того ради вам повелеваем при взятом и начатом деле быть, то есть надо конницею Новгородскою и Черкаскою… ближних мест беречь, идти в даль, для лучшего вреда неприятелю»…

После Нарвского несчастья работа закипела с удвоенной энергией. Насколько Нарва легла тенью на историю Петра, настолько светлой является его изумительная деятельность после этого поражения. Города Новгород и Псков укреплялись. «А на работе были драгуны и солдаты и всяких чинов люди и священники и всякого церковного чина, мужеского и женского пола». Великий Царь лично рыл окопы и таскал землю, подавая пример неутомимости. На работе у Печерского монастыря должен был находиться подполковник Шеншин. Придя на занятия и не застав там Шеншина, Петр велел бить его нещадно плетьми и послать в Смоленск в солдаты. Часть церковных и монастырских колоколов были перелиты в пушки. «Колокольной меди собрано близь 40000 пуд.», — писал Виниус. «Ради Бога, — отвечал Царь, — поспешайте артиллериею, как возможно время, яко смерть». — «В деле артиллерии, докладывал Виниус, мало трудности: пущая остановка, Государь, от пьянства мастеров, которых ни ласкою, ни битьем от той страсти отучить не возможно»… Было много и других помех. Вследствие нерадения бургомистров лафеты оставались неисправленными. Петр писал: «Бургомистрам скажи и сие покажи, что, если не будут за их удержкою станки готовы (также и красная медь не доставится), то не только деньгами, но и головами платить будут». К концу 1701 г. «надзиратель артиллерии» Виниус успел изготовить уже более трехсот орудий.

Одновременно энергично строился наш первый флот. Стук топоров на верфях был необычным явлением для русских; но Петр скоро освоил их с этой новинкой. Правда, еще 21 октября 1696 г. Московская Дума, сознав необходимость флота, постановила: «морским судам быть», но дело плохо налаживалось, пока Петр несколько не обосновался в раионе Невы и Ладожского озера. Один из приближенных царя писал, что уже в 1694 г. Петр имел намерение обзавестись собственным флотом на Балтийском море; еще до объявления войны Швеции по рекам Волхову и Луге «для свейской службы» были заготовлены струги; но Петра это не удовлетворяло. Северная война побудила его забросить азовскую эскадру и сосредоточить все свое внимание на постройке Балтийского флота.

Финляндец Эренмальм, находившийся у нас в плену, видел этот флот и свидетельствует, что он явился исключительным созданием Петра, которого личное рвение и способности к морскому делу были столь велики, что он «представлялся не только как-бы рожденным, но и воспитанным Нептуном».

В 1703 г. с верфи Лодейного поля спущено было 6 фрегатов. С этого года и в самом Петербурге ежегодно спускалось по несколько судов; сначала строились мелкие суда, фрегаты и галеры, а затем и линейные корабли. Собственных гаваней пока не было, но флот строился, ибо Петр В. знал, «что сильный флот сам найдет себе гавань».

Эренмальм говорит, что в 1712 г. около Петербурга находилось 9 кораблей с 50–60 пушками. В апреле 1714 г. резидент Вебер одновременно видел на стойках шестьдесят полугалер, которые несколько позднее употреблены были в Финляндских шхерах. В 1718 г. флот состоял уже, — по уверению Вебера, — из 40 военных кораблей и 300 галер. Это показывает, с каким рвением велась работа по созданию нужного тогда флота. Кумпанства, монастыри, купечество — все были привлечены к этому государственному делу.

Постройка судов производилась с большими затруднениями. Дубовый лес для корабельного флота приходилось привозить с Урала и из Казани, что подымало стоимость корабля до 75.000 руб. Строгими законами правительство охраняло эти леса от порубок. В конце своего царствования (в 1724 г.) Петр расходовал на флот до 1.400.000 руб. в год.

Приобретать суда за границей оказалось более выгодным, чем строить их дома. «Здесь корабли зело дешевы против нашего», — сообщал Федор Степанович Салтыков Петру из Голландии, — но в то же время они оказывались хуже русских, почему Царь говорил о них: «подлинно они достойны звания приемышей». Тем не менее, лондонскому нашему агенту ежегодно делались заказы по покупке их. В период времени с 1712 по 1715 г. Салтыков сторговал 20 судов, которые с большими предосторожностями, под иностранным флагом, доставлялись в Россию, дабы не были перехвачены шведами. Случилось, что в 1714 г. морские офицеры-англичане, приглашенные Салтыковым на русскую службу, были задержаны неприятелем.

В 1702 г., — по свидетельству кн. Куракина, — «кликали в матросы ребят и набрано с 3000 человек». Эренмальм указывает на существование морских полков, которые по обмундированию не отличались от пехотных; их переводили во флот и приучали к морскому делу.

Больших усилий стоило Петру привлечь в Россию корабельных мастеров. Им сулили богатое вознаграждение. В 1704 г. в Голландии нанято было 69 офицеров, 13 лекарей, 103 унтер-офицера и три матроса, а в 1707 г. в Амстердаме — более 1500 матросов. Много морских офицеров привлечено было из Дании. С торговых иностранных судов матросов за хорошую плату брали против их воли. После войны все иностранные матросы были уволены, остались по найму лишь иностранные офицеры.

Жилось матросам на петровских судах, конечно, неважно. Помещались они обыкновенно среди бочек с водой, сухарей и солонины, в трюмах, которые нередко от течи и песку, заменявшего балласт, превращались в род болота. Здесь матросы гибли более от болезней, чем от неприятельских пуль. В гаванях корабли не стояли праздно: Петр начинал кампании рано, когда лед покрывал еще море и только глухой поздней осенью корабли возвращались к своим стоянкам.

Галера

Но прежде всего, надлежало исправить недочеты в армии, куда, благодаря прежним порядкам, попадал «самый горестный народ».

«Воинским делом, — писал впоследствии Петр своему сыну, — мы от тьмы к свету вышли», а потому оно заслуживает удвоенного внимания. Петр начал теперь с пополнения армии новобранцами. Рекрутские наборы производились иногда по несколько раз в год. В течение зимы 1705–1706 г. состоялось три общих рекрутских набора. Набор шел среди крестьян и горожан. Военная повинность ложилась всей своей тягостью на личных землевладельцев. Петр сделал повинность ратного дела всеобщей, государственной, всесословной. «Петр привязал солдата исключительно к службе, оторвав его от дома и промысла». Своими реформами он применялся к «новым в деле ратном вымыслам».

Чтобы получить офицеров, в Европе был обнародован манифест, в котором говорилось, что действия Царя имеют целью защиту государства и «всеобщее спокойствие в христианстве». По словам финляндца Эренмальма, иностранные офицеры, принятые в русскую службу, сильно страдали от ненависти, которую питали к ним Апраксин и другие русские сановники. Да и царь, кажется, не особенно склонен был удерживать их. Многих отставляли от службы, а другим уменьшали жалованье. Эренмальм усматривал опасность для будущности русской армии от лишения её того элемента, который первоначально основал и организовал ее. Опасение не оправдалось.

После 1706 г. идет особенно усиленная работа по организации новых войск. Созвано было 32 тысячи человек и сформировано 27 пех. полков и 2 драгунских. Все эти части сведены были в три дивизии — Головина, Репнина и Вейде. Через три года после Нарвы Петр имел 50 тысячную армию и озерную флотилию. Обмундирование армии состояло из немецкого покроя кафтанов и камзолов с широкими рукавами или обшлагами, головы покрывались низкими треугольными мягкими шляпами; вооружили солдат мушкетами, фузеями — тяжелыми кремневыми ружьями (в 14 фунтов), которые имели штык-багинет. По описанию финляндца Эренмальма, находившегося в России в плену после 1710 г., русские офицеры вышли большей частью из сословия князей и бояр, имели свои значительные доходы, но не были избалованы в пище и питье. Еще более пригодными к походам он нашел русских солдат — рослых, подвижных, трудолюбивых и послушных. Войска обучались с необыкновенной настойчивостью. Агент короля Августа II (ген. Ланген) находил русскую пехоту в строевом отношении bien exercée et dis-ciplinée; тактическая же подготовка молодого войска, конечно, была слаба. Нравственного закала она первоначально не имела. Артиллерия была слишком разнокалиберна и бессистемна. Высшее заведование было сосредоточено в особом приказе с генерал-кригс-комиссаром во главе. Так создавалась армия, явившаяся плотью от плоти русского народа. «Главную массу в общем количестве составляли все-таки прежния категории войск». Вновь сформированные части были слабы числом, имели малые кадры и ограниченный офицерский состав.

Бригантин (1710). Шнява

По свидетельству брауншвейгского резидента Ф. X. Вебера, военную часть Петр поставил на такую превосходную ногу и своих солдат (особенно пехоту) довел до такой славы, что они не уступали никаким другим войскам в свете. Вебер много приписывал при этом действию страха и слепого повиновения. Военная сила держалась строжайшей дисциплиной. Кавалерия хотя и состояла «из истинно достойных воинов», но имела малорослых лошадей и не привыкла беречь их.

Корб говорил, что молодой царь предпочитал дворцовым забавам «тяжелые забавы любителей славы: военное искусство, потешные огни, пушечную пальбу, кораблестроение». — На этот путь указал Царю Лефорт. И войско играло большую роль в его жизни и царствовании. «Малыми толпами» он охранил себя от сестры и «начал приходить в силу». Каждому гвардейцу царь смело поручил бы свою жизнь. Гвардейцы явились впоследствии главными доверенными лицами, государственными контролерами. Армия Петра расширила пределы его царства, армия — послужила основной его славы.

В 1724 г. Петр осуществил одну из излюбленных своих мыслей: он расквартировал армию поуездно. Полки расположены были у крестьян, которых обязали в своих селах построить квартиры для офицеров и солдат. Очевидно, что Петр увлекся шведской поселенной системой и старался пересадить часть её в Россию. Армия хозяйничала в уездах, как в неприятельской завоеванной стране. Петр едва начал осуществление своего плана, как со всех сторон послышались протесты против этой реформы. В апреле 1724 г. сенат писал: «Земские комисары и находящиеся на вечных квартирах офицеры платежам подушных денег так принуждают, что крестьяне не токмо пожитки и скот распродавать принуждены, но и в земле посеянный хлеб за бесценок отдают и оттого необходимо принуждены бегать за чужия границы — в Башкиры и в Польшу».

Раньше, вследствие наборов, бегали из армии. В 1718 г., напр., числилось «недоимочных» рекрут 45 тыс., а в бегах находилось 20 тыс. — Вебер говорил, что рекруты более гибли от голода и холода, чем от неприятеля. В 1719 г. из Вологодского полка, расположенного в Казанской губ., убежало 3 тыс.

Петр — творец русской армии, основатель русского военного могущества. Войсками он сам обыкновенно не командовал; во главе армии становился редко, но он был неразлучен с ней, находясь всегда вблизи её, занятый помыслами о её нуждах. Он устраивал её тыл, её хозяйственную часть, наблюдал за наборами. Во время войны Петр В. совершал верхом большие переходы отдельно от армии с конвоем в несколько человек, тогда как простые генералы имели при себе целые «швадроны».

Армия требовала больших средств на свое содержание. Их нужно было достать.

По подсчету, быть может и не совсем точному, население России в половине царствования Петра равнялось от 6 до 7 1/3 мил. душ. В стремлении добыть средства для войны правительство было крайне неразборчиво. Приказано было собрать, напр., дубовые гробы в монастыри и продавать их вчетверо дороже; наложена пошлина на бороды и платье русского покроя. Постоялые дворы были написаны на Государя и сданы на откуп. «Взято все, что молено было только взять, все отдано на откуп». Петр ввел гербовый сбор — «орленую бумагу». Косвенные налоги падали даже на съестные припасы. Обложены были и религиозные верования. Двойному окладу подлежали заявившие о своей принадлежности к расколу. Страшно возросли казенные монополии. К прежним — соляной и питейной — прибавились табачная и «гербовая». Вступив на путь монополий, правительство в 1707 г. сделало предметом её деготь, колесную мазь, рыбий жир, ворванное и квашеное сало и пр. Весь вывоз хлеба отдан был в полное распоряжение Меншикова. Начиная с 1701 г., с целью получения дохода, стали переделывать монету («испортили» монету). Переделка была повторена несколько раз. Петр В. не постеснился прибегнуть к этому вредному способу извлечения дохода, не смотря на примеры прошлого, не смотря на заявление Крижанича: «злые пенязи куют». Когда нужны были деньги, а способов их получения не находилось, приказывалось «разложить оную сумму на всех чинов государства (исключая иностранных, мастеров, унтер-офицеров и им подобных)…», дабы никто особливо не был обижен. Оскудение в деньгах побудило его вычесть четвертую часть даже из жалования. Перечеканка денег и изъятие из частных рук отдельных отраслей торговой деятельности, с целью передачи их казне, и пр., — все это старые приемы, которые давно практиковались другими государствами. Петру для борьбы нужны были деньги и он не долго рассуждал, как отразятся принятые им меры на народном хозяйстве. Теперь, думал он, требовалось одолеть врага, а потом настанет время для поднятия благосостояния государства.

К мероприятиям Петра народонаселение не относилось пассивно. Народ говорил: «Как Бог его нам на царство прислал, так мы светлых дней и не ведали, тяготы на мир, рубли, да полтины, да подводы». Народ не редко бросал насиженные места и уходил в Польшу или бежал на окраины, где трудно было настигнуть неплательщика налогов. Последствия такой политики быстро сказались. Когда в 1710 г. была произведена так называемая ландратская перепись, то оказалось, что количество населения в некоторых губерниях сравнительно с переписью 1678 г. значительно уменьшилось.

Ясно, что вообще испытание под Нарвой «лень отогнало» и к трудолюбию прилежать принудило… Петр даром хлеба не ел, как говорили о нем олонецкие крестьяне. Сбором рекрут царь ведал сам, не доверив этой заботы никому из вельмож. Приготовление к дальнейшей войне обставлялось строгой тайной.

Самообладание Петра было изумительно. «Пусть шведы бьют нас, — сказал он королю Августу, — они выучат нас бить их; когда же учение проходит без потерь и огорчений?» Лучшие силы и лучшие годы Петра ушли на Северную войну, которую он настойчиво продолжал, как великий администратор и полководец. Запад зорко следил за упорной борьбой сильных государей Швеции и России.

Петр искал нового опорного пункта ближе к шведам. Взор его остановился на Неве. Там находилось две крепости. Нотебург — древний Орешек и Ниеншанц (Нюен-Сканц, в русском произношении Канцы). Первый возник благодаря новгородцам в 1323 г. При подходящих случаях шведы разрушали Орешек; они отняли его в 1348 г., затем владели им с 1411 г. по 1594 г. и в 1612 г. он еще раз достался Швеции. При устьях Невы, на Фоминых островах, новгородцы когда-то возвели для себя городишко с пристанью и товарными складами. Шведы разрушали его. Кроме двух крепостей на Неве, шведы имели в Ладожском озере небольшую флотилию военных судов, под начальством вице-адмирала Гедеона фон Нумерса.

Малоизвестное шведам Ладожское озеро в представлениях людей того времени было полно опасностей. «В нем, пишет Кельх (Kelch), скрываются не только разные утесы и мели, а оно, кроме того, ядовитое и бурное море; в бурю волны подымаются вверх до половины манты».

Когда Петр хотел начать войну покорением Нарвы и Орешка (Нотебурга), В. Д. Корчмин был послан для разведки по течению Невы и около Орешка, ибо как писал Царь Головину из Воронежа: «Место тут зело нужно: проток из Ладожского озера в море (посмотри на картах), и зело нужно ради задержания выручки». Разведки же производились «зело, зело тайно, чтобы никто не дознался».

Шведов защищали густые леса, болота и дурные дороги. После Нарвского погрома у Ниеншанца находился кроме того ген. Крониорт с отрядом в 7 тыс. чел.

Против него Петр послал окольничего Петра Апраксина. Он стоял в Новгороде и в Старой Ладоге, имея 10 тыс. чел., на половину пехоты и на половину кавалерии.

Начиная с января 1701 г. у Петра зрел гениальный план взятия Нотебурга. План сохранялся в великой тайне, из опасения, что Голландские штаты и Англия могут помочь Швеции. Тайны при Петре умели сохранять. Естественно, что Петру нежелательно было прибытие чужого «сикурса». П. М. Апраксину не было дано большего войска, чтобы придать ему характер наблюдательного отряда. Его задача состояла, во 1-х, в собрании сведений о боевых условиях края; во 2-х, ему надлежало прикрыть от шведов сосредоточение наших войск и оттеснить Крониорта, дабы он не мог подать помощи Нотебургу. На Волхове приказано было изготовить 600 стругов, а по окрестным водным путям переписать частные суда.

Удачные действия Б. П. Шереметева помогли плану: на западе Ингерманландии неприятель был уничтожен. Чтоб Карл не спешил из Польши, принимались меры к усилению сторонников Августа.

Первоначально предполагалось «достать по льду Орешек», т. е. произвести внезапную осаду Нотебурга зимой, доставив людей по льду на санях. Путь испортился в январе; почему «случаем времени» план был оставлен. Но осторожный и дальновидный руководитель дела убедился, что одним Нотебургом нельзя будет ограничиться, а для того, чтобы обладать всем «Ладожским протоком» нужно сделаться хозяином всей Невы.

Шлиссельбург

Родилась мысль о необходимости создания здесь флота для отражения шведов. — 22 янв. 1702 г. последовал наказ о кораблестроении на р. Сяси (впадающей в Ладожское озеро). Застучали топоры на Олонецкой верфи. Стольник Иван Юрьев Татищев на Сяси, а Ив. Яковлев в Олонце строили флейты, шмаки, буеры, галиоты, галеры и разные мелкие суда. Эти распоряжения царя показывают, как много забот причинила Петру флотилия Нумерса в Ладожском озере. Борьба лодок с мореходными судами была затруднительна, но возможна, судя по примеру Азова, где турецкая эскадра отступила от набега казацких лодок. И вот, для «водяного промысла», т. е. военного действия на воде, приказано было строить донские лодки. На них имелось в виду посадить, как под Азовом, казаков.

Энергия Царя препятствий не знала и он решился снарядить и вооружить в Архангельске два малых фрегата («Св. Дух» и «Курьер») и доставить их в Ладожское озеро в августе 1702 года волоком по так называемой теперь «Осударевой дороге» по сухому пути на расстоянии более 160 верст. Для этого прорубались просеки, сооружались гати и выстроено было шесть значительных мостов. Каждый шаг пути приходилось брать грудью, утопая в грязи, падая от изнурения. Царь лично проследовал при фрегатах. Прибавим кстати, что весной 1702 г. Петр вторично находился в Архангельске, ожидая якобы нападения шведского флота. Кажется, это был не более, как маневр, для отвлечения внимания от Нотебурга, который он готовился осадить осенью, когда эксадра Г. фон-Нумерса должна была уйти на зимовку в Выборг. Пока Царь находился в Архангельске — Брюсу и Репнину надлежало подготовить операцию у Нотебурга, создав базу для дальнейших действий в Ладоге. Апраксину предписано было произвести набег на Ижорскую землю, в направлении к Канцам.

Отряд Петра Апраксина бездействовал, страдая неустройством. Он жаловался, что часть конницы — «лапотники». Только 15-го июня Апраксин на соймах и карбасах выслал подполковника Островского, с отрядом в 400 солдат, для разорения селений на Кексгольмском берегу. Отряд сделал первую военную прогулку по озеру. Около устья р. Ворона он наткнулся на эскадру Нумерса. Большая часть шведской команды занята была на берегу грабежом русских деревень. Островский атаковал шведов. Полная неожиданность атаки привела неприятеля в замешательство. Нумерс поднял паруса и поспешно отступил.

В августе, когда получены были, хотя и сбивчивые, сведения о месте нахождения генер. Крониорта, Петр Апраксин двинулся в Ореховский уезд, побывал на Неве и к 10 числу подошел к р. Псосне. Тут он нашел «городок и отводные шанцы» с гарнизоном в 400 чел. при трех пушках. Русские перешли вброд реку, взяли городок и шанцы. Шведы бежали, преследуемые до р. Ижоры. У Ижоры стоял Крониорт; он отступил без боя, введенный в заблуждение разведчиками, сказавшими, что на него наступает армия в 40 тыс. чел. — Петр Апраксин подверг местность страшному опустошению. Ратные его люди «неприятельские их жилища, многие мызы великия и всякое селение развоевали и разорили без остатку». «А генер. Крониорт, убрався с войсками своими, стоит в мызе Дудоровщине» (Дудергофе). 17 авг. Петр, недовольный таким отношением своих воинов к стране «отчич и дедич», ответил: «А что по дороге разорено и вызжено и то не зело приятно нам». «Словесно вам говорено и в наказе сказано, чтоб не трогать, а разорять, или брать, лучше города, нежели деревни».

В начале беспрерывных взаимных нападений у пограничной межи, жители Ингерманландии на свой риск повели разбойнические набеги на русских. Генер. Крониорт издал предписания, грозя за это смертной казнью. Но когда он попросил Карла XII утвердить это положение, король отказался, не усматривая в этом деянии ничего заслуживающего наказания; напротив, он пожелал, чтобы жителям предоставили свободу уничтожать и жечь все, что могут.

24 августа 1702 г. П. Апраксин рапортовал Царю из Ижоры, что полковник Иван Тыртов ходил в Ладожское озеро «плавным караваном» для промыслу и имел на озере бой со шведскими шкунами, которые отступили к Орешкову. 27 августа Иван Тыртов в полный штиль атаковал гребными судами парусную эскадру вице-адмирала Нумерса, стоявшую на якоре близ Кексгольма, причем смелому полковнику удалось сжечь две шкуны, одну потопить, а две взять в плен и уменьшить отряд адмирала на 300 чел. У Тыртова было 30 судов (карбасов) и 1000 чел. солдат. К сожалению, сам Тыртов был сражен пулей. — Нумерс ушел Невой в Финский залив к Выборгу и, таким образом, Ладожское озеро очутилось почти в полном распоряжении русских, а Нотебург лишился своей морской охраны. Постройка донских лодок оказалась, таким образом, вполне целесообразной.

За взятие Нотебурга

Не смотря на отсутствие путей сообщения, энергичный государь сосредоточил около Нотебурга «большой корпус», кажется, в 10.000 чел., назначив его начальником генерал-фельдмаршала Шереметева. Осадный парк располагал 43 орудиями. Предвидя неизбежность штурма, Царь прибег к своему излюбленному приему и приказал, просеками в лесу, перетащить свирские лодки в Неву. При этом Царь трудился, как простой работник, ободряя других в тяжелом деле. — Русские начали возводить свои укрепления под Нотебургом 26 сентября 1702 г. Ночью подошли два неприятельские судна, однако «наша мушкатерия» принудила их «раковой ход воспринять». В знак осады и желания помощи гарнизон крепости выставил королевское знамя. Из Корелы действительно пришли три шкуны с запасом и людьми. Гарнизон Нотебурга состоял из 450 чел. при 142 орудиях (по шведским данным в крепости находилось только 250 ч. войска). 1-го Октября «генерал Фельт маршалк» Шереметев сделал престарелому коменданту полковнику Густаву Вильгельму фон Шлиппенбаху-младшему предложение сдаться «на способный договор», но так как согласия не последовало, началась пушечная стрельба. Положение Крониорта было таково, что он сам нуждался в подкреплении. Из Ниеншанца он писал Шлиппенбаху: «Неприятель нападает на меня с большой силой, и я принужден буду отступить к Нюэну, но я доверяюсь вашему доброму поведению придти мне на помощь в крайнем случае». Тем не менее, генерал Крониорт прислал отряд в 400 чел. пехоты и роту драгун, при 4 орудиях, под начальством Ганса Иорана Лейона, но ему не удалось проникнуть в крепость и только 50 человек были введены туда. Результаты первых дней бомбардирования были ужасны. Жена коменданта просила о пропуске для неё и всех женщин крепости.

Ответ сводился к тому, что если желают выехать, «изволили бы и любезных супружников своих с собою вывести купно». — Отказ вызвал ожесточенную пальбу с крепостных верков. Наша стрельба причинила два «великих пожара» в крепости. Государь день и ночь находился в траншеях, управляя орудиями своей батареи. Комендант храбро защищался. В стенах крепости пробито было ядрами три пролома. Царь вызвал охотников на штурм, который вышел очень кровопролитным. 11 октября русские со всех сторон учинили «жестокий» приступ; но штурмовые лестницы оказались короткими и взять укрепления не удалось. Шведы отчаянно сопротивлялись, нанося охотникам ужасное поражение. Приступ повторили; но храбрецы сметались целыми рядами. Рассказывают, что Государь, не видя надежды от второго приступа, послал приказание отступить; но доблестный подполковник Семеновского полка кн. М. М. Голицын смело ответил посланному: «Скажи Государю, что теперь я принадлежу не Петру, но Богу». Тот же Голицын велел оттолкнуть лодки от берега. Солдаты, видя, что им осталось победить или умереть, с новым жаром устремились на укрепления и после тринадцати часов кровопролитного боя комендант «ударил шамаду» (сдачу). Царь потребовал сдачи крепости «без всякой лжи и обмана». Это было 11 октября 1702 г. — Войско, воодушевленное царем, — говорится в народной песне — готово идти на трудное дело: взять «белой грудью» крепость (Орешек), к которой нельзя ни подойти, ни подъехать.

Тронулося войско ко стене —

Полетели башни на берег,

Отворились ворота непродельны.

А проломаны из пушек ядрами.

Победили силу Шведскую,

Полонили город надобной.

Гарнизон по договору был выпущен с распущенными знаменами, при барабанном бое «и с пулями в роту». Мы потеряли 564 ч. убитыми; раненых было около 928 ч. При осаде выпущено было 10.725 снарядов и израсходовано 4.471 пуд. пороха.

Петр был очень обрадован взятием Нотебурга и щедро наградил участников осады. Комендантом назначил князя А. Д. Меншикова.

Во время триумфального шествия в Москву после взятия Нотебурга, Петр, по словам Плейера, был увенчан, перед первыми триумфальными воротами лавровыми венками, что ему очень понравилось.

В письмах царя отражена вся трудность предприятия и значение достигнутой победы. «Хотя и бывали у дела, — писал он Мусину-Пушкину, — однако сие кроме всякого мнения человеческого учинено, но только единому Богу во славу сие чудо причесть». «Правда, — писал царь, — хотя и зело жесток сей орех (Орешек) был, однако, славу Богу, разгрызли, но не без тягости, ибо многие наши медные зубы, т. е. пушки, от того испортились».

Как было Петру не радоваться тому, что островной и каменный Нотебург взят штурмом! Его молодые войска проявляют хорошие боевые качества. «Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила», — сообщал царь Виниусу. Но существовала и историческая причина радости. На объяснительном чертеже осады Нотебурга Петром I сделана надпись: «Таковым образом, через помощь Божию отечественная крепость возвращена, которая была в неправдивых неприятельских руках 90 лет». На медали, выбитой в память взятия Нотебурга, также значилось: «была у неприятеля 90 лет». 11 октября 1702 г., по взятии Нотербурга, Петр писал королю польскому Августу II: «Из завоеванной нашей наследной крепости Орешка».

Прошло 16 лет, но впечатление Нотебурга у Петра не изгладилось. 11 октября 1718 г. он писал Екатерине: «Поздравляем вам сим счастливым днем, в котором русская нога в ваших землях фут взяла, и сим замком много замков отперто». Усмотрев, что ключ от Ингерманландии перешел в русские руки, Петр переименовал крепость Нотебург в Шлиссельбург. «А место тут зело нужно» — припоминаются вновь слова Царя, — который, ценя новое свое приобретение, каждый год 11 октября, если находился в России, имел обыкновение ездить в крепость.

Несколько лет спустя резиденту Веберу довелось посетить Шлиссельбург и он выразил удивление, «как русские могли взобраться на такую крепость и взять ее, с помощью одних осадных лестниц». Крепость была обнесена высокими и толстыми стенами.

В том же 1702 г. «поп города Олонца Иван Окулов», собрав до тысячи человек пеших охотников из жителей Карельской земли, разбил неприятельские заставы, победив до четырех сот шведов, захватил знамена, всякое оружие и лошадей «довольно». За содействие «открытию врат в шведскую область» Царь наградил Окулова.

«Немного позже (1703 г.) губернатор кн. А. Д. Меншиков с татарами и калмыками ходил по Ладожскому озеру к городу Кореле, с намерением овладеть им внезапным нападением, «но экспедиция не удалась, понеже неприятель сведал, только взято в полон несколько десятков обывателей уездных».

По покорении Нотебурга Петр стал готовиться к взятию Ниеншанца.

Ниеншанц отстоял от Нотебурга в шести милях и приходился у устья р. Охты, против нынешнего Смольного. Шведы называли его Nyenskans, финны — Nevanlinna, русские Канцы, Ниеншанц, Новые Канцы. Основание этой крепости положено было Торкелем Кнутсоном в 1300 г., во время одного из его походов. Крепость предназначалась для операционной базы против карел и называлась первоначально Ландскрона. Но новгородцы на следующий же год разрушили ее, придя сюда под начальством Андрея Александровича. Шведы ее возобновили. Дальнейшая определенная борьба за обладание невскими берегами наблюдается при Иоанне Грозном в конце XVI ст., когда победителем русских явился Понтус Делагарди. Тогда же шведский король Иоган III присвоил себе титул «великого князя Карелии, Ингерманландии и Шелонской пятины» в России, «и герцога Эстов» в Ливонии. В 1583 г. Иоанн IV составил план крепости на Неве против Нотербурга и предлагал передвинуть русскую границу от Систербека к Неве; но затею пришлось оставить, вследствие успехов шведов при Федоре Иоанновиче.

В 1656 г. русские впервые, при Алексее Михайловиче, осадили Ниеншанц; в июне они взяли крепость, но в сентябре возвратили ее шведам.

Против крепости, на той же реке Охте, возник город Ниен. Он вел значительную меновую торговлю. Густав II Адольф предполагал устроить в нем склады и сосредоточить здесь торговлю русских и иностранцев, которая производилась тогда в Архангельске. Русские после переговоров согласились. Ниен получил стапельное право, получил в 1647 г. городское устройство, герб и иные льготы, но в 1681 г. он был истреблен пожаром.

Высшая власть над городом принадлежала губернатору Ингерманландии и Кексгольма. С первой половины XVII ст. здесь, в Лиене, находилась его резиденция. Но в 1651 г. он избрал себе новое место жительства в Нарве.

Этнографический состав города был разнообразен, ибо сюда жители привлекались искусственно. Более всего было шведов и финнов из Саволакса и Карелии. Финны занимались ремеслами. Немцы из остзейских провинций составляли денежную аристократию. В 1640 г. население не превышало 294 ч., а в конце века достигло до 2 тыс.

Все внимание обращено было здесь на развитие торговли, главным предметом которой для Ниена являлся хлеб. Жители добивались разных прав и между прочим права ездить в Персию. Переговоры с Московией показывали, что наши цари не соглашались пропускать шведов по всем своим владениям. Шведы вообще терпели некоторые стеснения: им не разрешали строить торговых домов во Пскове, не выдавали паспортов без подарков (или взяток), они жаловались, что русские употребляли неверные весы, шведам не разрешали прямым путем выезжать за границу и т. п. В свою очередь русские взводили целый ряд обвинений на шведов. Развитию торговли мешали разные обстоятельства; подводы стоили дорого, вывоз из России был обставлен стеснительными условиями. После Кардисского договора права шведов, кажется, несколько расширились. Шведы особенно усердно хлопотали о том, чтобы русские сосредоточили свою торговлю в балтийских гаванях. Но вековая вражда России со Швецией препятствовала теснейшим торговым сношениям.

В городе Ниене было два прихода — шведский и немецкий. Право иметь свою церковь немцы получили лишь в 1640 г. при Христине. При Густаве II Адольфе в школе преподавались шведский, немецкий и русский языки. При училище состоял русский дьяк. Во времена Христины в Ниене была русская школа и ей в дар правительство принесло русскую библию. При Христине же возникли шведские школы.

Тихону Никитичу Стрешневу приказано было озаботиться набором солдат и драгун; фельдмаршалу В. П. Шереметеву велено быть готовым к «генеральному походу» к весне, а надзирателю артиллерии Андрею Андреевичу Виниусу — прислать зимним путем артиллерийские боевые припасы. По сплавным рекам надлежало заготовить суда и паромы.

Петр, понимая стратегическое и торговое значение Невы, торопился военными операциями, так как из политического мира доходили тревожные слухи. Царь опасался появления шведского флота в Финском заливе; он знал, что Голландия и Англия старались примирить Карла с Августом, чтобы освободить саксонцев и иметь в них возможных союзников в войне с Францией; на юге, вследствие интриг Турции, Крымский хан грозил войной. Настроение Царя видно из его письма от 6-го апреля 1703 г. к Шереметеву: «больше не могу писать, только что время, время, время, и чтобы не дать предварить неприятелю нас»…

Город и крепость Ниеншанц.

2. Батареи русских. — 3. Путь Петра В. — 4. Река Нева. — 5. Малая Охта. —

6. Место где Св. Александр Невский разбил Биргера

По сказке ладожан петровского времени, крепость Канцы имела старый вал без башен, а за валом деревянные рогатки и ров. Земли под крепостью всего с десятину. Около крепости посад (город) Канецкий в 400 дворов. — В крепости один дом воеводский и 10 солдатских дворов. Впоследствии Петр определил, что, «город гораздо больше, как сказывали, однакож не будет с Шлиссельбург», а «Ведомости» 1703 г. расписали Канцы, как «славную Свейскую крепость, у которой изрядная карабельная пристань».

23 апреля 1703 г. Б. П. Шереметев выступил из Шлиссельбурга по правому берегу Невы к Ниеншанцу с 20.000 войска (по другим сведениям 16.025.). Шли лесами. На другой день он выслал «плавным путем» отряд в 2 тыс. чел. под начальством полковн. Нейтгарда и капитана Преображенского полка Глебовского, для рекогносцировки. Этот отряд произвел маленькое нападение на шведский пост в 150 чел., а некоторые храбрецы взобрались даже на вал крепости, но не могли там удержаться. Пока устраивались генерал-инженером Ламбертом батареи для предстоявшего бомбардирования, подошли барки с орудиями, бомбами, шанцевым инструментом, фашинами и пр. «Великий, Государь, Его Царское Величество, имея тщание свое к побеждению неприятеля и хотя оного воевать неотступно, из Шлиссельбурга пошел в воинский поход под Канцы водой». Царь «яко капитан бомбардирский» на 60 лодках с преображенцами и семеновцами опустился по Неве мимо самой крепости для осмотра местности. С крепостных верков был открыт немалый огонь, но эта стрельба никакого вреда не причинила. Приготовления продолжались. «За помощью Вышнего, все дал Бог здорово, — писал Головин, — и наши войска кругом города облегли, и уже шанцы к самому их рву приведены. 30 апреля все было готово. Б. Шереметев послал больному и старому коменданту Ивану Опалеву (по шведскому произношению Иогану Апполову) письмо с увещанием сдаться. Тот ответил, что будет защищать вверенный ему город. Тогда, в 7 часов пополудни, наши батареи начали стрельбу. Помощи от генер. Крониорта не было. Переговоры возобновились, именем Царя Шереметев обещал осажденным «добрый аккорд» и крепость сдалась 1-го мая (1703 г.) «Неприятель, — пишет Головин, — не утерпя нашего промыслу, город сдал и введены в него Царского Величества войск два полка солдатских, Преображенский и Семеновский; и никакого войскам Царского Величества урону под ним нет». Шведскому гарнизону в 600 чел. позволено было отступить к Нарве с распущенными знаменами. Русский конвой охранял шведов на пути от наших отрядов. Крепость переименовали в Шлотбург (Замок-город). — Русским досталось «множество пушек и иных всяких припасов». Царь благодарил Всевышнего «наипаче за приобретение желаемой морской пристани». Не забыт был затем и Бахус — Ивашка…

Ключ и замок от входа и выхода Невы были теперь в руках русских, а «врата (в Европу) отверсты».

Андрей Виниус, поздравляя Петра I по случаю взятия Ниеншанца, писал, между прочим: «Веселитеся русские, под игом железным шведской неволи, стонящие люди, яко прииде избавление ваше и воссия вам свет православия». Вероятно Виниус намекает на те времена, когда после Столбовского договора (1616 г.) жители Ижорской земли принуждались к перемене веры. «До 1612 г. земля Ижорская сохраняла свой русский вид».

По взятии Ниеншанца большинство жителей переселилось в Выборг. В «Петербургских Ведомостях» было напечатано: «Мы здесь (в Ниене) живем в бедном постановлении понеже Москва в здешней земле зело не добро поступает и для того многие люди от страха отселе в Выборг и в Финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою». В Выборге они прочно обосновались и явились родоначальниками местного дворянства.

За взятие Канца

Один из беглецов, слепой и параличный воин Иоган Иогансон подал прошение королю, в котором между прочим едва ли обо всем вполне справедливо писал: «Приношу жалобу Вашему Величеству о том, как немилосердно, не по христиански и перед Богом непростительно обращался со мной безбожный и тиранический неприятель — русский, который не только лишил меня зрения, но и заживо сжег мою невестку и изжарил наших троих детей… О, Боже, какая тирания! Сначала при Ниеншанце в Ингерманландии, откуда мы в тот раз в великом бедствии, нужде и опасности жизни бежали, а затем два раза нас преследовали, ограбили небольшое наше имущество, так что мне едва удалось спасти свою жизнь и бедную мою старуху (оба мы были наги). Жатву взял неприятель».

Согласно другим источникам, которые представляются историку Выборга, Габриэлю Лагусу, весьма надежными, Царь обошелся с капитулировавшими особенно хорошо и предупредительно. Об этом свидетельствовал в то время капитан Стобеус, ездивший в Сестрорецк, для приведения в порядок укреплений. Правда, шведские солдаты задержаны были на восемь дней в Ниеншанце, но сделано это было из опасения тайных мин в крепости. У них отняли также хорошее оружие и взамен дали похуже. — 36 человек из сдавшихся поступили в русскую службу. По словам другого свидетеля, цейхвахтера Томаса Весслинга, которого адмирал Нумерс послал в русский лагерь разузнать о пленных, Царь оказал им такую вежливость, которая почти напоминала о временах рыцарства. Так, например, он дозволил шведскому пастору хоронить на шведском кладбище павшего поручика Килиана Вильгельмса, и объявил, что в память его будет носить его шпагу.

Брауншвейг-люнебурский резидент Ф. Ф. Вебер осматривал Ниеншанц. По его описанию крепость эта находилась в расстоянии мили от Петербурга. Материал разрушенных домов употребили на обстройку Петербурга. — Жители, производившие порядочную торговлю в Остзейском мире, захвачены большей частью в плен, а незамужние девицы взяты в услужение царицей, княгиней Меншиковой и другими знатными дамами и затем повыданы замуж.

Шведы, не зная о том, что Ниеншанц пал, пришли 2 мая с флотом (в девять судов), под начальством вице-адмирала Нумерса. Со взморья раздались два обычных у них пушечных выстрела — «лозунг» Ниеншанцу о приходе на выручку крепости. По приказанию Шереметева с крепостного вала ответили также двумя орудийными выстрелами. Выстрелы продолжались ежедневно, пока Нумерс, задержанный противным ветром, стоял против нынешнего Екатерингофа. 6 мая (1703 г.) шлюпки вошли в Неву за лоцманом. Русские пожелали схватить матросов, но им удалось задержать только одного, от которого узнали о судах и адмирале. Шведы, ничего не подозревая и ничего не узнав, направили одномачтовый галиот и двухмачтовую бригантину («Гедан» и «Астрель») в Большую Неву. Об этом доложили Петру. Царь посадил солдат от обоих полков своей гвардии на 30 лодок и сам «тихою греблею» повел их ночью 7 мая на шведов. В атаке на абордаж участвовала лишь половина сих лодок. Из 77 чел. шведского экипажа остались в живых только 19 чел., «понеже неприятель пардон зело поздно закричал». Петр первый вошел на «Астрель» с ручными гранатами. «Смею и то писать, — говорилось в письме Царя к Федору Матвеевичу Апраксину, — что истинно с восемь лодок в самом деле были». Адмирал Нумерс со своей эскадрой остался лишь зрителем печальной участи своих посыльных судов, так как узкий фарватер Невы помешал прийти на помощь. 8 мая оба «обордированных» судна были доставлены к Шлотбургу.

В деле, вместе с «капитаном от бомбардиров», находился и поручик Меншиков, «понеже иных на море знающих не было». Пушек и лодок наши не имели и потому против орудийного огня неприятеля пришлось выступить «с одною мушкетной стрельбою». «Получившие викторию» — бомбардирский капитан и поручик, он же «Шлиссельбургский и Шлотбургский комендант», «учинены были кавалерами ордена Св. Андрея» (Первозванного). В память этого события выбита медаль с надписью «Небываемое бывает».

Чтобы описанное дело предстало в надлежащем историческом освещении, необходимо пояснить, что в исходе XVII ст. в Швеции для разных надобностей при корабельном флоте строились малые посыльные суда, которые, хотя и числились военными, но по своей конструкции ни в чем не разнились от прочих коммерческих судов того времени. Все различие их состояло в том, что в их бортах повыше палубы прорезывались отверстия или порты для постановки мелкокалиберных орудий. Одномачтовое судно «Гедан» имело вид грузового палубного коммерческого судна.

Первая морская победа чрезвычайно обрадовала Петра, как это видно из его писем к своим приближенным Н. Ю. Рамодановскому, Б. А. Голицыну, T. Н. Стрешневу и др. Он особенно был доволен тем, что через Неву России открывался путь в Балтийское море и являлась возможность торговых сношений с Голландией, Данией и Англией.

«Таким образом, — как писал Царь Паткулю, — Господь Бог посредством оружия возвратил большую часть дедовского наследия, неправильно похищенного. Умножение флота имеет единственной целью обеспечение торговли и пристаней. Пристани эти останутся за Россиею; во-первых, потому, что они сначала ей принадлежали, во-вторых, потому, что пристани необходимы для государства, ибо через сих артерий может здравее и прибыльнее сердце государственное быть».

Петр обладал Невой на всем её протяжении. Русское владычество было вновь водворено на её берегах. По Неве русские стали плавать беспрепятственно, как при Вещем Олеге, Владимире Св., Ярославе Мудром. Но только по Неве. Из русских первых «Ведомостей» узнаем, что «11 фуркатов пришли, чтобы не допустить московским войскам кораблями из Ноте-бурга в море приходить». Петр имел речную флотилию, но боевых судов у него не было и отразить шведские корабли, стоявшие все лето близ устьев Невы, он не мог. Петр планировал поэтому так, чтобы выиграть время для устройства флота на Свири.

Военный совет, собранный по взятии Канец (Ниеншанца), должен был решить: «тот ли шанец крепить или иное место удобное искать». Совет усмотрел, что целесообразнее отыскать новое место для крепости, чем возобновлять старую крепостцу. Остров Энисаари, Люст-Эйланд, был признан более подходящим и на нем 16 мая 1703 г. заложена Петропавловская крепость, около которой сейчас же начал возводиться С.-Петербург. На месте, занятом Петербургом, жил шведский помещик с немногочисленными финскими крестьянами и рыбаками.

По описанию очевидца, жители петербургской местности были здоровый и от природы дюжий народ, говоривший необыкновенно скоро на особом финском языке. Носил он лыковую обувь, плоские шапки, а за поясом — небольшой топор. К его лютеранской религии примешано было много суеверных языческих обрядов.

Взятие шведских судов в устье Невы

Хозяйство у него было очень скудное и дурное. Избы строились на русский лад, большей частью из одной комнаты. Вместо окон — маленькое отверстие, с задвижной дощечкой. У зажиточных встречалось крошечное окошечко, в две ладони, из слюды, бумаги, или пропитанной маслом холстины. Постелей в деревнях не знали. Лежали все вповалку, тут же пристраивались собаки, кошки, свиньи, куры и пр. Освещали избу лучиной.

Взяв Канцы (Ниен), Петр повелел срыть его укрепления и свои батареи, возведенные для завоевания этой местности. Вместо шведского города возникло Охтенское адмиралтейское селение, которым царь дорожил для своего судостроения. Здесь он устроил смольный склад (двор), церковь и пр. На этом дворе хранилась смола для всего его флота. Двор огорожен был палисадом и охранялся от огня крепкими караулами. В охтенском селении сосредоточивались плотники — переведенцы из разных городов для корабельного и галерного строения. Для них сооружен был храм во имя св. Иосифа Древодела. В 1718 г., на берегу Фонтанки, против Летнего Сада, Петр велел выстроить Партикулярную Верфь, где строились всякие мелкие парусные и гребные суда. Петр хотел, чтобы жители новой его столицы без всякого страха «по водам ездили» и для этого им «безденежно» раздавались суда, сделанные по европейскому образцу. Царь желал, чтобы по воскресным дням жители совершали на этих судах прогулки и всякие «экзерциции», а в тихую погоду собирались целой флотилией и по нескольку часов катались «по Неве реке».

Крепость была построена непостижимо скоро. Землю носили или в полах своей одежды, или в небольших рогожных мешках. В четыре летних месяца 1703 г. крепость была вчерне окончена. Строили крепость и «Парадиз» вместе с русскими финны и ингерманландцы. На мысе Васильевского острова — где ныне биржа — Петр устроил передовой оборонительный пункт.

Смольный двор в первые годы Петербурга

Тысячи народа заняты были на прежней земле водской пятины возведением укрепления и постройкой домов, а на волнах взморья покачивались суда эскадры Нумерса, у Сестры-реки стоял отряд генерала Крониорта, который, — как значится в первых русских «Ведомостях», — укреплял Карелию и Финляндию. Эти обстоятельства Петра не смущали. Вся Европа удивилась столь отважному предприятию, — писал один иностранный историк; да и не без основания. Петр начал дело столь великой важности в самое то время, когда казалось, что «настоящая война имеет одна занять все его попечение»…

Таким образом, на земле древней Новгородской пятины возникла будущая столица новой Империи.

В факте основания Петербурга крылась угроза Выборгу. О постройке нового города русские сведений не распространяли, и когда встречались с отрядами, превосходившими их в силе, неизбежно отступали, чтобы не потерять людей, могущих дать сведения о заложенном укреплении.

В пределы новой крепости никого постороннего не впускали. Крестьяне, привозившие для продажи свои продукты, останавливались у ворот; припасы отбирались и продавец ожидал уплаты вне крепости. Однажды из Стокгольма прибыл парламентер, для переговоров о пленных. Далеко от крепости ему завязали глаза. Когда повязку сняли, он находился в большом зале. Его встретил русский с длинной бородой, в туфлях, он прогуливался по полу и курил трубку. Комендант Брюс, немец по происхождению, но московский уроженец, принял письмо и заговорил на чисто шведском языке, причем рассказал, что у него в крепости 150 орудий, но трубача к окну не допустил. Рядом в комнате находился молодой человек высокого роста, перед которым все снимали шляпу. Вот, все что знали в Выборге осенью 1703 г. о новом создании Петра Великого.

Эренмальм, описывая Петербург (1710 г.), разделяет его на четыре части: крепость, русскую слободу, слободу немецкую и Васильевский остров. Он очень сожалел, что Швеция потеряла этот город, так как вместе с тем утратила и свою безопасность, пока этот разбойничий вертеп остается в пределах России.

Против крепости, к востоку от неё, на нынешней Петербургской стороне, были расположены дома Государя и Меншикова, торговые ряды, домики и шалаши для рабочих. На ингерманландской стороне р. Невы, у адмиралтейства, возведены были дома чиновников и служителей морского ведомства; здесь же жили иностранцы, принятые на русскую службу. Далее, у устья р. Фонтанки, находился бивачный лагерь. В 1706 г. начались каменные работы по переустройству Петербургской крепости. — Кроме галерных каторжников здесь находилось до 6.000 рабочих. Каждые три месяца их заменяли новой партией такой же численности. В бытность свою в Петербурге, Петр ежедневно посещал работы, а во время отсутствия он уведомлялся о ходе их каждой почтой.

В Петербург Вебер приехал 19 февраля (2-го марта) 1714 г. Первое впечатление, произведенное на него этим городом, было довольно странное. «Вместо воображаемого мною порядочного города, я нашел тогда кучу сдвинутых друг к другу селений, похожих на селения американских колоний. Ныне же (не позже 1719 года), — город этот по своим роскошным дворцам, по количеству домов (около 35 тыс. больших и малых), и в особенности по тому краткому времени, в которое они были выстроены, по справедливости может считаться чудом света». Несомненно,

Что юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат,

Вознесся пышно, горделиво…

Тот же Вебер удостоверяет, что для постройки крепости, сооружения общественных зданий и кораблестроения в Петербурге сосредоточено было более 40 тыс. рабочих. На помощь к ним присланы были финские крестьяне и пленные шведы. Говорили, что до ста тысяч рабочих погибло при возведении Петербурга, ибо питаться им приходилось преимущественно кореньями и капустой; хлеба же почти в глаза не видали.

По финской легенде Петербург был построен на воздухе и затем сразу опущен на болото, из опасения, что иначе он мог по частям потонуть.

Много нареканий делалось на Петра за основание северной столицы среди болот. Но «Новый город основан был там, — читаем у С. Соловьева, — где Западное море всего глубже входит в восточную равнину и более приближается к чисто русской земле».

Основав город, Петр продолжал свои отважные шаги на военном поприще. По выражению финского историка, русский орел вонзил свои когти в шею шведского льва. «Войска великого государя» — писал Головин 25 июня из Шлотбурха — стоят ныне в Ингрии и чинят непрестанные на отвращение неприятеля паники».

Дошла очередь до Крониорта. Надлежало серьезно посчитаться с его отрядом. Крониорта обвиняли в бездействии за то, что он не подал помощи ни Нотебургу, ни Ниеншанцу. Генерал оправдывался слабостью своего отряда и недостатком провианта.

Излишняя осторожность им тем не менее была проявлена. Только в 1703 г. он перешел к активным действиям. В июне произошла аванпостная стычка на Карельской границе около Лембола; русских принудили к отступлению. — Затем отряды Крониорта, подойдя к Лахте (9 верст от Петербурга), захватили нашу заставу. Около строящейся крепости забили тревогу и вскоре он поплатился за свою смелость. 7 июля Государь выступил из Петербурга с двумя полками гвардии и с четырьмя драгунскими. — В Преображенском и Семеновском полках, коими командовал ген. Чамберс, находилось около 5 тыс. чел.: конные полки состояли в то время из 700 или 800 всадников, следовательно у Царя было примерно 8 тыс. чел., у Крониорта только 4 тыс.

Крониорта «нашли» (9 июля 1703 г.) у р. Сестры, которая составляла границу между (русской) Ингерманландией и (шведской) Финляндией. Он с удивлением заметил, что русские шли не с криками и разрозненными отрядами, а выступали молча, в стройном порядке, согласно правилам военного искусства. Русские совершили «жестокую переправу», так как неприятель жарко «боронился» и «непрестанно из 13 пушек стрелял». Однако, начальник авангарда, драгунский полковник Рен, овладел переправой на реке и отбросил неприятеля, который, видя «наших дерзновение», убрал орудия и стал отступать.

Партикулярная верфь (1718 г.)

В виду тесноты дороги, участие в деле могли принять только драгуны. Пройдя версты две, открылась поляна около Иоутсельке (loutselkä). Драгуны кинулись в атаку на неприятеля, давшего «бой фрунт на фрунт». Когда же за конницей показалась наша пехота, неприятель скрылся в лес. Началось преследование, причем «зело много порубили, понеже солдат брать живьем не хотели».

Крониорт отошел к Выборгу, предполагая, что этот город являлся целью русского похода. — Это сражение один из шведских писателей (Sjögren) называет «завоеванным отступлением».

Потери шведов определены примерно в тысячу человек, «а подлинно знать невозможно».

Возвращаясь в Петербург, Петр разорил по дороге Валькиасаари и другие местечки. Крониорт, опасаясь осады, принялся за укрепление Выборга.

Петр занялся своими делами, убедившись из донесения Ивана Бахметева, что со стороны Финляндии ему опасность не угрожает. На р. Сестре была устроена застава из двух драгунских полков. Гвардия же и дивизия Репнина расположилась в Петербурге.

Церковь Св. Иосифа (1920 г.)

Нумерс наблюдал за устьем Невы до глубокой осени, а затем удалился в Выборг на зимовку.

На ген. Крониорта поступали жалобы и король разрешил ему вернуться к своим губернаторским обязанностям, после чего он вскоре — в конце 1703 г. — умер в Гельсингфорсе. Его заместил генерал-поручик Георгий Иоган Майдель, сопровождавший Карла XII в его походах и неоднократно отличившийся на полях сражений. Назначение Майделя не возбудило никаких надежд. Общее мнение было таково в Финляндии, что дело в состоянии поправить один только король, но он «увяз в Польше».

Генерал-лейтенант Майдель начал с обучения войск. В это время русские отряды произвели несколько нападений. По льду они пришли к Ваммельсу и напали на шведский караул; у Новой Кирки опустошили дом пастора; из Куолема-ярви увели несколько человек; на лыжах ходили к ближайшим шхерам и т. д.

В свою очередь Майдель сделал несколько нападений на Петербург и его окрестности, но они ни к чему не привели. Его боевые силы, — как говорит историк Финляндии — «к сожалению» были столь незначительны, что не мог рассчитывать на успех.

10-го февраля 1704 г. шведские партии подошли к нашим пограничным караулам и забрали одного из четырех человек в плен. 27-го февраля Петербургский комендант полковник Рене двинулся с 2.300 чел. пехоты и конницы к Выборгу, оттесняя в глубь страны попадавшиеся ему на пути шведские заставы. Встретился он и с значительными силами Майделя, но дело ограничилось аванпостными стычками.

20-го Мая 1704 г. собрались в поход на Корелу (Кексгольм) гвардия, Ингерманландский полк и дивизия кн. Репнина. Войска водой пошли вверх по Неве. Петр поплыл за ними; но поход не состоялся, в виду полученных известий о приходе шведов к Нарве.

В мае же Майдель подходил к Петербургу и выстоял огонь его укреплений. Недостаток фуража побудил его отойти к Валькеасаари (Белоострову) — явление довольно обычное в походах того времени. Кроме того, его сдерживало быстрое течение Невы. Все это, вместе взятое, убедило Майделя в необходимости совместного действия с флотом. И вот летом 1704 г. Майдель, одновременно с флотом, бывшим под начальством вице-адмирала де-Пруа, предпринял экспедицию к ново-невскому городу, дабы тем облегчить участь осажденной Нарвы. — 1000 чел. было посажено на суда, а 3000 Майдель повел сухим путем.

Комендант Петербурга Роман Виллимович Брюс, узнав о тесной связи, поддерживаемой между эскадрой де-Пруа и отрядом ген. Майделя, распорядился высылкой по Выборгской дороге 2000 разведочного отряда казаков, запорожцев и татар. Аванпосты встретились у Черной речки. Наша кавалерия сбила шведов, захватив нескольких пленных. Но у каменной кирки (не доезжая 8 верст до р. Сестры) русские войска были встречены пушечным огнем всего отряда Майделя и коннице пришлось отступить 11 июля под защиту крепости Петербурга. Во время отступления татары прирезали шведских пленных.

В ночь на 12-е июля Брюс приказал на нынешней Петербургской стороне спешно насыпать «линию… с батареями», на которые «довольное число пушек поставить». Утром 12-го числа пришел Майдель и установил свои орудия против позиции Брюса. Открылся артиллерийский бой. Перестрелка продолжалась четыре часа. Майдель отступил по той же дороге, по которой пришел.

24-го Ноля Брюс писал Меншикову, что конный разъезд из 20 астраханцев, посланный для разведок, привез известие о нахождении Майделя за р. Сестрой, через которую все мосты «порублены» и «разметаны». Опасения шведов были напрасны: Брюс не имел столько войска, чтобы начать наступление.

В августе Майдель задумал укрепиться в устьях р. Охты, на месте уничтоженного Ниеншанца. Он приблизился к Неве и расположился «засадами» в лесу. Но переправиться через реку он не мог, за неимением средств. В тот же день к Брюсу послан был барабанщик с письмом о сдаче Петербургской крепости. «Не угодно ли господину генерал-поручику удалиться в свою землю, а меня таким писанием пощадить», ответил Брюс. В ночь на 6-е августа 1704 г. шведы стали готовиться к переправе через Неву и «работали топорами». Дело кончилось тем, что 9 августа Майдель отступил по Корельской (Кексгольмской) дороге. Он был поражен быстрым ростом Петербурга и предсказал городу большую будущность.

Одновременно с попытками оттеснить русских от Невы, делались нападения на вновь возникший Кронштадт.

По уходе эскадры Нумерса, Петр на галиоте вышел в «заветное море — предмет его давних и самых пылких желаний». Его гений сразу оценил значение Котлина для строящегося Петербурга. На отмели Котлина царь приказал, поэтому, возвести укрепление и в 1704 г. подле Котлина возвышалась уже деревянная трехъярусная башня — батарея с земляными насыпями. Здесь было поставлено 14 орудий. Кроме того, для лучшей защиты прохода на самом Котлине построили батарею на 60 орудий. Здесь, на острове, Петр поставил «морскую стражу» Петербурга, приказав, в инструкции коменданту Кроншлота: «содержать сию ситадель, с Божиею помощию, аще случится, хотя до последнего человека». Порт в Кроншлоте стали строить только в 1712 г. Название же Кронштадт появляется лишь в 1723 г.

Кроншлотская башня

Едва возник Кроншлот, как ему пришлось вести серьезную борьбу за свое существование. В то время, когда генер. Майдель тревожил Петербург 12 июня 1704 г., небольшая эскадра (из 12 судов) адмирала де-Пруа подошла к Кроншлоту, но была отбита.

Что делалось в это время на других театрах военных действий?

Карл, как мы видели, в своем воинственном ожесточении ушел в Польшу преследовать Августа.

Нашему послу в Польше (с апреля 1701 г.) князю Григорию Федоровичу Долгорукому было поставлено задачей, «чтобы Швед глубже завяз в Польше» и тем дал Петру время постепенно утвердиться в Лифляндии по соседству с Ингрией, захватывая город за городом, ибо «шведы не крепостей ли ради основательны и смелы суть в сих землях».

Начальствование русскими войсками в Лифляндии Царь вверил В. П. Шереметеву. «Теперь истинный час», писал Петр, торопя Шереметева действовать. Первые его действия были неудачны, но вскоре он в своем «генеральном походе» оправился и одержал над шведами несколько побед, которые очень порадовали Петра и подняли дух русских. В декабре (29) 1701 г. Борис Петрович Шереметев разбил Шлиппенбаха при Эрестфере. «Слава Богу! — произнес Царь, узнав о победе, — наконец достигли мы того, что шведов уже побеждаем».

Лифляндии по желанию Царя русские не щадили, дабы лишить врагов всякого убежища. Это показывает, что первоначально Петр не имел намерения присоединить ее к своим владениям. «Все разорили и запустошили без остатка», — доносил новый генерал-фельдмаршал и андреевский кавалер.

В мае (8-го) 1703 г. Шереметев двинулся к Копорью. Но теперь уже Петр писал ему: «Для Бога… чтобы не жгли и не разоряли, а паче тех коим письма (универсалы) даны; ведаешь какие люди татары и казаки».

14 мая пали Ямы (Ямбург), а 27 мая, после доставки мортир, Копорье, почему Шереметев писал: «Музыка твоя, Государь, мортиры — бомбами хорошо играет. Уже шведы горазды танцовать и фортеции свои отдавать». В 1704 г. (13 июля) после продолжительной осады из «огненного пира», как выразился Царь, пал Дерпт. «Итак, с Божиею помощию сим нечаемым случаем, сей славный отечественный град паки получен», — писал Петр, помня, что (Дерпт) Юрьев был основан русским вел. князем Ярославом (в XI веке).

В том же 1704 году, в августе (9-го), были взяты штурмом город Нарва и крепость Иван-город, чем отчасти была залечена старая рана. Прежний комендант Рудольф Геннинг Горн самоотверженно отстаивал Нарву, как и в 1700 г., но условия защиты были уже иные и он должен был сдаться с гарнизоном в 1800 чел. «Где четыре года тому назад Господь оскорбил, тут ныне веселыми победителями учинил, ибо сию преславную крепость шпагой в три-четверти часа получили», читаем в письме Царя. Падение Нарвы грустно отозвалось в Швеции и немало повлияло на общее настроение. После капитуляции коменданта Иван-города Магнуса Сегерстроле, можно было к радости Петра считать Ингерманландию завоеванной.

Петропавловская крепость

Петр, получив хорошие вести также от своих полководцев, действовавших в Эстляндии, не сомневался в дальнейшем ходе дела на южном берегу Финского залива. «Итак, при помощи Божией, Ингрия в руках», писал Петр Ф. М. Апраксину.

В исходе 1704 г. Петр В. праздновал в Москве расширение России до моря. Войско входило в город через семь триумфальных арок, сопровождаемое знатнейшими пленниками и пушками-трофеями. На одной из триумфальных колесниц была изображена карта Ингрии, а под ней надпись: «Мы ни чужой земли не брали, ни господствовали над чужим, но владеем наследием отцов наших, которое враги наши в одно время неправильно присвоили себе. Мы же, улучшив время, опять возвратили себе наследие отцов наших».

27 января 1705 г. П. М. Апраксин имел с 2 тыс. частный успех у Сердоболя и прикрывал Олонец низовой конницей и разъездами. Государь, оценивая инициативу Апраксина, писал ему: «зело с удовольствием уразумев от вас нарочитого поиску над неприятелем».

Оборонительными средствами Петербурга заведовали: обер-комендант Р. В. Брюс и вице-адмирал Корнелий Иванович Крюйс (Крейс, Cruis). Последний был принят Петром на русскую службу в Амстердаме по контракту и, отличаясь большим знанием своего дела, являлся олицетворением честности и правдивости. — Ему удалось дать отпор морским силам Швеции у Кроншлота. Он не без труда вывел первый раз русский флот на рейд, так как недоставало многого, начиная с людей (на судах у него было 3 тыс.).

Утром 4 июня 1705 г. неприятельский флот приблизился к острову. Эскадрой (в 22 вымпела, на бортах которой находилось 2.340 чел. судовой команды) начальствовал адмирал Анкаршерна; с ним были вице-адмир. Де-Пруа и контр-адмирал Шпар. Шведы шли на полных парусах и совершенно не ожидали встретить того, что увидели. Наш, флот и Ивановская батарея были атакованы (6 июня), но к вечеру неприятель отошел. Его продолжительной стрельбе помешал ветер, раскачавший суда. Через четыре дня (т. е. 10 числа) атака шведов была повторена, но также без успеха. «Неприятель, — как выразился Крюйс, — нашим бомбам честь воздал, для того от острова (Котлина) отстал». 14 июня неприятель вновь подошел к нашей оборонительной линии, но скоро отступил под жарким огнем батарей.

21 числа из Петербурга пришли два новых судна с мортирами и Крюйс из оборонительного положения готовился перейти в наступательное. Неприятель заметил это и, не пожелав принять атаки, ушел по направлению к Биеркэ, на «фордевинд побежал», — как писал Крюйс, — расставив по мелям фальшивые вехи. За неприятелем наблюдали выставленные по берегу «добрых матрос».

В то время, как флот отбивался от шведов у Котлина, Майдель, имея 4 тыс. войска, угрожал Петербургу с сухого пути. О совместном действии флота и армии шведов русские узнали от шведских пленных, которые рассказали, что ген. Майдель «был у адмирала Анкаршерна на корабле, где они согласились, чтобы адмиралу флотом овладеть островом Котлин и эскадру Российскую разорить, а ген. Майдель, пришед к Петербургу, оным овладеть же, и учинить им между собою коммуникацию: однакож то их намерение не сбылось».

Корнелий Иванович Крюйс

Атаковать верки Петербургской крепости шведский генерал не решился и ограничился тем, что выслал 4 июня 1705 г. отряд в 1.000 чел. пехоты и 900 конницы на Каменный остров. Неприятель сжег здесь три деревни и ушел обратно за 25 верст от Петербурга. 23 июня войска Майделя вновь переправились на лодках на Каменный остров. Произошла артиллерийская перестрелка. Сбитый с острова неприятель ушел за большую Неву к стороне Выборга.

Затем Майдель перешел к Ниеншанцу и, оставив здесь отряд, двинулся к Шлиссельбургу. Крюйс прислал две шнявы в Неву.

На них конница поднялась вверх по реке. По высадке конницы и тысячи пехотинцев на правый берег Невы произошла стычка. Шведы пытались обойти наш отряд, но бдительный Брюс, заметив это, принял меры. Майдель пробродил еще некоторое время около Невы, причем происходили мелкие схватки, но кончилось тем, что шведский генерал ушел к Выборгу, ничего существенного не сделав. Однако, демонстрация Майделя привела в движение все вокруг Петербурга: «пороховую» казну из Ладоги вывезли в Новгород; Царь повелел выслать в Ингерманландию побольше войск из внутренних губерний, а пленных шведов разослали по городам «в крепкия места».

Майдель убедился, что «ничего не может против Петербурга сухим путем сделать». Он в сущности испугался превосходства русских сил и потому оставил город в покое. Финляндские писатели упрекают генерала за обнаруженную слабость и находят время для продолжения кампании особенно благоприятным, в виду того, что половина цитадели Петербурга была повреждена пороховым взрывом.

В то же лето 1705 г. шведы сделали еще одну попытку повредить Кроншлоту и нашему флоту у Котлина. 10 июля на северном фарватере показались неприятельские суда, производившие рекогносцировки. 14 числа пришла вся эскадра в 24 вымпела. «Наши, как добрые солдаты, им ничем должны не остались». 15-го Июля «неприятельский флот пошел прочь», напутствуемый бомбами мортир Толбухиной батареи. «Я тебе, великому государю, истинно сказываю и подтверждаю, — доносил Петру 16 июля Крюйс, — что неприятель до сего времени еще от нас ни единую кошку или собаку, не только что человека достал».

В течение 1706 г. решительных действий в Финском заливе не было. «Промысла» у Котлина не произошло за «малолюдством» шведов. Наш флот, в числе 29 судов, не считая мелких, снарядился однако к кампании и находился в готовности встретить неприятеля.

В Мае (7-го) Царь выходил в море для разведок. Увидев шведский флот, он, условными выстрелами из пушки, дал знать о близости врага; но Крюйс не понял сигнала. «Стрельба в гуляние младенцев или про здоровье в подпиток почтена была». Надежда царя на новую победу, таким образом, не осуществилась. Петр был глубоко огорчен оскорбительным невниманием начальника и впоследствии донимал Крюйса своей беспощадной иронией.

ПЛАН С.-ПЕТЕРБУРГА. Сентябрь 1706 года

I–VI. Бастионы Петербургской крепости, 2–3. Дома Государя и кн. Меншикова. 4. Торговые ряды. 5. Дома чиновников и частных лиц. 8. Дома и шалаши рабочих. 13. Ветряная мельница на Васильевском острове. 15. Дома чинов морского ведомства. 18. Дома иностранцев. 17. Бивак войска.

Не доверяя врагу, Петр приказал флоту остаться в боевом составе до окончания навигации.

Генерал Майдель «с отрадой и отвагой» хотел сделать что-нибудь «для любезного короля и дорогого отечества», но состояние отряда этому порыву старого воина совершенно не благоприятствовало. Майдель доносил в Стокгольм оборонительной комиссии: «Я нахожу, что рекрутство настолько несовершенно, что мне придется выступить в поход более слабым, чем прежде и, таким образом, не в состоянии буду что-либо предпринять, и война только продлится и причинит большие расходы его величеству».

25 Июля 1706 г. в Петербурге была тревога: «из пушек три (раза) лозунг палили». Оказалось, что генерал Майдель повторил свою прошлогоднюю попытку и переправился через Неву.

На этот раз Майдель привел 2 тыс. чел. Перешел он реку у Охты и разграбил несколько деревень. Цель движения Майделя оставалась, однако, неизвестной. Брюс, предполагая, что производится простая демонстрация, и, имея в своем распоряжении мало войска, опасался выйти из города. 1-го августа Майдель ушел.

Эти постоянные беспокойства, причинявшиеся «столице» и Кроншлоту, показывали, что «Ингрия колебалась в руках». Нужно было подумать о средствах обеспечения себя от шведских набегов. Вице-адмирал К. И. Крюйс также был озабочен тем, чтобы неприятель оставил наши морские силы в покое. Он рассчитывал достигнуть этого решительными военными операциями на сухом пути и потому настойчиво советовал Петру взять Выборг, разорить город и срыть крепость до основания. Потеря Выборга лишила-бы шведов ближайшего к нам опорного пункта. Их флот остался бы без удобной станции. Подобным же образом Крюйс предлагал поступить и с Кексгольмом, обратив вместе с тем в пустыню всю восточную Финляндию. Этими мерами Крюйс надеялся не только лишить шведов возможности действовать в пограничных с ними финляндских областях, но рассчитывал также подорвать их финансы, так как от одних «соляных отпусков» из восточной Финляндии королевство Шведское получало ежегодно свыше 800.000 ефимков доходу.

Рассчитывать на успех подобного предприятия можно было в виду слабых действий шведского флота в течение 1705 и 1706 гг. и незначительности их корпуса, расположенного в Финляндии.

III. От Нарвы к Полтаве

Кем положены были первые камни в основу Выборгской крепости, трудно рассмотреть за далью веков. Устанавливается лишь, что уже в десятом столетии остров Бьёркэ — в самом дальнем углу Выборгской бухты — являлся складом товаров и посещался многочисленными торговыми судами. В 1293 г. на одном из островов, окруженном проливами, опекун шведского короля Биргера, «риксмаршалк», т. е. генерал-фельдмаршал Торкель Кнутсон, воздвиг каменный замок, названный Выборгом и служивший затем передовым стражем шведского владычества на востоке. Предполагают, что вокруг этого замка (Olofstornet) с течением времени разрослись город и крепость. Боевую свою славу Выборгу пришлось купить ценой тяжелых испытаний; его подвергали осаде и россияне и датчане. Новгород многократно высылал к его стенам своих удальцов. Рать царя Иоанна III Васильевича громила его башни. Приверженцы короля Сигизмунда заняли его своими войсками. Восемь раз город был истреблен пожарами.

Первые стены Выборга построил Эрик Аксельсон Тотт. Укрепления то разрастались, то разрушались. После Столбова (1616 г.) часть крепости приходит в запущение. Энгельберт Кемпфер, который в качестве шведского легационного секретаря посетил город в 1683 г., говорит, что Выборг «прежде» был сильной крепостью. Но уже в 1694 г., как видно из письма Линдегиельма, городской вал, обнесенный в последнюю русскую войну палисадами, настолько был запущен и испорчен, что чрез него можно было переезжать.

Все происходившее в начале XVIII в. вокруг Невы и далее — в Ингерманландии и Эстляндии — отражалось в Выборге. Сначала в городе, по получении известий из Нарвы и Митавы, пелись Te-Deum-ы и посылались пожелания новых побед блестящему оружию Карла. Но старый опытный губернатор Линдегиельм (Lindehjelm), видя немногочисленное население, ограниченное благосостояние, недостатки укреплений и общественное настроение, понимал, что во всем может произойти коренная перемена, если только русские осадят Выборг. Средств для ведения войны негде было взять. В течение 1701 г. поля оставались не вспаханными за недостатком лошадей, а Крониорт требовал лошадей для своей армии. — Нуждались даже в подковах, ибо в Выборгском округе было в ходу только два железных завода. Не лучше обстояло дело с другими отраслями промышленности. Что же касалось населения, то уже прежние губернаторы говорили, что с ним трудно иметь дело, почему наборы здесь сопровождались большими заботами, чем в других частях края. Кроме того, приходилось считаться с побегами в Россию, которые могли возрасти и затруднить положение дела.

Крепости Ниеншанцу или Нюэну посылалась посильная помощь, но она оказывалась ничтожной. Когда комендант её Аполлон просил прислать ему подкрепление в 400 или 500 чел., то Линдегиельм не был в состоянии исполнить просьбу. В одном из своих донесений Линдегиельм писал: «население в некоторых отношениях является крайне неподвижным (trög), почему мне особенно приходится пожаловаться на жителей Саволакса, которые, вместо того, чтобы по предписанию явиться к набору, уходят в леса, оставляя в избах лишь старых женщин. А когда ищешь их в лесах, то их собаки, коих берут с собой, подымают звонкий лай, и люди, предупрежденные подобными сигналами, уходят в недосягаемые лесные чащи. Когда же пытаешься захватит их скот, чтобы, таким образом, вызвать их из лесов, то они, вооруженные копьями и пардусками (pardusker), нападают на коронных людей, а в судах освобождаются от всякого штрафа, что в свою очередь подымает их мужество».

Из Саволакса в Выборг новобранцев доставляли в кандалах и затем их без промедления отправляли далее морем, чтобы затруднить возможность побегов. Деморализация рано стала проявляться в шведских и финских войсках. Василий Аполлон получил приказание держаться до последней крайности в Копорье. Но крепость пришлось сдать, и впоследствии, когда В. Аполлон с остатками гарнизона прибыл в Выборг, он признался, что не мог заставить своих солдат сражаться. Установлено, что в схватке при Сестрорецке многие по старой привычке убежали в леса. При Лахте Крониорт удачно напал на русских, но, тем не менее, военный суд установил, что некоторые участники похода не проявили достаточного мужества в бою. Вообще многочисленные походы к Неве имели мало успехов, хотя они, по заявлению финляндского историка, и именовались победами в официальных рапортах.

1703 год явился поворотным пунктом в ходе военных событий на севере: пал Нюэн (Ниеншанц) и русские за время этой войны впервые появились в пределах Финляндии. Чаще и чаще в Выборге стали показываться ингерманландские беглецы и переселенцы, спасавшиеся от наступления русских войск. — Когда же речь заходила об их количестве, то «цифр не жалели». Тревожные слухи, проникавшие в Выборг, являлись столь грозными, что в одно воскресенье в кирке произошла полная паника от распространившегося ложного известия о приближении русских к городу. Население видело, что попытки Авраама Крониорта остановить русских оказались тщетными. Отряды, ходившие «под, так называемый, Pettersborgh русских», должны были возвращаться то за неимением провианта, то за их очевидной слабостью. Партизанские набеги финнов причиняли частичный вред, но не в состоянии были поколебать железной логики событий. Кроме того «кивикесов» предупреждали сами финляндские власти, чтобы они не дразнили русских. Престарелый ландсгевдинг Выборгской губернии Линдегиельм продолжал тепло заботиться о благе города и края; но для него представлялось уже аксиомой, что исправить дело в Финляндии в состоянии только скорое возвращение короля из Польши. О Карле же XII — душе шведской защиты — сведений не получали, и никаких серьезных мер для спасения края не предпринималось. Нервность и беспокойство выборгских горожан увеличивались; вместе с тем росло и неуважение к королю, о «высоких действиях» которого стали раздаваться крайне неуважительные отзывы, приведшие некоторых к суду за оскорбление величества. В период наибольшего уныния и безнадежности в Выборге неожиданно узнали о наступлении русских, которые в то время умели держать в секрете свои планы.

Приготовления русских к походу начались с августа 1706 г. — Забота эта возложена была на Брюса. Все нужные припасы и артиллерия свозились частью в Петербург, но главным образом на Котлин. Чтобы отвлечь внимание шведов, распущен был слух, что происходит усиление оборонительных средств острова.

4 октября Брюс выступил из Петербурга с 20 тыс. армией (13 т. пехоты, 5 тыс. кавалерии регулярной и 2 тыс. казаков). Сам Царь находился при войсках. «Неприятель встретил нас за милю от Выборга, у дефиле Метенойя, с пехотой, которой было 400 чел., и двумя пушками на зело жестокой переправе, где сделаны были два шанца», — как писал Царь Меншикову. «По довольном стрелянии» (также из двух пушек) наши войска «с голыми шпагами оных неприятелей выбили». — Схватки у двух этих редутов были непродолжительны, хотя один из них был окружен глубоким рвом и двойным рядом палисадов, а второй выгодно расположен в болотистой местности; в первом находилось 400, а во втором 300 защитников. Шведы ушли через лес. — В семи милях от Выборга стоял также шанц с сотней конницы. Шведы зажгли его и ночью удалились.

Выборгская крепость за XVII столетие пришла в совершенный упадок, так как считали Нотебург и Ниеншанц достаточными для охраны границ. В предвидении войны, Выборг хотели исправить. В мае 1699 г. учитель Карла XII — Магнус Стуарт — осмотрел укрепления, но за недостатком средств их не ремонтировали. В 1702 г. верки были расширены и улучшены, под руководством капитана фортификации Лоренца Христофера Стобеуса, который тогда же составил подробный план крепости.

Стобеус жаловался, что главнокомандующий финскими войсками генерал Майдель не помогал ему, как следует, а скорее излишней заботой о благе солдат ставил ему препятствия. Случалось, что он отменой распоряжений вмешивался в дела начальника инженеров и заставлял уничтожать и изменять Возведенные по его приказанию укрепления.

Когда русские приблизились к Выборгу, то «весь город», как в те времена выражались, находился в Лапстранде (Вильманстранде) на ярмарке, которая устраивалась там в течение сентября и октября месяцев. В Лапстранде совершались сделки между горожанами Выборга и крестьянами Карелии. Пребывание на ярмарке в течение нескольких недель с женами и детьми приводило к тому, что значительная часть горожан Выборга строила себе, кроме лавок для закупленного дегтя, более или менее поместительные жилища, почему место ярмарки походило на особый временный городок.

К числу привилегий Выборга принадлежало право магистрата во время ярмарки устраивать заседания в Лапстранде, где поэтому немедленно вершались все дела, имевшие какую либо связь с торговой жизнью.

12 октября русский осадный корпус расположился вокруг города. Майдель (Maydell) заперся в крепости с гарнизоном в 3 тыс. чел.; остальные его войска удобно расположились в стороне на случай надобности.

Из страха перед русскими, часть оставшегося в Выборге населения покинула город, уехав или в глубь края, или в Ревель. Майдель был строг и требовал, чтоб горожане исполняли военную службу, вместе с войсками. Водворить, однако, полный порядок в городе было трудно вследствие того, что он наполнился беглецами, спасавшимися от нашествия русских. Люди же, содействовавшие укреплению города, разбегались. Их отыскивали, водворяли на работы, но при первой же возможности они вновь исчезали.

Шведским правительством Майдель был предоставлен самому себе; флот Швеции, собираясь уже на зимнюю стоянку в Калскрону, успел передать гарнизону Выборга несколько хлеба, пороха и свинца. Рекогносцировка, произведенная самим царем, выяснила, что имевшиеся у нас сведения не соответствовали действительности: «по небрежению начальствовавших» у нас не имелось даже верного плана крепости. Прежде всего, Петр обратил внимание на то, что город «стоит на морском притоке», а у нас «судов только было две вереи». Иначе говоря, не доставало флота для осады.

22 октября приступили к бомбардированию и стали «каркасы бросать», что продолжалось четверо суток. Брошено было в город около 500 бомб. Кроме пяти пожаров других последствий бомбардировка не имела. Успеха от своих выстрелов русские не ожидали, и если по решению военного совета бросали бомбы в город, то лишь для того, «дабы даром не отступать». Петр своевременно распорядился о доставлении осадного парка, но «артиллерия за грязной дорогой и от худых лошадей… остановилась». Шведы сделали три вылазки. Первая вылазка (14 окт.) побудила русских сначала отступить, но, получив во время подкрепление, они отбили ее. Вторая вылазка состоялась 19 окт., ее произвели 450 чел.; однако ж шведам теперь, как и во время третьей вылазки, «удачи не было».

Город страдал. По сохранившемуся преданию, в это время женщина, бежавшая из Ингерманландии, явилась к духовенству и рассказала свой странный сон. — В Выборге находилась старая кирка, превращенная в мельницу; если ее очистить и освятить молитвами и псалмами, — говорила женщина, — то город будет спасен. Церковь очистили и освятили для богослужения, при котором присутствовало начальство и вся знать; пели псалом: «К Тебе из глубины души, в надежде взываю я».

24 окт. Майдель выехал из крепости за людьми и припасами, сдав командование полк. Аминову. В окрестностях Выборга каменистая и болотистая почва содействовала тому, что, за отсутствием кормов, наши лошади стали падать столь быстро, что благоразумие указывало на необходимость скорейшего отступления, чтобы не быть совершенно отрезанными от Петербурга. Надо полагать, что задуманное Майделем нападение на тыл русских также не осталось без влияния на дальнейшее их решение.

Вдруг в русском лагере все стихло. В крепости были удивлены этим и насторожились.

Осаду сняли с 26 на 27 окт. Чтобы скрыть отступление, Брюс на рассвете послал в крепость «переговорщика». Арьергард ломал мосты и заваливал дефилеи. Большинство драгун вернулось в Ингрию на зимние квартиры пешком. Государь прибыл в Петербург 4 ноября. По шведским источникам, русские потеряли до 700 чел., а среди местного населения распространился слух, что под царем была пристрелена лошадь.

Убытки, причиненные пожарами во время бомбардирования, были незначительны: 8 домов превращены были в мусор и пепел, часть других сделалась необитаемой на зимнее время. Повреждения церкви легко отремонтировались.

Хуже всего было то, что власти не сумели поддержать должного к себе уважения и позаботиться о сохранении порядка. В своей растерянности они допустили бегство преступников, а праздношатаям и солдатам предоставлена была слишком большая свобода. После ухода русских, жители жаловались, что их имущество расхищается войском не только в Выборге, но и в Лапстранде, где мародерствующие солдаты причиняли много бесчинств в домах и кладовых горожан. С своей стороны Майдель обвинял горожан перед оборонительной комиссией (в Стокгольме) в том, что они намеренно скрывались или убегали, вместо того, чтоб принимать участие в обороне.

Этот неудачный поход к Выборгу ознаменован «неслыханной акцией», совершенной с великим мужеством, почему герои его не должны быть забыты в русской летописи.

12 октября сержант Михаил Щепотев, вместе с бомбардиром Автономом Дубасовым и унтер-офицерами Скворцовым и Синявиным, должен был на пяти малых лодках с командой в 48 чел. солдат и «гранодеров» захватить в Выборгской бухте купеческие суда, которые тянулись от города в море. — Темнота осенней ночи и туман скрыли купеческие суда и наши лодки, миновав их, наткнулись «на адмиральский бот «Эсперн», на котором было 103 чел. команды, 5 офицеров и 4 пушки. Горсть наших храбрецов смело бросилась на абордаж и вскоре справилась с неприятелем: часть шведов была перебита, а часть загнана под палубу. На шум и ружейные выстрелы подоспел другой неприятельский бот. Герои не растерялись: шведскими снарядами и порохом, найденными на первом боте, они успешно отстреливались и мужественно отделались от преследования. От русского отряда уцелело всего 18 чел., из них не раненых было только четверо. Пали Щепотев и Дубасов. А на палубе приведенного судна было 78 трупов, да в трюме находилось 23 вооруженных неприятеля, взятых «живыми в плен». Этот подвиг свидетельствует, каким одушевлением была проникнута тогда уже «Петрова рать». Подвиг Щепотева и его сподвижников произвел сильное впечатление на Государя. Он велел об этом неслыханном партикулярном бое на море объявить всем офицерам Преображенского полка, сообщить Меншикову, Головкину, гр. Шереметеву, кн. Репнину, кн. Голицыну и др. Тела Щепотева и Дубасова отправлены были в Петербург, где преданы земле с большой торжественностью, как воины «вечно достойные несмертельной памяти».

Положение России становилось в это время очень затруднительным. Карл XII расправился с Августом II (в окт. 1706 г.), наводил страх своими победами на Германию, и собирался направиться во внутренние наши губернии. На юге вспыхнул астраханский бунт (1705–1706), на Дону поднялся Булавин (1708 г.), на юго-востоке восстали Башкиры. Шведы не переставали грозить со стороны Финляндии, а их флот ежегодно, по-прежнему, проходил, с открытием навигации, к Березовым островам.

Петр по всей Европе искал союзников. Его посол Андрей Матвеев просил англичан о высылке флота в Балтийское море. В крайности Петр готов был сохранить лишь «возвращенное оружием наследственное достояние» или даже одну только гавань. — Но Англия и Голландия вовсе не желали утверждения русских на берегах Балтики. Весной 1707 г. велись переговоры с Францией, дабы Людовик XIV выступил посредником между воюющими государствами, но Карл потребовал возврата Ингерманландии и дело расстроилось. В Вене пытались предложить польскую корону Евгению Савойскому, но последовал отказ. Обращались к Пруссии, пробовали вовлечь в войну Данию, уговаривали даже папу. Успеха нигде не было.

Карл мечтал дойти до Москвы и заключить в ней мир «по-саксонски». «Брат мой Карл думает быть Александром (Македонским), но он не найдет во мне Дария», — заметил по этому поводу Петр Великий.

Россия, как могла, справлялась с надвинувшимися невзгодами.

В Финляндии Майдель был заменен в январе 1707 г. выборгским губернатором Георгием Любекером, главная заслуга которого сводилась к тому, что он пользовался расположением короля, но, как военачальник, он, в решительные минуты, обнаруживал предосудительную нерешимость и слабость. — В течение 1707 г. его боевые способности не подверглись испытанию. Военные действия всюду велись вяло и ограничились незначительными набегами. Везде ожидали и подготовлялись к тем переменам, которые должны были последовать, с выступлением Карла XII из Саксонии.

Полтавский бой 27 июня 1709 г.

Для предупреждения нечаянных нападений со стороны Финляндии, была организована сторожевая служба. На берегах Ладожского озера находился Бахметев с 600 казаками. Для разведок посылались партии лыжников по направлению к Выборгу, а «для подлинной ведомости о неприятельском намерении» обер-комендант Брюс направил в самый Выборг «шпиона». В начале 1707 г. существовал еще какой-то план набега татар на Финляндию.

Для того, чтобы помочь очищению Карельского берега от шведов, в Ладожское озеро был отправлен (в 1707 г.) Боцис с отрядом бригантин. По разорении нескольких деревень, он возвратился в Петербург, с добычей и 90 пленными.

В 1707 г. Петру Великому была подана (кажется, моряком Корнелием Крюйсом) записка: «Изображение о состоянии нынешней войны против шведа к предбудущему 1708 году, дабы из сего вящшее и лучшее вынять, а неприятелю со всех сторон тревогу чинить и с Божьею помощью к благому миру склонить». Основная идея предлагавшегося плана кампании 1708 г. заключалась в том, чтобы не допустить Карла XII до заключения союзов с западными державами, для чего, между прочим, советовалось «ублажать» Англию. Армии же надлежало занять Гродно или Вильно, а другой её части — прикрывать Петербург. При этих условиях, — пишет проф. Д. Ф. Масловский, — проектировался зимний набег 4.000 драгун, «мимо Выборга», прямо на Гельсингфорс и Або, чрез что русские захватывали обширный театр военных действий, чрезвычайно важный, как смежный со Швецией. Пехоте, назначенной в подкрепление к этому набегу, в составе 8.000 чел., ставилось целью «осилить» Выборг, а флоту — блокировать эту крепость и доставить десант для бомбардировки Кексгольма. Взять Або — составителю записки — представлялось делом легким, так как город обнесен только простым земляным валом. Выборг имелось в виду приобрести для скорейшего побуждения шведов к миру, так как они стали бы опасаться приближения русских к Стокгольму. Впоследствии предлагалось Выборг обменить на другое место. «Ежели Царское Величество выборгской крепости умастерился, то вся ост Финляндия и вест Нордия под державу Его приклонятца». Петру, видимо, нравилась идея набегов (даже зимних) и имеется указание, что в 1701 г. шла речь о том, чтобы направить в Лифляндию и Финляндию малороссийского гетмана со всем войском и частью татар.

Планы эти не были осуществлены и в 1708 г. произошло следующее:

У границы набеги продолжались. «В Феврале 1708 г. один из сухопутных отрядов подходил почти под самые стены Выборгской крепости и возвратился с 70 пленными». Пользуясь отсутствием шведского флота, наши отряды, под начальством полковников Толбухина и Островского, ходили на лодках к неприятельским берегам и также почти достигали Выборга. Конечно страдали при этом прибрежные села и деревни, а иногда и шведские торговые суда. Главная цель этих летучих экспедиций заключалась «в добыче языков».

Адмирал Анкаршерна был задержан противным ветром у Ревеля. Пользуясь этим, адмирал Ф. М. Апраксин послал шаутбенаха (контр-адмир.) гр. Ив. Федосеевича Боциса с 500 чел. «повредить места шведския». Он направился к г. Борго, в котором имелось до 300 дворов «зело богатых»; тут он, высадив десант, стал спешно разорять и жечь, чтобы не быть застигнутым неприятелем. Захваченный Боцисом пленный шведский поручик показал, что в окрестностях Выборга собрано до 11 тыс. войск. Это Любекер собирался в поход. До последнего времени полагали, что он получил повеление Карла XII совершить демонстрацию к Петербургу и тем облегчить действие короля на юге. — Теперь же, напротив, устанавливается, что поход был предпринят по личной инициативе генерал-майора Любекера. Никакого приказания Карла генерал Любекер не получил, хотя многократно обращался с письмами к королю.

1-го августа Любекер выступил из Выборга. Проливной дождь испортил ему дороги. По большому Выборгскому пути его, конечно, сторожили и тут возведены были в 1707 г. несколько русских укреплений. Любекер пробирался проселочными дорогами, имея в обозе от 50 до 60 понтонов. — Когда он переходил р. Сестру, у Кроншлота показался шведский флот в 22 вымпела.

В Петербурге и около него было сосредоточено 1.800 драгун, 200 чел. дворянского конного ополчения, 400 казаков, да 6.500 чел. пехоты.

Шведы переправились через Неву ниже Тосны (Тевсины) и начали строить укрепления. Наши бригантины пытались помешать переправе, но должны были уступить огню неприятельских батарей. Апраксин не имел достаточно сил, чтобы отбросить неприятеля от реки и, после 3-х часового боя, должен был отступить, так как «нашим сикурса, за дальностью, получить было невозможно». Флотилия графа Бориса бездействовала, а сам Апраксин ошибся, приняв демонстрацию шведов у Мьи за серьезное намерение произвести десант.

Собрав все военные суда и множество разных лодок, Крюйс на скорую руку вооружил их фальшивым такелажем и поставил поперек всей Невы. Любекер углубился в Ингерманландию, надеясь найти обильные запасы, но обманулся. Часть успели свезти в крепость Петербург, а остальное сожгли. Дойдя до Дудергофа, шведы стали уже терпеть голод. Дезертиры показывали, что шведские войска питались трупами убитых лошадей. Подвоза из Финляндии не было. Голод вызвал беспорядки. 16 сентября они вышли на морской берег против Кроншлота, где ныне Ораниенбаум, а отсюда потянулись к Гаривалдаю, куда пошел за ними и флот.

С февраля 1707 г. в разных местах Швеции разбросаны были всего 3.797 саксонских пленных. Из них, по указу короля, образовали полк в 1.200 чел. и три батальона по 600 чел. Сформирование этих частей не обошлось без сопротивления.

За несколько дней до выезда Карла XII из Саксонии он уведомил Комиссию по обороне, что находит полезнее всего употребить саксонские войска на финской стороне против русских. Вследствие этого, в конце 1707 г. все саксонское войско прибыло в Выборг, и теперь оно находилось в составе армии Любекера. Вскоре выяснилось, что саксонцы не пригодны были для войны в условиях финской местности. Многие из них дезертировали.

«Рассказывают, — писал Витворт 3-го ноября 1708 г. своему правительству, — будто шведы, разбив горсть русских драгун и захватив одну или две обозные фуры, нашли в них платье начальника русского отряда, бригадир-генерала Фразера, а в кармане его — странное письмо от вице-адмирала, в котором Крюйс умолял генерала Фразера зорко следить за шведами и подавал ему надежду на скорое и значительное подкрепление, так как, по словам его, в Нарве стоит 6.000 чел., в Новгороде — 5.000 пехоты и 12.000 драгун, в Ладоге — 3.000 или 4.000, и все эти отряды в избытке снабжены провиантом и припасами всякого рода.

Письмо это испугало генерала Любекера и он немедленно написал о нем адмиралу Анкаршерна, указывая на опасность, грозящую сухопутной шведской армии со стороны превосходных сил неприятеля, если не вывести её немедленно на судах флота». Адмирал сперва отказался. Любекер тогда прибавил, что ответственность за гибель королевской армии ляжет на него.

Рядовые армейской пехоты (1700–1720)

Адмирал согласился принять людей, но без обоза и лошадей… «Вряд ли можно допустить, — прибавляет Витворт, — чтобы шведы имели о положении дел в Ингрии сведения до того ошибочные, что поверили таковому письму. Но так как изложенный рассказ сообщен мне самим вице-адмиралом (Крюйсом), то передаю его». История с письмом воспроизведена также в жизнеописании адмирала К. И. Крюйса, составленном членом государственного адмиралтейского департамента В. Н. Верхом. Указание на письмо, найденное в обозе Фразера, встречается наконец у шведских и финляндских историков. Так ли дело было, как оно здесь рассказано, или сам Любекер выдумал всю историю с письмом, для оправдания своего спешного отступления с потерей обоза и лошадей, особого значения не имеет. Несомненно верен тот факт, что шведы, подойдя к берегу моря у Копорского залива, близ деревни Кривые ручьи, разместились на суда своего флота и были доставлены на Финляндский берег у Бьёркэ. Отступление и посадка на суда были произведены с большой поспешностью, хотя неприятеля не видали. Обоз был сожжен, а лошади (более 5.000) перебиты. Посадке на суда, длившейся две недели, препятствовала буря. Часть войска осталась на берегу и в том числе отряд саксонцев, состоявший из 800 чел.

12 октября Апраксин узнал о посадке на суда. Быстро собрал свои войска и двинулся к Сойкиной мызе, выслав вперед разъезд казаков, «чтобы достать знатного языка». Казаки действительно поймали шведского поручика, который показал, что неприятель «подлинно убирается на корабли и что у деревни Кривые ручьи в окопах, усиленных лесной засекой, осталось пять батальонов.

Унтер-офицеры армейской пехоты (1700–1720)

Неприятелю предложено было сдаться. Он ответил отказом. Тогда войска Апраксина атаковали окопы шведского арьергарда и «неприятеля побили так, что ни един не ушел, но или убит, или взят.

Гренадеры обошли окоп «морем вброд и тако неприятеля от моря отрезали и привели в конфузию». Во время штурма адм. Анкаршерна «зело жестоко по нашим с кораблей стрелял, однакож вреды великой не учинил». В письме Апраксина (от 19 окт. 1708 г.) прибавлено, что «ген.-м. Любекер своим кавалерским сердцем был в тех частях на адмиральском корабле и тое нашу баталию видел». Шведы потеряли 900 чел. убитыми и около 200 взятыми в плен; наши потери: 59 убитых и 224 раненых. На месте было найдено более 5.000 убитых коней. Вообще же отряд Любекера за время этого похода уменьшился на одну треть.

Этот поход Георгия Любекера был последним нашествием шведов на Ингерманландию; после него вооруженные шведы не переступали границ Ингрии, т. е. земель «отчич и дедич», которые Россия считала своим достоянием еще во времена св. Владимира и Ярослава. Между тем лица, заслуживавшие доверия, говорили, что если бы Любекер разумно и своевременно взялся за дело, то мог бы не только сжечь весь Петербург, но и овладеть крепостью или даже совсем разрушить ее.

Любекер сделался предметом общих нападок. Его обвиняла также и риксдагская комиссия, собравшаяся весной 1710 г., в Стокгольме. Правительство ограничилось тем, что назначило ему помощника, ген. — майора Ганса Генриха фон-Ливена, который также никакого влияния на ход событий не оказал.

Где находился за все это время главный противник Петра? Карл увяз в Польше.

Знамя артиллерийского полка

Повсюду в Саксонии Карл выходил победителем столь легко, что, — по выражению одного шведа, — «война заключалась в быстрой и трудной погоне за бегущим неприятелем или в ловле партизанов». Министр короля Пипер советовал заключить мир с Августом, который, напуганный шведскими успехами, жаждал прекращения борьбы. — Пипер дерзнул даже напомнить королю о той опасности, которая угрожает Швеции со стороны русских, опустошавших Балтийские провинции. «Все находят очень странным ту нацию, — писал Пипер, — которая, продолжая в чужих странах бесполезные войны, не заботится об охранении своих собственных провинций от неприятельских опустошений. Эта прекрасная армия, обеспечивая могущество нашей страны, истощит свои силы без всякой пользы для своего отечества»… Карл задумался, но ничего не ответил. Август, видя, что опасность грозит его наследственным владениям (Саксонии), с которых Карл взял уже 626.000 талеров контрибуции, решился просить мира. Он отрекся от польского престола, признал Станислава, отказался от союза с Россией и выдал Паткуля. — 24 сентября 1706 г. был подписан мир в Альтранштадте. Паткуля колесовали.

Карл на семь лет «увяз в Польше» и этим обстоятельством как нельзя лучше воспользовался энергичный Петр.

Карл из Саксонии через Польшу направился к Украине. Зачем? Каков был план его дальнейших действий? На это не мог в свое время ответить сам Карл, а после него не в состоянии объяснить его историки. Карл понял свою ошибку, но открыто признать ее — не соответствовало его убеждениям. Идти назад было для него невозможно (Норденсван). Обстоятельства громко говорили Карлу, что его поход в Россию — рискованное предприятие; но Карл ни к чему не прислушивался и ничего не желал знать о той новой России, которую успел создать великий Петр. «Если-б, — сказал Карл, — Бог послал мне своих ангелов с неба, чтоб заставить меня послушаться вашего совета, то я его не стал бы слушать». Войска гибли от морозов и голода, но Карл продолжал движение, а генерал его Спарре хвастается тем, что ему дан уже «патент на губернаторство Московское».

Фузилер драгунского полка (1700–1720)

У Пинских болот Карл убедился, что поход в восточном направлении невозможен, однако, маршрута не меняет и надеется покончить войну с Россией, как закончил ее в Польше. «Дьявол его сюда несет, — воскликнул якобы Мазепа, — он погубит все дело, он погубит себя и нас». В «консилии» Петра долго рассуждали, выступить ли за границу против Карла XII или впустить его. Шереметев один решил: впустить, заманить и привесть в самую нутрь России, и в длинной речи предсказал его уничтожение.

Продолжая двигаться вглубь России, Карл не раз еще «освещал шведское оружие лучами победы» и, меледу прочим, выиграл дело при Головчине (в июле 1708 г.) и Малатице. — Генерал Левенгаупт подходил к Могилеву с громадным обозом, но нетерпеливый Карл, не дождавшись его прихода, свернул с московского пути к югу; это повело к тому, что Левенгаупт при Лесной (28 сент. 1708 г.) потерял 5.000 человек, все пушки и повозки. Тут русские были в меньшинстве, но «первая проба солдатская» (т. е. регулярного войска) оказалась очень удачной. Лесная явилась «матерью Полтавской баталии» и «начальным делом нашего добра».

Наконец, в виду русского войска, Карл решил осадить Полтаву. Зачем была предпринята эта осада? На это можно ответить только словами фельдмаршала Реншельда: «Король хочет, пока не придут полки, доставить себе забаву». Генерал Гюлленкрук настойчиво доказывал, что осада бесполезна и опасна. Король стоял на своем и в оправдание мог только сказать: «Да, нам следует совершить именно то, что необычайно. Тогда мы пожнем славу и честь». Другого основания не было. Шведы, осаждая Полтаву, произвели 8 приступов, оставив 3.000 человек у валов города, где покрыли себя вечной славой комендант полковник Алексей Степанович Келен и его малый гарнизон. На помощь храбрым спешил Петр. «И грянул бой, Полтавский бой!».

У Карла было всего до 25.000 чел. и 4 орудия. Сила русской армии доходила до 42.000 чел. пехоты, около 8.500 кавалерии при 72 орудиях.

«Порадейте, товарищи, — ободрял Петр свою молодую рать перед сражением. — Вера, церковь, отечество сего от вас требуют».

За несколько дней до Полтавы Карл был ранен в ногу и не мог сесть на коня. Командование он передал Реншельду, к которому армия не питала доверия. О его незнании и неопытности говорили хмурый лоб и тусклый взор. В Полтавском бое артиллерия шведов не могла принять участия, за неимением снарядов; кавалерия была неудачно поставлена; генералы горячились, потеряв самообладание. Все предрекало, что «страшная рать синих молодцов Карла будет уничтожена».

Великий Вождь: «Здравствуйте, сыны отечества, чада мои возлюбленные»…

«В сем нужном случае за людей и отечество, не щадя своей особы», Петр поступал, как «доброму проводцу надлежит». Он находился в сфере ружейного огня противника; его шляпа и седло были прострелены. Преданье гласит, что пуля ударила также в грудь и расплющила крест. Оба войска «зело жестоко во огне» бились. Бой был краток: он длился всего два часа.

Петр Великий

Видев баталию оконченной, Петр прибыл к первой дивизии и, уклоня шпагой, сказал взволнованным голосом: «Здравствуйте, сыны отечества, чада мои возлюбленная и вожделенная, потами труда моего роди вас! и как телу без души, тако мне и государству без вас бысть невозможно; вы особливую имеете любовь к славе Божией и благосостоянию Святых Божьих церквей и отечеству, за целость того живота не имеете хранить и на тысячу смертей готовы, какового подвига и любве никто может показать более; храбрые дела ваши вечно имут мя ублажити».

Трупы убитых сносились к братским могилам. Рыдая Петр расставался с павшими героями. Три земных поклона он отдал храбрецам и над могильным курганом поставил крест с надписью: «Воины благочестивые за благочестие кровию венчавшеся…».

Затем на поле сражения был отслужен благодарственный молебен.

«Из знатных шведских персон» многие в плен попали.

Шведских генералов, министра, графа Пипера и фельдмаршала Реншельда царь пригласил к своему столу:

«И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок поднимает»…

Тяжелую драму переживал в это время шведский король. «Невозможно изобразить словами того, что я чувствовал, — говорил Карл, — и в какую приведен был ярость. Я скрежетал зубами, бился головой об носилки и стучал больной ногой…». Пересаженный с носилок на лошадь, Карл, по словам Г. А. Пипера, тихо ехал верхом; нога была закинута на седельную луку, а развязавшиеся бинты болтались в воздухе. «После Полтавской неудачи шведы были более поражены тем, что они могут быть побеждены, нежели подавлены горем о потерянном сражении».

Вечером 27 июня Царь приказал организовать погоню. Через три дня (30 июня) Меншиков настиг отступавших. Большая часть шведской армии, под начальством Левенгаупта, была захвачена в плен у Переволочны. Их боевые припасы были истощены; их «крайне одержало бедство», провианта оставалось на один или на два дня.

«Когда наши соседи, — говорил впоследствии Феофан Прокопович, — узнают о том, что случилось, они скажут: не в чужую страну, а в глубокое море отважилась идти шведская армия. Она утонула и пропала, как свинец в воде».

Место славного боя украсилось впоследствии храмами и памятниками.

Прошло два столетия, и 27 июня 1909 г. Император России и часть его армии с особенной любовью посетили историческое место. Воинам Карла русские воздвигли памятник, на котором братской рукой написали: «Вечная память храбрым шведским воинам, павшим в бою под Полтавой 27 июня 1709 г.». На венках, которыми почтили шведских воинов, читаем: «Памяти павших в битве храбрых учителей», «Доблестным сынам Швеции в знак почитания их храбрости и верности Государю своему», «Доблестным воинам славной Полтавской баталии», «…Честно павшим в бою» и т. д. Карла и Петра судьба соединила «в жизненной борьбе», и затем «и в тишине могилы, в блеске доблести и в бессмертии славы».

«Все шло хорошо, — писал король своей младшей сестре Ульрике-Элеоноре, — только в конце, и благодаря странной случайности, произошло несчастье; армия потерпела урон, который, я надеюсь, скоро будет исправлен». Можно согласиться, что в начале войны (1700 г.) действительно «все шло хорошо», так как в русский поход Карл выступил с 44.000 чел. «Никогда еще шведы не предпринимали похода с армиею, лучше вооруженною и снабженною».

Шведский воин времен Карла XII

Но после Нарвы Карл XII делает ряд непоправимых ошибок. «Не хватает слов, — пишет Кирхгоф, — чтобы выразить всю безрассудность действий молодого короля». Некоторые боевые генералы, напр. Арвид Горн, Магнус Стенбок, Нирод, Дивен и др., вернулись в Швецию на государственные должности. Неразумными переходами и неуместными стоянками Карл ослабил свое войско: в зимние стужи он выступал в поход, а теплые месяцы иногда проходили в бездействии.

О Полтавском сражении Карл XII сообщил государственному совету в Стокгольм, что 28 (27) числа «по несчастной случайности, шведское войско потерпело урон в сражении… Потери весьма велики… Некоторое число офицеров с немногими рядовыми гвардии уцелели вместе с некоторой частью пехоты».

Карл, видимо, считал свое дело поправимым и мечтал о новых планах. Две недели после Полтавы из лагеря под Очаковом — 11 июля 1709 г. — Карл писал оборонительной комиссии в Стокгольме: «Протекло уже довольно времени, как мы не получали никаких известий из Швеции и сами не имели случая писать отсюда. Между тем положение дел здесь было хорошо и все благополучно, так что можно было надеяться достигнуть в скором времени успеха над неприятелем, который заставил бы его принять желательные для нас условия. Однако, случилось, что 27 числа минувшего месяца, по воле судьбы и несчастной случайности, шведские войска потерпели неудачу в сражении, каковая неудача произошла вовсе не но причине боевой способности неприятеля или его многочисленности, ибо в начале он повсюду был потеснен нами, но самая местность была весьма выгодна для неприятеля и им сильно укреплена, так что шведы понесли урон, несмотря на который и на все выгоды противника, они, однако, сильно его атаковали и преследовали; но затем оказалось, что большая часть пехоты погибла, а также и конница потерпела большую потерю». Впоследствии Карл приписывал исход кампании 1709 г. не поражению под Полтавой, а исключительно капитуляции Левенгаупта под Переволочной.

Петр был упоен своей победой. «Вся неприятельская армия конец восприяла». «И тако, — писал он, — Божиею помощиею, вся неприятельская толь на свете славная армия к государю российскому в руки досталась». Он поздравлял своих с «в свете неслыханной викториею». И было чему радоваться. «Сия баталия — счастие наше, — сказал Петр; она решила судьбу обоих государств. — Это была битва за существование целого народа, за будущность целого государства».

Благодаря северной войне и полтавской баталии создалась Россия, как первоклассное государство, получившее голос в европейских делах. Полтавская битва явилась купелью нового государства. «При громе Полтавской битвы родился для Европы, для общей европейской жизни новый великий народ… В европейской истории наступила новая эпоха». Полтавой закончился политический и военный золотой век Швеции. Русский народ, одолев шведов, уверовал в свои силы… 27-го июня 1709 г. — «день русского воскресения». Полтава отнесена к тем именам, которые заставляют трепетать русские сердца, которые произносятся не без гордого национального самосознания.

После Полтавы прекратились колебания Малороссии между Москвой и Польшей: она окончательно склонилась к Москве.

После Полтавы отношения разных государств к Петру заметно изменились. В 1707 г. Вольфенбюттельский двор не решался на брак принцессы Шарлоты с цесаревичем Алексеем, вследствие того, что положение Петра в России признавалось не твердым, а значение его в Европе — не установленным. Теперь значение его считалось упроченным. Ганноверский курфюрст выразил готовность порвать союз со Швецией и сблизиться с Россией. Людовик XIV стал смотреть на Петра, как на весьма желательного союзника. «Вопреки всем стараниям английских и голландских дипломатов, Долгорукому удалось докончить союз с Даниею». Положение русских представителей за границей значительно возвысилось. Из Полтавы Петр, через Киев, поехал в Польшу, а затем заграницу. По пути его приветствовали представители короля прусского, короля датского и Августа II. В Варшаве сенаторы устроили ему торжественную встречу. В Копенгагене царь выразил свою радость Вас. Лук. Долгорукову, находя, что победой народу доставлена слава, а миру показано, что русские научились вести войну. Царь почувствовал себя хозяином положения, и ясно было, что он мог принять «большое участие в общих Европейских делах». Положение его в Европе сделалось «консидерабельным» или знатным.

Шведский воин времен Карла XII

Профес. Брикнер отмечает, что «тот же самый Лейбниц, который выражал желание, чтобы Карл царил от Москвы до Амура, писал теперь, что полтавская победа навсегда останется памятной и поучительной для грядущих поколений». «Он полагает, что Царь обрел общее уважение, сосредоточит на себе внимание всех и станет играть большую роль в политике. Трудно поверить, — добавляет Лейбниц, — как удивит всех «переворот на севере». Лейбниц приписал полтавскую победу внутренним преобразованиям Царя. Англичанин Дасон Перри подробно описывает те последствия, которые могли произойти, если бы не Петр, а Карл XII был победителем при Полтаве; он не сомневается, что во всем государстве ненависть против Петра возгорелась бы ярким пламенем, вспыхнуло бы общее восстание, и наступила бы общая реакция. Но так как победа осталась за Петром, то дальнейший ход преобразований был обеспечен. «Вольтер называет полтавскую битву единственной во всемирной истории, которая не разрушала, а созидала, которая обеспечила благополучие человечества и приобщила культуре столь значительную часть земного шара».

Полтаву Петр всегда помнил и ценил. По прошествии десяти лет, французский резидент Лави указывает на тост Петра, в котором было выражено желание, чтобы 1719 год был столь же знаменателен, как 1709 г.

Во время своей знаменитой поездки на юг России Екатерина II посетила поле полтавского боя. «Вот от чего зависит судьба государств, — сказала она окружавшим, — один день решает ее! Без той ошибки, которую сделали шведы, господа, мы не были бы здесь». Да, «здесь решен был вопрос веков».

Под Полтавой Петр проявил себя замечательным полководцем. Он был сторонником решительных действий, но неудача под Нарвой заставила его свернуть в сторону осторожности. Нарвский урок не пропал даром, шведы научили Петра воевать, и кампания 1708/9 г. представляет с этой стороны гармоническое сочетание решительности с осторожностью. Веденная тогда кампания являлась борьбой двух стратегий — методической и авантюристической. Успех в последней возможен; он и сопровождал некоторое время Карла XII; но успех этот непрочен, что и доказала Полтава. Петр шел к своей цели разумно и искусно. «В летописях не обретается примера к толикому величию духа, к толикому мужеству, ни толикой прозорливости и мудрости, какою сиял порфироносный наперсник земли и неба, Петр Великий», как писал барон Голберг в 1788 году.

Петр I и Карл XII определяют собой содержание целой эпохи на севере. Личные качества того и другого имели огромное влияние на весь ход борьбы; только упрямство Карла и настойчивость Петра в состоянии были продлить войну на 20 лет. Карл XII — легендарный герой и крайне оригинальная личность. Высокого роста, хорошего сложения, с открытым челом. Темно-васильковый кафтан, вечно застегнутый на пуговицы желтой меди, лосинные рейтузы, вместо галстука — кусок черного крепа.

Драбанты Карла XII

Никаких галунов, никакого шитья. Светло-русые волосы расчесываются пальцами. Рубашка грязна, вообще король довольно нечистоплотен. Манеры деревенские. Трудолюбив и набожен. Вот быстро. Стол самый простой, сервиз из жести или цинка. Он не поклонник ни вина, ни женщин. Любовь, говорил он, испортила многих героев. Дворцам предпочитал крестьянские избы. Спал на матраце, другой конец которого заменял одеяло. Но и эта роскошь оставлена и заменена соломой, а иногда просто ельником. У изголовья неизменно красивая позолоченная библия. Вскакивая на оседланную лошадь, мчится со страшной быстротой, более 60 верст в день.

Ночью незамеченный, вышел он из дворца к армии, которую повел в Данию. Разбивает врага. Переправляется в Россию и устраивает страшный нарвский погром. Освобождает Ригу, наносит поражение Августу II. Торжествует еще длинный ряд побед. Его имя гремит в Европе. Он проносится блестящим метеором по Польше и Саксонии. Август унижен и низложен. В течение 10 лет Карл участвовал в сотне сражений. Долго не знал он неудачи и поражения. У него явилась какая-то слепая вера в себя, которая его потом и погубила. Всюду он ищет опасностей, рыцарских приключений, рукопашных схваток. Он, прежде всего, неустрашимый воин. Всюду он в огне, с оружием в руках. Его меч многократно обагрялся кровью. Идет русский отряд. «Не повозиться ли нам с ним?», — спрашивает генерал короля, и у Карла загораются глаза воинственным блеском. Через несколько минут король среди сечи, вокруг него валятся люди, под ним убита лошадь, он спасается от опасности лишь благодаря случайно окутавшему его дыму. Карл был викинг с головы до ног. Очертя голову он бросался в самые рискованные предприятия и не отступал ни перед каким врагом. Он полон варяжской спеси. Он не только викинг, но последний славный представитель этих героев.

В истории войн Карл XII приобрел себе очень громкое имя, однако в его стратегических способностях и дарованиях полководца тем не менее позволительно сомневаться. Он — король-солдат, воодушевленный жаждой воинственных подвигов. Он лично обладал всеми качествами воина и об его отваге не может существовать различных мнений, но его талант полководца приходится отвергнуть. Он не имел способности приспособлять свои действия к обстоятельствам, обсудить вперед возможные последствия. Он действовал без общего строго-обдуманного плана; он был слишком нетерпелив и упрям; он пренебрегал условиями продовольствия и временем, а также свойствами неприятельской страны. «В бою Карл распоряжался превосходно», но он не обладал той прозорливостью, предвидением событий, коими наделены бывают великие полководцы. Его верный глаз, быстрая сообразительность и безграничное мужество выручали его на поле брани, в минуты горячих схваток, но и только.

Карл XII

В бою, по его понятиям, король должен находиться впереди всех. Этого правила держался он и в шахматной игре, почему, естественно, проигрывал. В указанном воззрении надо искать объяснения, почему Карл, проведя все свое время в войнах, не создал «военных апостолов», подобно тому, как гений Густава II Адольфа создал прочную военную школу, плеяду даровитых генералов и дал благородное основание дисциплине. «Могущество Карла было исключительно личным и оно поблекло вместе с ним».

У Карла отсутствовало понимание истинных целей войны. Он смотрел на нее скорее, как на забаву, чем на серьезное средство осуществления политических стремлений. В войне он усматривал своего рода спорт, приятные и обычные полевые поездки.

Шведы победили, например, при Фрауэнштадте и король поздравлял их с участием в «лихой и веселой игре». Он радуется тому, что удалось «поколотить неприятеля». Итак, остается несомненным, что Карл был воином неисчерпаемого мужества и человеком большой удачи.

А полководцем? Плохим. Или, быть может, не было великого таланта без примеси сумасбродства. (Nullum magnum ingeni um sene mixture dementiae fuit). Из исследования его коронованного биографа — Оскара II — можно вывести прежде всего то заключение, что Карл был превосходным кавалерийским генералом. Карл умел комбинировать в боях действия пехоты и кавалерии, но артиллерии использовать не в состоянии был. Карл умел «добыть победу оружием, но не умел обеспечить ее за собой иными средствами». Карл сильно влиял на своих солдат, «он должен был представляться им каким-то сверхъестественным существом». Его интересует не ход или результат войны, а отдельные боевые сцены, почему он перешел на роль кондотьери, искавшего подвигов и приключений. По мнению полк. Юнакова, Карл XII представлял из себя полководца-партизана, отвергавшего осторожность и основывавшегося на решительности, отважности и внезапности; единственным средством для достижения успеха он считал бой, не заботясь ни о подготовке сражения в стратегическом отношении, ни об обеспечении армии на случай неудачи.

Петр Великий завоевывал берега Невы и строил Петербург, Шереметев разил его полководцев в Эстляндии, граф Ф. М. Апраксин наступал в южной Финляндии, а Карл в это время беззаботно гонялся за славой в Кракове и Варшаве, отыскивал кандидатов на польский престол и небрежно заявлял: «Пусть Царь трудится над основанием новых городов; я предоставляю себе только честь впоследствии их завоевать». Петр Великий празднует в Москве присоединение Ингрии, а Карл довольствуется тем, что в Силезии молодецки рискует жизнью на крыше горевшего дома и подкарауливает в лесах польских партизан.

Начиная с Нарвы, Карл делает ряд политических и военных ошибок. Зачем он пошел на Украину? Роковая ошибка. Шел он туда ощупью. Карл знал, что его воины были уже не прежние, закаленные в боях, суровые драбанты. Жизнь в Саксонии избаловала офицеров и солдат. При выступлении из Польши король видел, что русская земля умышленно опустошена, дороги изрыты. Король зовет генерала Гюлленкрука и спрашивает совета: куда направить армию? Чтобы получить возможность дать разумный ответ, генерал просит Карла раскрыть ему операционный план. «У меня нет никакого плана», — признался король. Гюлленкрук принял это за шутку, но ответ короля оказался ужасной истиной. В этом эпизоде полная оценка Карла, как полководца. В ночь с 16 на 17 июня 1709 г., когда русские совершали переправу через р. Ворсклу, Карл без серьезной надобности отправился к кавалерийской заставе, где был ранен в ногу. Он рисковал собой без малейшей пользы для дела. Карл мечтал дойти до Азии. Для чего? Только для того, чтобы иметь возможность сказать: «мы и в Азии побывали».

Можно ли так расточать кровь и деньги подданных? «Какой тот великий герой, который воюет ради собственной только славы, а не для обороны отечества».

Вольтер своей «Историей Карла XII» много содействовал излишней идеализации представления о Карле, как о каком-то новом «рыцаре без страха и упрека».

Зато представители западной исторической науки оценили его строго. Шлоссер говорит, что страсть Карла к необычайному была более прилична сумасбродному английскому охотнику за лисицами, чем разумному полководцу и государю. Роттек находил, что «энергия и отвага Карла, если бы они управлялись разумом, сделали бы его величайшим воином, а если бы сопровождались гуманностью и любовью к гражданам (Biirger. freuudlichkeit) — лучшим государем». Тот же автор продолжает: «нельзя, однако, отделаться от неудовольствия, даже отвращения к монарху, который ровно ничего не уважал и не любил, кроме лагеря и победы, для которого государство было только арсеналом, а народ жнивой солдат, который был равнодушен ко всякому благоденствию граждан, чужд всякой гражданской добродетели, с негодованием относился ко всякой мысли о гражданской свободе и который не считал падения своего отечества, даже разорение целого материка, слишком дорогой ценой для удовлетворения солдатской потехи (Soldatislie Lust)». «Карл, — пишет Кирхгоф, — больше не мог называться смелым и горделивым, а скорее ребяческим и упрямым, безрассудным и неблагоразумным; было бы даже правильнее назвать его преступным». Все новейшие историки высказываются в этом смысле. «Карл XII, — продолжает Кирхгоф, — только до тех пор умел побеждать, пока его противники оставались профанами в военном деле и пока неприятельскими войсками руководили малоспособные полководцы». Наконец, Карл совершенно не заботился о флоте, точно он являлся излишним для могущества Швеции, особенно в борьбе с Петром, который успел создать целую шхерную флотилию. — Ввиду этого, мы присоединяемся к мнению Фридриха Великого, что Карл XII «был более храбр, чем искусен, более деятелен, чем разумен, более подвержен своим страстям, нежели способным рассчитывать свои истинные выгоды».

IV. Взятие Выборга

И Петр, и окружавшие его сразу оценили значение Полтавской виктории для его заветных стремлений к Балтийскому морю.

Полтавская победа дала Петру право считать свое владычество на Балтийском побережье обеспеченным. Это он отметил в собственноручных письмах, набросанных под первым впечатлением «нечаемой виктории», приобретенной «неописуемой храбростью наших солдат» и «с малою войск наших кровью». — 27 Июня 1709 г. «из лагеру от Полтавы» Царь писал адмиралу Ф. М. Апраксину: «Ныне уже совершенный камень в основание Санктпитербурху положен с помощию Божиею». Кн. Ромодановскому Царь сообщил 8 Июля…» и ныне уже без сомнения желание Вашего Величества, еже резиденции вам иметь в Петербурге, совершилось чрез сей упадок конечный неприятеля». После Полтавской победы, находясь в Киеве, Петр установил таблицу флагов и среди них вводит морской штандарт, знаменующий владычество над четырьмя морями. Но в то же время Петр, зная исключительное самолюбие Карла, понимал, что он на мир не согласится и что к миру его придется принудить силой. Курбатов, поздравляя царя с победой, писал: «радуйся, яко есть надежда на исполнение издавна вашего желания — Варяжского моря во одержании». Но так как враг не был окончательно сломлен, то пришлось, — несколько месяцев после Полтавы, — заключить новый союз с Саксоно-Польшей. Помощь была обещана со стороны Дании и Фридриха. Последний имел в виду потревожить Швецию со стороны Норвегии и Сконии. Петр же обязался «чинить нападение в Финляндии, чтобы там себя удержать».

Итак, участь Финляндии в известной мере была решена при Полтаве. Едва энергичный царь несколько оправился от трудов по борьбе с упорным Карлом на юге, как немедленно вновь обратил свой проницательный взор к северу. Уже 31-го июля 1709 г. командовавший войском в Ингерманландии Феодор Матвеевич Апраксин получил в Кроншлоте письмо от царя из Решетиловки, помеченное 17-м июля. «…И так», — писал Государь, — «вся неприятельская армия нам чрез помощь Божию в руки досталась, которую в свете неслыханною викториею вам поздравляем. И притом прилагаем, что время еще сего лета довольно осталось для атаки неприятельских городов, а понеже к Выборгу не чаю, чтоб сею осенью за пустотою и прочими неудобствы (о чем сам ты известен) возможно какой промысел учинить, но разве зимою, и того ради мы заблагоразсудили Ревель осадить… Тако же, когда к вам полки придут (которые завтра отсель рушатся), извольте тщание приложить Корелу (т. е. Кексгольм) достать, ибо к оной водяной путь невозбранной, чрез которой артилерию и провиант без лошадей можете проводить, а людей только одних землею… Piter». Поход к Кореле не состоялся, но о том, как «достать» или «промыслить» Выборг, Царь крепко думал.

Готовясь к новому Выборгскому походу, Царь приказал сосредоточивать полки на острове Котлине, где он предполагал произвести им смотр перед выступлением в Финляндию. 21 Февраля 1710 г. состоялся указ гр. Ф. М. Апраксину, «чтобы он, собрався, шел под Выборг», а 12 марта граф «с корпусом пехоты и кавалерии через лед морем с Котлина острова марш свой восприял…мимо Березовых островов». Датский посланник Юст Юль в своих записках отметил, что осадный корпус простирался до 13.000 чел., имея с собой 24 пушки и 4 мортиры. Выступили войска «в самый ужасный мороз, какие бывают только в России; перешли они прямо через лед с орудиями и со всем обозом. Всякая другая европейская армия наверное погибла бы при подобном переходе. Но где предводителем является само счастие, там все удается. Впрочем русские так выносливы, что для солдат других наций невыполнимо». Иностранец оценил этот изумительный подвиг скромного русского воинства. Переход гр. Ф. М. Апраксина по мертвой ледяной пустыне из Кронштадта в Выборг — одна из славнейших и едва известных страниц нашей военной летописи. Русские знали, что войска Любекера были распущены по зимним квартирам, а часть его отряда оставалась в Выборге. Царь указал поэтому путь через залив, желая внезапно осадить сильную крепость и миновать сопротивление во время марша.

Граф Ф. М. Апраксин

23 Марта Апраксин донес Государю, что «за Выборг с финского берега, 21 числа в седьмом часу пополуночи с кавалериею и пехотными полками пришел благополучно и посад при Выборге чрез помощь Божию и Вашего Величества счастие овладели и пост заняли». Неприятель, «не вытерпя от наших солдат жестокого наступления», отступил. «Жители свинские, — сообщал Ф. М. Апраксин, — все разбежались в глубь Финляндии. Как шел, отпущал мужиков и давал письма, чтобы жили без опасения. Ничто не помоществует! И жилищ, Государь, их единого, как пришел, нигде не сожжено — сами, прокляты, где успеют, сами жгут и бегут в непроходимые пустыни».

Заняв позицию у Хиестала, Апраксин отрезал сухопутное сообщение крепости с «внутренней Финляндией» и с войсками ген. — майора Любекера, который, незадолго до прихода наших сил, встревоженный слухами о новых планах русских, ушел на запад, чтобы руководить обороной края. Финны зажгли западный форштадт города (Сиканиеми); но русские потушили огонь и расположились в уцелевших домах. «Квартиры, — доносил Апраксин, — нарочитые и дров по нужде достать можно». — Царь письмом поздравил «всех трудившихся» с овладением, «по доброй акции, палисадом».

Гарнизон Выборга состоял из 6 тыс. и находился под начальством полковника Магнуса Шернстроле (и Аминова). Работы по укреплению города, прерванные нашествием русских в 1706 г., продолжались; в них, вместе с солдатами, принимали участие горожане и крестьяне. В крепости находилось 151 орудие. Шведы предполагали, что после Полтавы Петр продолжит свое дело в Финляндии. Первоначально после Полтавы по краю циркулировали самые противоречивые слухи. Русская газета, которую наше правительство усердно распространяло и которая доставлена была в Выборг русским драгуном, сообщала о победе. Между тем Георгий Любекер, ссылаясь на слова какого-то беглеца, донес первоначально властям в Швецию, что, напротив. Карл победил под Полтавой и взял 20.000 пленных.

В осадном корпусе начальствование было разделено между генерал-майором Брюсом, который подготовлял атаку со стороны пролива, и генерал-майором Берхгольцем, который ведал осадой с сухопутной (Петербургской) стороны.

По прибытии к Выборгу, гр. Апраксин, вместе с французским инженером Де-Лапатриером, осмотрел местность и составил план устройства укреплений (апрошей и шанцев). Осадные работы, начатые 23 марта, затруднялись гололедицей и каменистой почвой, почему пришлось прибегнуть к мешкам, набитым шерстью, чтобы приблизить подступы к берегу пролива. — 30 марта началось уже бомбардирование, причем в город было брошено 130 бомб.

2-го Апреля запылал замок «Ланг-Герман». Гарнизон, видимо, скоро оправился и стал со стен крепости стрелять «зело жестоко и цельно». — Перевес огня оказался на стороне шведов, в виду того, что у нас не имелось тяжелой артиллерии.

Гр. Апраксин исправно доносил Царю о ходе осады. — Между Выборгом и Петербургом установился частый обмен писем, несмотря на то, что шайки «кивиков» (или кивикесов) затрудняли иногда эти сношения. — Чтобы унять дерзких разбойников был отправлен наш гренадерский отряд на лыжах. Набег удался. 17 кивиков попались в плен и в их числе «воровской поручик». Четверых гр. Апраксин приказал «по дорогам развешать», а остальных отправить в вечные каторжные работы.

Русский флот, отправленный в мае 1710 г. в Выборг

12 Апреля из крепости произведена вылазка, от которой, как сказано в книге Марсовой, шведы «авантажу не получили, но только сами с потерею нескольких людей в город едва ушли».

«Его Величества нижайший раб адмирал Апраксин» — как он себя называл в письмах к Царю, — начал деятельно готовиться к осаде, но тут ему пришлось преодолеть длинный ряд весьма серьезных затруднений: недоставало пушек и ядер, в конских кормах имелось «великое оскудение», а главное, — как писал Апраксин, — «провианту нет и с голоду войска помрут и ежели от атаки возвратиться, то и внутри пропитания не имея, с голоду помрут, а Выборгский уезд весь опустошен и жителей в близости нет и лошади все от глада обессилели и артиллерии отвесть не на чем». Еще ранее (2 апр.) Апраксин уведомлял, что «жители финские все разбежались в глубь Финляндии… Где успеют, сено жгут и бегут в непроходимые пустыни… Хлеба мужики… клятвенно клянутся многие сей зимы не видали, не только что едали»… Положение осаждавших было, таким образом, самое критическое. «Провианту, Государь, у нас остается почитай за нет», — писал адмирал 7 мая. Если-бы не поспела помощь, — как значится в реляции, — наши солдаты принуждены были-бы «есть мертвых лошадей» и потом со стыдом отступить.

«Того ради Царское Величество» приказал Апраксину осмотреть берега залива и отыскать удобное место для склада припасов, которые велено было отправить на судах. — И действительно, в Петербурге делали все, что могли, дабы провиант был своевременно выслан. Там Царь дожидался только «распаления воднаго», чтобы направить флот к Выборгу.

Едва флотилия 30 апреля вышла из Кронштадта, как встретилась почти с сплошными льдами. — На шняве «Лизета» Царь ходил на разведки и едва не был затерт льдинами. «Истинно всем бы сердцем рады» оказать возможно скорую помощь, — писал Петр гр. Апраксину — да «натуральный случай не допускает».

Всех больших и малых судов, на которых перевозился провиант, орудия и боевые припасы для Выборга, насчитывалось до 270. Командовал ими Боцис. В состав экипажа вошел и Царь, хотя Его просили, «чтобы в толь опасный путь своею персоною идти не изволил»; однако Петр пошел. Флоту пришлось лавировать «среди множества льда». Льдины были настолько толсты, что некоторые суда, столкнувшись с ними, дали течь и вынуждены были вернуться в Кроншлот. Между островом Биёркэ и материком лед был так плотен, что Царь не мог пробить его острым концом железного лома. На третий день плавания лед погнало от берега с большой силой. Часть судов были затерты льдами и их относило от Карельского берега. Царь приказал кораблю «Домкрат» двинуться в плавучий лед и ломать его. Дело принимало плохой оборот, так как около 5 тыс. царской гвардии (Преображенского и Семеновского полков) и продовольствие для Выборга находилось на этих судах. — Опасались, что они или будут раздавлены льдами, или отнесены к Лифляндскому берегу, где сделаются добычей шведов. Царь повелел флоту стать за мыс у Березовых островов около мелей, и, таким образом, суда были спасены. Царь всю ночь (с 5 на 6 мая) присутствовал на работах. Грузовые суда, по его словам, находились, «почитай, в конечном отчаянии от льду». Наконец непогода стихла и суда с небольшими потерями 8 мая, достигли Транзунда. Сюда навстречу прибыл Апраксин с генералами благодарить шаутбенахта за спасение осадного корпуса; здесь же салютовали Царю из двух укреплений, которые Апраксин заложил с противоположных сторон у входа в гавань, дабы воспрепятствовать движению шведских судов. Войска под Выборгом встретили Царя с особым восторгом, зная, что от голода были спасены благодаря его подвигам.

Этот морской поход был очень труден, но другого исхода не было. О трудности плавания говорит уже то обстоятельство, что суда от Котлина к Выборгу пробирались сквозь льды с 30 апреля по 8 мая. Край от Петербурга до Выборга был опустошен во время многочисленных прежних походов, лошадей там нельзя было достать, дороги были плохи и подвезти по ним осадный парк и продовольствие не имелось возможности. Оставался, следовательно, только этот рискованный морской путь. И Петр двинулся по нему с изумительной смелостью, зная, что во флоте не было людей, знакомых с фарватером, что большая часть судов построены были из ели и, следовательно, являлись непригодными для морского плавания, и что наконец на многих судах находились простые крестьяне и солдаты, едва умевшие грести. — При указанных условиях, поход к Выборгу казался иностранцам верхом безумия.

Русский план осады Выборга 1710 г.

И однако смелость привела к счастливым результатам. По воле Провидения, — пишет участник этого похода датский посланник Юст Юль, — морской поход, предпринятый Царем, увенчался двойным успехом, окончившись счастливо, как для флота, так и для армии. Личное присутствие Царя имело огромное значение; можно с уверенностью сказать, что без него исход дела был бы иной и транспортные суда не подоспели бы в нужную минуту.

Из походного журнала Петра Великого видно, что русские, подходя к Выборгу, прибегли к военной хитрости: на ластовых судах подняли флаги и вымпелы, «подобные шведским флагам, а на людей, обретавшихся на судах, надели мундир, подобный шведскому». При следовании мимо батарей Транзунда произведена пальба, которая должна была представить перестрелку с неприятелем. Видя приближение своих, комендант, «отворя ворота, вышел на встречу». Когда же суда повернули к русскому лагерю из крепости открылась стрельба, но вреда судам не причинила.

Русские поспешно разгрузились и с попутным ветром вернулись в Кроншлот. «Царское Величество из-под Выборга изволил с флотом ластных судов шествовать к Котлину острову». 16 мая, когда некоторые гребные суда еще не успели дойти до Котлина, шведский флот показался у Выборгского залива.

Шведский флот из 18 линейных кораблей, под начальством адмирала Ваттранга, подошел к Транзунду, но здесь адмирал убедился, что батареи его не пропустят, почему он ограничил свою роль наблюдением за русским флотом у Кроншлота.

В первое время положение обеих сторон — осажденных и осаждавших — было почти одинаково неблагоприятно. Русские терпели от холода и болезней, а слабая их артиллерия не могла разрушить городских валов. Все свелось к тому, кто ранее получит подкрепление. Русские оказались более энергичными и дело их было выиграно. — Кроме провианта, Царь доставил 8 орудий для пробивки брешей, 50 больших мортир и 300 ручных со всеми принадлежностями.

По получении артиллерии и других припасов, осада пошла успешнее. Корпус Апраксина был увеличен до 18 тысяч.

Царь подробно осмотрел местность и дал собственноручную инструкцию, как программу для осадных работ. — Чтобы спокойно и безопасно осмотреть Выборг, Царь два дня кряду посылал в крепость барабанщика, — переодетого офицера Преображенского полка, — под предлогом доставления писем местным купцам. Перестрелка с обеих сторон прекращалась и люди ходили не укрываясь. Эта приостановка военных действий дала Петру возможность вполне исследовать местность, «В лагере при выборхе маия в 14 день 1710 г.» Петр составил «Разсуждение о добывании Выборха. Во имя Господне».

Одной батареей надлежало «спутлять брешь»; с двух «катель» — разорять замок и «на брешь метать»; если возможно будет кораблям подойти к бастионам, то их «брандером зжечь», но рекомендовалось также бастион» «машиною инфорналис подорвать»; штурму надлежало быть с двух сторон. «Прочее, что сделать и не упомянуто, а может быть полезно сему делу, оное полагаю на рассуждение и на волю господина адмирала и генерального совета». Преподав нужные наставления, Царь вернулся в Петербург и работа продолжалась. Замечено вообще, что Царь во время Северной войны многократно вел осадные операции и всегда удачно. В Транзунде около наших батарей затоплено было несколько русских судов, чтобы воспрепятствовать проходу неприятельских кораблей. На мызе Терваниеми насыпали траншею в 300 сажен длиной. Для штурма незаметно подготовили фашины и два плавучих моста. Трудились «без лености», — как докладывал Апраксин.

23 Мая велись переговоры меледу комендантом Выборга и графом Апраксиным, причем шведскому плац-майору как бы случайно дана была возможность увидеть вновь прибывшую нашу артиллерию. Пожимая плечами, плац-майор сказал: «не уповательно, чтоб до крайнего разорения жители Выборга оную крепость допустили, но на добрый акорд сдадут».

28 Мая Апраксин предложил коменданту сдаться, «на акорд какого желает». Комендант «ответствовал честно», что без принуждения крепость сдать не может.

Царь, по просьбе Апраксина, разрешил «начать брешь стрелять». 1-го июня Апраксин, согласно полученному «указу», попросив у Бога милости, «неприятельскую крепость с обеих сторон бомбардировать и из пушек стрелять» начал. Батареи в короткое время произвели обвалы в каменных оградах старого замка и города, следовательно, бомбардирование велось весьма успешно. 5-го июня Государю было донесено, что пробита большая брешь, и что подкрепления неприятелю вблизи не имеется. На следующий день был генеральный консилиум, на котором постановили «оную крепость достать штурмом». Однако, Царь ответил: «штурмом обождать». Вообще же относительно штурма Петром преподаны были в инструкции следующие правила: «Перед оным же штурмом, Господа молить подобает всем о помощи. Понеже все дела человеческие от сердца происходят, того ради солдатские сердца Давыдом реченным веселием увеселить». Самый же приступ, по воле Государя, должно было произвести днем, «никак не ночью, в чем уже давно отведано, что ночные штурмы не удаются ради многих причин».

Предписание (от 9 числа) «штурмом обождать» явилось очень кстати, так как уже 10 июня из крепости от храброго его защитника Магнуса Шернстроле прибыл подполковник, с просьбой выпустить гарнизон «на капитуляцию», с условием, чтобы шведы могли выйти из крепости с оружием, музыкой и знаменами. Гарнизон Выборга состоял по большей части из плохо обученных дублированных людей (dubbleringsfolk). Вместе с солдатами на валах сражались горожане, также разделенные на роты; и даже гимназисты и школьники взялись за оружие. Полковник М. Шернстроле не падал духом и возлагал большие надежды, — особенно в первый период осады, — на те губительные условия, среди которых приходилось жить русским; часть их ютилась в норах, сделанных из снега и льда; голод и болезни вывели большое количество их из строя. В городе, напротив, вначале имелись хорошие запасы и население, кроме того, рассчитывало на помощь Любекера и шведского флота. Город не знал, что Транзунд вскоре был закрыт русскими батареями. Русские засыпали город ядрами, от которых вздрагивала земля. Во время урагана стрельбы огонь орудий подобно молнии прорезывал мглу, образовавшуюся от столбов дыма.

От дезертиров Любекер узнал, что запасы в крепости истощились и гарнизон питался овсом и ячменем, но признавал себя настолько слабым, что не решился выступить от р. Кюмени на выручку Выборга.

Огонь крепости оказывался теперь почти не действительным, а между тем стены её были повреждены, дома разрушены; гарнизон слабел, под влиянием лишений и болезней. Получив известие о сдаче, Царь поспешил в Выборг, куда прибыл 11 июня, и предложил, через капитана гвардии Семена Нарышкина, следующие аккордные пункты: 1) что осажденные будут выпущены с ружьями, но без военной музыки, знамен и барабанов; 2) купцы, ремесленники, духовные и др. будут содержаны при их вере; 3) поселяне отпустятся по их землям»… Занесенному над Выборгом удару не суждено было обрушиться и «оружие войск Царского Величества удержано», так как комендант принял условия. После двенадцати недельной защиты капитулировал последний шведский комендант Выборга.

13 Июня наведены были два моста, ранее приготовленные для штурма. К устройству их, судя по письму Царя, привлечены были также преступники. «Астраханцев и каторжных невольников ста два надобно для навожения мосту или для иных дел; и с сей стороны, из них же которым обещать невольникам ослабу, а астраханцам жалованье».

14 Июня 1710 г. Петр во главе Преображенцев вошел в крепость. Царя предупредили о возможной опасности быть взорванным минами, заложенными неприятелем. Его Величество изволил благодарить за заботу о его здравии, но, «уповая на Бога», решения своего не переменил. Письмо свое от 14 июня Петр пометил: «В Выборге, а не у Выборга». «Известную Вашему Величеству, — писал Царь князю Феодору Юрьевичу Ромодановскому 14 июля из Выборга, — что комендант Выборгский… вчерашнего числа на аккорд сдался… а сегодня наш полк будет караулы у шведов всего города принимать»…

На другой день Петр писал Императрице: «Матка, здравствуй! Объявляю Вам, что вчерашнего дня город Выборх сдался и сею доброю ведомостью (что уже крепкая подушка Санкт-Петербурху устроена чрез помощь Божью), вам поздравляю»… Адмиралтейств советника А. В. Кикина Государь уведомил, что Выборгский комендант, по «изготовлении бреша, не дожидая шторма» на акорд сдался. «И тако чрез взятие сего города Санкт-Петербурху конечное безопасение получено»… В таких же выражениях радостная весть была сообщена вице-адмиралу Крюйсу (14 июня) с прибавлением: «чем вас и всех во флоте обретающихся поздравляю». Этими несколькими сообщениями очерчено значение нового приобретения, каким оно являлось в глазах Царя. Важные происшествия, радовавшие неутомимого Государя, обыкновенно побуждали его уведомлять многих отличаемых им деятелей. Так и случилось и со взятием Выборга. И. И. Голиков утверждает, что Петр отправил до 50 писем с извещением о сдаче крепости и о том, что «городу Санктпетербургу конечно безопасие получено».

15 Июня совершился торжественный вход гр. Апраксина, при чем он был встречен обоими комендантами, бургомистром и купечеством. Крепостные ключи были поднесены на серебряном блюде. Со всей крепости произведена была троекратная пушечная пальба. Царь находился теперь в строю Преображенского полка и «отдал честь ружьем» гр. Апраксину. На флагштоке «Ланг-Герман» подняли царский штандарт, со всех ворот сняли шведские гербы и заменили их русскими. К городу приблизился наш галерный флот и троекратно салютовал, поздравляя Царя с победой. В походной церкви отслужили благодарственное молебствие. В крепости оказалось 135 офицеров, 3702 нижних чина и 906 городских обывателей, 65 знамен и флагов, 151 орудие, много ружей, пороха, 14 судов и пр.

16 Июня Царь торжественно вошел в крепость, где отслужен был молебен. Для въезда спешно убирались трупы и расчищались улицы, «ибо во всей крепости не было ни на едину сажень целого места», всюду виднелись развалины и выбоины от бомб.

Вид гор. Выборга 1709 г.

«В городе и лагере победа торжествовалась только пальбою из всех орудий, при чем войска стреляли также из ручного оружия», — пишет очевидец Юст Юль. — Адмирал Апраксин задал пир. Попойка у Ф. М. Апраксина вышла на славу. 16 июня в город прибыл генерал-фельдмаршал кн. Меншиков и был встречен пушечной пальбой. Первым русским комендантом крепости назначили бригадира Григ. Чернышева. Апраксину пожаловали орден св. Андрея Первозванного, кн. Голицын награжден деревнями. Генерал-майоры Р. Брюс и Берхольц получили царские портреты, украшенные драгоценными камнями. Любекер писал: «Неприятель с особой похвалой отзывался о храбрости осажденных и признал стрельбу столь сильной, что нигде не находил от неё надежной защиты».

Григорий Чернышев

Одна из причин больших потерь русских заключалась в том, — по рассказу современника — что они не могли в виду светлых северных ночей пользоваться для своих подступов темнотой.

20 Июня к Выборгской бухте приблизился небольшой неприятельский флот; увидев, что крепость уже взята, он ушел в море.

Когда затем 23 июня Царь вернулся в Петербург, то за ним несли шведские знамена, взятые в Выборге. В память взятия города была выбита медаль, на задней стороне которой виден план осады с надписью: «occupat audentem»; переднюю сторону — украшал портрет Царя. Память завоевания Выборга Петр увековечил заложением Троицкого собора в Петербурге.

Предусмотрительный Петр своевременно старался обсудить также возможность сдачи крепости; но при решении этого вопроса он несколько колебался. 1-го июня «Piter» сообщил гр. Апраксину: «Ежели Господь Бог даст свою помощь, что придет до капитуляции, то-лучше не давать оным капитуляции, но воинскими полоненниками учиним оным. Буде же в том увидете, что трата будет людем, то и на полную капитуляцию позвольте». По условию сдачи крепости, коменданту и гарнизону надлежало предоставить свободный выход из города. Но Петр приказал Апраксину и Чернышеву передать коменданту Шернстроле, по своем отъезде, что Его Величество удерживает гарнизон, в качестве военнопленных, в виду «многие со стороны шведов неправды, учиненные против обычая всех христиан воюющих». В «Ведомостях» 1710 г. № 14 — в реляции о взятии «Выборха» — об этом значится так: «И хотя выборгской гарнизон по той капитуляции обещано выпустить однако за многие с неприятельской стороны не правды, чиненные против его Царского величества, а особливо за последующие (которые к нему коменданту за рукою господина адмирала графа Апраксина посланы с объявлением, да бы оные послал с нарочным офицером к стекголскому сенату) задержан. Следует перечень неправд. Прежде всего, шведы удержали, как приз, шняву «Фалк», шедшую под белым парламентерским флагом в Стокгольм с письмами от шведских пленных. Со шнявы сорвали русский вымпел. Затем резидента нашего кн. Хилкова держат с начала войны в заключении, не взирая на то, что с нашей стороны резидент Швеции был отпущен. Русских генералов вероломно схватили под Нарвой и увели в Стокгольм. Русских купцов в мирное время, вопреки трактатам, задерживали с товарами. По исправлении всех «неправд» и по «оказании сатисфакции» на виновном в сорвании вымпела, всему гарнизону обещалось освобождение). Раненые же и больные, вдовы и дети были немедленно отпущены.

Медаль за взятие Выборга

В одном рукописном шведском сочинении говорится, что русские согласны были выпустить гарнизон, но при условии, что он не может выйти ни через брешь крепостной стены, ни по понтонам, наведенным русскими; вследствие этого шведские солдаты вынуждены были исправить мост через пролив, разрушенный во время осады. Когда мост был готов, генерал-адмирал Апраксин дал знать, что гарнизон будет на судах отправлен на остров Биёркэ, где его примет шведский флот. Шведским солдатам для этого пришлось извлечь из воды Транзунда затопленные русские суда. Едва это было исполнено, как предъявлен был счет шведским офицерам и шведской казне и предложено было уплатить долги, сделанные горожанам Выборга шведскими офицерами и шведской казной. — Только после всего этого было заявлено, что, в виде репрессалии за захваченные русские суда, необходимо задержать коменданта, офицеров и гарнизон; они были арестованы и отправлены в Петербург. Насколько правдоподобен этот рассказ Эренмальма установить не удалось.

«Я осматривал Выборг, пишет Юст Юль (30 июня 1710 г.). Разорение, которому он подвергся от пожаров, ядер и бомб, не поддается описанию; большая часть его домов, особенно по набережной, разрушена до основания; прочие же так повреждены, что стали почти необитаемы». Собор лежал в развалинах, ратуша сильно повреждена, огонь обуглил деревянные строения. По подсчету, сделанному впоследствии магистратом города, Выборг потерял при осаде в качестве груза 26 кораблей, до 24.000 бочек смолы, много балок и досок, кроме того лесопильни, скот и всякой движимости на 60.000 рублей. Исторический замок Выборга был разрушен.

По взятии Выборга, «горожане присягнули Царю на верность и остались при своих домах и имуществах». Нехорошо отнеслись только, по словам Юста Юля, войска к попадавшимся на улицах женщинам, которых взяли с собой в Россию. По заявлению того же современника пленных солдат из Выборга отправили для работы на остров Ритусари (Котлин), а офицеров отвезли в Новгород. «По пути (4 июля) я встретил 2000 крестьян, шедших из Петербурга в Выборг на крепостные работы. Они должны были восстановить Выборгские стены», прибавляет Юст Юль.

В местных кирках были объявлены разрешение всем вернуться к своим местам, повеление присягнуть русскому монарху и предупреждение партизанам «кивикесам», бродившим по краю и диким поведением причинявшим многочисленные неприятности, как своим, так и русским. Из требования присяги делали тот вывод, что русская власть решила оставить этот край за собой. Народ повиновался призыву и, за малым исключением, присягнул Царю, но партизан не выдавал.

Население было так утомлено войной, что ему было все равно, состоять ли в том или другом подданстве. Даже часть Выборгского гарнизона, преимущественно из Выборгского, Карельского и Саволакского полков, около 500 чел., перешли в русскую военную службу.

Позже, в октябре, у Петра родилась новая мысль. В «Ведомости» 1710 г. № 18 читаем: Прислано из Вильни (Вильны). — «Его Царское Величество нарочитым торговым людям в Выборге «и абое» (Або) указ дал своим именем в «санкт питер бург» переходить, тамо им лес и много материалов дается, дворы и амбары строить, также и повольность в некоторых городах».

Отсылка людей из завоеванных городов вообще практиковалась тогда. Известно, например, что из Нарвы (6 марта 1704 г.) жители отправлены были в Россию.

Поспешность Царя по приведению к присяге и исправлению Выборга показывает, какое значение он придавал ему, как крепости. Выборг был единственной большой крепостью Финляндии. В течение четырехсот лет он являлся передовой стеной края на востоке. — По выражению же какого-то местного старого поэта Выборг являлся могилой московитов — «Moscorum busta Wiborgum». Горе шведов при потере передового их оплота было тем более велико, что у них не сохранилось надежды на его возвращение. Выборг был важнейшим стратегическим пунктом шведов во всей Финляндии: отсюда и морем и сухим путем они грозили Петербургу; здесь находилась их единственная удобная морская станция. Выборг служил опорой и магазином для шведского флота и воротами в шхеры. Казалось бы, что шведское правительство обязано было напрячь все свои силы, чтобы отстоять его; но оно этого не сделало. С покорением Выборга для русских открывалась дорога к дальнейшему завоеванию Финляндии, а плавание нашего флота в восточной части Финского залива становится более безопасным. Выборг сделался первым этапом русских в Финляндии. Вот почему Царь решил, что Выборг «гораздо крепить надлежит».

Датский писатель Юль находил, что по всем человеческим соображениям экспедиция Царя должна была кончиться катастрофой, а в действительности все завершилось падением Выборга и «опрометчивость обратилась в славу». Несомненно, что удача помогла Царю в том, что шведская эскадра запоздала и потому не могла захватить русской флотилии; но при случайностях и ошибках нельзя, тем не менее, отрицать того, что Петр обладал замечательным талантом полководца и изумляющей настойчивостью в достижении необходимого и намеченного. Недюжинные качества Петра, как военачальника, сказались в том, что он начал поход в то время, когда неприятель не был подготовлен к обороне и потому флот его не мог явиться на выручку крепости. Все его дальнейшие распоряжения при осаде Выборга целесообразны и объединены одной мыслью. Петр еще раз в полном блеске проявил, кроме отваги и настойчивости в преследовании цели, свои морские способности. Он умело составил весь план и хорошо организовал тыл армии, и эти два обстоятельства явились не малыми факторами, обеспечившими победу. Тот же «честный датчанин» Юст Юль в другом месте своего дневника говорит: «лицам, заведующим осадой Выборга, успех достался легко, потому что Царь перед отъездом каждому преподал нужные наставления….. так как Его Величество весьма прозорлив, отлично знаком со всяким делом и имеет верный взгляд на все….

Остается только удивляться с одной стороны уму этого человека, правящего всем единолично, с другой — природным его силам, благодаря которым он без утомления выносит все труды и заботы, выпадающие на его долю». У Юста Юля встречается особое указание на то, что Царь одарен был большими способностями.

В русском лагере у стен Выборга видимым руководителем был гр. Ф. М. Апраксин, но истинным вдохновителем всего дела являлся, конечно, гениальный Царь. Его дух оживотворял здесь все. Он задумал осаду, он ее и выполнил. Из московского письма к послу при датском дворе кн. Долгорукову, от 4 апреля 1710 года, видно, что блокада Выборга была решена Царем на зиму 1710 г., «а формальная атака, Богу изволившу, начнется в последних днях апреля». Апраксин исправно из-под Выборга доносил о каждом своем намерении и о насущнейших нуждах осаждавших. На все столь же исправно следовал ответ Царя и точные указания «что и когда» надлежало делать. Войска нуждались в провианте и орудиях. Уже 24 марта 1710 г. Петр сообщал Ф. М. Апраксину, что «пушки и провиант по письму вашему немедленно отпустим, первое сполна, а другое — сколько возможно… Что же ваша милость пишете, что хощете ломать Ланг-Герман, а мне мнится, ежели возможно, зело удобнее сделать брешь в стене замка того, в чем оный Герман стоит, и оной с помощью Божиею штурмовать. Сие пишу советом, а не указом, понеже вы ближе к тому месту, можете лучше осмотреть и делать, что удобнее…».

Когда провиант нагрузили на галеры, Царь вызвался сопровождать транспорт. Со шнявы «Лизет» от урочища Комуры 1-го мая 1710 г. Петр уведомил гр. Апраксина, что до этого урочища с провиантом пришли, но далее твердый лед до самого мыса; у урочища имелось в виду стоять до очищения залива ото льда, почему предлагалось Апраксину взять часть провианта, если возможно, с ближайших к берегу судов.

Осада Выборга 1710 г.

Этой возможности не представилось, и суда двинулись к Выборгу. Телом Царь отсутствовал, но всеми своими помыслами он пребывал у Выборга, содействовал своей армии и оберегал ее от всяких случайностей. 21-го мая Государь предупреждал Апраксина быть особенно бдительным, дабы шведы, «яко народ лукавый», не подкрепили Любекера. Тут же следовал совет, «тоб не худо Любекера со всею конницею и с частью пехоты посетить, и то кладу на ваше рассуждение». Озабоченный той же неотвязчивой мыслью, Царь на другой день, узнав о возвращении наших пленных из Стокгольма, вновь пишет адмиралу Апраксину: «извольте хорошенько выспросить (у оных невольников), не привезли ль шведы из Стокгольма морем людей в прибавку Любекеру». «Также извольте каких-нибудь финских мужиков сыскать: ежели близко Выборга не сыщутся, то хотя из Корелы взять человек двух или трех с женами, и удовольствовав их деньгами, отпустить к Любекеру шпионами, а жен оставить у себя за караулом для того, чтобы они не солгали». Каждый полезный шаг Царь желал предусмотреть и направить. Не говорим уже о его главнейших распоряжениях, в которых все было ясно договорено. Достаточно одного примера. «С Божией помощью брешь начинайте и с обеих сторон крепко бомбардируйте без перемолку. А когда брешь будет готов, тогда и штурмуйте; а с Верхгольцовой стороны лучше штурмовать прежде». При важнейшем акте осады — при штурме — Петр желал лично присутствовать и рвался из Петербурга, где его задерживало лечение. «Если к штурму не приступлено, — писал он 8 июня графу Апраксину, — то обождать несколько дней, к которому времени могу поспеть; понеже сегодня последнее лекарство приму, а завтра буду свободен». Итак, нет сомнения, что Выборг взят был Петром. Его талант организовал все то, достойными исполнителями чего явились Апраксин, Берхгольц, Голицын, Боцис и др.

После взятия Выборга южная часть Сайменской водной системы досталась русским, вместе с Вильманстрандом; только Кексгольм оказал сопротивление в течение двух месяцев. В своем отзыве (в 1681 г.) Эрик Дальберг представил целый ряд замечаний о малой годности укреплений Кексгольма. Замок был тесен и не вмещал большего гарнизона и магазина; стены крепости оказывались непрочными и плохими, почти без флангов и брустверов. В таком же положении находились укрепления города. Они были весьма высокие, с слабыми брустверами и небольшими флангами; ко всему этому некоторые ближайшие возвышенности господствовали над ними.

План Кексгольма.

Эрик Дальберг однако находил, что не трудно было обратить Кексгольм в «отличную крепость». Но таковой Кексгольм никогда не сделался. Попечением коменданта, подполковника Фокса, крепость была только несколько обезопасена против нападения неприятеля. 30 июня генерал-майор Р. Брюс был отправлен к Кореле (Кексгольму, основанному 1279 г.). Ему надлежало ограничиться одним обложением крепости и «утеснением» ее бомбардированием, а «не формально атаковать». Такое распоряжение было сделано деятельным Царем после военного консилиума (20 июня в Выборге), в виду незначительности Кексгольмского гарнизона (400 ч.), и отрезанности Кексгольма, после падения Выборга.

Комендант полк. Шерншанц отказался сдать крепость и тем вызвал бомбардировку, продолжавшуюся четырнадцать дней. Русские без труда взяли редут на острове реки Вуоксы, против крепости. Вскоре из Шлиссельбурга водой была доставлена осадная артиллерия. Комендант решил сдаться (8 сент. 1710 г.). В начале сентября комендант соглашался подписать условную сдачу, но Брюс ее отклонил и выставил свои требования. Аккордные пункты посылались в Петербург и Царь указал Брюсу, «дабы крепость ему принять». Гарнизон выпустили «со всею их ливреею», либереею и ружьями, но без знамен и музыки. В октябре 1710 г. в Кексгольм приезжал Государь для осмотра сей карельской крепости и пробыл в ней около недели. В виду краткосрочности этого путешествия и недостатка в лошадях, он не взял с собой ни одного из «министров».

Когда Кексгольм оказался в обладании Петра, он вспомнил, что эта крепость являлась когда-то достоянием его предков. «И так, — писал Царь, — сия праотечественная крепость взята без великого урону людей». В этом отношении он проявил замечательную последовательность и бдительность. Возвращаясь, например, из поездки в Шлиссельбург, Царь заговорил с резидентом Вебером о своих завоеваниях и уверял, что его державные предки некогда владели всем ныне отвоеванным, что «может быть доказано имеющимися на лицо в Московском Архиве подлинными грамотами».

Покорением Кексгольма закончил свою полезную службу родине Роман Вилимович Брюс — старший брат Якова Брюса. Роман Брюс участвовал при взятии Ниеншанца и Выборга, но наибольшую известность он стяжал себе трудами по созданию Петербурга. Он — свидетель основания этой столицы, он был первым её обер-комендантом, отстаивал ее от целого ряда шведских натисков; в отсутствии Меншикова он обстраивал город и под его надзором Петропавловская крепость, вместо земляных валов, получила каменные стены. Роман Брюс был женат на обрученной невесте Императора Петра II — известной княжне Екатерине Алексеевне Долгоруковой.

Защитой среднего Саволакса, после падения Выборга, заведовал Карл Армфельт. Он находился в Нейшлоте. Здесь ему удалось отразить казацкий отряд в 2 тыс. чел., которому указали дорогу карельские крестьяне. Любекер говорил, что Армфельт если б исправлял свою должность вблизи Карла XII, то несомненно скорее получал бы повышения, чем теперь. Храбрый и с твердым характером, он, по-видимому, обладал хорошими качествами полководца, но пока ему приходилось бездействовать.

«Летняя кампания закончена блистательно, — отметил в своих записках датский посланник (15 окт. 1710 г.); о большем успехе нельзя было мечтать. В самом деле, в одно лето Царь взял восемь сильнейших крепостей, именно: Эльбинген, Ригу, Динамонд, Пернов, Аренсбург, Ревель, Выборг и Кексгольм и стал господином всей Лифляндии, Карелии и Кексгольмского округа. Ему больше ничего не оставалось завоевывать. Успех был тем блистательнее, что пороху было расстреляно при взятии названных крепостей столько, сколько в ознаменовании радости по случаю всех этих побед, при чашах в их честь».

Северная и средняя части Кексгольмской губ. не были еще заняты русскими, но тем не менее в них пробудилось старое тяготение к России. Немало этому содействовали и пасторы, увещевавшие прихожан принести Царю верноподданническую присягу. Указывают, что крестьянами в этом случае руководила также надежда на освобождение, при помощи нового правительства, от притеснения казенных арендаторов.

Войны Карла XII требовали больших жертв от шведского государства. Население платило большие налоги, поддерживало почтовую гоньбу, несло постойную повинность и т. п.; но, прежде всего, требовались огромные средства на содержание, вооружение и пополнение армии.

Об организации в Финляндии военной обороны необходимо предварительно сделать несколько общих замечаний. Во-первых, нельзя говорить о каких-либо «финских войсках» в смысле особой армии. В Финляндии в мирное время не было какой-либо тактической единицы крупнее полка. Центральное управление обороны в Финляндии, учрежденное в 1680 г. под названием Милиционной конторы (Militiekontoret), имело чисто административный характер и было упразднено, с введением поселенной системы. Лишь война заставила сформировать большие военные части, состоявшие из нескольких полков. Только при таких условиях образовался финский отряд.

В Финляндии, как и в остальной Швеции, введена была поселенная система. Исключение составляла Эстерботния. Несмотря на все попытки ландсгевдингов (губернаторов) уговорить крестьян Эстерботнии, они не соглашались на поставку солдат по поселенной системе и упрямо продолжали предпочитать способ вербовки.

Рекрутские наборы производились в период Великой Северной войны преимущественно зимой, когда крестьянам легче было прибывать на сборные пункты. Некоторые наборы дали следующие результаты: в 1706 г. — 1802 человека, в 1707 г. — 1072 ч., 1708 г. — 500 человек. Уклонявшихся от наборов пытались побуждать к явке угрозой наказания, но часто она не достигала цели. Надежды, возлагавшиеся на призывы, обращенные к народу, также не давали желаемых результатов. Военная коллегия послала в Або и Гельсингфорс оружие и амуницию для ополченцев (nostofolket). Несколько инженерных офицеров отправлены были непосредственно из Стокгольма в Нюландию, чтоб научить крестьян устройству брустверов в местных узких проходах. Власти энергично принялись за дело, но население не внимало воззваниям. И в Гельсингфорсе и в Выборге жаловались на равнодушную тупость крестьян. Лишь в Эстерботнии хвалили их рвение участвовать в воинских упражнениях. Будущее, однако, скоро показало, что и Эстерботнийские ополченцы, если и были несколько лучше организованы, чем в остальной Финляндии, то и на них нельзя было положиться, когда желательно было широко воспользоваться их помощью. Отдельные малые отряды эстерботнийцев выделились своей отвагой, но попытки организовать более крупные отряды оказались бесплодными как в Эстерботнии, так и в других частях Финляндии.

Медаль за взятие Кексгольма

О храбрости финнов отзываются различно. Великая Северная война новых лавров им не принесла, так как имеются неопровержимые свидетельства о трудности удержать их под знаменами. «Печальнее всего то, — пишет Крониорт королю в начале 1701 г., — что большую часть наших финнов (этого непривычного народа), как только начинается стычка с неприятелем, офицеры никак не могут заставить быстро следовать за собой, ибо они поворачивают спину и бросают своих начальников в жертву неприятелю. Кампании следующих годов несколько закалили солдат финской армии, но, по словам Любекера, которому нет основания не доверять, их нельзя было сравнивать с войсками, находящимися под командой самого Карла XII. Майдель и Любекер отдают предпочтение вербованным полкам: в них находились «самые храбрые и здоровые люди во всей армии», говорили они.

Особенно слабой стороной финских войск были частые побеги. Храбрость и выносливость считались традиционными качествами финских солдат, но тем не менее именно у них встречалась сильная охота при первом удобном случае покинуть знамена. Эта черта наблюдалась как среди финских солдат, несших гарнизонную службу в крепостях Прибалтийского края в XVI ст., так и среди солдат, сражавшихся за родину в армии Майделя и Любекера. Применение полной строгости закона к дезертирам не помогало. Один беглец эстерботнийского «сверхкомплекта» был повешен, а несколько других наказаны были тем, что их 9 раз погнали сквозь строй, тем не менее, пробеги продолжались.

Беглецы находили себе убежище у крестьян. Указывают даже на случаи, когда крестьяне с оружием в руках старались защищать их против правительственных чиновников.

Подлежащие власти Финляндии далеко не всегда были уверены в преданности крестьян Швеции. Когда Саволакс после падения Выборга сделался пограничным местом, то Любекер предупреждал, чтобы не обременяли эту область новыми налогами, ибо есть опасение, что «население может предаться неприятелю или же просто произвести восстание». Особенно не доверяли карелам, так как у них имелись поводы к неудовольствию против арендаторов в больших казенных участках этой области.

В самой Финляндии нельзя было найти офицеров и унтер-офицеров в достаточном количестве. Приходилось брать их из Ингерманландии, Эстляндии и Лифляндии. Это практиковалось и прежде. В течение последних десятилетий XVI столетия финские полки долгое время исполняли гарнизонную службу в крепостях Прибалтийских губерний. И среди их офицеров многие являлись уроженцами разных местностей к югу от Финского залива. На это достаточно указывают имена: Майдель, Армфельт, ф. — Рор, Доде, Дельвиг, Крузеншерна, Пересветов-Морат, Ребиндер и др. Некоторые офицеры, как например Иоган Шерншанц, в переписке с властями охотнее употребляют немецкий, чем шведский язык. В жалобах офицеров финского отряда указывалось на разорение их дворов в Прибалтийском крае.

Унтер-офицеры были обставлены еще хуже офицеров и даже хуже рядовых. Они редко, или почти никогда не получали своего денежного оклада.

Денежное жалованье вообще выдавалось крайне нерегулярно, и часто совсем не получалось военнослужащими.

Об общей сумме расхода на шведские войска, действовавшие на территории Финляндии, дают некоторое представление следующие цифры. Любекер считает, что стоимость содержания финских войск в течении 1707 г. обходилось в 356.812 дал. серебр. и по его расчету такая же сумма требовалась на 1708 г. В смете государственных доходов и расходов, которую представил Вреде 4 февраля 1708 г., видно, что содержание нюэнской или ниеншанцкой эскадры обходилось в 203.100 дал. сер., а содержания переведенного в Финляндию в 1707 г. саксонского войска — в 184.452 дал. сер.

Эти расходы не падали на одну Финляндию, ибо известно, что статс-контора из Стокгольма высылала огромные суммы для нужд войска в течение 1707–1708 гг.

Согласно королевского указа, люди дополнительных наборов, из которых составлялись, например, так называемые «трехлюдные» полки, предназначались исключительно для обороны окраины» и её берегов. — Но фактически этого обещания выполнить нельзя было. Войска Отто Веллингка, действовавшие в Прибалтийском крае, нуждались в подкреплении. Ближайшим местом, откуда возможно было его получить, являлась Финляндия. По просьбе Веллингка и королевскому указу перевезено было в Эстляндию столько трехлюдных войск, сколько могли выставить руты и рустгалты. В Нарвском бою несколько отрядов этих трехлюдных финских полков восприняли огненное крещение. Условия военного времени побуждали к подобным отступлениям от закона и обещаний. Самый созыв «трехлюдных» полков являлся противозаконным, но считался необходимым.

Делом обороны Финляндии надлежало ведать самому королю, ставшему во главе армии. Но Карл скоро заметил, что из Польши ему невозможно было руководить военными операциями на финской границе, почему пришлось предоставить полную свободу действия генерал-лейтенанту Майделю. Стокгольмская оборонительная комиссия могла распоряжаться ходом дела в Финляндии, и вначале она пыталась направлять его, но поняла всю неосновательность своего вмешательства и потому редко затрагивала стратегические вопросы. Тем не менее главнокомандующему приходилось считаться и с требованиями короля и с указаниями оборонительной комиссии. Затруднительность положения главнокомандующего становилась тем более ощутительной, что он не имел права голоса в гражданской администрации и часто на его напоминания и требования она отвечала обидным и вредным молчанием.

Бедствия и тягости войны довели Финляндию до полного истощения. Едва открылись военные действия, как Карл XII приказал во всем государстве увеличить численность армии. Помимо обыкновенно выставляемых поселенных частей, которые содержались рутами и рустгальтами, повелено было составить дополнительные, так называемые, трехлюдные (tremännings), «тременнингс» полки.

Увеличенная этим путем военная сила, выставленная населением Финляндии, составила уже в 1700 г. около 9.300 пехоты и 4.700 кавалерии, не считая вербованных полков (лейб-драгун, драгун Цеге (Zöge), пехоты Гастфера и др. — также составленных из финнов). В том же году эти войска были выведены в Эстляндию и Лифляндию, где они и оставались затем в распоряжении полковника Шлиппенбаха и Гастфера, и только часть вошла в состав армии короля, во время его похода в Польшу.

Естественно, что с продлением военных действий, полки требовали новых и новых пополнений и даже возобновлений. Были руты, которые с открытия войны дали до 12 человек. Чтобы исполнить требования короля, приходилось брать в солдаты значительное число собственников гейматов (hemmansegare), т. е. дворохозяев, так как они не находили взамен себя людей. Карл XII, вопреки основным принципам системы поселенных войск, стал прибегать к наборам, для удовлетворения все более и более возрастающей потребности в войсках. Но и они не в состоянии были пополнять убыли в армии, почему сформированы особые полки (tremänningsregementen) таким образом, что каждые три конных рустгальта (rusthåll) давали по одному всаднику с лошадью, а каждые три пеших руты (rote) по одному пехотинцу. Благодаря усиленным рекрутским наборам множество гейматов оставалось без обработки и вносилось в поземельную книгу в категорию skattevrak (опустевшие земли). Губернаторы делали все, что могли, дабы избежать этой меры, которая грозила превратить край в пустыню, но война требовала людей, а взять их было негде. В периоды особой опасности в прежнее время к оружию призывалось все население, способное носить оружие, и из него составлялся «landsstorm» или, как в Финляндии его называли, «nostofolk». Особой пользы эти неорганизованные отряды, конечно, принести не могли, но их созывом очень заметно увеличивалась тяжесть войны, порождая общее неудовольствие. В 1708 г. доносили из Финляндии, что половина всего Або-ского лена опустела, что большинство землевладельцев или бежало, или вступило в армию. Опасность, грозившая Выборгу весной 1710 г., повела к тому, что солдат стали набирать среди студентов Або и учащейся молодежи.

Какое громадное военное бремя несли Швеция и Финляндия во время Северной войны, видно из того, что лишь за первый её период, до Полтавской битвы, выставлено было около 400.000 солдат, между тем как численность народонаселения государства не превышала 2^1/2 мил. чел. До 1713 г. финская поселенная система (indelningsverket) дала шведской армии до 30.000 чел.

Пехота, оперировавшая в Финляндии, состояла из семи финляндских поселенных полков и одного вербованного батальона. Поселенные полки, сформированные по системе, введенной Карлом XI, назывались: Абоский, Бьернеборгский, Тавастгуский, Нюландский, Выборгский, Саволакский (или Нейшлотский) и Эстерботнийский полки.

Пехота была вооружена кремневыми мушкетами с штыками. Что касается обуви, то приходилось довольствоваться заготовленной в Финляндии, которая считалась очень плохой. Обозное снаряжение находилось в плохом состоянии; повозки с упряжью имелись только при Выборгском и Саволакском полках. Палаток не было вовсе.

Несмотря на разные недостатки, вооружение войска приходится, однако, в виду требований того времени, признать пригодным для похода. Понятно, что в течение продолжительной кампании недостатки увеличивались и имели неблагоприятное влияние на её исход. Дисциплина оставляла желать многого. Офицерство было заражено духом протеста. В отношении от 5 мая 1708 г., поданном в совет и подписанном: «все офицеры финской армии», Любекера обвиняли в пристрастии к начальству, а в другом отношении, от 5 августа того же года, — ему ставились в вину несообразности при таможне в Выборге.

На расшатанность дисциплины влияла неисправность казны. Некоторые офицеры в течение трех и четырех лет не получали ни одного эре жалованья. К этому присоединилось, что пленные, бывшие начальники ординарных полков, продолжали получать часть своего жалованья, которое надлежало уступать находившимся в это время на службе. Любекер рапортовал 3 октября 1712 г., что, если солдатам не выдадут необходимых им продовольственных денег, то надо ждать восстаний, насилия и бегства.

О состоянии войск говорят многочисленные побеги. Уже в декабре месяце 1710 г. большая часть Саволакского полка разбежались, несмотря, на то, что его не особенно утруждали тогда походами. Отлучки от частей происходили так часто, что их также можно было считать за побеги. В течение похода 1712 г. 607 чел. финских войск без всяких объяснений остались в своих рутах, и из них 218 чел. принадлежали к Бьернеборгскому полку, состоявшему тогда из 800 чел. Любекер говорит, что одни из них были больны, а другие оставались дома «из отвращения» к службе. Он просил военную коллегию наказать последних, но, кажется, их ни какому взысканию не подвергли. Это не единственный случай, показывающий, что Любекер, как главнокомандующий (1711–1713), считал себя не вправе наказывать подчиненных; быть может, он просто боялся взыскивать, особенно за более крупные преступления. Не было примера, чтоб он за эти годы присудил кого-либо к более строгому наказанию, вроде расстреляния, прогнания сквозь строй и т. п., а между тем поводов к тому представлялось немало. В 1707–1708 гг. строгие наказания практиковались часто. Все это показывает, что Любекер не имел смелости прибегать к мерам воздействия для поддержания дисциплины в финских войсках, а это в свою очередь, по-видимому, находилось в связи с недостаточной поддержкой главнокомандующего со стороны руководящих лиц Швеции. Кроме многочисленных побегов, существовали и другие обстоятельства, свидетельствовавшие о недостаточной дисциплине в финских войсках.

Во всяком случае, если армия (в 1713 г.) не оправдала тех ожиданий, которые на нее возлагались, то к тому имелись более глубокие причины, чем одно плохое начальствование ею. Прежде всего, генерал-лейтенант Любекер жаловался (16 октября 1712 г.) правительству в Стокгольме на невоинственность финского народа. Если три или четыре казака прибывали в деревню, населенную тридцатью мужиками, — указывал он в виде примера, — то они без сопротивления дозволяли убивать себя или же, как дикие звери, убегали в леса. Все попытки побудить крестьян образовать летучие отряды (разбойничьи шайки — snapphaneband) были напрасны. Их отвращение к военному делу было настолько велико, что даже грабежи неприятеля не могли заставить бездомных крестьян поступать в армию, хотя-бы даже в пехоту. События 1712 г. показали, что призыв народа, — так называемого nostofolket, — никакого значения не имел. Когда неприятель вторгнулся в край, то ландсгевдинг Крейтц собрал два полка nostofolk в Нюландской губернии и с ними пришел на помощь армии. Эти полки, имевшие офицеров, знамена и барабаны и принесшие верноподданническую присягу, совершенно не оправдали своего назначения. Уже в первую ночь их сбежало 400 человек и вскоре, по выражению Любекера, из них остались только офицеры, барабаны и знамена. Не лучшим оказался такой же призыв в Тавастгусе. Ландсгевдинг этой губернии тоже жаловался на сопротивление крестьян и на наклонность их к бегству. Эти дурные качества развивались вследствие того, что, начиная с 1706 г., оставались совершенно безнаказанными.

В это печальное для Финляндии время, отрадным явлением представился купец Иоган Генрих Фрисиус. Этот патриот добровольно взял на себя тяжелую обязанность главного интенданта армии. Он жил первоначально в Ниеншанце, но, после падения этой крепости, переселился в Выборг, которому оказал большую услугу. Государственный кредит был в таком упадке, что рассчитывать на займы нельзя было. Фрисиус занял на собственный кредит значительные суммы и на них поддерживал содержание войска.

Такая же помощь оказана была им флоту, почему в одно время он имел за казной 83 тыс. долларов серебряной монетой. — В конце 1710 г. его назначили кригс-комиссаром; в этой должности он пользовался общим доверием. Другим отрадным событием было назначение графа Карла Ниро да финляндским генерал-губернатором.

Вопрос об отставке Любекера возник уже весной 1710 г., но в виду того, что он пользовался большим расположением короля, стокгольмское правительство не решилось отстранить его. Теперь дела приняли такой оборот, что медлить долее нельзя было и сенат (прежний совет) решил сместить Любекера. Он устал и сам желал отставки.

Гр. Нирод был известен блестящей победой при Варшаве (в 1705 г.). Свои административные способности он проявил в южной Швеции. В Финляндию его отправили с большими полномочиями. С генерал-губернаторской властью в его лице соединено было командование войсками края. Ему предоставлено было даже употреблять по своему усмотрению налоги Финляндии. Король остался доволен выбором сената, утвердил гр. Нирода в должностях и предписал ландсгевдингам (губернаторам) исполнять его требования и содействовать ему в управлении.

Этим назначением главным образом ограничились заботы шведского правительства об обороне Финляндии. 23 сентября 1710 г. Нирод прибыл в Або, приведя с собой отряд драгун. Кроме того из Ревельского гарнизона несколько сот человек, оставшихся после сдачи крепости, были переправлены в Финляндию. Наконец, небольшая шведская эскадра, по-прежнему, продолжала на лето приходить к обычной своей стоянке у Березовых островов (Биёркэ). Ею начальствовал вице-адмир. Вернфельт. Он расположил суда так, чтобы закрыть все проходы, ведущие к Выборгу. Вот вся та военная сила, которую шведское правительство дало для охраны Финляндии. Тем не менее, гр. Нироду приказано было, пользуясь войной России с Турцией, упорно сопротивляться.

Нирод очень деятельно принялся за организацию обороны. Он исходил из того правильного положения, что для спасения края необходимо напрячь все силы до последней возможности. В своих требованиях он был строг и последователен. Он взял с края все, что мог, не заботясь о будущем. Финские полки, как постоянные, так и выставленные дополнительно, значительно поредели, вследствие убыли на разных полях сражений и сдачи Выборга; часть их попала в плен под Полтавой, Переволочкой и в других местах. Убыль надлежало восполнить, для чего требовалось до десяти тысяч новобранцев.

Особое старание было приложено Ниродом для создания народного ополчения (lancltstorm). Прежнее ополчение не имело надлежащей организации. Теперь все население, способное носить оружие, по указанию Нирода, было разделено на роты (kompanier), которые обучались владеть оружием, под руководством губернаторов, фогтов, ленсманов и богатых граждан. В Абоской и Бьернеборгской губ. численность такого ополчения доведена была до 10–11 тыс.; такое же количество выставили Нюландская и Тавастгусская губ.; Эстерботния довела численность своего ополчения до 7 тыс. чел.

Шведское знамя времен карла XII

В партизанских отрядах из крестьян также водворено было более порядка. Ими Нирод желал воспользоваться как иррегулярной милицией, для нападения на неприятельские транспорты и причинения всякого беспокойства.

С этой целью, Нирод преобразовал «сиссаров» в пешие драгуны, подразделил их на роты, которыми командовали офицеры, избранные из их же среды. Они получали содержание и вооружение от казны и могли пользоваться всей захваченной ими добычей. Их начальником назначен был Даниил Лууккойнен (Daniel Luukkoinen), происходивший, как и большинство его товарищей, из ингерманландцев. Он был один из деятельнейших помощников известного Кивикеса. Лууккойнену дали звание майора. Ротами командовали Симон Торокка (Simon Torokka), Самуил Гаузен (Samuel Hauseen) и др. Пешие драгуны принесли известную пользу особенно в то время, когда население проявляло явное нерасположение к военной службе. В виду этого Нирод организовал еще второй отряд под начальством партизана Петра Лонгстрёма (Peter Långström). Дисциплина в их рядах, однако, не привилась, и они нередко предпринимали набеги на неприятеля, без ведома своих начальников. Крестьяне их не любили. Даже население Швеции относилось к ним недружелюбно. Они своевольничали, требовали почтовых лошадей, прибегали к неустановленным поборам и т. п.

Создание всей этой военной силы, которой вновь стала располагать Финляндия, досталось Нироду нелегко. Необходимые для этого средства выбирались, «как в неприятельской земле». В Або был схвачен бургомистр и отведен в лагерь; войска расквартировывались у членов магистрата с тем, чтобы добыть для них даровые помещения и содержание, пока не будут внесены податные недоимки. К подобным же насилиям прибегали и в других местах, что вызывало повсюду жалобы на строгую систему управления Нирода.

Энергия Нирода значительно подняла и ободрила дух финнов. Пользуясь тем, что русские силы были отвлечены войной с Турками, партизанские набеги возобновились с большей энергией, чем прежде и действия мелких отрядов начались наступлениями в Саволаксе, где ими командовали полковники Карл Армфельт и Иоганн Шерншанц. В феврале 1711 г., им удалось отбросить русский аванпост у Коитсанлахти, а в марте рассеять русский отряд у Ханнуккала, в приходе Париккала, захватив обильную добычу и пленных. За эти стычки Армфельта наградили чином генерал-майора. Увеличив его войска с 2-х до 4-х тыс., Нирод приказал ему спуститься к югу, вплоть до Ескиса, где являлась возможность прервать сообщение Выборга с Петербургом. 26 апреля финны разрушили укрепление, возведенное русскими у Мула (Mohla). Здесь отличился поручик Иоганн Генрих Фиант.

В то же время пешие драгуны пробрались вперед, вплоть до Ингерманландии, стали бродить в окрестностях Невы и в Эстляндии, захватывая богатую добычу. В августе предводитель пеших драгун Даниил Лууккойнен попался в плен и был закован в железа, как обыкновенный преступник.

После ряда мелких удач, Нирод признал своевременным произвести более серьезное нападение. С этой целью он в октябре (1711 г.) подвинулся с главными силами через р. Кюмень, сперва к Вильманстранду, а затем решил осадить Выборг, который был уже заперт со стороны моря эскадрой шведского адмирала. Но успеха эта осада не имела. Прежде всего, у Нпрода не оказалось достаточно сильной осадной артиллерии; а, во вторых, благодаря тому обстоятельству, что шведский флот, за недостатком людей, явился к месту своей летней стоянки только 19 июня, начальник нашего галерного флота, гр. Боцис, успел на мелких судах доставить в Выборг нужный провиант. Шведский флот стойко держался на своих наблюдательных постах вплоть до начала декабря, когда бури и морозы побудили его уйти на зимовку. Простояв около крепости, примерно, до Рождества, гр. Нирод вынужден был снять осаду, которая с уходом флота была совершенно бесцельна. Нирод увел свои войска к Кюменю, где распустил поселенных людей по их рутам и рустгальтам. Неудача так сильно повлияла на старого генерал-губернатора Нирода, этого «доброго солдата», как называли его русские, что он умер в своем лагере 25 января 1712 г.

В то время, когда шведский флот стоял перед Выборгом, кн. Меншиков, — которому подчинены были теперь русский флот и сухопутные войска, расположенные в Ингерманландии, — желал воспользоваться темными осенними ночами, чтобы повредить неприятелю двумя брандерами. Брандеры были приготовлены, но офицер и боцман из итальянцев и греков, назначенные на эти брандеры, отказались исполнить возложенные на них обязанности, ссылаясь на свое неуменье справляться с подобного рода судами. Военный суд приговорил офицера к расстрелянию.

После энергичного гр. Нирода в Финляндию, в начале 1712 г., вновь назначили генерала Любекера. Мы встречаемся с ним не впервые, но исторический его облик остается недостаточно очерченным. Облик этот непривлекателен. В самом конце 1705 г. Любекер назначен был ландсгевдингом в Выборгской губернии. В то время ландсгевдингами часто назначали лиц из высших военных сфер, признанных неспособными к дальнейшему производству. Пройденная Георгом Любекером служба не указывает на то, чтоб он был особенно выдающимся офицером. В августе 1706 г. Любекер прибыл в Выборг, и, таким образом, ему удалось (в октябре) принять участие в обороне крепости от русской осады. Подлаживаясь к высокопоставленным лицам в комиссии обороны (defensionskommisionen) и бросая лживые обвинения против тогдашнего главнокомандующего, генерала Георга Иоганна Майделя, ему удалось присвоить себе высшую честь защиты крепости, почему его, как сказано в доверительной грамоте, «на основании верной и храброй службы, которую он также доказал при недавней защите крепости Выборга», произвели в генерал-майоры. В особом мемориале Любекер, в 29 пунктах, обвинял Майделя в растрате казенных средств и в недостаточной заботе по ведению обороны, он даже внушал, что финский главнокомандующий склонен был к взяткам и к обогащению на счет казны. В 1706 г. Майдель выехал из Выборга, с целью собрать войска для освобождения города. Он предложил Любекеру следовать за ним, но последний отказался и, в то же время, продолжал клеветать на Майделя, сообщая в Стокгольм, что тот покинул Выборг в момент, когда «заиграли бомбы». Время командования Любекера войсками Финляндии убедило русских, что он не был способен к смелым и решительным действиям. 12 апреля 1710 г. гр. Горн сообщил совету письмо, полученное из Финляндии, в котором просили о присылке нового генерала, будучи очень недовольны Любекером. От войска неудовольствие Любекером перешло ко всему финскому народу. Генерал-майор ф. — Ливен докладывал совету (18 авг. 1712 г.) о недовольстве им финских крестьян, «которые слышать не могут имени Любекера». И столь непопулярного генерала шведское правительство признало возможным вернуть в Финляндию.

V. Русские в Гельсингфорсе и Або

Последовательность Петра Великого в преследовании своей цели изумительна. Где бы и при каких условиях он ни находился, главной руководящей своей мысли он не теряет из вида. В Украине — далеко от севера, 27 июня 1709 г., т. е. в день кровавого боя на полях Полтавы с опаснейшим своим врагом, — Петр писал Апраксину: «ныне уже совершенной камень во основании Петербургу положен с помощию Божиею». То обстоятельство, что Петр на шведской территории, до заключения мира, возводит Петербург и Кронштадт, показывает, по мнению гр. Миниха, верный взгляд Царя на свои завоевания. Основание новой столицы заложено, и тем самым Петр Великий создал небывалое дотоле значение Финляндии для России, но «безопасение» града Петра еще не было обеспечено. Нева — эта «артерия, чрез которую может здоровее и прибыльнее государственное сердце биться», — не закреплена договором за Россией. Обладание заветным морем все еще не достигнуто. Карл разбит под Полтавой, город Выборг взят, но враг не просит мира и живая сила его не уничтожена. Швеция потеряла свою украинскую армию, но она не была лишена средств для дальнейшей борьбы. Война не коснулась еще лучших частей Шведского государства. На упорного шведского короля можно было повлиять только в центре его собственных владений, под стенами Стокгольма.

Действия Крониорта, Майделя и Любекера были слабые и нерешительные, и тем не менее причиняли Петербургу заметное замешательство и жители его не могли оставаться спокойными.

Подобные соображения побудили Петра вновь обратить свое внимание на Финляндию. «Отсель грозить мы будем шведу»… Отсюда необходимо нанести удар Карлу, иначе нельзя побудить его к заключению мира. Отсюда же следует «доставить безопасение завоеванным местам». Значение Финляндии для Швеции рисовалось очень определенно великому государю, хотя и несколько преувеличенно. Свой взгляд он высказал несколько позднее в письме к Апраксину в октябре 1712 г. «Сие главное дело, чтобы, конечно, в будущую кампанию, как возможно сильные действа с помощию Божиею показать и идти не для разорения, но чтоб овладеть, хотя она (Финляндия) нам не нужна вовсе удерживать, но двух ради причин главнейших: первое, было бы что при мире уступить… другое, что сия провинция есть матка Швеции, как сам ведаешь: не токмо мяса и прочее, но и дрова оттоль, и ежели Бог допустит летом до Абова, то шведская шея мягче гнуться станет». Хотя название Финляндии маткой Швеции не вполне правильно, однако нельзя отрицать в нем некоторого основания. Вывоз лесных продуктов из Финляндии, особенно дегтя, был весьма значителен, и пошлина, которую шведская казна взимала с этого товара, составляла важный доход государства. Но и земледелие приносило больше, чем требовала сама страна. В 1712 и 1713 гг. из Финляндии произведен был довольно значительный вывоз жита. В другой раз, поручая Апраксину идти к Або, Царь писал: «что, конечно, ежели до Абова дойдешь, то шведы принуждены будут с нами миру искать, ибо вся их жизнь из Финляндии есть». Не вся, конечно, жизнь Швеции была связана с Финляндией, но несомненно, что эта провинция являлась значительной защитой шведской короны с востока.

Овладеть Финляндией можно было двояким путем: или вторгнуться внутрь страны, заведя речной флот, и оттуда идти к прибрежным пунктам, или наступать от Выборга вдоль побережья, содействуя армии шхерной флотилией. Второй способ облегчал устройство тыла и довольствие войск, почему Петр естественно отдал ему преимущество. Ко второму способу побуждали также и другие обстоятельства: «Зело тесно и каменисто, гористо, лесно, и зело много вод, и телегам ехать с великим трудом и зело бескормно». В виду этого Государь указал «чинить всякое приготовление к походу морем».

И подлинно, в России деятельно подготовлялись к новой финляндской кампании. 12 апреля 1712 г. резидент Соединенных Нидерландов при нашем дворе, Де-Ви, доносил своему правительству: «В Петербурге все пришло в движение, корабли выведены из гавани, на них грузят провизию и военные снаряды; несколько полков, расположенных на острове Рычарт (Котлине) и его окрестностях, готовы отправиться на этих судах к Выборгу, а оттуда далее, держась ближе к берегу, куда большие суда неприятельские дойти не могут». Новый театр войны представлял немало своеобразностей, почему приходилось о многом подумать. Финляндские реки, озера, болота и леса давали значительные преимущества обороне. Это надо было иметь в виду. Шхеры потребовали создания особого флота. Бедное и редкое население заставляло русских особенно озаботиться доставлением из Петербурга громадного количества продовольствия для людей и лошадей, так как страна не могла прокормить корпуса войск, необходимого для её занятия. Сведения собирались летучими разъездами и опросом пленных. Разъезды иногда забирались далеко вглубь страны. По их предположениям в Финляндии в начале 1712 г. имелось до 10 тыс. войска. Со времени вскрытия Невы, т. е. с 8 апреля и до конца мая, наши суда сделали, под личным руководством государя, три оборота до Выборга, сосредоточив там от 37 до 40 тыс. четвертей провианта. Туда же доставили артиллерию и другие военные припасы. Там же гр. Боцис строил по своим чертежам галеры, которые и встретили Петра, при его новом посещении Выборга, где он не был со дня покорения города. Деятельным помощником Петра был вице-адмирал Крюйс. За исправной перевозкой провианта наблюдал Шельтинг.

Начальство над русскими галерами и сухопутными силами вверено было гр. Ф. М. Апраксину, первой задачей которого было оттеснить шведов за Гельсингфорс и установить дружественные отношения к жителям.

Апраксин переправил свои войска через Неву и выступил к Выборгу 17–18 июля 1712 года.

25 августа он двинулся из Выборга с 15 тыс. отрядом к Веккелаксу, куда прибыл затем и Боцис с бригантинами, воспользовавшись передвижением шведского флота.

Любекер, поставленный вновь во главе войск, защищавших Финляндию, боялся превосходства русских сил и потому ограничивался пассивными действиями. Отряду К. Армфельта Любекер приказал оставить Саволакс и присоединиться к главным войскам (7.500 чел.), расположенным в укрепленном лагере у Гекфорса, на восточном рукаве р. Кюмени. «И как уведал (неприятель) о приходе нашем… жилища все сжег», а жителей Веккелакса «выгнал в Гельсингфорс и в другие места». Небольшое укрепление при Веккелаксе было им разрушено (из Веккелакса Нирод имел в виду создать портовый город для Саволакса, вместо Выборга). Мосты через Кюмень были испорчены. Апраксин занял покинутый жителями Веккелакс и пожелал подвинуться дальше. Но у Хирвякоски (Ярвикоски), при р. Кюмени, Любекер занял прекрасную позицию. По р. Абборфорсу, для обхода укрепления шведов, удобного узкого места и бродов русским найти не удалось. Атаковать позицию признали трудным и бесполезным. Движение русских было таким образом приостановлено. В то же время провианта у них почти не оставалось. В виду всего этого Апраксин писал Боцису: «намерены мы марш свой… восприять паки к Выборгу», куда и вошел 14 сентября.

В неудаче 1712 г. повинен прежде всего Ф. М. Апраксин, отнесшийся равнодушно к предприятию; сперва он без нужды терял время, затем двигался медленно и, наконец, «никаких знатных действ» не произвел.

В начале октября Любекер велел финским войскам занять зимние квартиры. При этом главная часть пехоты оставлена была в лагере, а кавалерия, в виду недостатка корма, отправлена в её рустгальты.

Царь почти не знал мира: весь свой век он воевал. Петр, находившийся в это время (в авг. 1712 г.) заграницей (в Грибсвальде), желал, чтобы наши войска дошли до Гельсингфорса (Элзенфорса) и там устроили «добрый шанц». Кроме того, он предписывал Апраксину принять все меры, «дабы войску нашему зимовать в Финляндии (Финляндии) и для того (края) не разорять», а содержать «мужиков» хорошо и брать с них контрибуцию. Апраксин ожиданий Государя на этот раз не оправдал. Также неудачно шли дела в Померании. Датчане действовали слабо. Словом, «наши дела за многоначальством не зело успевали». Поэтому Петр стал думать о новом самостоятельном операционном плане. У него зародилась мысль о зимнем походе, — «зимою морем идтить», — подобном тому, какой был совершен в 1710 г. переход к Выборгу. Но проект этот, вследствие колебаний Апраксина, был оставлен. Имелось затем в виду «по траве к Абоу» подоспеть. Но и эта «препарация» встречала разные препятствия. Однако Царь крепко стоял на том, что надо «в будущую кампанию как возможно сильные действия, с помощию Божиею, показать и идти не для разорения, а чтобы овладеть Финляндией».

Серьезной причиной наших неуспехов (1712 г.) в Финляндии являлось также отсутствие флота. «Зело жаль, — писал Царь Апраксину, — что мало бригантин было: можно-бы объехать шхерами устья реки (Кюмени) и неприятеля при Хирвакоски с тылу атаковать». Чтобы пополнить состав наших военных судов, прибегли к покупке их заграницей. Опыт удался. «Для Бога в сем отправлении, — писал Царь в сент. 1712 г. кн. Долгорукову в Копенгаген, — крайнее попечение имейте, ибо сие дело самое главное в сей войне». Заготовили не только удобный для шхерного плавания флот, но составили и издали специальную тактику по вопросам посадки на суда, следования морем, высадки, боевых построений и пр. Так как в 1712 г. жаловались на недостатки в провианте, то Царь повелел сделать запасы там, «где шхеры начинаются». Уроки прежних походов не проходили для Петра бесследно. Зная медлительность Ф. М. Апраксина, Царь взял в свои руки подготовление следующего похода, и работа закипела. Благодаря своевременной царской заботливости, 26 апреля 1713 г. из Петербурга мог двинуться галерный флот, в числе 203 судов, на которых находилось 16.950 чел. Этот флот создан был менее, чем в один год. Пехота, посаженная на суда, избавилась, таким образом, от трудных переходов по сухопутным дорогам Финского побережья. Все устроилось хорошо, благодаря личному участию Государя, который был прав, сказав: «о ежели-б я не приехал и еще бы так было». Цель у него как всегда была ясна. — «Зело бы изрядно до Ельзен-форса дойти», а на весну до Або добраться, и Царь по обыкновению страстно принялся выполнять намеченную задачу.

Авангардом начальствовал шаутбенахт (контр-адмирал) Петр Михайлов, при котором находился также и Цесаревич Алексей Петрович; кордебаталией командовал гр. Федор Матвеевич Апраксин, а арьергардом — генерал-лейтенант кн. М. М. Голицын и гр. Боцис. Все суда имели красные флаги. Общее предупреждение гласило: в случае встречи с сильнейшим неприятелем — отступать, а равного и слабейшего «с помощию Божиею атаковать». Шведского флота на пути следования наша эскадра не видала.

Шведы, зная, что Царь заключил мир с Турцией (1712 г.), могли ожидать, что он направит свои силы в Финляндию, но, тем не менее, в течение зимы 1712–1713 гг., ничего не сделали для защиты края. Начатая гр. Ниродом организация всеобщего вооружения народа была приостановлена и, взамен её, приказано обучить военному делу так называемых «пятилюдных» (femmänningar). В виду того, что число их оказалось незначительным, пожелали, в мае 1713 г., в Абоской и Бьернеборгской губ. выставить резервные «трехлюдные» полки, но было уже поздно: энергичный Петр вел свою армию. Особенную беспечность проявил корабельный флот шведов, вероятно, вследствие того, что в течение столетий он не видал врагов в своих шхерах. По инициативе Любекера, решено было, начиная с осени 1712 г. и до весны 1713 г., в Стокгольме и других городах Швеции и Финляндии, построить до 30 галер. В Финляндии постройка их поручена была генерал-майору фон Ливену; но в течение года ничего не было слышно ни о нем, ни о галерах. Это тем удивительнее, что в то время вдоль берегов Финляндии и особенно в Абоских шхерах имелись многочисленные верфи. Одновременно с освобождением Финского залива от льда, около его берегов показались, вместе с нашим шхерным флотом, и русские крейсеры. Между тем Любекер 1 мая писал, что в главной квартире совершенно ничего неизвестно о том, что делается на неприятельской стороне. С конца апреля, финские войска, расположенные в Саволаксе, получили приказание стягиваться к Борго, для защиты южного берега. Для отражения нашего нападения, в распоряжении генерал-лейтенанта Любекера находились под ружьем от 6.000 до 7.000 чел.

8 мая (1713 г.) русский гребной флот приблизился к Гельсингфорсу, который, после падения Выборга, сделался важнейшим во всех отношениях пунктом на Финляндском берегу. Сведений об укреплениях Гельсингфорса русские не имели. Благодаря флоту, наши войска сделали переход в 350 в. в течение недели. Бригадир Чернышев произвел осмотр гельсингфорсской гавани, проходов и укреплений. Силы же шведов ему вполне выяснить не удалось. В действительности в отряде Армфельта находилось 2.000 пехоты и 300 конницы; кроме того Гельсингфорс был приведен в оборонительное состояние. Его укрепления состояли из линий и из трех батарей. Шведского флота на рейде не оказалось.

10 мая в 1 час. пополудни прибыли две прамы, и весь флот двинулся к Гельсингфорсу. С прам и бомбардирского галиота начали стрелять. Царь пошел против города с «нордовой стороны» (Norra hamnen). Среди рейда (Норрахамнен) он поставил два прама и бомбардирский корабль для обстреливания города, а сам с галерами стал против оконечности острова Скатудена.

Южнее авангарда расположилась кордебаталия, а арьергард Боциса — на южном рейде (Седрахамнен). Весь вечер и всю ночь производилась бомбардировка Гельсингфорса. Около полуночи город загорелся. «Учинили воинский совет», где лучше произвести высадку, ибо против батарей неприятеля трудно было пристать к берегу, да кроме того русские не имели сведений о шведской силе. «На оной консилии» решили произвести десант «от Вестной стороны и к неприятелю зайти сзади». В тот же вечер было все это приведено в исполнение. На другой день хотели атаковать врага, но он ночью «весь город «Ельзенфорс» вдруг зажег и сам взял ретираду, оставя пушки, амуницию и несколько оружия». На военном совете шведов, — на котором между прочим присутствовали губернатор Нюландской и Тавастгусской губ., Иоганн Крейц, бургомистр Гельсингфорса, Генрих Тамфлин, и кригс-комиссар Иоганн Генрих Фрисиус, — решено было оставить город и сжечь его, чтобы он своими богатыми запасами не явился опорным пунктом для неприятеля. Все было исполнено. Утром 11 мая Гельсингфорс был в развалинах, а жители его разбежались. Армфельт отступил к Борго. Его преследовали, но не догнали.

В руинах Гельсингфорса русские захватили в плен двух крестьян. Против обыкновения их отпустили, дав пленным деньги и снабдив паспортами. Этот и многие подобные случаи показывают, что Петр старался привлечь к себе доверие народа, что, быть может, ему отчасти и удалось достигнуть.

Русские, вследствие некоторых ошибок в своих действиях, упустили случай уничтожить отряд, опрометчиво выдвинутый Любекером в слабо укрепленный Гельсингфорс. Если бы русские знали «ситуацию того места», то могли бы всех «тамо поймать без великого труда».

11 мая казаки захватили несколько пленных и от них узнали о количестве (от 10 до 15 т.) и расположении войск Любекера. Он был уведомлен о наступлении русских, однако, не торопился покинуть свои зимние квартиры. Когда же он двинулся, то сосредоточил главные силы около г. Борго. Царь созвал «консилий», на котором постановили оставить Гельсингфорс (11 мая в 3 час. дня) и весь галерный флот направить в Борго. По пути пришлось бороться с противным ветром, почему в Борго прибыли только 14 мая. Уходя, русские также предали Гельсингфорс огню, дабы «неприятелю впредь пристанища не было». При виде русских, Любекер ушел из Борго, и город был покинут жителями. Шведские войска расположились сперва у мызы Ментселя, затем двинулись к приходу Лампис. Сделав еще несколько бесцельных передвижений, Любекер дал уговорить себя и вернулся в Борго, где укрепился.

Русские признали, что им необходимо дождаться сперва кавалерии, которая в числе 8 тыс. двигалась из Выборга через Пюттис, по береговой дороге, под начальством кн. Волконского, а затем объединенными силами искать неприятеля, «дабы финскою землею овладеть». Петр на галере отправился (21 мая) отыскивать удобную гавань и место для лагеря. В 28 верстах к востоку от Борго находится узкая бухта Перно, а в глубине её остров Форсбю. Здесь на острове решено было устроить ретраншамент, где сложить припасы и провиант, а у острова расположить галерный флот.

Боциса с 30 галерами выслали к Гельсингфорсу, для наблюдения за сильным шведским флотом, состоявшим из 15 судов, под флагом вице-адмирала Лилье. Шведы проявили столько беспечности, что не заметили даже приближения отряда Боциса. Застигнутый врасплох, Лилье не знал «направо или налево оборотиться». Замешательство кончилось потерей 5-ти транспортных судов и 22 пленных, в виду шведских батарей и кораблей. Однако шведский флот не ушел из Гельсингфорсской гавани и тем явился большой помехой к дальнейшему движению русских. Флот, находившийся под начальством Лилье, по отзыву самого адмиралтейства, состоял из лучших и новейших судов, и ничего недоставало в его снаряжении. Провиант обещали присылать как из Стокгольма, так и из Карлскроны. Экипаж состоял, кроме начальства и специалистов (fackmän), из 250 чел. Русскими решено было появиться под Гельсингфорсом одновременно и с армией и с флотом, чтобы, заперев сперва суда шведов, попытаться уничтожить их огнем с наших кораблей и береговых батарей. 5 июля двинулась армия Апраксина из лагеря под Форсбю, мимо кирки Сиббо, к Гельсингфорсу. 10 числа русские заняли старый пригород Гаммельстан. Из Ревеля должна была прийти русская эскадра.

Лилье, боясь быть запертым в Гельсингфорсе, удалился 15 июля со своим флотом к Травемюнде. Гельсингфорс был опять в наших руках.

Летом 1713 г. произошло одно только незначительное морское сражение, которому предшествовало недовольство, возникшее между адмиралом Крюйсом и Петром Великим. Крюйс резко выразился о нахождении Царя при флоте. рассерженный Петр уехал в Петербург. Крюйс, командуя активным русским флотом в 14 кораблей, и заметив 11 июля три шведских линейных корабля недалеко от Гогланда, решился напасть на них. Майор Карл Рааб — начальствовавший шведскими судами — снялся с якоря и пытался уйти, но около Пеллинге (на высоте Борго) был настигнут. Шведы встретили нападавших настолько метким огнем, что вывели из строя несколько судов. Корабль («Эзель»), на котором находился Рааб, попал на подводные камни, но счастливо снялся. На те же камни налетели затем преследовавшие их русские корабли, при чем три из них потерпели существенные аварии. Два корабля удалось снять, но третий («Выборг») переломился и его пришлось сжечь. Это обстоятельство остановило преследование и дало возможность шведам отплыть в шхеры.

Ход компании показал, что русским полезно было превратить Гельсингфорс в свой опорный пункт и продовольственный склад. На другой же день по уходе с рейда шведского флота адмир. Лилье, было приступлено (15 июля 1713 г.) к укреплению Гельсингфорса, о чем царь писал в своих «Пунктах» еще 31 мая 1713 г.: «Гельсингфорс весьма надобно укрепить», а «та-кож один корабельный вход засыпать». «На первые острова, где большой корабельный ход, по обе стороны» были высланы пехотные отряды, которые приступили к постройке редутов. Затем оказалось, что имеется еще два «устья» (фарватера), пригодные для прохода кораблей, и третье — для движения мелких судов. — Их отыскал сам Царь (14 авг.) и приказал «заметать каменьем». Подобные предосторожности упускались из вида шведами, хотя было ясно, что приморские укрепления в стране, подобной Финляндии, имели громадное стратегическое значение, как опорные пункты и как склады.

Первый проект укрепления островов составил артиллерийский подполковник Геннинкг; Петр Великий, после личного осмотра рейда, сделал в проекте исправления, а затем работами руководил первый русский инженер капитан-поручик Василий Кочмин.

По обе стороны «большего корабельного хода» построили по два укрепления на островах Вестер-Свартэ и Варген. Восточный галерный фарватер расчистили от камней. Таким образом, рейд был обращен почти в недоступную гавань. Все это чрезвычайно валено: Гельсингфорсский порт был одним из лучших в Финляндии и теперь шведы на время войны лишились его. — Господство русских в этом пункте значительно затруднило плавание шведов в Финском заливе.

Описанный ход дела показывает, что стратегическое значение этого пункта было оценено нашим великим полководцем значительно ранее шведов.

Гельсингфорс был укреплен высоким валом, палисадами и многими батареями со стороны суши; на островах у большего фарватера были возведены два укрепления.

Две бригантины, под начальством иностранных офицеров, были отправлены для описи и составления карты между Гельсингфорсом и Гогландом.

Из Гельсингфорса главные силы русских, в начале августа, под личным начальством Царя, двинулись к Або. Цель этого движения ясна из следующего указания Царя. «Понеже, — писал он, — сентенция нашего дела состоит в том, чтоб сие княжество (Финляндию) от неприятеля отлучить, и не точию отлучить, но и укоренясь по возможности в оном и из оного далее неприятелю досаждать, для чего удобнее всех мест представляется город Абов». Замечание глубоко верное. — Або был главным городом Финляндии. Он представлял удобный опорный пункт для действий в Балтийском море. Из него можно было грозить Стокгольму, и, наконец, занятие Або отрезывало Финляндию от Швеции. Во время похода к Або в нашем финляндском корпусе находилось всего 8.000 чел. (из них более 1.000 больных и раненых). На пути была сделана слабая попытка помешать нашему движению: полк. Шерншанц с 500 чел. на мосту Карис пересек дорогу, в надежде отстоять позицию до прихода Любекера с главными силами. После короткого боя, он принужден был отступить к северу и, не встречая более препятствий, Царь прибыл к Або 28 авг. 1713 г.

Добыча русских в Абоской губернии была очень велика. Она состояла из многочисленных пленных, множества скота и пр. Грабежа, однако, не производилось, и быть может, — добавляет шведский писатель Уддгрен, — потери не были б столь велики, если б сами крестьяне этой местности не продолжали потом опустошать ее.

Когда русский отряд прибыл в Або, город был покинут жителями, которые большей частью бежали на Аланд. «Не только войска неприятельского, но ниже жителей тамо обрели, но все найдено пусто». Учителя университета также оставили город; гофгерихт, вместе с другими учреждениями, был переведен в Стокгольм. В городе русские нашли богатый запас артиллерийских снарядов, несмотря на то, что Любекер уже давно приказал перевезти их на Аланд. «Опасным последствием приближения русских войск к Або — читаем у Уддгрена — было то, что и в юго-западной части Финляндии население стало признавать Царя своим монархом. Указывали на финского майора (по набору войск) и на фохта, как на игравших при этом важную, но менее честную, роль. Разорением страны и отпадением народа затруднялось положение шведской армии. Кроме того было прервано сообщение со Швецией».

Царь (в 1713 г.) останавливался в Або в доме Витфотса. Шлосс Або был покинут шведами. Русские заняли Нуммиское поле и высоты на левой стороне р. Аура. Впоследствии Царь приказал выбить медаль с надписью из Овидия: «Terra Sistere petita; ad Abum Finlandiae d. 8 sept. 1713».

В письме к датскому королю Царь так характеризовал свой поход:… «Мы по укреплении эльзенфорса и при оном и гавани, путь свой протиф неприятеля продолжали, который от нас удалялся и хотя мы зело искали видет оного в лице, но оной никогда показат себя хотел»… О том же походе Царь сообщил в Петербург. «Господа сенат», — писал он из «Абоу» 30 авг. 1713 г. «Объявляем вам, что, по укреплении Элзинфорса и его гавани, с армиею путь свой восприяли в 17 день августа мес. прямо к Абоу». У реки Карис полк. «Стерншканц» с 500 пеших и 250 конных хотел преградить дорогу и сжег мост. Река порожистая. Но наши «зело храбро поступили, переметав бревна, а горелые клетки ползком через под своим ружьем, перешли и неприятеля сбили… Итако в 28 день сего (авг.) мес. в сей столичный Финского княжества город вошли и с помощию Божиею сие княжество овладели».

После нескольких дней отдыха в Або, русские войска вернулись, в первых числах сентября, в Гельсингфорс. «Будучи в том марше в деревнях ни единого жильца не видали». После сего Царь отбыл в Петербург, оставив адмирала Апраксина главноначальствующим в стране, завоевание которой он считал обеспеченным. Таким образом, по взятии Гельсингфорса нюландский берег, с береговой дорогой вплоть до Або, с поражающей лёгкостью, достался русским. — Шведы были объяты страхом. Все казалось потерянным. Много жителей южной Финляндии, и в числе их и епископ Иоганн Гецелиус, бежали в Швецию, тогда как другие искали убежища в Эстерботнии. «Мужики, — писал Апраксин, — как зайцы бегут в леса, все оставляют хлеб на июлях, а нам собирать времени нет».

Армии и флоту предстояло перезимовать в Гельсингфорсе, так как Або оказался пустым и доставление к нему провианта представлялось не только затруднительным, но даже опасным, потому что морской путь оставался загражденным шведским флотом, сухопутное сообщение было плохое, и перевозочных средств не имелось. — Страна была разорена и оставалось одно: привозить все нужное из Петербурга. Вскоре армия двинулась по направлению к Тавастгусу, а в Гельсингфорсе остался небольшой отряд (15) галер, под начальством капитана Миющика.

Действия Любекера сделались предметом общего недовольства и порицания. Особенно негодовали на него за робкое отношение к русским в период осады Гельсингфорса. Правительство из Стокгольма сделало ему резкое замечание. Но сваливать всю вину на плечи этого генерала едва ли справедливо. Шведская армия была в это время малочисленнее русской, плохо снаряжена и лишена всякого опорного пункта. Уклонение Любекера от боя и стремление его втянуть русских вглубь страны, пишет проф. А. Мышлаевский, явились едва ли не наиболее целесообразным способом действия и с этой стороны распоряжения генерала заслуживали не порицания современников, а одобрения. Упустил он только момент нанести весьма серьезные потери русским в то время (9 июля), когда они походной колонной тянулись от Борго к Гельсингфорсу, не выставив даже бокового кавалерийского отряда. Здесь его удар не прошел-бы даром. Но вообще обстоятельства обязывали Любекера к крайней осторожности: проигранное главное сражение являлось бы полным уничтожением военной силы в Финляндии.

Едва ли не более всего страдал Любекер от многочисленных побегов. Уже до прибытия в Петтиле, сопровождавший армию набор войск (uppbådsfolket) разбежался; число дезертиров доходило до ужасающих размеров. К 22 июля бежало до 1.561 чел. Еще хуже обстояло дело в кавалерии. Из Нюландско-Тавастгуского полка бежали 10 или 11 июля поручики Рейтер и Бьеркенстен с 200 солдат, при распущенных знаменах, без того, чтоб их могло остановить начальство. Упомянутый полк, который 18 июня считал в своих рядах 934 чел., месяцем позже состоял лишь из 390 чел. 15-го июля Любекер отдал, правда, приказание, чтоб офицеры расстреливали каждого, кто обнаружит намерение бежать, но этот приказ, кажется, не был исполнен.

Вследствие ходатайства Любекера, повелено было произвести набор. Объявление ландсгевдинга об этом наборе, в котором он под угрозой смерти призывает каждого к послушанию, привело к тому, что в Нюландско-Тавастгуской губ. в середине июня месяца (1713 г.) состоялся сбор призывных. Однако, как привилегированные сословия (ståndspersoner), так и служащие (arbetsman) отсутствовали, не смотря на то, что их просили послужить добрым примером. Только один герадсгевдинг из Тавастланда отозвался на этот призыв.

По сведениям русских у Любекера в войсках находилось от 2 до 3 тыс. финских крестьян, вооруженных фузеями, копьями и бердышами, под начальством отставных офицеров. Провиантом его войска продовольствовались «с затруднением»; у крестьян отбирали все, что у них находили. Готовых своих магазинов войска не имели. «Секурсу» из Стокгольма не высылали. Мужики, сведенные в полки, разбегались.

В конце июля правительство Швеции, под предлогом необходимости совещания с Любекером об обороне Финляндии, предложило ему прибыть в Стокгольм; в действительности же оно вытребовало генерала с тем, чтобы лишить его начальства над финской армией. Главной причиной удаления Любекера явились многочисленные письма; к ним присоединились открытые обвинения, которые постоянно присылались к начальствующим лицам Швеции. Любекеру ставили в вину то, что он не достаточно заботился о войске в 1713 г. По указу короля от 30 мая 1711 г. он обязан был силой брать в стране все необходимое, когда нельзя было достать иным способом. Любекера осудили к потере чести, имущества и жизни, но король помиловал его. В 1718 г. Любекер умер.

Генерал-лейтенант Таубе назначен был главнокомандующим Финляндского войска и получил приказание перевезти туда вспомогательный отряд. Это предположение и назначение фактически не были осуществлены.

Карл Густав Армфельт

Действительным временным преемником Любекера явился Карл Густав Армфельт, начальствование которого затем было продлено до конца войны. Рожденный в 1666 г., он приобрел военную опытность заграницей и с начала войны проявил и храбрость, и способности полководца. Солдаты и народ питали к нему доверие, и в этом отношении он вырисовывается резкой противоположностью Любекеру. Но заменой запоздали, так как не было уже возможности воспрепятствовать наступлению русских. Положение финской армии в начале августа 1713 г., когда Армфельт принял начальство над ней, представлялось отчаянным. Походная казна была пуста. Солдатам приходилось голодать и временами питаться только хлебом и водой, почему во всякое время возможно было ждать восстания. Офицеры, которые не получали содержания натурой, не имели даже куска хлеба; доходило до того, что они выпрашивали его у солдат.

Армфельт, приняв начальствование, не воспользовался правом требовать у населения все необходимое для содержания войска. В течение сентября и октября солдаты не получали мяса потому, что не имелось средств для его покупки. То, что им выдавалось, было получено в кредит.

В армии находилось тогда, вместе с начальством, около 7.200 чел., но она была ослаблена дезертирами, число которых доходило до 2.000 чел. Часть кавалерийских лошадей хромала и пришла в негодность. Все были расстроены и утомлены бесцельными переходами. Швеция помощи не присылала. Особенно давал себя знать недостаток в провианте в середине августа, когда все показывало, что русские закончили свои приготовления в Гельсингфорсе и намерены продолжать наступление. Нельзя было добыть даже столько денег, чтоб держать шпиона, почему финны не имели достаточных сведений о своих противниках.

У реки и кирки Пелькине Армфельт занял труднодоступное финляндское дефиле за речкой Костиа, которая соединяет озера Пелькеневесси с Малласвеси. Здесь он укрепился. С фронта и с флангов эта позиция была очень сильна. Мост на протоке был «разметан», брод — загражден рогатками; не говорим уже о батареях и окопах. 2-го октября молодецким маршем подошли русские войска и прикрылись траншеями. Гр. Ф. М. Апраксин и кн. М. М. Голицын, не смотря на канонаду (2-го же октября) «смотрели ситуацию», т. е. произвели рекогносцировку. Атаковать неприятеля было бесполезно; а обходить кругом «зело далеко в виду долгопротяжных» болот.

Апраксин решил ударить в тыл неприятеля. Для десантного отряда на озере Малласвеси настроили плотов. 5-го октября (1713 г.) озеро было покрыто молочной пеленой. Кн. М. М. Голицын — лично храбрый и решительный — с ген.-л. Бутурлиным и ген.-м. Чернышевым двинулись (с 6000 ч.) через озеро Малласвеси; надо было пройти более 2-х верст, в тумане и при жестокой стуже, без шума на сколоченных наскоро плотах. Это уже был подвиг. Положение обеих сторон являлось весьма серьезным. С трудом русские, под огнем шведов, вышли на берег. Неприятель стойко оборонялся. Против него с фронта стояли генералы Брюс, Головнин и кн. Волконский, имея около 4 тыс. пехоты и 4 тыс. кавалерии. Два раза шведы опрокидывали русские войска. В то время, когда финская пехота храбро сражалась, кавалерия, напротив, плохо исполнила свой долг. Армфельту, который мужественно участвовал в деле, и под которым две лошади были подстрелены, удалось ввести в бой один или два эскадрона, остальные не последовали за ним, а некоторые даже прямо бежали с поля сражения. Бой продолжался три часа; финны не выдержали «войск русских сильное наступление», «пришли в конфузию» и обратились «в бегство по лесам, как зайцы».

Потери Апраксина: 6 офицеров и 112 нижних чинов были убиты; 21 офицер и 534 нижних чина — ранены. Шведы потеряли 673 чел. убитыми и ранеными и 14 офицеров и 210 нижних чин. пленными, 8 орудий, 3 знамени и много разного оружия. Вся наша потеря до Пелькинского боя включительно не превосходила 1088 чел. из них беглых 40.

Победа при Пелькине

Это было первое большое дело русской регулярной армии в глубине Финляндии. «В нем все русское, начиная от генералов и солдат, и кончая тактикой». В результате получился классический образец творения русского ума. Положение Финляндии ухудшилось. — Армфельт сообщал, что народ терпел неописанную нужду. Часть финских солдат тащилась полумертвыми и босыми, тогда как другие бежали целыми партиями. Непосредственно после несчастного для финнов боя при Пелькине Армфельту удалось собрать при Таммерфорсе лишь 1100 чел. кавалерии. В виду сего он не мог исполнить своего первоначального предположения, остановиться в Таммерфорсе, а проследовал далее через Тавастсгус в Эстерботнию.

При вступлении в Эстерботнию армия сильно страдала. Перед ней шли огромные толпы беглецов, которые естественно затрудняли положение войск. Когда Армфельту удалось вновь собрать разбросанные части и водворить некоторый порядок, то у него оказалось только 4709 чел., вместе с начальством.

VI. Гангут

Петр Великий вновь был занят широкими и смелыми планами. Ему желательно было, при содействии Дании, внести свое оружие в пределы коренной Швеции. Нашему резиденту в Копенгагене, кн. В. Л. Долгорукову, он велел (в ноябре 1713 г.) исследовать почву, указаниями на успехи последнего времени, которые привели русских к Або. Петру хотелось, чтобы Дания сама предложила свой корабельный флот. «Но сего отнюдь сам им не зачинай, — прибавил Царь, — дабы их тем не вздорожить». У Петра зрел проект соединения русского и датского флотов, родилось желание произвести десант у Стокгольма, или у Карлскроны. Но союзники боялись довериться Царю.

В конце 1713 г. в Данию послан был расторопный сотрудник Петра Великого, — Павел Иванович Ягужинский, для устных переговоров относительно предстоявших военных действий весной будущего года. Русские войска дошли «до самого синуса Ботникуса, а далее идти сухим путем нельзя, а водою — кораблей мало». Как главную цель совместного действия России и Дании Ягужинский должен был представить нападение на Карлскрону и уничтожение шведского флота. Ничто не могло так повлиять на датские умы, как именно это обстоятельство. Шведский флот и его постоянная стоянка в Карлскроне являлись вечной угрозой Дании и служили средством к поддержанию шведского владычества на Балтийском море. Только 6 марта 1714 г. подписана была конвенция с Данией. Предполагалось атаковать Карлскрону. Для этого Дании надлежало выставить 18 кораблей, а России — 75 тыс. сухопутного войска и 12 кораблей в Або. Кроме того Россия обязывалась уплатить Дании 200 тыс. ефимков. Командование флотом предоставлялось Петру. В виду нерешительности Дании, Петр значительно охладел к этому плану и продолжал борьбу собственными силами.

Политические обстоятельства благоприятствовали тому, чтоб нанести шведам окончательный удар. Партийная борьба в Англии не позволяли ей поддержать Швецию, а беспорядки в последней создали в ней такое положение, какого не скоро можно было дождаться. Сухопутные силы шведов были почти уничтожены. Единственные их оборонительные средства состояли из сильного флота. Внезапное нападение на него, без сомнения, привело бы к заключению мира. При таких условиях цель предстоящей кампании должна бы заключаться в уничтожении шведского флота, а затем — в нападении на Швецию.

Военные события 1713 года в Финляндии и северной Германии вызвали величайший страх и упадок духа среди руководящих людей в Швеции. 14-го ноября правительство писало Карлу XII: «Мы не можем представить себе что-либо иное, как то, что русский с одной стороны и датчанин с другой при наступлении весны, если не ранее, проникнут в сердце государства». «Рассчитывали лишь на то, что полная гибель отсрочена на несколько месяцев».

Риксдаг, собравшийся в декабре 1713 г. и затем созванный весной следующего года, свидетельствовал о преобладавшем партийном духе и о недостаточном понимании истинных нужд государства. Оба риксдага составляют одну из печальнейших страниц истории периода шведского величия.

Какого-либо определенного плана шведской обороны на 1714 г, не было выработано.

Нелегко приходилось и России, желавшей продлить борьбу. Капитан Тавастгусского полка Саломон Энберг, который летом 1714 г. находился в качестве пленного в Москве и Петербурге, рассказывал, что в России были очень недовольны требовательным царем и затянувшейся войной. Рекрутские наборы производились силой; ожидались восстания и смуты. Ротмистру Мортону Энбергу, который в июне 1714 г. посетил русского главнокомандующего в Финляндии, по поводу переговоров об обмене военнопленных, говорили, что русские потеряли за время войны уже до 100.000 чел. и теперь не в состоянии более выставить людей.

Упорно продолжая борьбу, Царь Петр не терял из вида главной её цели. В апреле 1714 г. торговые дела побудили его прибегнуть к объявлению, которое надлежало подать английскому двору и в это объявление вписано было «что не токмо Ингерманландия и Карелы, но и большая часть Эстляндии и Лифляндии издревле всегда российской принадлежали короне; а хотя по некоторым обстоятельствам оные провинции и были уступлены шведам, но ныне за многие короля их неправды наследственные оные земли паки к России присоединены». Если это говорилось громко для Англии и других держав, то дома исповедовались начала, вполне согласные с высказанным. Так в октябре 1715 г. Петр писал цесаревичу Алексею: «Всем известно есть, что пред начинанием сея войны наш народ утеснен был от шведов, которые не только ограбили толь нужными отеческими пристаньями, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернула завес и со всем светом коммуникацию пресекли». Для Петра были ясны нужды его царства и потому война продолжалась, не смотря на великое бремя её для населения России.

В конце 1713 г. и начале 1714 г. военное положение в Финляндии было таково: пехота и наскоро составленные отряды находились под начальством Армфельта в Вазе, кавалерия под начальством Де-ла-Барра квартировала между Кристинестадом и Вазой. Небольшие финские части находились еще в Каяне и северной Тавастландии.

После того, как все части вновь были в сборе, армия Армфельта насчитывала не менее 2.500 чел. пехотинцев, 2.100 чел. кавалерии и 1.200 чел. дополнительно набранных солдат, или всего 5.800 чел. (По сведениям А. Мышлаевского боевая сила Армфельта доходила до 8.000 чел.). Одну треть кавалерии за неимением зимней одежды и обуви нельзя было выслать в поход.

Также в виду недостатка в обмундировании и зимнем снаряжении далеко не вся боевая сила, бывшая под начальством кн. Голицына, в состоянии была, принять участие в кампании.

Вся южная и средняя Финляндия осталась в руках русских, которые более не преследовали финских войск, а направились к Бьернеборгу, чтобы закрепить свою власть в Сатакунте. Только в декабре (1713 г.) отряд генерала Брюса направился из Бьернеборга в Кристинестад, но вернулся, когда финны показали себя приготовленными к сопротивлению. В это время несколько сот крестьян из Ильмола вооружились, выбрали в предводители двух студентов, братьев Габриеля и Израэля Пельдан, и расположились, как пограничная стража, в часовне Курикка, где удачно отражали бродившие отряды русских. Этот случай не единственный. — Крестьяне Эстерботнии, на коих теперь лежала главная тяжесть войны, проявили гораздо более готовности жертвовать жизнью и имуществом на защиту отечества, чем население южной Финляндии. В трех южных губерниях беспрерывные комплектования и формирования новых полков, тяжелые налоги и переходы войск изнурили крестьян, почему они в минуты опасности неохотно шли на. воинский призыв и после поражения, без сопротивления, подчинялись победителю. Эстерботнийцы были относительно пощажены войной, почему могли со свежими силами вступить в борьбу, которая сама по себе привлекала это издревле воинственное население. Но чем оживленнее народ принимал участие в войне, действия русских, в силу необходимости, становились беспощаднее.

Те несколько месяцев, которые финские войска провели на зимних квартирах, были употреблены на приведение их в состояние большей пригодности для боевых действий. Кроме того, эстерботнийцы обучались, под руководством губернатора Лоренца Клерка; из них сформировали отряд в 1.000 чел. В то же время жители городов и деревень предлагали поголовно защищать свои дома, семью и детей, почему разосланы были офицеры для обучения крестьян. — Хозяйственная часть армии поддерживалась усердными заботами Фрициуса по крайней мере настолько, что солдаты не нуждались в самом необходимом. Зато возраставшее несогласие между высшим начальством предвещало недоброе. Армфельт, Шерншанц и начальник кавалерии Де-ла-Барр расходились во мнениях по важнейшим вопросам. Распря эта содействовала окончательному поражению армии, которое ей вскоре и было нанесено. Уже в начале февраля 1714 г. поднялась русская военная сила, в числе 8.000 чел., из Або под предводительством кн. Мих. Голицына, чтобы, согласно повеления Царя, отыскать и разбить слабую армию Армфельта. Нашему войску приходилось идти по глубокому снегу, тянуться по лесам и замерзшим болотам. Они совершили один из труднейших походов. В этом году (1714) выпало особенно много снегу, почему невозможно было без лыж пробираться по краям дорог.

Во время стоянки в Икалисе солдаты нуждались даже в хлебе. После тяжелых маршей, за отсутствием жилья, люди обыкновенно располагались под открытым небом, у разложенных костров. Подкреплялись сухарем и жидкой похлебкой.

Уведомленный о движении русских, Армфельт собрал свои отряды. Призывные из северных приходов не поспели к решительному моменту. — Армфельт сперва колебался, принять ли бой, но, частью вследствие неблагоприятных отзывов об армии, высказанных на риксдаге в Стокгольме, — а частью в виду сознания, что его положение не может ухудшиться от поражения, он решился на сражение, чтобы не уступить русским Эстерботнии без боя. На военном совете большинство находило, что благоразумие требует отступить или, по крайней мере, выждать призывных крестьян (ополчение) из северных приходов. Однако Армфельт настоял на своем, особенно восхищенный найденной позицией. Он привел армию к Стуркюро и здесь приготовился встретить русских при деревне Напо (Напобю). Три дня простояли финские воины в снегу и на морозе, ожидая на позициях прихода русских. Дух поддерживался меледу прочим тем, что Фрициус обещал озаботиться отпуском месячного жалованья офицерам, а нижним чинам — соответственной прибавки. Солдаты, по обычаю того времени, тряхнули оружием и обещались все претерпеть. Наконец, 19 февраля 1714 г., около полудня, показались русские. Финский крестьянин Матс Полисов Тури указал им дорогу чрез замерзшие болота, чем избавил их от прохождения по лесу. Кн. М. М. Голицын действовал все время замечательно последовательно и энергично. До сражения старшие начальники были позваны им на совет. Кн. Голицын предложил, «чтоб весьма на неприятеля, хотя перед российскими и силен, идти, нежели, вшед в глубь земли, отступить». Мнение князя было единогласно принято.

Перед сражением Армфельт проехал верхом по фронту войск, ободрял их короткой речью и молитвой, а лозунгом назначил «С Божьею помощью». Он поставил войска на равнине между двумя опушками, поперек реки Кюро, так что укрепленная деревня Напо пришлась в центре. Кавалерия стояла по флангам. Пехотой в центре командовал Армфельт. Дурным предзнаменованием явилось уклонение от участия в сражении Шерншанца, под предлогом болезни. Бой продолжался всего два часа и 10 минут после обеда. Ветер дул в сторону финнов и засыпал им лицо снегом, почему сразу произошел беспорядок среди кавалерии на левом фланге, где командовал Де-ла-Барр. Кавалеристы скоро обратились в бегство, сопровождаемые своим начальством; только несколько эскадронов Абоской губ. остались на месте, но были осилены. Еще позорнее вела себя кавалерия на правом фланге: она обратилась в бегство, не дав ни одного залпа. — Армфельт крепко держался на месте во главе центра. Он дважды отбросил русскую пехоту, произведя среди неё беспорядок.

Кн. М. Голицын спешил 4 драгунских полка и приказал им напасть с тыла на финнов. — Армфельт обернулся к ним и имел уже некоторый успех; но в это время русская пехота оправилась для нового удара. Ополчение финнов сначала успешно выдержало натиск казаков, пришедших по левому берегу Киоро; но, видя, что пехота бежала, ополченцы — вазаские граждане — также покинули свою позицию. Окруженные со всех сторон войска Армфельта были сломлены, и в конце сражения он сам подвергся серьезной опасности, почему не в состоянии был организовать отступления, которое скоро перешло в беспорядочное бегство. Несмотря на описанный исход сражения, шведские историки находят, что, в общем, финские солдаты сражались с большим мужеством.

Об этом Армфельт несколько раз заявлял в своих рапортах, и то же самое сделал ландсгевдинг Клерк, который 22 февраля писал правительству «что все офицеры, как старшие, так и младшие, а также солдаты и крестьяне оказали необычайную храбрость». Только в Нюкарлебю Армфельт мог собрать остатки своей разбитой армии. При отступлении произошло беспощадное истребление финских полков. Шведы потеряли 8 орудий, 20 знамен, 535 чел. пленными, а на поле сражения осталось 5.133 человеческих трупа. Не дешево обошлась победа и русским. Они потеряли всего 1.468 чел., т. е. одну шестую часть своего отряда. Шведы лишились почти всех пехотных офицеров, за исключением десятерых. Армфельт утешал себя и других тем, что русские испытали «стойкость бравых солдат», но в то же время должен был признать, что положение теперь было совершенно безнадежным.

После сражения при дер. Наппо в шведских войсках наблюдаются явные признаки деморализации. Главнокомандующий проявил непоследовательность в своих действиях: он, собрав до битвы военный совет и, видя, что офицеры совершенно не разделяют его воззрений, тем не менее, дал сражение. Кавалерия Де-ла-Барра не поддержала атаки пехоты; полковник Шерншанц, не желая участвовать в сражении, уехал до начала боя. Тут на лицо преступное неповиновение подчиненных. А если так, то это показывает, что Армфельт был слаб, иначе подчиненные не смели бы проявить такого ослушания. Армфельту не было надобности созывать совета; но раз он его собрал, то надлежало последовать его указаниям.

«Такого скорого и тяжелого огня на мою особу никогда не бывало», однако «милостию Божиею и Его Царского Величества счастием над неприятелем учинена виктория…. и надеюсь армия их во всеконечное разорение пришла» — писал князь М. Голицын к гр. Апраксину 28 февр. 1714 года.

У нас в ордере баталии было всего 8.495 чел. Царь в письме благодарил кн. Голицына, пожаловал его следующим чином за «мужество и достойность»; «прошу, — говорилось далее в рескрипте Государя, — мой поклон отдать всем вышним и нижним офицерам и рядовым и благодарить за храброе дело». В записках Брауншвейгского резидента Вебера значится, что 14 марта, по случаю победы, одержанной князем Голицыным, в Петербурге дан был торжественный радостный пир, на котором Вебер в первый раз заметил порядок заздравных кубков. Первый провозглашен был за Божиею милостию (царя), второй — за всех храбрых матросов, третий за всех верных союзников, за всех храбрых воинов и пр. и пр.

Изображение морской баталии между Российской галерной авангардией, которой командовал корабельный шаутбенахт, и Шведской эскадрой под командой шаутбенахта Эрншелта, случившейся у Гангута июля в 27 день в 1714 году.

В Петербурге, по повелению Петра, 3 марта издана была брошюра на немецком языке, которая имела целью в Европе распространить слух о новых русских успехах.

23 марта (1714 г.) Голицын занял Вазу и отсюда послал отряды до Нюкарлебю и Якобстада, которые брали контрибуцию и уничтожали по берегу суда местных жителей. Через несколько дней его пехота отступила к Ништадту, а кавалерия — к Тавастгусу. Шведские историки жалуются, что партия казаков своими зверскими поступками наводила ужас на жителей. Говорили, что казаки привязывали захваченных к деревьям, душили их дымом, били до смерти палками. «Абоский Мнемозин» говорит, что когда русские возвращались из Вазы в Тавастгус и Або, молодые люди обоего пола толпами гнались перед войсками и потом были проданы туркам и татарам.

Согласно полученным инструкциям, кн. Голицын хотел в Эстерботнии разорить пространство шириной в 10 миль, чтоб не дать Армфельту возможности в ближайшее время опять отправиться на юг. Но кн. Голицыну удалось выполнить это по разным причинам только в незначительной мере. Между прочим население встречало русских мольбами о пощаде и обещаниями покориться, что дало кн. Голицыну, как и во многих других случаях, повод показывать свою гуманность и отказаться от разорения страны. Но Якобстад был опустошен 4 марта, причем большая часть города обращена в пепел.

Победа при Лаппо. Взятие Нейшлота

Летом того же года Выборгский комендант, полковник Шувалов, имея отряд в 1.500 чел., по указу Царя, приступил к Нейшлоту, разведку которого произвел еще в сентябре 1713 г. Корчмин. Его рапорт лег в основу плана осады. Осада продолжалась около месяца. Вылазка шведов была отбита. Русские пожелали вступить в переговоры, но их представитель не был принят. Когда же русские оказались вполне готовыми для осады, гарнизон крепости отказался от сопротивления. Больной комендант крепости, майор Буш, видя, что русской артиллерией, при которой находился Корчмин, пробит уже пролом, сдался 29 июля (1714 г.), получив свободный выход под нашим конвоем к Куопио с своим гарнизоном в 561 чел.; 156 рейтар и солдат добровольно остались в Нейшлотском уезде. Нейшлот потребовал со стороны русских более 5 тыс. выстрелов. Взятие крепости никакого влияния на ход военных событий 1714 г. не имело. Можно только отметить, что с падением Нейшлота (или Нишлота) весь Саволакс перешел в русские руки.

Действия на суше Финляндии можно считать законченными. В дальнейшем главное внимание обращено было на море. Русские дошли до Або и несколько далее на север вдоль берега. Гр. Миних был прав, отметив в своих записках, что в короткое время Царь создал громаднейшую регулярную армию и «невероятно быстро завоевал всю Ингрию, Карелию, Финляндию, Эстляндию и Ливонию». Но Швеция о мире не думала. Оставалось переплыть море и грозить столице королевства.

С ранней весны 1714 г. галерный флот готовился в Петербурге к походу. Главным начальником состоял генерал-адмирал гр. Апраксин; его помощниками были гр. Боцис и Змаевич. На галерный флот было посажено до 15 тыс., да на транспортные суда до 9 тыс. чел. Дух в войсках был прекрасный. Галерам надлежало идти шхерами до Аланда, где предполагалось устроить крепость. Из Кроншлота двинулся корабельный флот, состоявший из 18 судов. Им командовал старший флагман — контр-адмирал Петр Михайлов, т. е. сам Царь. Лед в заливе задержал несколько всю эскадру у Биёркэ.

В то время, когда русский флот сооружали в Петербурге, находившийся там датский посланник Фальк рапортовал, что он видит как всеми этими силами готовились совершить высадку.

У Гельсингфорса галерный наш флот простоял десять дней и произвел выгрузку провианта.

У Гангеудда — или Гангута — путь был прегражден шведским флотом, состоявшим из 28 больших судов, при 832 орудиях, под начальством адмирала Ватранга; тут же находились вице-адмирал Лилье. Флот выслало регентство, правившее государством в отсутствии короля. Снаряжение судов было плохое, офицеров не доставало. Видно, что все делалось наспех.

Весь экипаж шведов доходил до 5 тыс. чел. Позиция их казалась недоступной. Русская галерная эскадра остановилась у Тверминне. Корабельный флот ранее еще погнался за неприятелем к Ревелю и остался там. От успешности его действий зависел дальнейший ход финляндской кампании, так как в мае 1714 г. Голицын писал Апраксину: «а здесь (в Або) содержаться не можно, понеже на полковых подводах из Гельсингфорса провианту возить невозможно, а которые мужики близ моря были, те все выехали на острова и многие пасторы побежали»…

Гр. Апраксин принялся за расследование позиции и окрестностей. О результатах он донес Государю, находившемуся в Ревеле. Тут же, прибавляя свои соображения о способах действия, он между прочим отметил, что можно бы, пользуясь тихой погодой, обойти противника морем.

Но сердце адмирала Апраксина лежало к другому: перезимовать близ Гангута, устроив магазин и укрепив гавань. Донесение заканчивалось словами: «мы сердечно желаем и просим Ваше Величество, чтоб изволил милостиво нас посетить и неприятельский флот осмотреть и, по усмотрению оного состояния, резолюцию учинить, не пропуская удобного времени. А ежели за каким случаем быть Ваше Величество к нам не изволите, то рабски просим наше дерзновение изволь милостиво оставить, а что нам чинить, повели прислать милостивый указ без умедления».

Петр, видя свой галерный флот в опасности, пустился в путь. Плавание было крайне тяжелое. В темную ночь он был застигнут страшной бурей. Все пришли в отчаяние, не зная, где берег. Петр с некоторыми матросами бросился в шлюпку, не слушая офицеров, которые на коленях умоляли его не подвергать себя такой опасности, сам он взялся за руль и в борьбе с волнами, ободрял добрым окликом опускавших руки гребцов: «Чего боитесь? Царя везете; с нами Бог», и Царь благополучно достиг берега, где развел огонь, чтобы показать путь эскадре, согрел сбитнем полумертвых гребцов, а сам весь мокрый, лег и, покрывшись парусиной, заснул у костра под деревом. 18 июня Царь достиг, наконец, Поркалаудда.

До него из Або прибыл кн. М. М. Голицын с пехотой. У Гангута на галерном флоте было теперь до 13,5 тыс. чел., около ста судов, при 1 тыс. «морских служителей». С прибытием Царя, все пришло в движение. Настроение приподнялось. Всем руководил, конечно, сам Петр.

Севернее Тверминне, у мызы Лопвик, русские усмотрели, — или точнее говоря, узнали от двух финнов, вознагражденных потом деньгами, перешеек в 1170 сажен, удобный для того, чтобы перетащить несколько более легких галер сухим путем в Рилакский фьорд (у простого народа фиельд). Приступили здесь к устройству мостков — дощатой дорожки — для перетаскивания по каткам галер через перешеек. Полторы тысячи рабочих днем и ночью рубили лес, заготовляли уголь и пр. Имелось в виду по бревенчатой мостовой, на особых санях, перетащить галеру по переволоку. Чтобы скрыть грандиозную работу от шведов, деревню Тверминне заняли караулом, жителей переписали и воспретили им выход из домов. Но скрыть работы не удалось и олеговский замысел пришлось оставить. Адмирал Ватранг узнал и принял меры. Вице-адмирал Лилье послан был с частью шведской корабельной эскадры на юго-восток, в обход нашего галерного флота, а шаутбенахт Эрншельд к северной оконечности переволока. Эскадра Лилье отплыла несколько, но была застигнута полным мертвым штилем. Шведские силы были разъединены и не имели возможность сблизиться. Петр Великий превосходно воспользовался этим обстоятельством и послал двадцать своих скампавей, под начальством лучших моряков, капитанов Змаевича и Бредаля, приказав им прорваться мимо шведов, т. е. пройти меледу эскадрами Ватранга и Лилье. Этот прорыв был превосходно выполнен. Шведы подняли тревогу, открыли стрельбу. Но наши суда, находясь вне их выстрелов, на веслах скользили по гладкой поверхности моря. Удача поощрила Царя повторить прорыв. И 15 скампавей отрядов капитанов Дежимантова и Бирса, а также бригадира Лефорта, последовали по тому же пути, в обход мыса. Шведы принялись буксировать свои корабли, чтобы сблизить эскадры и закрыть проход. Этим передвижением Ватранг обнажил фарватер близ берега, чем вновь воспользовался Царь, двинув при штиле вперед остальную часть своего галерного флота. Смелый маневр опять блистательно удался, гребцы не щадили своих сил, и морская позиция шведов при Гангуте была обойдена.

План сражения при Гангуте

Подвиг был отчаянный. Впоследствии в журнале Петра Великого, вообще про Гангут значилось: «и ежели-б придти близко, то трудная была-бы ретирада, а ежели появиться издали, то только-б был смех неприятелю». Skout-by-nacht (адмирал) Эрншельд, уходя от нашего галерного флота, попал в глухой Нитлакс-Фьорд, около самого Рилакса. Здесь 27 июля 1714 г. произошел жаркий бой. Адмиралу предложили сдаться. Он отказался. Взвился наш синий флаг, раздался пушечный выстрел — сигнал к бою — и началась знаменитая Гангутская баталия. У шведов была сильная позиция, многочисленная артиллерия и храбрый адмирал, но только 940 чел. Русских в сражении участвовало 3245 чел. «Много пришлось перенести петровской пехоте за истекшие два года войны. Боролась она с суровой финляндской природой, проходила день за днем многочисленные «пассы», была на краю голода, исполняла «работу превеликую на камнях гельсингфоргсского рейда», обходила шведов на плотах у Пелкине, мерзла ночью под открытым небом Эстерботнии. Теперь от неё потребовалась новая жертва на море при крайне трудных условиях. Против 80–90 шведских орудий наши пехотинцы могли противопоставить 22–24 пушки. Приходилось абордировать фрегат и галеры с небольших скампавей, взлезая снизу наверх, когда грозило сразу три смерти: от штыка, огня и воды. Произошло упорное фронтовое столкновение. Два раза русские были отбиты. Но сзади их подпирали новыми судами. В тесном Нитлакс-Фьорде образовалась сплошная масса судов, примыкавших друг к другу бортами. Русские лезли на абордаж. Шведы стреляли почти в упор. Каждый неверный шаг стоил воину жизни. Теснота была так велика, что несколько русских солдат были разорваны, не ядрами и картечью, а пушечным пороховым духом. Обе стороны проявили чудеса храбрости. Наша пехота дралась отчаянно, поощряемая присутствием Царя. Шведы не уступали. «Здесь, в узком проходе Рилакс-фьорда, пробивалась брешь в старой морской славе шведов, и потомки славных викингов не хотели уступить сынам ратей Олега»! Три часа продолжалась схватка. Сила шведов иссякла: они спустили флаги…

Бой кончился. Русские потеряли 127 чел. убитыми и 341 — ранеными; шведы недосчитали 452 чел. убитыми, т. е. 1/3 часть отряда, прочие взяты в плен с адмиралом Эрншельдом, которого захватили гренадеры Ингерманландского пех. полка. Около Рилакса одна бухточка называется у местных жителей «Заливом убитых», другая — «Заливом душ», а одна горка — «Горой мертвых». В Петербурге в память победы при Гангеудде воздвигнут храм св. Пантелеймона. 29 Июля Царь писал к адмиралтейств советнику А. В. Кикину: «объявляем вам каким образом всемогущею Господь Бог рукою прославить изволил, ибо, по многодарованным победам на земле, ныне и на море венчати благоволил… И тако сею, моею, николи у нас бывшею викториею вас поздравляем.

Гангутский памятник

В эту войну со шведами взяты были в плен генералы и даже фельдмаршалы, но «флагмана не единаго». Теперь получили флагмана, что особенно радовало Государя. Гангутская баталия — начало славы русского флота. Россия заняла теперь место в ряду морских держав. И всем этим она обязана прежде всего военному искусству Царя. Петр Великий, который в этой баталии проявил не только рыцарскую храбрость, но и рыцарские чувства. Царь дружески лобызал окровавленное чело храброго пленника Эрншельда и оказал ему всевозможное внимание.

В сентябре Царь отпраздновал свою морскую победу с особой торжественностью. Из крепости произвели 150 выстрелов. В триумфальном шествии по Неве приняли участие шведские суда, шведские пленные и трофеи. Победные ворота были украшены замысловатыми изображениями. Между прочим виднелся орел, сидевший на слоне, и под ним была надпись: «русский орел мух не ловит». Захваченный шведский фрегат назывался слоном («Элефант») и отсюда вытекало объяснение рисунка. Ромодановский пожаловал Петра в сенате вице-адмиралом. На пиршестве у кн. Меншикова, Царь сказал (об Эреншельде) окружавшим: «Вы видите перед собой храброго и верного слугу своему Государю, у которого он удостоился высшей награды; и он должен также, до тех пор пока будет у меня, пользоваться всевозможной и моей милостью, хотя он и много перебил храбрых русских»… Контр-адмирал Эреншельд ответил, что искал смерти (он получил семь ран), что русские сражались, как львы, что Царь из своих подданных сделал хороших солдат.

Победы над шведами вообще праздновались Петром шумно, особенно в Москве. Такими торжествами преследовались разные цели: Петр хотел поднять значение своих завоеваний и праздниками влиять на народ. Пример подали шведы своими торжествами по случаю Нарвской победы. После Гангутской победы в Ревеле издана была брошюра, имевшая целью возвысить в глазах Европы морской успех русских. Петр завел обычай распространения памфлетов.

Завоеванием Финляндии Россия много обязана своему шхерному флоту. Без него дело не спорилось. Шведы имели корабельный флот, у нас его не было. В этом крылось их громадное преимущество; но потом роли переменились: у них не оказалось шхерной флотилии, которую Петр создал во время самой борьбы.

У русского зарождавшегося Балтийского флота было много недостатков, но он показал себя способным отразить нападения на Котлин и отстоять устья Невы. Он существенно содействовал нашим сухопутным войскам, своевременно доставляя провиант, артиллерию и другие предметы. На него, наконец, посажена была целая армия. Все это способствовало взятию Выборгской крепости, осаде Нарвы, Гельсингфорса и Риги.

«Баталия близ Ангута при урочище Рилакс Фиел 25 июля 1714 г.»

Все предвещало, что при росте этого флота, шведы должны будут удалиться из Финского залива. При обширных пространствах Финляндии, при многочисленности её озер и при дурном состоянии дорог нельзя было ни доставлять провианта, ни эвакуировать больных. Флот исполнил эти обязанности и, кроме того, охранил нашу армию от фланговых нападений. Флот явился поэтому одним из важнейших условий успеха. одни сухопутные силы едва ли в состоянии были бы справиться с задачей покорения края. Галерный флот дал возможность нашей армии обезвредить сильные финляндские позиции, путем обхода их на плавучих средствах. Флот значительно увеличил самые переходы армии.

Один гребной флот, без прикрытия корабельного, не в состоянии был серьезно угрожать берегам Швеции. Но и корабельный флот создавался с изумительной быстротой. Петр достиг того, что на Петербургской верфи строили не только галеры, но и фрегаты и линейные корабли.

Шведский флот действовал вяло и неудачно в течение всей войны: в 1702 году он не подкрепил гарнизонов Невских крепостей, в 1704 г. он не сумел воспрепятствовать утверждению на Котлине, в 1710 г. не выручил Выборга, в 1712 г. только в июле подошел к Кроншлоту, когда провиант был уже доставлен в Финляндию.

В виду указанных успехов, Кампредон (в 1723 г.) имел основание поздравить Петра «с великим и прекрасным свойством, которое произвел маленький дедушка русского флота». Другой иностранец, видя, чьими исключительными заботами создавался флот, и узнав, что страсть Петра к морю тяжело ложилась на русскую казну, предрекал, что «после Петра этот флот пропадет яко цвет сельный».

Шведы гребного флота не имели. В этом кроется одна из причин их поражения. Русские овладели шхерами и тем разобщили шведскую армию от корабельного флота, который ограничился захватами отдельных призов.

Здесь опять ярко проявилась гениальность Петра. Он быстро оценил географическое положение Финляндии и её особенности. Шведы, давно владели Финляндией, но не обратили должного внимания на стратегическое значение приморских укреплений и финляндских шхер. «Петр, напротив, сразу оценил выгоду, представляемую шхерами тому из противников, который будет владеть многочисленным гребным флотом».

Моряков Петр почти не имел, почему часто сажал на лодки своих молодых гвардейских солдат и с ними шаг за шагом приобретал Финское побережье.

В 1722 г. Царь, в оглавлении морского устава, выразил глубокую, проверенную им на практике, мысль, что «всякий потентат, имеющий единую только армию — единую руку имеет, а имеющий и флот и армию — обе руки имеет». Борьба со Швецией прекрасно оправдала это положение. В шхерной и прибрежной войне не шведы были учителями Петра, а его гений дал им блистательные примеры защиты и завоевания шхер.

От Гангута русский флот перешел в Або, а затем к Аланду (28 августа). Петр покинул его 15 августа и вернулся в Петербург. Пополнив запас провизии, гр. Апраксин пошел шхерами в Ботнический залив, желая очистить Финляндию от шведского войска, которое держалось еще на севере, в числе 5000 чел., под начальством ген. Армфельта. В городе Вазе, куда флот пришел 9 сентября, решено было послать генерал-майора Головина с десятью скампавеями на шведский берег Вестерботнии через Кваркен. Он высадился (с 800 чел.) в 14 верстах от Умео; шведы разбежались по лесам, а местечко Умео сгорело. Кто его поджег — неизвестно.

В сентябре Армфельту от правительства из Стокгольма было доставлено отношение, в котором не прямо повелевалось, но, по-видимому, предлагалось, возможно скорее очистить Эстерботнию и морем перевести армию в Швецию.

Апраксин доходил с флотом до Нюкарлебю, где стоял шведский кавалерийский пост в 500 человек. Пост отступил. Генерал Брюс следовал в то же время из окрестностей Тавастгуса с кавалерией вдоль берега и к 16-му сент. дошел только до Вазы. Часть отряда Армфельта, состоявшая из финнов, разошлась по своим домам. Почти совершенно разбрелись полки Саволакский и Выборгский. — Часть своих солдат Армфельт отправил морем в Умео, а с кавалерией он остался в Торнео, где расквартировал ее в кирхшпиле Каликс. Асессор Фрисиус ехал впереди армии, заготовляя провиант, и с помощью населения приспособлял переправы через многочисленные реки. Армфельт строго следил за дисциплиной и, дабы предупредить побеги, приказал при проходе ущелий, офицерам находиться при войсках. Передвижение армии крайне затруднялось тем, что масса беглецов уводили с собой скот и скарб и, идя перед войсками, преграждали им путь.

Хуже всего было то, говорит Армфельт, что армия была «голая».

Казаки преследовали шведов от Нюкарлебю до Гамлекарлебю. Указание Царя, таким образом, было в точности исполнено. Оставляя в 1713 г. кн. Голицына в Финляндии, Петр приказал стараться отбросить неприятеля к Торнео и даже «выгнать с берегу чрез море».

Апраксин повернул назад и в Ништадте (30 окт.) расположил суда (89) на зимовку. При них было 461 чел. Плавание Апраксина и Головина было очень трудное. Галерный флот сильно пострадал осенью от бурь. Потонуло 16 галер и погибло около 300 чел. Сам Апраксин рассказывал голландскому резиденту Де-Би, что в течение четырех недель испытывал постоянные бури и страдал от недостатка в съестных припасах, так что у него самого случалось не было хлеба на столе. Апраксин утешался тем, что «эти бедствия ниспосланы были Богом», а не причинены неприятелем.

Действия нашего флота не остались без влияния на Швецию. Стокгольм укреплялся; двор готовился к выезду.

В Ноябре 1714 г. Карл XII прибыл из Турции в Стральзунд. Надежды шведов оживились. Шведские корсары, поощряемые королем, стали захватывать купеческие суда. Около Стокгольма было собрано до 16 тыс. войска.

Осенним походом 1714 г. закончилось завоевание Финляндии, которая затем, вплоть до заключения мира, оставалась под русской властью. Потеря Финляндии затруднила в последующие года защиту самой Швеции, но одновременно завоевание этого края досталось Петру после больших затрат и усилий.

В конце 1714 года отряд полковника Манштейна дошел до Улеоборга. Он, как человек умеренный, желал прекращения самовольства и притеснений. Тем не менее, казаки распространяли ужас на севере, доходя до Торнео. Захватили пастора в Ильмола Бартольда Ваэля (Whael) и студента Гавриила Пельдана и пленными их доставили в Або.

В 1715 г. Петр заключил конвенцию с Данией. Предполагалось общими силами произвести высадку на южный берег Швеции — Сканию (Сконэ). План этот не был, однако, осуществлен.

В течение 1715 г. в Финляндии решительных действий не было. Вдоль берега от Гельсингфорса до Христианштадта посылались разъезды, кроме того ходили вооруженные «островские лодки».

С Аланда на галерах Голицын посылал на шведский берег генерал-майора Балка; его экспедиция была безрезультатна. Искали «языков», но безуспешно.

Пытались взять Каяну, — замок основанный в 1607 г., — но неудачно. Однако этот малый учес среди разъяренных волн продержался не долго. В «сказке о службе» (поданной в 1743 г.) А. И. Румянцев писал: «в 1715 году по имянному Е. И. Величества указу послан был в Финляндию для взятия города Каянбурха, где было в команде моей четыре полка драгун и два баталиона пехоты, который город тогда мною и взят»…

Резидент брауншвейгский Вебер слыхал, что во время войны шведский комендант Каянебурга состоял в самых дружественных отношениях с пограничными русскими. От самого Царя Вебер узнал, что такие же хорошие отношения существовали в г. Коле между шведами, русскими, датчанами и «лапонцами».

Остается представить перечень главных последующих событий. В течение лета 1716 г. русские суда напрасно простояли у Аланда, ожидая датчан, которые своим корабельным флотом должны были прикрыть нашу высадку в Швеции. В Августе 1716 г. бригадир фон Менгден на 18 судах разорил местечко Оренгрунд и находившиеся около него железные заводы. Отряд майора Кисленского на 7 лодках ходил к острову Гренсунд (или Виёркэ). Шведы не оставались в долгу и своими каперами беспокоили наши берега. По словам Апраксина: «как дьяволы у Гангеудда и Юнгфер-зунда вертелись» и увели несколько маркитантских судов. В Октябре 1716 г. наш флот вернулся в Або на зимовку.

Что же предстояло делать далее? Датчане опоздали со своей помощью, и потому не оставалось иного способа, «только что Аланда неприятеля утеснить», как говорил Царь в своем указе сенату 7 окт. 1716 г., предписывая ему «приготовление чинить». Это приказание было повторено 25 дек. 1716 г. и для будущей кампании в финляндский корпус надлежало выслать рекрут.

Замок Каяна.

1717 год ушел на бесплодные дипломатические переговоры. Мысль о том, чтобы «от Аланда неприятеля утеснить» не покидала Царя, и потому он повелел «всякое приготовление чинить, только не усните, так как в нынешней (1716 г.) кампании». Приготовиться было нелегко: негодные галеры нужно было заменить новыми. Кавалерия, вследствие большой убыли в лошадях, уменьшилась на столько, что из 8 драгунских полков молено было составить только пять.

Шведы были еще более расстроены и не дерзали напасть.

В 1717 г. генерал-майор Чекин получил указ отправить полковника с 600 конных драгун и всех казаков, находившихся в Або, «к Торну (Торнео), первое, для конфузии неприятелю, другое — для содержания людей, вспомогая провианту, и лошадей. Понеже Государь, Вестер-Ботнио все с обеих сторон опустошено, а больше от неприятеля». Посланный полковник, через Торнео, вступил в шведскую землю и дошел до местечка Луны (Лулео), разогнав неприятельские заставы.

Обладание Финляндией дало Петру прекрасное исходное положение для действий против Швеции…

VII. Побежденные и победители

Пеструю картину представляла Швеция в годы царствования Карла XII. В городах жили тысячи пленных разных народностей, страна была переполнена беглецами из Финляндии и Прибалтийских провинций. Немецкие и польские офицеры служили под шведскими знаменами. Гетман Орлик спасался там от царского гнева. Гольштинский министр распоряжался её финансами. Туда же съехались английские, французские и итальянские кредиторы короля.

Во главе государства стоял крайне самовольный правитель, который, вступая на престол, не произнес установленной королевской присяги, в продолжение своего царствования ни разу не созвал риксдага и без сословных представителей изменил податную систему. Нуждаясь для своих беспрерывных войн в людях и деньгах, он собирал их насильственно, при содействии вице-фохтов и контрибуционных рентмейстеров. Покинув государство, он повелел докладывать все дела преимущественно двум коллегиям, не оставив им надлежащих инструкций. Карл XII пытался иногда управлять королевством из своей походной палатки, но его вмешательство вносило только хаос в администрацию.

Войны Карла совершенно расстроили государство: деревни опустели от наборов, морская торговля прекратилась, порты стояли пустые, таможни не давали дохода. В-мастерских прекратились работы, за неимением средств для их освещения. Чиновники сидели без дела, не имея перьев и бумаги. В богатом городе Гефле в 1719 г. осталось одно небольшое торговое судно. Дворяне уже в 1704 г. стали продавать свои имения за стоимость накопившихся на них недоимков. Старые пасторы, лишившись доходов, вследствие разорения крестьян и поставки солдат, должны были сами возить дрова, чистить конюшни, пахать землю. Служащие уже в 1700 г. получили только половину своего жалованья, а в 1704 г. лишь четверть. Поступления из Балтийских провинций и Финляндии, занятых русскими оккупационными войсками, прекратились. Долг колоссально возрос. Займы не производились за полным отсутствием кредита. Не помогла и «скорбная монета» или талер Герца. Только в 1706–1707 гг., после завоевания Саксонии и Польши, громадная контрибуция дала королю возможность успокоить голодавших чиновников.

Взамен пышных прокламаций о победах при Нарве и Двине, о Фраунштадте и Клисове, взамен неприятельских знамен и пушек, торжественно принятых ликующим народом, вскоре появились приказания о новых рекрутских сборах и налогах. Чтобы иметь монету, выпущены были медные денежные знаки. Все средства пополнения походной казны и рядов войска были испробованы. Карл прибегал к помощи банка, иностранных займов, к чрезвычайным налогам, к залогу государственной собственности, к дополнительной доставке рекрут всеми сословиями, к выдаче государственных долговых расписок разного рода и к выпуску бесценных денежных знаков, к обязательной поставке съестных припасов и к принудительным займам. Решили взимать налог с печей, со всех крестьянских повозок, с париков.

Главным двигателем финансового дела явился известный Герц. Первая грамота о новой монете относится к 14–25 марта 1715 года. Король заявил, что недостаток в звонкой монете принудил его прибегнуть к выпуску медной монеты или медных денежных знаков. Внутренняя их ценность не сходилась с номинальной, и потому вскоре пришлось прибегнуть к ряду понудительных мер, дабы побудить население брать эти денежные знаки. Чтобы иметь металл для этой монеты, король предписал Камер-Коллегии скупать всю медь, находившуюся в частных руках. Остались только колокола в церквах, единственные металлические изделия, до которых, неутомимый в отыскании новых источников для пополнения казны, Герц не дотронулся, опасаясь гнева набожного короля. В разных грамотах появлялись повеления Карла XII, беспощадно наказывать всех, кто не принимал денежных знаков или возвышал цены своих товаров.

Следующим шагом шведского правительства явилось принуждение всех насильственно продавать свой товар. Когда и это не помогало, правительство прибегло к искусственному устройству торговли. Владельцы всех товаров должны были продавать их в казну по таксе и за денежные знаки. Для всех товаров были учреждены казенные магазины. Каждый крестьянин поставлял для них определенное количество ржи, сена и пр. Потом (в 1717 г.) всех обязали составлять опись находившихся у них хлеба, соли и т. д. В Стокгольме 18 лицам, коих сопровождали солдаты, поручено было посещать все амбары и кладовые. Незадолго до своей кончины Карл XII запретил земледельцам покупать более зерна, чем было необходимо для посева. Короче, правительство Карла XII регламентировало каждый шаг своих подданных.

Налоги росли с ужасной быстротой.

Назначенный министром финансов и встав во главе нового финансового управления, Герц обращался с Швецией», как с осажденным городом. Все крупные и крутые меры оправдывались тем, что «Швеция со всех сторон окружена врагами и уподобляется осажденной крепости, где частные интересы должны быть приносимы в жертву общему благу».

Результаты получились, конечно, самые печальные. Внешняя торговля почти прекратилась. Труд и бережливость не приносили более никакой пользы. Во многих частях Швеции люди питались древесной корой, так как только третья часть пахотной земли обрабатывалась. Горное искусство и промышленность пришли в упадок. Французский посланник писал 16 июня 1717 года: «Герц сказал, что если враги теперь сделают нападение на Швецию, то они завоюют только пустыню»..

Нелегко доставались деньги. Еще затруднительнее заполнялись ряды войска. Случаи сопротивления при сборе рекрут и налогов, первоначально редкие, стали учащаться; в некоторых областях вспыхнули мятежи, причем народ силой отбирал провиант, собранный для войска, и изгонял сборщиков податей.

Король получал и солдат, и деньги, но страна опустела. В 1717 г. в одной Швеции умерло 60.000 детей. Число городских обывателей уменьшилось в 1719 г. на две трети против 1701 г. Из 1.200 гвардейских солдат было 500 больных. На улицах Стокгольма нередко находили трупы людей, умерших голодной смертью.

К принудительной поставке сена, соломы, хлеба и мяса, лошадей и повозок, к принудительным займам и рекрутским наборам присоединился принудительный постой войска, которое расквартировывалось во время зимы по городам и селам, с возложением на граждан обязанности содержать солдат без вознаграждения от казны.

Уже в 1712 г. положение страны было таковое, что французский посланник донес своему правительству: «бедствия превзошли все границы, и я не понимаю, каким образом Швеция перенесет это время».

В декабре месяце 1718 г. пронеслась весть о смерти Карла XII. Это известие было встречено в Швеции с нескрываемым чувством облегчения. Для всех было ясно, что в лице Карла Швеция хоронит последнего короля-завоевателя, и что впредь иной гений будет руководить судьбами государства.

Русские довольно легко проследовали по южной Финляндии и поднялись до Эстерботнии. После падения Выборга, в крае не имелось крепостей, которые могли бы оказать им серьезное сопротивление. По мере того, как русские наступали, местное население удалялось. Чиновники, духовенство вместе с епископом, и все более или менее состоятельные люди переехали в Швецию или на Аланд, бедное население разбежалось по лесам, или скрывалось в Эстерботнию.

Самым большим несчастьем для Финляндии явилась слабость местной власти. Правительство отдало распоряжение, чтобы ценное имущество, в роде колоколов, люстр и т. п., из прибрежных округов перевозилось в Швецию, а во внутренней Финляндии — зарывалось в землю. Абоский гофгерихт приготовился к переселению в Эстерботнию. Государственная касса была пуста, почему в Финляндии отобрали даже малейшие церковные сбережения.

Епископ Иоганн Гецелиус (младший) отправился в Стокгольм на заседание риксдагской комиссии, а затем остался в Швеции, почему те, которых надлежало рукоположить в пасторы, должны были ездить туда. Епископ Выборгской епархии Давид Лунд также самовольно отлучился с своего поста. Только временные консистории, учрежденные в Борго и С.-Михеле для надобностей восточной части края, оставались в Финляндии во время войны.

Беспорядок царил во всем и деморализация охватила всех. Чиновники получали половину (и менее) своего жалованья, что побуждало их злоупотреблять своей властью и притеснять народ разного рода незаконными поборами. Король и высшие власти находились далеко, почему сдерживать подчиненных некому было. Офицеры и финские солдаты также безнаказанно своевольничали. Со всех сторон раздавались жалобы на фохтов и других сборщиков податей, требовавших незаконных взносов, или употреблявших казенные средства на собственные надобности, но жалобы оставались не рассмотренными.

Гражданские чины, особенно пасторы, герадсгевдинги, фохты и ленсмана играли в то время значительно большую роль, в качестве представителей государства и народных руководителей, чем теперь. Если жители средней и северной части Кексгольмской губернии, не будучи еще завоеванными (в 1710 г.) русскими, признали верховенство Царя, то благодаря влиянию пасторов в Лиелисе, Либелице и Раутаярви. Подобную же роль, хотя и не в такой мере, сыграли, кажется, многие из их сослуживцев и в других местах Финляндии в 1713 г.

Население было недовольно не только фохтами и сборщиками податей, но и арендаторами казенных дворов, и это выражали явными восстаниями. Так, в 1710 г. крестьяне поднялись в кирхшпилях Пиелис и Нурмис против арендатора, майора Симона Аффлек (Affleck), а в 1713 г. крестьяне докончили начатые русскими грабежи в южной части Абоской губернии, причем до основания было ограблено имение Тюкё (Туkö).

Первоначально ужасы войны были занесены на север Финляндии торговыми интересами. Эстерботния долго оставалась в стороне от непосредственного влияния войны, в виду того, что из Саволакса и Карелии не было проложено к ней летних дорог; особенно мирно текла жизнь в городе Каяне. Старинный торговый путь, который из России вел вдоль водных систем в кирхшпилях Соткамо и Пальдамо к Каяне, и дальше отсюда к Улеоборгу, был открыт для сношений и еще в 1711 г. русские и финские купцы могли встречаться на ярмарках в Каяне.

Торговля этих местностей не только не пострадала, вследствие военных действий последнего десятилетия, но скорее возросла. Окрестности Улеоборга обыкновенно получали соль, сало, сукна и пр. через Белое море. В виду войны, морская торговля в прибрежных частях Финляндии, конечно, уменьшилась, и это обстоятельство содействовало оживлению торгового обмена с севером через Эстерботнию. — В 1703 г. пограничные жители, с согласия своих правительств, заключили между собой пограничный договор, под покровом которого в окрестностях Каяны мирно продолжались торговые сношения.

Случилось так, что зимой 1711 г. четверо крестьян доставили в Каяну с русской стороны партию (в 5 тыс, аршин) сермяжного сукна (vadmal), которая была в установленном порядке досмотрена в таможне. Но так как сукно не приобрело сразу покупателей, то оно сохранялось до более удобного случая. В это время товар конфисковали, под предлогом, что он был провезен якобы контрабандным способом. Этот поступок, совершенно не согласовавшийся с установившимся обычаем, не был одобрен обществом и побудил пострадавших крестьян прибегнуть к мести. Крестьяне сговорились с соседями. Из Кексгольма они получили оружие. Кроме того, из этого города к ним присоединилось несколько офицеров и солдат. В марте 1712 г. вся эта дружина из русских крестьян и солдат, руководимая полковником, двинулась в Каяну. К ним присоединились еще местные крестьяне из Пифлиса, восставшие против своего арендатора Симона Аффлек. Таким образом, началась «сермяжная война» (vadmalskriget). Одна часть отряда (в 200 чел.), дойдя до границы остановилась; но другая — в 140 чел. — вошла в приход Пальдамо и город Каяну. Тут они рассыпались, запаслись богатой добычей и пленными, и произвели грабежи, пожары и убийства, не пощадив ни стариков, ни женщин, ни детей. — Дом Симона Аффлека был разграблен, а семья его уведена в плен в Россию. — Замка в Каяне они не тронули, несмотря на то, что в нем находился только старый комендант и четыре сторожа. — В 1713 г. пограничный договор (1703 г.) был возобновлен и жители Пиелиса принуждены были подчиниться власти майора Аффлека.

Вследствие поступления крестьян в ряды войска, число рабочих рук значительно уменьшилось. Поля оставались необработанными. Земли забрасывались с первых лет войны.

«И прежде чем война перешла в Финляндию, население её было уже разорено. Гр. Нирод (в 1710–1711 гг.) «действовал, как в неприятельской земле; фохты были сделаны ответственными за налоги, почему они для сбора их пользовались солдатами; более зажиточные должны были платить за бедных; вообще же брали, у кого только могли взять».

Финляндия страдала тогда недостатком населения. Кроме усиленных наборов, население сокращалось и голодом, и холодом. Неурожаи составляли почти обычное явление в течение целого ряда лет, но особенно тяжело они отозвались в 1708–1710 гг. За это время в северной и средней полосе Финляндии крестьяне и помещики доведены были недородом до критического положения. В 1708 г. нужда была так велика, что в Саволаксе крестьяне охотно поступали в драгуны, чтобы иметь кусок хлеба. В 1709 г. за рожь платили по 20 и 30 талеров. В 1711 г. урожай был хорош, и он в значительной мере облегчил общую участь; но зато южная прибрежная часть края пострадала от свирепствовавшей чумы, занесенной из Эстляндии. Чума похитила тысячи людей из населения, которое и до неё было весьма редким. Указывали, что в одном Або из семи тысяч — ее жертвами пало две тысячи человек. В то же время четвертую часть города уничтожил пожар. Приход Янаккала был почти весь опустошен ужасной болезнью. К счастью, тяжелое время чумы, сохранившееся в народной памяти под именем «большой смерти», продолжалось лишь несколько месяцев.

Бедность и нищета были повсеместными. Даже церкви часть своих доходов отдавали на военные надобности. Торговля и промышленность сократилась до минимума, понизив в свою очередь общее благосостояние. Обыватели некоторых городов жили нищенством или искали работы у крестьян.

По рассказам русского офицера, сообщенным брауншвейгскому резиденту Веберу, положение Финляндии было крайне бедственное: крестьяне некоторых уездов не имели вовсе хлеба и питались древесной корой. В этой стране нет даже селений, а лишь отдельные, там и сям разбросанные избы, и на пространстве 4 и 5 миль приходится по одному только священнику».

В поголовном почти бегстве финны руководились отчасти повелением короля, удаляться из областей, которые попадут в руки русских, отчасти слухами и прежними представлениями о дикости победителей и их жестоком обхождении с покоренными. — Прежняя многовековая борьба между Русью и Швецией тяжело отозвалась на Финляндии, так как на её почве сталкивались враждовавшие племена, поливая ее кровью, покрывая трупами, пеплом и развалинами. Кто-бы ни побеждал в этих столкновениях, поля финнов оказывались потоптанными, избы разрушенными. Отсюда мрачное представление финна о русском человеке. В нем финн привык видеть виновника своих бед и неудач, а в шведах — союзников и заступников. Предания финнов обыкновенно представляли русских сильными и богатыми завоевателями, но в то же время жадными и жестокими, истреблявшими детей бедной Суоми, грабившими население, топившими корабли.

Путь войны нигде, конечно, не посыпался розами. В те времена излишней сентиментальности ни шведы, ни русские не проявляли. У нас, как и у них, сохранилось тогда еще правило — разорять театр военных действий. Это правило особенно применялось в период двадцатилетней «свейской войны». Разоряли одинаково, как Карл XII, так и Петр I. «Вся Польша разорена шведом в конец», — писал Царю кн. Долгорукий, в конце июля 1702 г. Тактика Любекера и К. Армфельта сводилась также к тому, чтобы противопоставить русским бедность страны, как тормоз в их наступательном движении.

Ни своей, ни чужой земли Карл не жалел. Его войско жило преимущественно поборами с занятой области. Отсюда грабежи и мародерство. Поборы принимали у него ужасающие размеры. Инструкции Карла часто были бесчеловечны. Однажды король писал Стенбоку: «Всех поляков, которые вам попадутся, вы должны принудить волей или неволей принять нашу сторону или же так разорить их, чтобы они еще долго помнили посещение козла (каламбур с именем генерала). Вы должны напрягать крайние усилия, чтобы, как можно больше, выжать, вытащить и сгрести». В письмах к Реншельду Карл говорил: «Если вместо денег, вы будете брать какие либо вещи, то вы должны оценивать их ниже стоимости для того, чтобы возвысить контрибуцию.

Все, кто медлит доставкой или вообще в чем-нибудь провинится, должны быть наказаны жестоко и без пощады, а дома их сожжены. Если станут отговариваться, что поляки у них уже все отняли, то их следует принудить еще раз платить и вдвое против других. Местечки, где вы встретите сопротивление, должны быть сожжены, будут ли жители виноваты или нет». Этот приказ не единственный. Привели, например, пленных. «Мертвая собака не кусается», сказал король — и пленных изрубили. Сострадания он не знал.

«Разорение и истощение края вызывалось у Карла не только необходимостью продовольствовать армию, но и желанием вселить в обывателях возможно более страха перед шведами. В Митаве шведы выбросили из гробов и ограбили тела Курляндских герцогов».

Это привело к необычайной черствости, жестокости и к ненужному пребыванию войска в известной местности. В Гельсберге шведы в 1704 г. занимали хорошие квартиры. Король остается в городе только по той причине, что желает «использовать их вволю». Реншельду предписывает он организовать запасы «какими бы средствами таковые ни добывались и сколько-бы край от того ни пострадал». Король посылает конницу для наказания непокорных обывателей и для взимания контрибуции огнем и мечем, причем высказывается, что «пусть лучше пострадает невиновный, нежели виновный уйдет от кары».

В августе 1703 г. Карл писал Реншельду: «Те обыватели края, которые попадут в ваши руки и в отношении коих существуют малейшие подозрения в неверности, должны, хотя бы уличены были лишь наполовину, быть немедленно вешаемы, дабы напал на них страх и знали бы, что если мы за них примемся, то не будут пощажены и младенцы в колыбели».

С годами Карл из веселого и добродушного юноши делался все более замкнутым, суровым, даже жестоким воином. Разбив русских под Нарвой, он с презрением говорит: «Если бы на реке был лед, не знаю, удалось ли бы нам убить хоть одного русского».

Кровавым пятном лежит на имени Карла также жестокая казнь Паткуля. Карл отправил к Петру Мейерфельта с просьбой отпустить Пипера. Петр отказал. «Хорошо, — сказал Карл, — что и Мейерфельта не задержали, как я часто делал с посланными ко мне». В выводе прав Кирхгоф, сказав, что злейшими врагами Карла были его упрямый и жестокосердный характер. Таков был шведский коронованный соперник Петра Великого.

О поведении Петра и его сподвижников на поле брани говорят следующие факты: «Если Бог Всемилостивый допустит в неприятельские жилища, людей брать ли и жилища разорять ли?» — спрашивал гр. Ф. М. Апраксин у Царя, готовясь к финляндскому походу. Резолюция Петра гласила: «Туда идучи не разорять, а назад и разорять, и брать». В другом указе Царя говорилось: «неприятеля сыскать и утеснить и перед неприятелем миль 10 и больше сколько можно к предбудущей компании пусто оставить, чтобы неприятель не мог иметь себе пространных квартир».

Таковы общие правила. Следуя им, русские разоряли территориальную полосу и истощали местные средства. В 1702 г. Шереметев ради стратегических целей сильно разорил Лифляндию. Особенно строго они исполняли указанные требования в первые годы войны после нарвского поражения. Но в то время, когда Петр направлял свои войска к Або, он руководился уже иными воззрениями. Он велел идти вперед «не для раз-зорения, а чтобы овладеть» краем. В августе 1712 г. гр. Ф. М. Апраксин получил от Царя письмо, в котором читаем: «Чаю, я говорил с вами, чтобы вам назад идучи разорять «Финляндию», но…. того ради извольте все меры приложить — дабы войску нашему зимовать в Финляндии и для того не разорять, но хорошо мужиков содержать». По отношению к жителям Курляндии, Петр I предписывает: «заказать под смертию всем, а паче начальным, чтоб отнюдь никакова разоренья и озлобленья курляндчикам не делали, и не озлобляли, и ничего б не брали, разве по нужде крайнему, провианту». По взятии Дерпта предписано было: «у чухон досматривать, чтобы кто из наших какие обиды им не чинил». Иначе говоря, тактика менялась в тех случаях, когда Петру нужна была покорность жителей, повиновение их русскому начальству. Для, достижения последней цели, разосланы были универсалы. Население предупреждалось, что только в случае сопротивления с его стороны, будут прибегать к строгим мерам, отбирать имущество и брать в плен. Разорять запрещалось, жечь строения нельзя было, разве только в случае отступления русских перед неприятелем. Вот чего требовал в это время «воинский резон». Это уже не бессмысленное варварство, а система действия. Гр. Ф. М. Апраксин, разрешая брать контрибуции прибавлял: «которые по универсалам заплатили, кроме обычной нужды, отнюдь не брать, чтобы показать тем другим образ». Еще несколько позднее (в 1719 г.) Царь издал следующий указ: «Когда будут пойманы из знатных, хотя из неслуживых, таковых приводить к господам командирам. А господам командирам принимать ласково и отдавать шведам манифесты и приказывать, чтоб объявляли народу, что Его Величество изволит воевать не для кровопролития крови, но для разорения земли, дабы тем склонить шведские чины к миру, которые не хотят миру для своих корыстей, а не для интересу короны шведской».

«Самое бедственное время, выстраданное Эстляндией, было в начале Великой Северной войны, ибо тогда Царь, не рассчитывая еще непременно удержать эти земли за собой, чтобы нагнать страх на шведов, выслал сюда калмыков и татар, которые страшно неистовствовали». Когда же край остался во владениях Царя, ему дарованы были разные льготы. Известен факт, — отмеченный в записках резидента Вебера, — что при взятии Нарвы Царь сам унимал грабителей и затем, бросив окровавленную шпагу на стол, сказал: «Это не шведская, а русская кровь, которую я пролил, чтобы спасти вашу жизнь и жизнь сограждан ваших!».

Следовательно, повторяем, разорение края являлось не прирожденной дикостью, а принятой в то время системой войны. Опустошали край только тогда, когда это было полезно для общего хода кампании. Поэтому, во время прибрежных действий русская армия щадила жителей и их имущество, несмотря на всю враждебность финнов. Наиболее пострадала от «системы войны» северная Финляндия. Там военные действия не были окончены и население не желало подчиниться русской власти. Самые мрачные картины этой войны относятся к истории эстерботнийцев. Под пером шведского историка они представляются в следующем виде: «Неприятель (русский) до основания уничтожает все: уносит, замучивает, умерщвляет и жжет, так что многие местности пустуют, а те крестьяне, которые успели скрыться, — питаются соломой и корой; говорят, что казаки некоторых отпустили, хотя имели приказание убивать всех, но по совести они этого не могли сделать».

Это относится к октябрю 1716 г. и заявлено Армфельтом.

В отчете о состоянии Финляндии после 1716 г. говорится: «Эстерботния совершенно разграблена, погублена и опустошена до основания, так что у большой дороги нельзя встретить ни единого человека».

На лошадях и пешком на лыжах русские пробрались до кирхшпиля Каликса, где они, как и в кирхшпиле Торнео, «весьма тиранически обращались с народом, замучивая и умерщвляя его», пишет ландсгевдинг. Русские всего девять раз делали нападения на границу у Торнео, но только в два последних раза, в 1716 и 1717 годах, они нанесли наибольший вред. В 1716 г. они в Торнеоском кирхшпиле сожгли до 150 дворов. Во время нападения в январе 1717 г. они остановились (Neder-och Öfver-Torneå sok.) на три недели, и на это время народ должен был скрываться в лесу, причем 400 чел., в числе их много беглецов из Финляндии, частью были убиты, замучены, высечены, изжарены», — а частью замерзли; более 1000 коров уведены были у крестьян.

Не только Каликский и Торнеоский кирхшпили пострадали; небольшой отряд казаков распространил свой грабеж до самого Шелефтео, причем ограбили также Питео и Люлео Нюстад (Luleå Nystad), но не жгли там. Казаков, наведших такой ужас на Вестерботнию, оказалось всего 40 или 50 человек.

Таковы наиболее ужасающие события, отмеченные шведами. Насколько они правдивы — не знаем. Во всяком случае, на одном голом факте в данном случае остановиться нельзя, а необходимо все эти ужасы поставить в те условия, при которых они в действительности происходили.

В Эстерботнию наши попали, преследуя отступавших финнов, после боя у деревни Наппо (р. Стор-Кюро). Заняв Вазу и выдвинув конницу бригадира Чекина, русские остановились.

Но предоставим лучше слово шведскому офицеру, описавшему войну 1713–1714 гг. в Финляндии. «Когда Голицын в 1714 г. предпринял зимний поход в Эстерботнию, ему, между прочим, поручено было совершенно опустошить эту местность на расстоянии 10 миль в ширину. Эта мера имела в виду затруднить случайное наступление армии Армфельта в следующее лето и, таким образом исключительно было продиктовано стратегическими целями. Поэтому Голицын после битвы при Стуркюро (Storkyro), согласно своим инструкциям, начал опустошать местность меледу Вазой и Гамлекарлебю, но это, однако, не было приведено в исполнение отчасти потому, что мало осталось для сего времени, а также вследствие покорности, с которой народ встречал русских. По-видимому исключительно для того, чтоб наказать население за активное участие в защите, Голицын кроме того, в кирхшпиле Стуркюро (Storkyro) и Вазе велел истреблять часть его; однако лишь в исключительных случаях какой-нибудь двор к югу от Вазы был сожжен или ограблен. Голицын предполагал опустошить местность около Нюкарлебю, Якобстада и Гамлекарлебю. Но первый город спасся тем, что жители подчинились завоевателю и заплатили контрибуцию в 2.000 т. сер. сф., 200 канн водки и 20 лиспундов табаку. Город Якобстад русские ограбили 4 марта (н. ст). Самый город и близ него находившиеся дворы были сожжены, а часть населения, которое не бежало, — истреблено. Жители этого города желали также, как и в Нюкарлебю спастись от разорения, но письмо, которое с этой целью было отправлено к Голицыну, перехвачено было Армфельтом и, таким образом, никогда не дошло по назначению. У Якобстада русской кавалерии приказано было немедленно очистить Эстерботнию, благодаря чему на этот раз ограничились лишь опустошением упомянутого города».

Профессор А. 3. Мышлаевский, останавливаясь на вопросе об умышленном истощении местных средств русскими отрядами, обращает внимание на то, что подобное разорение производилось исключительно в тех случаях, когда оно было полезно для общего хода кампании. Финны, отступая, также разоряли край, желая тем затруднить движение русских. Петр делает то же, имея в виду обрушить всю тяжесть бедствий на своих врагов.

Из реляции генерала Голицына узнаем, что у русских было желание «в землю неприятельскую не гораздо в даль заходить»; но обстоятельства побудили их проследовать по Финляндии до северных обитаемых её пределов. Русским было неудобно и почти невозможно держать эти отдаленные страны в правильной осаде, и потому в силу необходимости разоряли местность и возвращались на юг. Казаки, кои охраняли эти северные части, летом жили в Кюре (в южной Эстерботнии) и осенью переселялись в Гамлекарлебю, откуда зимой делали свои наезды на север.

Существовала еще одна причина, от которой страдало население Финляндии, и которая, в то же время, вызывала ожесточение русских.

После того, как Карл XII в начале войны выразил генералу А. Крониорту свое желание, чтобы имущество неприятеля истреблялось возможно больше огнем и грабежом, в разных местах организовались партизанские отряды «кивикесов». Название это произошло от имени Ингерманландского крестьянина — Кивикес. Финские отряды, действовавшие и в других местах во время Великой Северной войны, известны были под тем же названием.

Партизаны, высылаемые шведским правительством, тайно бродили по краю, проявляли много насилия и в то же время требовали повиновения той власти, которая долее вовсе не защищала Финляндию. Эти головорезы вели себя крайне дерзко. Особенно отличились Лонгстрем и Керкисудд — на севере и Лёвинг — в Абоской и Нюландской губерниях. Они производили ужасные насилия над населением. Вызывая тревоги среди русских сил, они причиняли убытки и своим согражданам.

Но так как со шведской стороны более не делалось попыток отвоевать Финляндию, то их деятельность являлась бесполезной и лишь вызывала усиленные притеснения финскому населению. С другой стороны, русские, где только замечали движение кивикесов и сочувствие к ним населения, выжигали деревни и дворы и даже поджигали леса, чтобы партизанам негде было укрыться.

В это время многие местные жители бежали в Лапландию и Финмарк, где с тех пор начались финские поселения.

Кивикесы держались ближе к шведскому рубежу и заняли в одно время округ вблизи Вазы, а в Тавастгусском лагманстве — некоторые кирхшпили. Пребывание их в названных местах, вело к тому, что контрибуция собиралась там с «великим опасением»; кроме того боялись «траты и вреда». Гр. Апраксин не раз утруждался донесениями наших властей о деятельности «кивикесов». Придумывались разные меры борьбы с ними и с тем местным населением, которое не выдавало их. Однажды родилась мысль обложить последних двойной податью и тем скорее истощить местность, но гр. Апраксин указал, чтобы те приходы (кирхшпили), которые нужны русским, содержались на общем основании, «а которые не нужны и вредны, те тайно или явно привести в разорение».

Вследствие набегов кивикесов, положение сделалось столь ненадежным, что лагман Эссен вынужден был выехать из Бьернеборга в Або, не имея там надлежащей охраны.

В 1720 г. русский генерал-губернатор Финляндии Дуглас доносил гр. Ф. М. Апраксину о множестве «кивиков и разбойников», которые разоряли страну и грабили жителей. Нужно было избавить население, дабы его, «не били смертным убийством», и потому он спрашивал, какое число людей можно было определить для охраны, вероятно, в помощь губернским солдатам. Послан был указ к лагманам, чтобы с каждого манталя «добрый, здоровый и молодой детина», в возрасте от 18 до 25 лет, был прислан в Або, для осмотра и отправления в те местности, где являлась надобность в силе для отражения нападавших. На следующий год поступила новая жалоба Дугласа на «кивиков», которые «зачали здесь в земле дурить», отобрали «без остатку» у одного фогта собранные контрибуционные деньги и даже захватили несколько русских офицеров. Дерзость партизан возросла вследствие того, что сделалось известным о заключении мира, почему местные власти перестали повиноваться русским начальникам.

Итак, значительная доля вины за разорение края падает на самих финляндцев: своими действиями они вызывали репрессалии со стороны русских.

Помимо разорения, производившегося русскими войсками, шведские и финляндские историки указывают на бесчинства, насилия, убийства, поджоги, грабежи и вообще на «дикую разнузданность русских офицеров и солдат». В этом отношении, на сколько молено проследить, главным источником служили сведения, сообщенные профессором Абоского университета Лаврентием Таммелином. Однако, лица, пользовавшиеся этим источником, не решились исчерпать его до дна, так как очевидно, что Таммелин в большинстве случаев с излишней доверчивостью отнесся ко всякого рода рассказам и слухам, ходившим в его время в Финляндии и Швеции. Он пишет, напр., что в 1710 г. калмыки «высосали кровь» у одного пастора, что русские другого — «прибили живого к дверям церкви», третьего — сожгли и сжарили, четвертого — бросили голого в снег и т. п., а в Эстерботнии казаки якобы загнали некоторых обывателей в затопленные печи.

Тех, которых не могли принудить перейти в греко-российскую веру, околдовали «каким-то особым питьем». Ограбленным, замученным, засеченным, избитым, оплеванным пасторам, по Таммелину, и счета нет. — Конечно, нельзя отвергать, что в период русского владычества в Финляндии (с 1714 по 1721 г.) уголовная хроника обилует указаниями на убийства, грабежи, насилия, поджоги и т. п., но при всем том необходимо поставить их на счет отдельным личностям из среды офицеров и солдат, и нельзя относить огулом к русскому правительству или русской власти. — В войсках находились калмыки и казаки, и надо полагать, что они своим необузданным поведением увеличили преступность в армии. Но следует отличать противозаконные поступки отдельных чинов армии вне боевого времени, от общих действий, исполняемых воинскими частями в полном их составе, по требованиям регламентов, воинских уставов и особых указов. Кроме того, необходимо точно установить, как относилось к этим преступлениям русское начальство. «Мнемозин» указывает, что после взятия Каянеборга, многие жители и духовенство отведены были в Або и посажены в шлосс, где их кормили тухлой мукой, развившей болезни. Но этот же источник оговаривает, что кн. М. Голицын не был к сему причастен. Мало того, когда Царь узнал из прошений узников о положении дела, то смягчил их участь.

Те преступления и проступки, которые совершены чинами армии, не должны служить основанием к превратному представлению о ней, как о целом учреждении. Солдаты петровского времени не были своевольными, необузданными, дикими полчищами восточных завоевателей, а членами разумно дисциплинированной воинской части. Нравы были суровые, наказания строгие, но начала, положенные в основу воинского поведения, были разумны и отличались многими достоинствами. Дисциплина сковывала всех в весьма благопристойную военную семью.

В первые же годы существования регулярной армии, Царь дал ей «устав прежних лет», «инструкцию на время воинского похода» и разные другие указы. В этих постановлениях предписывалось: солдата не следует бить; солдатом не может быть вор; безнравственный человек не должен быть начальником; в солдате следует развивать чувство военной чести, начала товарищества, взаимной поддержки и христианской любви; солдат не должен делать того, что терпимо только в среде простой черни; солдату стыдно воевать с женщинами, детьми, стариками; начальнику следует на солдата смотреть, как отцу на детей…

В то время, как на западе господствовала почти исключительно «палка капрала», в русской армии, рядом «с дубинкой», утверждаются начала высокой гуманности. Благодаря тому, что Петр Великий не дрессировал свои войска, а воспитывал их — армия наша стала сильна духом. «Военное законодательство Петра Великого — говорит П. О. Бобровский, — поставило русскому войску возвышенные цели, разрешение которых связано с развитием самобытной культуры русского народа и усилением могущества русского государства. В них поднято значение солдата — как человека, гражданина и слуги своего отечества. В них указана необходимость его духовного образования. В них личность воина ограждается от произвола, насилия и самоуправства»…

Жителей, — поучал Царь своими указами, — как нашей страны, так и союзной ни в какой форме не насиловать, не оскорблять и не разорять; в населении враждебной страны — щадить родильниц, беременных, старых людей, священнослужителей и «иных, которые противления чинити не могут».

Специальную обязанность военнослужащих составляет сохранение общественных зданий (церквей, больниц, школ), а также частного имущества, которое, так или иначе, может пригодиться войскам. Казенное имущество следует хранить бережно, не портить, не бросать, не проигрывать, не закладывать, не брать в заклад и не покупать заведомо краденого…

Всеми средствами устранялась возможность грабежей, убийств и нанесения другого материального убытка населению, под личной и имущественной ответственностью виновных. «Каковой ни есть веры или народа, они суть, между собою христианскую любовь имети и друг другу ни словами, ни делом бесчестия не учинить».

В виду того, что воинская дисциплина мыслима только при условии полного удовлетворения материальных потребностей военнослужащих предписывалось, чтобы никто не удерживал пропитания солдат. Реквизиции производились не иначе, как по генеральскому указу и «по порядку».

За пьянство и воровство, помимо наказания, солдата «отставляли от полку», лишали его, таким образом, права быть членом полковой семьи. За побеги «без всякого удержания повесить». «А сии статьи каждому солдату должно на память иметь и на всякую неделю по дважды читать им».

Энергично Петр принимал ряд мер к устранению, из жизни войск всего, что ведет к деморализации, расшатыванию нравственной устойчивости, к своеволию. Солдатская служба была сделана им почетной.

Результатом всей этой духовной работы Петра Великого был «прекрасный качественный состав войск, даже в ближайшее время после их переформирования».

Солдаты, прошедшие школу Петра, не могли быть грабителями и убийцами в завоеванной стране. Семья не без урода, но урод — исключение.

Что касается местной русской власти, то она делала все, чтобы водворить в стране порядок и законность и тем облегчить участь населения. Русская власть, потребовала прежде всего присяги от всех финнов, и взамен старалась дать им безопасность возможную по обстоятельствам того времени. С этой целью в кирках опубликованы были универсалы. В виде образчика приводим универсал к жителям Финляндии, изданный в октябре 1713 года.

«Мы, нижеименованный Его Царского Священного Величества Императора Всероссийского и протчая, и протчая, моего Всемилостивейшего Царя и Государя, командующий над войски Его Царского Величества в Финляндии Адмирал, Генерал, Тайный Советник и кавалер Святого Апостола Андрея, Граф Феодор Апраксин. Объявляем чрез сие всем обретающимся в Финляндии всякого чина жителям, как шляхетству, так духовного и купецкого, такоже амтманам и фогтам, и прочим всяких чинов людем: понеже всем здешним жителем довольно известно, что обретающаяся в Финляндии шведская армия от войск Его Царского Величества принуждена уступать, оставя знатные посады Абов, Гельсингфорс, Тавастгус и протчия места безо всякой обороны, и уже чрез помогу Всех Вышнего едва не вся Финляндия под власть Его Царского Величества приведена; и понеже напред сего многим здешним жителям, которые для воинского наступления от страх выехали из домов своих на острова и скрываются по лесам, многие универсалы за рукою и печатью нашею розданы, в которых имянно объявлено, дабы оные со всеми своими пожитки приходили и жили в домех своих по прежнему и что надлежит для продажи в армию моего Всемилостивейшего Царя и Государя привозили без всякого опасения, понеже во всем российском войске заповедано накрепко, дабы никто оным обывателям от первого даже и до последнего никаких обид и разорений не чинили, но из оных никто по нижеписанное число в домы свои не явились и живут в лесах и по островам по прежнему; чего ради побуждены мы вторичные универсалы послать с подтверждением, дабы все здешние жители со всеми своими пожитки приходили и жили в домех своих по прежнему, и обнадеживаем в том твердо, что оным людем от войск Его Царского Величества никаких обид и разорений учинено не будет, о чем во всей армии, как прежде, так и ныне, накрепко о том заповедано; и ежели кто из шляхетства, також из духовных чинов амптманов и фогтов, пожелает себе и подданным своим жителем для лучшей безопасности взять охранительные письма, те б явились в главной нашей квартире немедленно, которым даны будут без всякого задержания за подписанием руки нашей».

Торжественный вход в С.-Петербург шведских судов, взятых при Гангуте. Сентябрь 1714 г.

Во время пребывания русских в Борго, Апраксин разослал «универсал» Финляндскому народу, от 18 мая, такого содержания. Русской армии строго воспрещено грабить, в случае население вернется домой, откуда оно бежало, когда приближался неприятель, в противном же случае не позже 7-го июня, т. е. если население откажется вернуться в свои места, допущен будет грабеж и начнутся репрессии. Эта прокламация быстро распространилась по Финляндии. Уже 4-го июня она известна была в окрестностях Або, хотя Любекер тотчас же издал контр-прокламацию, в которой, между прочим, запрещалось чтение русской.

Русских универсалов разослано было несколько из Тавастгуса (30 сент. 1713 г.) и из Або (2 и 10 сент. того же года). По содержанию они довольно сходны. В Абоском универсале прибавлено только естественное указание на то, чтобы «с неприятелями нашими никаких ни иметь корреспонденций и пересылок шпионами», ослушникам грозили за это смертной казнью.

Указаниям и требованиям универсалов строго следовали прежде всего лица, поставленные во главе управления Финляндией, гр. Ф. М. Апраксин и кн. М. М. Голицын. Начиная с 1713 г., когда стала выясняться необходимость для русских оккупировать край, они самыми решительными мерами стали стремиться к прекращению даже единичных случаев грабежа. Лица, руководившие управлением Финляндии, являлись достойными своего нового назначения.

Граф Феодор Матвеевич Апраксин, генерал-адмирал русского флота, знаменитый сподвижник Петра I, родился в 1661 г. Он был братом царицы Марфы Матвеевны — супруги царя Феодора Алексеевича. Пользовался величайшим доверием Петра. В 1697 г. перед путешествием Петра за границу, ему был поручен главный надзор за судостроением в Воронеже, с 1706 г. он стал ведать флотом, а с 1708 г. — носить титул генерал-адмирала. В сентябре и октябре 1708 г. он удачно охранял Петербург от нападения генерала Любекера, почему признательный Петр I повелел выбить медаль с изображением на одной стороне грудного портрета гр. Апраксина и надписью: «Царского Величества Адмирал Фе. Ма. Апраксин», а на другой — изображение флота, построившегося в линию, с надписью: «храня сие не спит»; лучше смерть, а не неверность». В 1713 г. гр. Феодор Матвеевич, начальствуя над галерным флотом, брал города Гельсингфорс и Борго, а 6 октября того же года, при содействии кн. Голицына, одержал победу при р. Нелькине. Оставаясь в Або, Апраксин исправлял и строил галерный флот. В 1717 г. его назначили президентом Адмиралтейств-коллегии. Гр. Ф. М. Апраксин — небольшого роста, плотный. Пользовался репутацией правдивого человека и был всеми любим. По отзывам современников гр. Феодор Матвеевич отличался умом, любезностью и пламенным желанием помочь всем и каждому. Но это не избавило его от врагов и недоброжелателей, среди которых выделялся известный кн. Як. Фед. Долгоруков.

Феодор Матвеевич честно исполнял категорические и определенные приказания царя, но старался всегда обставить дело так, чтобы ответственность падала не на него, почему избегал инициативы, домогался письменных предписаний, проявлял склонность прикрыться постановлениями «консилий». В характере его служебной деятельности проглядывает боярская и воеводская привычка к отговоркам, и доля нерешительности. Петр два раза назначал следствие над злоупотреблениями, которые проявлялись в частях, подведомственных своему любимцу; в первый раз (1714 г.) сам Апраксин оказался невиновным, но он допустил злоупотребления среди подчиненных и Государь его оштрафовал, в другой раз (1718 г.) «за злоупотребления» подверг его аресту и даже лишению имущества и достоинств, но затем, во внимание к прежним заслугам, ограничился денежным взысканием.

Граф Ф. М. Апраксин

Петр недостаточно был уверен в постоянстве мыслей Апраксина, и сказал однажды ему: «хоть, ты всегда одобрял мои предприятия, особенно по морской части, но я читаю в сердце твоем, что если умру прежде тебя, ты будешь один из первых осуждать все, что я сделал. Если бы королева шведская знала тебя также хорошо, как я, она заключила бы мир со мной, и предоставила бы мне все мои завоевания: потому что по смерти моей вы оставите завоеванные мной области, я в этом уверен, и, чего доброго, согласитесь на разрушение этого города Петербурга и флота, которые стоили мне столько крови, денег и трудов, для того, чтоб вытащить вас из ваших старых жилищ».

Гр. Апраксин правил Финляндией из Петербурга. Он сохранил высшее заведование гражданскими делами края до 1719 г., когда их передали в Рикс-Камер-Коллегию. Создалась некоторая двойственность власти, затруднявшая генерал-губернатора. Разграничили дела так: о состоянии финляндских доходов и сборе контрибуции продолжали докладывать Апраксину, а оставшиеся деньги, провиант и расходные книги велено было посылать и сдавать в Камер-Коллегию.

Ближайшим помощником гр. Апраксина был кн. Голицын.

Михаил Михайлович Голицын, впоследствии генерал-фельдмаршал (1675–1730), один из образованнейших сановников своего времени. Он прошел суровую боевую школу, начав в 1687 г. с «науки барабанной» и солдатской. Участвовал в Азовском походе, был оба раза, под Нарвой, проявил свою деятельность при штурме Нотебурга, при взятии Ниеншанца и осаде Выборга. Победа при Лесной является его заслугой. При Полтаве и Пруте выказал свои способности, при Пелькине — дарования полководца. В 1714 г. участвовал в морском сражении при Гангеудде, а 27 июля 1720 г. одержал над шведским флотом победу при острове Гренгаме. Изучение многочисленных донесений князя М. М. Голицына привели русского военного историка А. Мышлаевского к заключению о высоких качествах князя по служебной исполнительности, честному отношению к подчиненным, по смелым решениям, ответственность коих брал на себя, по заботе о солдате и т. п. рассказывают, что на свои деньги, полученные от Царя в награду, кн. Голицын, чтобы сберечь солдат во время жестокой зимы, делал покупки для них шапок, котов и фуфаек. Узнав об этом, Царь назвал его «прямым сыном отечества».

Финляндец Эренмальм, находившийся с 1710 по 1714 г. в русском плену, рисует кн. Михаила Голицына сообщительным и говорит, что он отличался от других влиятельных людей в России большим бескорыстием. Царь оказывал ему доверие, особенно в тех случаях, когда требовалась какая-нибудь важная отправка; в обществе говорили, что он ценит его выше других генералов, даже фельдмаршала Шереметева. «Упомянутый Голицын, — по описанию Эренмальма, — среднего роста, крепкого сложения, с коренастым станом. У него продолговатое лицо, которое от упорного труда и сильного утомления весьма загорело и похоже на солдатское. У него красивый нос, ясные голубые глаза и привлекательный рот. По одежде он ничем не выделялся. Он носит собственные волосы, завязанные сзади косичкой. Он много курил и иногда, когда шел навстречу неприятелю, держал трубку во рту, даже в то время, когда над ним свистали пули и сверкало оружие.

Лично храбрый, он был мягкого нрава. Хорошо изучил войско, знал финнов. — Финляндский историк (Ирье Коскинен) находил, что правление Финляндией дало более блеска и славы имени кн. М. М. Голицына, чем кровавые лавры, приобретенные на полях сражений. Финляндцы сохранили о нем признательную память. Абоский «Мнемозин» говорил: «Кн. Голицын приобрел славу великодушием и справедливостью, наказывая все бесчинства своих войск, которые за то называли его финским богом. Он сохранил финнам религию их и законы, и старался все устроить к лучшему».

С 1730 г. кн. М. М. Голицын удалился от дел и скончался на 55 году. Ум, храбрость, честность и обходительность выгодно выделяли его среди группы вельмож. Он воздавал всем должное, но предпочитал соотечественников иностранцам. Нося почетное звание генерал-фельдмаршала и президента военной коллегии, будучи отцом многочисленного семейства (17 детей), не садился в присутствии своего старшего брата кн. Дмитрия Михайловича. Ни графа Шереметева, ни князя М. М. Голицына Царь Петр никогда не принуждал в наказание осушать кубок большего орла. Дюк де-Лирия утверждает даже, что многие вельможи и сам Петр боялись Голицына.

Под начальством кн. М. М. Голицына в Финляндии (с 1713 г.) был оставлен 15 тыс. корпус. В виду того, что Граф Апраксин постоянно жил в Петербурге, делами фактически ведал кн. Голицын. Ни тот, ни другой не были склонны к нарушению универсалов. У обоих слово не расходилось с делом. Среди брани, говорят, молчат законы (Inter arma silent leges). Но русские позаботились дать значение и голос закону. Только в самое первое время кн. Голицын и русские офицеры, вынуждены были дела духовенства, и иные, по необходимости вести сами без форм и протоколов, но затем учреждены были суды.

Князь М. М. Голицын.

Восстановись правосудие было конечно нелегко, так как члены гофгерихта и других судов края бежали. Где было взять лиц с соответствующей юридической подготовкой? К 1718 г. кн. Голицыну удалось однако привести в действие некоторые суды, посадив в них судьями оставшихся юристов и других лиц из фогтов и бургомистров, обладавших некоторыми познаниями в шведских законах. Организованные таким образом суды являлись по мере надобности в те места, где требовалось судебное рассмотрение. В Абоскую и Бьернеборгскую губ. судьей был назначен бывший фогт Яков Каллия, в Боргоской и Тавастгусской губ. отправлял правосудие Густав Фридрих Бусин, в Эстерботнии — Яков Росс, который ранее был бургомистром в Вазе и принимал участие в сражении при Наппо (Лаппо). Он добросовестно отнесся к своим новым судейским обязанностям. Апелляции на этих судей подавались лагманам (губернаторам) и генерал-губернатору. Эти герадсгевдинги были временными; жалования за ведение судебных дел им не давалось. Фискалов тогда было только два (Арвид Лицен и Иоганн Францен); служили они также без казенного жалованья. Магистраты тоже были заполнены более или менее случайным составом, «дабы было кем в городе суд создать», как выразился Дуглас. Жалованья магистратские чины не получали. Надо полагать, что судьи того времени не строго соблюдали формы и обряды, установленные шведскими законами, но заведенный кн. Голицыным порядок тем не менее оказывался очень полезным, в виду того, что край в течение четырех лет страдал полным отсутствием судов. Прежние дела были теперь вершены. Генерал-губернатор Дуглас по своему разумению пытался даже смягчить суровость прежнего шведского уголовного кодекса. В Вазе присудили женщину к смертной казни за колдовство. Дуглас, усмотрев в ней ненормальность умственных способностей, приказал отправить ее в госпиталь или к одному из пасторов для излечения. Бывали случаи, когда. Дуглас желал штрафовать ослушников, но чтобы не дать возможности ему проявлять своего произвола, гр. Апраксин распорядился иначе и приказал провинившихся офицеров и маркитантов «отсылать под суд, куда надлежит». О том, что отправление суда производилось, видно из донесения Дугласа (окт. 1718 г.), в котором говорится, что к нему были присланы 8 криминальных приговоров из земского суда «о уходе малых ребят» и 2 при говора «о учиненном убийстве». Тоже устанавливается письмом Апраксина кн. Голицыну: «Извольте по сентенциям над презесы и асессоры смотреть сами и надписывать по большим голосам, а без того здесь принимать не будут».

Более деятельным, чем новые переезжавшие суды, оказался военный суд, учрежденный в Або, под наблюдением кн. Голицына. Справедливая деятельность князя в области суда снискала ему особое расположение местного населения.

Военный суд и русское начальство в Финляндии действительно очень усердно работали над тем, чтобы водворить среди населения правду и порядок. Об этом свидетельствует немалое число архивных дел. Они показывают, что провинности русских офицеров и солдат, совершенные против местных жителей, строго наказывались. «Смотреть сего прилежно, — предписывалось в одном универсале 1713 г., — чтобы обывателям тамошним, как офицеры, так драгуны и казаки, команды вашей капралы разорения и обид отнюдь не чинили», а виновники сего… «хотя смерть кто заслужит чинить не опасываясь, чтоб на то смотря другие чинить там не смели». Инструкцией, данной в 1713 г. генералу гевальдигеру предписывалось ловить и наказывать тех чинов, которые «ходят по деревням и прочим местам, для всякой здобычи и бездельной своей корысти». «И ежели, — писал гр. Апраксин кн. Голицыну 4 янв. 1714 г., — найдутся те, которые пограбили из двух кирок, собранную контрибуцию и провиант, учинить смертное наказание. Так на деле и поступали; эти требования не остались мертвой буквой. В 1721 г., напр., адмиралу Апраксину представили фергер (расследование) по делу о капитане Гуке, на которого возникало обвинение в покраже неводов у финских обывателей. Испрашивалось, как поступить с этим делом, причем в предупредительной справке указано было: «ежели в грабительстве повелите судом следовать, то оштрафуется на смерть». Сбоку резолюция гласила: «Окончить судом».

Рассказывают про кн. Голицына, что однажды, возвратясь из Петербурга, где он провел зиму, приказал обезглавить нескольких старших офицеров, а других прогнал сквозь строй за то, что они в его отсутствие произвели насилия в некоторых крестьянских дворах.

У финского крестьянина похитили «пожитков» рубля на два. Причастных к делу оказалось трое нижних чинов и всех их наказали шпицрутенами, а вещи вернули под расписку. Офицер взял у ленсмана корову, а у мужика лошадь. Его лишают капитанского чина и сдают в драгуны до выслуги. Подобных примеров немало в делах гр. Апраксина. Они показывают, что своеволие по отношению к населению Финляндии русским начальством не допускалось.

Все обязаны были действовать по «указам» и предписаниям, исходившим от Царя, военной Коллегии, гр. Апраксина и Рикс-Камер-Коллегии. «Без указу Вашего Высокографского Сиятельства в здешней земле не могу ничего учинить», — доносил генерал-губернатор Дуглас, — а по данному указу со всеусердием готов исполнить». Без «указу» Выборгский комендант Шувалов не отпускал подвод даже генерал-губернатору; «без ордера» комендант Або не давал островных лодок Дугласу. В свою очередь Дуглас хлопотал перед гр. Апраксиным, дабы никто отнюдь «подвод без указу самовольно не брали». Чтобы дать отчет в управлении и представить счета в израсходовании денег, Дуглас многократно просился и вызывался в Петербург. «Для счету Вашего извольте в Санкт-Петербург приезжать, когда оправитесь. И деньги извольте привезти с собою»… «Понеже, — писал Густав Дуглас, — ежели я что без указу сделаю, то в том могу на себя нанести гнев Вашего Высокографского Сиятельства»…

С начальническим гневом гр. Апраксина и кн. Голицына приходилось считаться, так как они действительно являлись строгими блюстителями законов в Финляндии и поблажек провинившимся не делали. — Это лучше других знал генерал-губернатор, который в свою очередь старался, чтобы, по мере своих сил, поддержать порядок и не оставить без взыскания самовольничающих. «Многие жалобы есть здесь на господ офицеров», — докладывал Дуглас, — и, чтобы эти жалобы не оставались без последствий, просил указаний гр. Апраксина, как с ними поступать: высылать ли в Петербург, «или мне здесь розыскивать приказать изволите». Лагманы (губернаторы) могли ездить в отпуск не иначе, как с разрешения графа Апраксина.

Ни гр. Апраксин, ни кн. Голицын не желали предоставить места произволу или злоупотреблениям в подведомственных им управлениях. Наибольший соблазн для слабохарактерных представлял сбор податей и потому это дело поставлено было под особый контроль. Офицеры получали приказание взять в разных дистриктах от пасторов копии с указов, которые были опубликованы ими в церквах, о сборе контрибуции, а затем у фогтов и сборщиков податей сказки о том, сколько в разные годы из разных манталей собрано было податей, куда и по каким указам израсходованы. Все эти документы — «описи» и «квиты» представлялись для проверки в Камер-Коллегию. Тоже делалось и с общественными домами и лавками, которые отдавались в наймы, чтобы проследить полученные с них доходы «и на что также деньги в расход употребляются и по каким указам».

В царствование великого преобразователя, когда работа кипела во всех частях его обширной Империи и одновременно велись войны на юге и севере, потребность в мастеровых была очень велика и ощутительна. В поисках за ними не забыта была и Финляндия. Во все уезды, к лагманам и экзекуционным офицерам, посланы были письма, дабы они «проведали» о ружейниках кузнецах, «которые воденым молотом работают», об «угольных мастерах» и др. — Характерно здесь то, что Дуглас обещал их искать «добрыми словами» и хотя таким людям великое обещано жалованье, то из земли иначе не пойдут, ибо здешняя финская нация в своей земле лучше с голоду помрет, нежели в чужия края передадутся, где хотя-б и великия деньги себе наживали; однако буду я стараться и добрым искуством из земли получить»…

Надо полагать, что не без влияния остались «добрые слова и водворенная законность на тех беглых, которые решились вернуться в Финляндию. Дуглас нередко доносил гр. Апраксину, что жители, которые уведомясь о наступлении русских войск, «отлучились, ныне 50 душ сюда паки прибыли». Или: «мещане гор. Улео…. просили здесь письменно, чтоб их принять в протекции Его Царского Величества, и обещали: быть в протекции верными, чего ради указ тамошнему Вазоскому лагману Шмитфельту послан, дабы привести их в том к вере и по прежнему обложить их податьми, кто колико тягла сможет». Раньше этого также были случаи добровольного поступления под власть русского управления, отчасти вследствие родившагося к нему доверия, отчасти, вероятно, из страха за свое нелегальное положение. После разгрома при Наппо (Лаппола) жители Ню-Карлебю и Гамле-Карлебю (в февр. 1714 г.) «прислали к Его Царскому Величеству челобитную, чтоб с них взяли контрибуцию, а их милостиво пожаловал животами и указал жить в домах своих под именем Его Царского Величества». Просьба их была уважена.

«Кажется, отношения между завоевателями и населением края были хороши», пишет офицер Уддгрен в своем исследовании войны 1714 г. в Финляндии. Жители в большинстве случаев уплачивали налагаемые на них подати, а русские сумели приобрести к себе уважение и воспользоваться доходами края, чего не удалось сделать собственным властям во время шведского режима. По возвращению в Тавастландию, часть русской кавалерии по неизвестным причинам ограбила церковь и 40 гейматов в кирхшпиле Лаппъярви, и в конце мая другой русский отряд поступил таким же образом в деревне Лапно, но вообще не говорится о каких либо русских насилиях над жителями Финляндии в течение весны и лета 1714 г.

Жаловались финны не только на русские, но и на шведские войска, начальники которых, в свою очередь, выражали неудовольствие на местное население. Со своими собственными войсками финны находились далеко не в хороших отношениях, отметил исследователь Уддгрен. Так, напр., правительству в Стокгольме на Армфельта и его солдат за насилия и своеволие подана была жалоба, которая, вообще говоря, оказалась неправильной, и когда, наконец, финская армия покинула край, то уверяли, что их начальник для этого был подкуплен русскими.

Но и Армфельт мог представить тяжкие обвинения против финского населения. Так, например, он доносит в своем рапорте, что в некоторых случаях (в 1714 г.) население захватывало в плен его патрули и уводило их к неприятелю; поручика Нюландской пехоты, командированного для рекрутского набора, пасторы и крестьяне, кажется, выдали русским. В другом случае, пишет Армфельт, мы с удивлением слышали, что даже господа и иные из жителей края доставляют неприятелю сведения о состоянии финской армии и положении местности.

Быть может на основании этих и других подобных обвинений, в некоторых местах Швеции, по поводу событий 1714 г., как в обществе, так и официально, финнов обвиняли в неверности шведской короне. Хотя вообще подобное обвинение и кажется не основательным, однако остается тот неоспоримый факт, что население Финляндии 1713–1714 гг., в общем, не показывало охоты защищать свой очаг.

Война продолжалась два десятилетия; сражений и боевых схваток трудно перечислить; достойные соперники близко и мужественно сходились на полях битв и смело меряясь силами, рассчитывая на свое счастье. Не раз «клонилась под грозою то их, то наша сторона». При таких условиях военнопленных набралось очень много; после Полтавской «баталии» их сразу оказалось до 19 тыс. Всех шведов отправили в Москву, где они придали большой блеск торжественному въезду Царя в столицу. Мысль о том, чтобы заставить пленных участвовать в подобном торжестве, дана была шведами. «В начале войны, — записано в дневнике датчанина Юста Юля — когда шведам случалось брать в плен русских, отнимать знамена, штандарты, литавры и пр. или одерживать над ними верх в какой-нибудь маленькой стычке, они всякий раз спешили торжественно внести трофеи и ввести пленных в Стокгольм. Этим шведы подали его царскому величеству повод действовать также и относительно их самих».

Пленных офицеров разослали, партиями, в сто человек, по городам Архангельской, Казанской и Астраханской губ. Пленные генералы Реншельд, Левенгаупт и Крейц, были первоначально оставлены в Москве и вместе с Пипером образовался род высшего управления над всеми колониями пленных, число которых, благодаря новым неудачам шведов, все увеличивалось. Там же для духовных потребностей пленных была учреждена военная консистория (Krigskonsistorium), во главе которой стоял (drabant predikanten) Георгий Нордберг (G. Nordberg), впоследствии известный, но недостаточно беспристрастный, историк царствования Карла XII.

Утверждены были ежегодные молитвенные тексты (böndagstext), был устроен съезд пасторов в Москве, и во всех этих случаях по возможности следовали шведскому церковному уставу. Само собой разумеется, что духовно-нравственная забота о пленных во многих местах была недостаточна, хотя некоторые пасторы неустанно трудились на пользу своего рассеянного стада. Особенно отличался своим усердием пастор Бьернеборгского полка, Габриель Лауреус, в Тобольске. Основаны были школы и больницы, и многие офицеры начали переписываться с духовными лицами даже заграницей. Так, например, известный Франке в Галле (Franke i Halle) посылал им ободряющие письма, денежную помощь и священные книги. С родины пленные получали вспомоществование, хотя в в ограниченных размерах, так как бедность страны и нужда частных лиц там постоянно увеличивалась.

Генералам и офицерам по приказанию Царя назначено было такое же содержание, какое получали соответствующие русские чины; унтер-офицерам и рядовым производилось жалованье, присвоенное тем же званиям в наших пехотных войсках; каждому дозволялось заниматься известным ему ремеслом; желающих вступить в русскую службу принимали и содержали наравне с своими; жен возвращали женатым. Треть годового жалованья была выдана шведским солдатам вперед.

Пленные работали на канатном дворе прядильщиками, на пильных мельницах (67 чел.) адмиралтейства. Иные отдавались частным лицам, купцам и т. д. Иные приставлены были к «нитному делу». В первое время никого не стесняли, некоторых отпускали даже на родину.

Вообще обхождение русских с пленными шведами было в то время гуманное. 16-го сентября 1705 года Крюйс доносил Царю, что получил письмо от Анкаршерна, с благодарностью за хорошее обращение с пленными. В воспоминаниях ландсгевдинга Г. А. Пипера встречаются указания на добрые свойства русского человека, не делавшего различия меледу своим и чужим: русский полковник дал телегу пленнику; матрос прыгнул из разбитой галеры в воду и достал вещи шведа; пристав дал пленному половину наличных в кошельке денег. Заботы о соответственном их размещении и продовольствии составляют содержание многих современных документов.

Характерным в данном вопросе является также донесение в мае 1705 года своему правительству английского чрезвычайного посланника в Москве. Как-то Петру доложили, — пишет Витворт, — что в кампанию 1704 года шведы захватили в плен, вместе с саксонцами, 45 человек русских, обрезали им по два пальца на правой руке и отпустили на родину. «Глубоко взволнованный таким поступком, царь публично заявил, что хотя шведы и стараются выставить его и русский народ варварами и плохими христианами, он может призвать весь мир и, преимущественно тысячи шведов, находящихся в плену в России, свидетелями, что никогда, ни с одним из неприятелей не обращался так недостойно. Он прибавил, что бедных солдат ему, конечно жаль, но поступок шведов выгоден для него: он намерен зачислить в каждый полк по одному из пострадавших, как живой образец товарищам, что можно ожидать от беспощадного врага в случае плена или поражения».

У другого современника и стороннего свидетеля, датчанина Юста Юля, находим следующие поучительные строки: (1-го марта 1710 г.) «Среди свадебного пира Царь послал за фельдмаршалом Реншельдом. Царь спросил, по какой причине шведы, в том числе и он, Реншельд, спустя три дня после битвы под Фрауенштатом, ни с того ни с сего умертвили 600 русских пленных, когда они были уже посажены в тюрьму. В свое оправдание Реншельд отвечал, что тотчас после битвы он должен был, по приказанию короля шведского, отправиться за 12 миль от Фрауенштата и лишь по возвращении узнал об этих убийствах, которых-де отнюдь не оправдывает. Но Царь спросил его, отчего же в таком случае, вернувшись, он не наказал виновных или, по крайней мере, не выразил своего негодования по поводу такого позорного и среди христиан неслыханного дела. На это Реншельд ничего не сумел сказать».

Резидент Вебер рассказывает, что шведские пленные содержались сносно, но многие, в противность данному слову, будучи выпущены, не возвращались, а другие, вступив в русскую службу, тайно убегали, почему пришлось учредить за ними более строгий надзор. Пропитание себе они снискивали разными изделиями, устройством фабрик и мануфактур, живописью; одни стали золотых и серебряных дел мастерами, другие делали карты, третьи превратились в точильщиков, портных, сапожников, парикмахеров, музыкантов, учителей; один завел в Тобольске кукольную комедию. Некоторым в Петербурге разрешено было просить милостыню.

Шведский капитан Миллер, во время пребывания в Сибири, описал остяков; полковник Шенстрем изучал обывателей (язычников) Сибири. Рассказывали, что калмыки и татары, разорявшие Эстляндию, Ингерманландию и Финляндию, увели не одну тысячу жителей из этих областей и распродали в Сибири, Персии и других местах. Посланник Бухарских татар желал купить шведских девиц, ибо его повелитель слышал, что шведы народ воинственный и он очень желал бы развести в своей стране хорошую воинственную породу. В такой своеобразной просьбе ему было отказано.

О личных отношениях Петра к пленным свидетельствуют общеизвестные факты о том, что после Полтавы Петр «пил за здоровье своих учителей, которые выучили его воевать»; после Гангута он указывает на шведского адмирала Эрншельда, как на храброго и верного слугу своего государя, достойного великой награды и т. д. Из Москвы Пипер был перевезен в Шлиссельбург, где вел уединенную жизнь. Он заболел и его посетили князь Меншиков и великий-канцлер. Хотя Пипер своим упрямством навлек немилость Царя, тем не менее, его положение было улучшено. Пипер заболел и Государь послал к нему своего лейб-медика и для пользования графа на несколько недель перевели в Петербург. В 1717 г. Сенат, по указу Великого Государя, приказал: «в губерниях, где есть шведские арестанты, никого в неволю не крестить и на русских под неволею не женить и замуж не давать». В 1723 и 1724 гг. последовали указы о том, чтобы силой у себя шведских военнопленных не держать и не препятствовать им возвращаться в свое отечество. Петр I разрешал пленным офицерам посещение кирки и знакомых, и описывал это разрешение в письме Прусскому королю.

По вопросу о пленных шли постоянные пререкания и делались взаимные укоры. Дневник первого министра Карла XII — Пипера — обилует жалобами на тяжелое положение военнопленных шведов, которым давали дурную одежду, плохо смотрели за их больными и пр. и пр. «От некоторых пленных, которых привезли из Переславля, мы (шведы) узнали, что с ними обращались очень жестоко, их били, на них налагали непосильные работы, мучили голодом и холодом, вследствие чего многие, потеряв терпение, восставали против стражи, что здесь (в России) называют мятежом. Они были до того несчастны и измучены голодом, что более не походили на людей.

Из того же дневника узнаем, что шведы жаловались на жестокое обращение с ними, и кн. Меншиков, говорят, ответил, что он на следующий день заставит произвести следствие, и действительно расследование было произведено, и выяснилось, что жалоба была подана не без основания.

Однако тот же дневник Пипера устанавливает, что его Величество прилагал все свое старание, чтоб пленные Его Королевского Величества не разъединялись и не приводились в православие, а также, чтоб при них оставлены были необходимые офицеры, которые заботились бы о их неприкосновенности.

Шведам обещана была такая же свобода в обращении, какой наши пленные пользовались в Стокгольме. И если затем от всех указанных обещаний делались отступления, то виноваты отдельные лица, переступавшие указы Царя. Особенно шведы жаловались на обращение их в православие. Это изумляло современников и продолжает удивлять нас. «Возвратясь от князя Гагарина, — читаем в дневнике Пипера, — Диттмар рассказывал, что князь относительно жалоб, касавшихся перекрещивания пленных, отозвался, что не может верить, чтоб все это происходило, после того, как Его Величество строго запретил священникам насильственно крестить кого-либо или совращать его от своей веры. Но так как Диттмар возражал, говоря, что может привести тому множество доказательств, то князь приказал полковнику Вараницкому расследовать дело.

Но имеются шведские заявления и иного характера.

Корнет Эннес, проживший тринадцать лет в Тобольске и пользовавшийся для своих записок сведениями, собранными у своих соотечественников, свидетельствует, что «с пленными офицерами в России вообще обращались хорошо; они пользовались большой свободой, если только вели себя тихо и порядочно….; но в случае неудачной попытки бежать, с ними поступали строго… Сосланные унтер-офицеры и рядовые… должны были исполнять тяжкие работы — особливо в сибирских рудниках и при построении Петербурга. Известно еще, что часть шведов (около 3 тыс.) посланы были на Воронежскую верфь.

При капитуляции Выборга был взят в плен Эренмальм. Его биограф (М. Г. Шюбергсон) отметил, что присмотр за пленными не отличался строгостью, так как они имели возможность обмениваться письмами даже с заграницей и завести знакомства с русскими представителями.

Строгие меры, принятые против пленных, обыкновенно вызывались обстоятельствами. Так например, прапорщик Дальберг, сын коменданта Риги, сделал попытку бежать через Финляндию и за это провел три месяца в тяжком заключении. Офицеры в Свияжске пользовались свободой и ходили по городу без караула; но (в апреле 1711 г.) они составили план бегства и собирались даже напасть на русские отряды, умертвить коменданта и всех русских офицеров, чтобы захватить оружие, порох и казну. Заговор был открыт. Виновных арестовали; зачинщиков заключили в оковы; капитан Рюль просидел в подземелье 10 лет, 10 человек было расстреляно, а всех остальных удалили в Тобольск.

Побеги и заговоры являлись взаимными, т. е. среди русских пленных проделывалось то же самое, чем проявили себя шведы. О своем избавлении кн. Яков Фед. Долгоруков писал Меншикову: «…генерал Клерк, по указу, велел нас везти через море «Вотницкое» на шведскую сторону в город Уму (Умео)… но всемилосердый Бог… дал нам юным благой случай и бесстрашное дерзновение, что мы могли капитана и солдат пометать в корабль под палубу и ружья их отнять». Так освободились из неволи более двадцати человек.

Жизнь шведов в Сибири — в Тобольске (до 900 офицеров), Томске, Соликамске, Тюмени и других местах — оказалась полна лишений, хотя пленные и пользовались некоторой свободой. Развлечения и утешения приходилось искать в труде и в слове Божием.

По сведениям брауншвейгского резидента Ф. X. Вебера, в Сибири находилось всего до 9 тыс. пленных шведов, считая с обер- и унтер-офицерами. На работы их не посылали. Жили они в крайней нищете. Для поддержания своего существования им приходилось усиленно работать. Шведы выстроили себе собственными руками кирку. В ней служил пастор, высланный из Петербурга. В продолжении трех лет губернатор Сибири кн. Гагарин роздал им свыше 15 тыс. руб.

Другая причина, усилившая строгость по отношению к пленным, кроется в следующем обстоятельстве.

Непосредственно после Полтавского боя Карл XII написал в правительственный совет в Стокгольм: «Русские пленные должны быть содержимы в Швеции строго и не пользоваться никакой свободой, пока не окажется возможным обменять их. Особенно знатным русским, находящимся в плену, не следует давать ни малейшей воли, не допускать к ним ни кого, будь то швед или кто-либо другой; не позволять им вести какую бы ни было переписку, а напротив, содержать их в строжайшем заключении до тех пор, пока можно будет отсюда войти с неприятелем в какое-либо соглашение о размене».

Все эти обстоятельства, вероятно, сделались известными в России и ими объясняются последующие распоряжения нашего правительства. 12-го Декабря 1714 г. Государь послал указ обер-коменданту Москвы, Ивану Измайлову, чтобы он собрал всех шведских генералов и объявил им, что они живут все вместе в Москве «по своей воле во всяком почтении», тогда как наши содержатся в Швеции «зело жестоко» и развезены по разным городам: ген. Головин в Оребро, резидент Хилков в Вестеросе и т. д. По этому поводу состоялось официальное сношение со Стокгольмом. Предложено было содержать наших пленных столь же «честно и вольно», как содержат шведов в России. Ни освобождения наших, ни ответа не последовало. Тогда состоялось повеление развести шведских генералов и штаб-офицеров по городам и монастырям и держать их «за крепким караулом»: Реншельд и Левенгаупт попали в Ораниенбаум, Крейц, Стакельберг и др. — в Кириллов монастырь.

8 Февраля 1720 г. Царь повелел «из шведских арестантов, которые ныне бьют челом и впредь будут бить челом, чтобы их от ареста освободить и принять в службы или позволить за присягами жить в их отечестве, в Финляндии и Эстляндии и прочих провинциях, с сего времени впредь их в службы не принимать и в отечество не отпускать, а держать по прежнему в тех городах, где они ныне есть»…

Вебер писал, что, кроме пехотных и кавалерийских полков, у Петра имелись черные полки, род земской полиции. Из простых солдат пленных шведов многие взяты были на службу в эти черные полки. Другие шведские солдаты, видимо, обязывались нести гарнизонную службу.

При учреждении коллегий, Петр В. обратил особенное внимание на шведских пленных, в виду их образованности, и в, 1717 г. предложил генералу Брюсу, при помощи сенаторов приискивать «удобных асессоров из шведских полоняников». Чтобы не касались при этом национального чувства пленных, Царь приказал предупреждать их, что то «служба гражданская, а не военная». Некоторые учреждения России в период петровской реформы создавались, как известно, по шведскому образцу и кроме того повелено было перевести шведское уложение. При таких условиях, службой шведов естественно дорожили. В некоторых учреждениях для шведов отводились даже специальные вакансии.

В апреле 1721 г. Петром В. издан был манифест, в котором объявлялось всем и каждому, а особенно шведским и другим военнопленным, что хотя война и ведется со шведской короной ради государственного интереса, но тем не менее «партикулярной противности к тому народу никакой не имели», а напротив Царь разными способами желал военное пламя «угасить» и восстановить добрую дружбу. Царь сожалел об участи пленных и «долгопротяжности» пребывания их в России, зная, что они терпят нужду. Теперь Государь решился дать им свободу на следующих условиях: каждый, принесший верноподданническую присягу, может селиться, где пожелает. Каждому предоставлялось право жениться «по своей склонности», приобретать недвижимость, вести торговлю, по своей подготовке и знанию русского языка искаться в разные коллегии; кто имеет склонность поступить в войска, те предупреждались, что «противу отечества своего служить не принуждаются».

После заключения мирного трактата (30 авг. 1721 г.), последовал (21 сентября) указ о том, чтобы «свейских военнопленных, какого бы народа, чина и состояния ни были», содержавшихся под арестом «на паролях» «или кому отданы были», выслали «наискорее» из всех губерний и провинций в Петербург, дав им подводы или прогонные деньги. Тех же, которые поступили или пожелали поступить на царскую службу, «или инако по своей воле в России остаться, или восприяли благочестивую православную веру, — «не отпускать и не высылать, а быть им там, где кто ныне обретается». В том же смысле последовали и другие указы (напр. от 8 марта 1723 г.). Дабы эти указы о военнопленных дошли по назначению, велено было напечатать их на русском и немецком языках, развешивать, а по воскресеньям и в торговые дни читать при народных сборищах. Внимательно предписано было отнестись к жителям Выборгского и Карельского уездов. Здесь необходима была проверка, по какую сторону новой границы жили претендовавшие на выезд.

В Швецию возвратилась лишь часть пленных; едва ли не большинство их осталось в России: одни приняли подданство, другие хорошо устроились, третьи женились, четвертые опутались долгами, пятые умерли и т. д.

В дневнике камер-юнкера Верхгольца (II, 30) имеется сведение о том, что в январе 1722 г. Царь угощал пленных шведов и предложил тосты за здоровье шведского короля, королевы, всех храбрых шведов, твердо выдержавших плен, за всех храбрых солдат и матросов.

Согласно мирному договору, военнопленных надлежало возможно скорее отправить на почтовых лошадях до границы. Это требование исполнялось только в начале; вскоре шведские пленные принуждены были уходить и переправляться по своему усмотрению до рубежа, поэтому многие пришли в Финляндию в самом отчаянном положении, где оказались для обедневшей страны новой тягостью, пока их не переправили в Швецию. «И не странно ли, пишет Берхгольц (II, 44 и 104 стр.), что шведское правительство столько тысяч соотечественников оставляет в нужде и нищете? До сих пор (1722), оно не прислало еще никого, чтобы позаботиться о честном возвращении несчастных в их отечество, даже никому здесь не поручено этого, так что бедные пленные бродят как покинутое стадо, не зная не только как возвратиться в отечество, но и к кому собственно обращаться». В Стокгольм прибыли ранее конца 1722 г. 4 генерала, 149 офицеров, 38 пасторов, 512 унтер-офицеров и 1935 рядовых. Число оставшихся в Финляндии — неизвестно.

Пленный офицер Лоренц-Шульц говорил, что некоторые из русского плена вернулись с приличными средствами, другие же в нищете. А поэтому некоторые страдали немного, другие — более или менее значительно.

VIII. Русское управление краем

Ландсгевдингом всей Финляндии и лагманом (губернатором) Або был граф Густав Отто Дуглас. В иных случаях его называли генерал-губернатором.

По своим нравственным качествам он совершенно не соответствовал занимаемой им должности. Нрава грубого и необузданного, он ознаменовал свое управление жестокостью и лихоимством. Дуглас принадлежал к знаменитому шотландскому роду. Роберт Дуглас (1611—62), из боковой линии Дуглас Виттинген, в молодости посту пил на службу к Густаву Адольфу, участвовал в войнах Швеции с Польшей. — Он родоначальник шведской линии Дуглас. Его потомок, граф Густав Отто Дуглас, участвовал в Полтавской битве. Он состоял лейб-драбантом Карла XII и тогда же попал в русский плен. В 1717 г. добровольно поступил на русскую службу и понравился Петру. Сперва он состоял ландратом в Эстляндии, а затем назначен в Финляндию, где он надеялся, — как он сам писал (в апр. 1718 г.), — получить ранг генерал-майора и соответственно сему денежный оклад. «А ныне, Государь, живу здесь и рангу себе не знаю». Надо признать, что положение его в Або было очень трудным. «Прежде сего управляли сию провинцию четыре ландсгевдинга, а ныне управляется мной одним», — жаловался Дуглас.

В 1717 г. кн. Голицын донес гр. Ф. М. Апраксину: «ландсгевдинг со своими товарищи сюда прибыл (к мае м-це); по указу вашему здешния провинции ему поручил и ведомости о сборах и с универсалов копии отданы и экзекутных офицеров ему поручил». Вот все, чем в состоянии был снабдить его кн. Голицын. — Дуглас не мог, конечно, ограничиться этим и подал обширный мемориал, состоявший исключительно из вопросных пунктов. — Кн. Голицын дал по ним пространные ответы, которые проливают некоторый свет на первоначальное положение дел в Финляндии; вообще за нужными справками князь рекомендовал Дугласу обращаться к обывателям и экзекутным офицерам. О вступлении Дугласа в должность приказано было публиковать в кирках. То обстоятельство, что обыватели Абоского «губернамента» присяги верности Его Царскому Величеству «не учинили» кн. Голицына не беспокоило, так как, по его мнению, они достаточно связывались универсалами, которыми предупреждались, что если пренебрегут их требованиями, то «причтены будут к неприятелю». Сведения о числе «манталей», кирок, дворов и пр. Дуглас должен был получить от двух майоров (Маршакова и Аничкова) и так как новый генерал-губернатор отзывался незнанием обширности «здешнего (т. е. своего) губернамента», то кн. Голицын в своем ответе дает перечень городов и уездов, прибавляя, что «в Эстерботнии состоит неровно: когда кавалерия наша там обретается, тогда не многие обыватели в домах своих живут, но больше в леса сбегают, чтобы не платить контрибуции». Далее Дуглас просил указа о том, чтобы коменданты и офицеры впредь «в здешния земские дела не вступали, ниже каких контрибуций и прочих податей требовали», и чтобы никто «без письменного пасу» (паспорта) из губернии не выезжал. На все это последовало согласие, а «пасы» выдавались уже из канцелярии кн. Голицына. Тех, которые решались ездить в Швецию без паспорта «признавали за неприятеля» и ссылали «в Россию и Эстляндию». В виду того, что многие обыватели тайно держали беглых, за что «восприяли наказание и сосланы в Россию», кн. Голицын признал необходимым подтвердить, чтобы грабителей и «бездельников» «брали в арест». Пустые мызы и деревни князь разрешил отдавать в аренду тем, которые обещаются платить контрибуцию; те, которые возвращались с шведской стороны, получали право занимать свои дома. Раздавать вотчины наследникам Голицын не позволил потому, что Финляндия содержалась «под военной рукой». Наконец, по просьбе Дугласа, ему «для управления всяких дел» дан был отряд, состоявший из 11 офицеров и более чем 500 нижних чинов.

Гр. Дуглас, конечно, знал страсть Государя пополнять свои новые кунсткамеры разными редкостями и, очевидно, желая угодить Петру, придумал нелепость, на которую и последовал достойный ответ. Среди многочисленных запросов гр. Дугласа обращает внимание своей оригинальностью один, (от 1 ноября 1720 г.), в котором он, оставаясь, «всем должным респектам», просит разрешения гр. Апраксина прислать в Петербург кости святого епископа Генриха, находившиеся в городской абоской думкирхе, «понеже оные можно-бы положить в Его Царского Величества антиквитезную камору». Вопрос был внесен в коллегию иностранных дел (№ 119) и, по указу Царя (от 19 ноября 1720 г.), кн. М. М. Голицыну повелено было хранить «тело» епископа в приличном месте за собственною печатью, чтоб никто не мог взять оное и переменить».

Прошло три года со дня запроса, сделанного генерал-губернатором кн. Голицыну. Дуглас в новом мемуаре заявляет, что «и по ныне» ему не дано инструкции, как управлять и как поступать. На деле же, за неимением иной, он руководствовался инструкцией, которая в шведские времена была обязательной для ландсгевдингов.

В том же мемуаре генерал-губернатор просил о высылке к нему из Эстляндского дворянства лагмана Тизенгаузена, капитанов Эссена и Бруммера. Оказывается, что их давно назначили, но они «указу ослушны были и по ныне не явились». Пришлось в Вазу определить на службу финляндского уроженца Шмитфельта; но так как в тех местах бродили шведские партизанские отряды, то кн. Голицын настаивал на смене его. Дуглас ходатайствовал, чтобы назначенных к нему эстляндцев понудили к приезду в Финляндию «воинской рукой». Новые меры были приняты к их высылке; гр. Апраксин написал эстляндскому ландсгевдингу ландрату фон-Левену, чтобы «оных сыскать» и предупредить, что если не выедут в Финляндию, с ними будет поступлено, как с преступниками.

Нужно было организовать управление, а людей не было: финляндские чиновники, духовенство и состоятельные лица, как сказано, бежали; а эстляндцы не ехали. Военное положение продолжалось; на севере происходили стычки; партизаны — (пешие драгуны) — бродили по краю. Особенно критическими были первые годы пребывания русских в Финляндии. Где не было неприятеля, они собирали контрибуцию. Кому было заботиться об Остальном и устанавливать порядок? Шведы об этом не думали: они хотя и продолжали считать Финляндию своей, но покинули ее. Русские же находились во враждебной им стране и не знали, долго ли им придется оставаться в ней. Финляндия, помимо того, досталась им разоренной и обнищавшей. Как было устраиваться при подобных обстоятельствах?

Особенно своеобразно было положение на севере:

В 1716 г. приход Куусамо был единственным в Финляндии подчиненным управлению шведского правительства. Но уже на следующий год, после того, как ген. Чекин разорил Каянский уезд, Пальдамо и Соткамо вновь подпали власти России. В таком положении оставался Каянский округ во все время войны. В прибрежных местностях весной 1719 года отряду Армфельта удалось продвинуться до Улеоборга. Один казацкий майор был им разбит при Келлебю. Он спасся через лед в Карлэ, где крестьяне возвратили его русским соотечественникам. рассказывают, что в благодарность за это он упросил Царя не губить Улеоборга, который якобы был назначен к сожжению. В следующую осень Улеоборг еще подчинялся Швеции и платил повинность для поддержания пеших драгун. Но в последующие годы эти места подпали власти русских (приход Ио платил подать русским в размере 20 руб., а Улеоборг — 6 руб.)

Эти примеры показывают, в каком хаотическом положении находился север Финляндии во время Великой Северной войны.

Но, тем не менее, едва русские увидели, что им придется жить в Финляндии, они не только перестали вредить ей, как неприятельскому театру войны, но принялись водворять в ней гражданское и церковное управление.

Согласно Царского указа, исходившего из камер-коллегии, генерал-губернатор Дуглас представил в 1718 г. обзор Великого Княжества Финляндского в административном и экономическом отношении, восстановляя картину Финляндии того времени, частью по этому официальному обзору, частью по другим данным, оказывается, что она делилась тогда на пять частей, которые соответствовали некоторым нынешним губерниям, но назывались различно, то округами — дистриктами, то «уездами». Каждая часть ведалась особым лагманом. При Дугласе в крае находились следующие четыре лагмана: Берендт Иоган фон Тизенгаузен в Абоском и Тавастгусском «уезде», Карл Густав фон Лилиенфельт в Гельсингфорсском, — Георгий Фромгольд фон-Эссев в Бьернеборгском, и Христиан Иоганн фон-Шмитфельт в Вазе. — Из лагманов того времени известны, кроме того, Мартын Бруммер, правивший до Лилиенфельта и Эссена объединенными округами Гельсингфорсским и Бьернеборгским, и Отто Иоганн фов-Тизенгаузен, занимавший (до Шмитфельта) лагманскую должность в Эстерботнии. Бруммер и Шмитфельт запятнали себя корыстолюбием; Отто фон-Тизенгаузен и Вольмар Адольф Стаккельберг приобрели известность особой заботой о населении. Стаккельберг настолько пользовался общим доверием в Эстерботнии, что его за «отеческое и правосудное» исполнение своих обязанностей просили впоследствии остаться на шведской службе. — Абоское лагманство было, затем, объединено с должностью генерал-губернатора в руках Густава Дугласа, который получал рационы генерал-майора (т. е. по 40 р.), а содержание ему давалось «погодно» по 1.000 рублей «из окладных губерний», т. е. ему давали то, что получали прежние шведские ландсгевдинги, но без «столовой мызы». Лагманы имели майорский оклад (по 25 р. в месяц) и 11 рационов.

Губернская канцелярия Дугласа состояла из двух секретарей (каждому по 18 р. в месяц), камерира (13 р.), расходчика (7 р. в месяц), переводчики (8 р.) и канцеляриста (4 р.). Канцелярия лагманов состояла, кажется, только из одного чиновника.

Приходо-расходная касса содержалась в Абоском замке под караулом.

«Академия» была «в конец разорена»; ни учителей, ни учеников в ней не было. В Або осталась только одна «малая» школа. Ученики её питались «миром и подаянием милостыни», учителя жалования не получали. Надо полагать, что это замечание относится к Абоской кафедральной школе, которая возобновила свою деятельность в 1716 г. На следующий год открылись занятия в тривиальной школе в Раумо. Имеются еще сведения об учебных заведениях в Вазе, Нодендале, Нюстадте, Экенесе и Выборгской губ.

Все эти школы были крайне незначительны, как по составу преподавателей, так и по числу учеников. Взамен Тавастгусской школы, пришедшей в полный упадок, старший пастор Аксель Пакалениус открыл маленькую школу в Янакальском церковном доме. Все они получили возможность продолжать свою деятельность, благодаря просвещенным заботам кн. Голицына, и тем поддержана была преемственность высшего образования. — Многие будущие полезные деятели получили в них основу своих познаний. С разрешения кн. Голицына несколько юношей отправились в Швецию, чтобы там, в Упсальском университете, заняться высшими науками.

Само собой разумеется, что общая религиозная и научная подготовка такого исключительного и своеобразного времени, когда русские должны были устраивать их среди своих врагов в чужой земле — не могла быт высока. Учебников не было; типографии закрылись. Приходилось учить на память. Чтобы помочь делу, по распоряжению духовенства, издана была азбука графом Даниилом Медельпланом. Ее напечатали первобытным способом при посредстве деревянных досок.

Более трудностей представило возобновление церковного управления. Епископ, члены консистории и более сотни пасторов побросали епархию и церкви. Иные приходы пострадали от войны; кирка в Пальдамо была, напр., сожжена; многих духовных лиц похитила смерть. Бывали случаи, когда богослужение происходило в пустынных местах, среди разбредшегося народа. Они назывались «богослужениями со звуками пастушеского рожка». Все было уже в запущении, когда наши войска расквартировывались по Финляндии. Так протекло четыре года. Сперва епископ Иоганн Гецелиус пытался направлять духовные дела из Швеции, но по мере того, как русские войска распространялись по краю, становилось затруднительнее поддерживать сношения с паствой.

В 1717 г. кн. Голицын дал более правильное устройство церковному управлению. — В Або учреждена была временная консистория. Во главе её он поставил пастора из прихода Сомеро Якова Ритца (lakob Ritz), с титулом «настоятеля» (domprost). Ранее Ритц состоял пастором в Ингерманландии. Ритц обязан был устраивать приходы, согласно существовавших шведских законов, и посвящать в пасторы. — Имелись приходы без духовенства, почему их приходилось объединять с соседними приходами и спешить назначением настоятелей. Ритцом поставлено было до 49 пасторов, из коих большинство не проходило академического курса. Частыми напоминаниями духовенству о его призвании и наказанием за дурное поведение, Ритц подымал его достоинство. Почти одновременно с учреждением консистории, в Вазу был назначен (1718) Бартольд Ваэль. Ему вменили в обязанность наблюдать и проверять приходы Эстерботнии; надо полагать, что ему также дано было право посвящать в пасторы.

Для приходов в Тавастландии и Нюландии учредили временную консисторию в г. Борго, во главе которой стал пастор Перно — Петр Серлякиус. Она просуществовала только до 1720 г.: ее закрыл Дуглас. Этот консисториальный суд не мог, впрочем, назначать пасторов. Закрытие консистории в Борго вызвало ходатайство финляндских пасторов о её восстановлении, в виду того, что поездки в Або из Нюландии и Тавастгуса, иногда за 60 миль, были очень разорительны. Вообще русская власть пользовалась случаями и сама замещала пасторские должности, с которыми всегда соединялись известные административные обязанности, почему им придавали тогда, как и впоследствии, некоторое политическое значение.

По настоянию кн. Голицына устроено было в Або два съезда (1720 и 1721 гг.) духовенства.

В восточной части Финляндии, начиная с 1714 г., право посвящения в пасторы предоставлено было настоятелю Магнусу Алопеусу. После его смерти церковные дела вновь пришли в расстройство, пока 1720 г. Христиана Мелартопеуса не назначили председателем только что открытой в Выборге консистории.

На долю тех немногочисленных пасторов, которые остались в своих приходах, выпали большие трудные и ответственные обязанности. Сила обстоятельств побуждала их успокоить свои приходы и водворить в них какой-либо сносный порядок. Они явились посредниками между местным населением и русской властью. В первое время, за неимением других лиц, на них возлагался нередко сбор контрибуции.

Им приходилось оглашать русские универсалы в кирках. Многие поняли свое положение и сразу очень охотно содействовали русской власти. Так, например, пастор Густав Бернер усмотрел в универсалах гр. Апраксина истинное благодеяние для всего края и особенно для бедного населения, которому давалась возможность жить в своих домах, под охраной русских войск, почему поспешил выразить (5 окт. 1713 г.) графу чувство благодарности и признательности. Пастор Густав Алениус (из кирки Ноусис, Абоского уезда) отправился (в сент. 1713 г.) в главную квартиру наших войск, прося выдать ему для своего прихода охранные листы.

Другие пасторы, напротив, отказались следовать справедливым требованиям универсалов главнокомандующего и некоторые поплатились даже своими головами. Гр. Апраксин предупреждал, чтобы обыватели Финляндии, в своих корреспонденциях в Швецию, не сообщали сведений, касающихся хода войны, численности и расположения нашей армии и т. п. Кроме того, особенно строго воспрещалось укрывать у себя партизан «кивиков», или «сиссаров». Ослушание привело некоторых (в 1716 г.) в тюрьмы городов Або и Тавастгуса; а в 1718 г. были казнены комминистры (помощники пастора) Андрей Афрен из Сторкюро и Рут из Максма за описания положения в Финляндии, попавшиеся в руки русских, в момент их отправки.

В 1700 году, Петр, начиная войну с Швецией, был озабочен благоустройством заграничной почты, почему, по предложению Андрея Виниуса, был учрежден новый почтовый тракт от Смоленска к Пскову и далее через Литву, так как предстоявшая война препятствовала сообщениям через Ригу. В 1701 году, заграничная почта из ведения стольника Виниуса перешла в ведение приказа Петра Шафирова; тем не менее, почта осталась на прежнем коммерческом основании, и как Виниусу было предоставлено право «взимать со всех писем золотниками в оба пути должный сбор против прежняго», так точно мог поступать и Шафиров, уплачивая прогонные деньги из взимаемого им почтового сбора. Государевы приказы и «всякия государственные дела» пересылались бесплатно.

Шведская война вызвала устройство еще и Новоторжского тракта «для свейской службы». Война эта тяжело отозвалась на ямщиках северной полосы России, так как они должны были безостановочно возить полковую казну, пушечные припасы и ратных людей. Они дошли до того, что им не стало чем кормить лошадей. Жалобы эти были уважены Петром, и он приказал увеличить число ямщиков и выдавать по 20 рублей жалованья на выть. Но ни помещики, ни монастыри не хотели отпускать своих крестьян на ямские выти.

Ординарная почта по Выборгской дороге до Кюмени поддерживалась десятью лошадьми, а в стороне от Або до Гельсингфорса — 6-тью. Подставные лошади отпускались по предписаниям кн. Голицына, отданным Дугласу. Лошади ставились от крестьян бесплатно. Правильные почтовые сообщения (с 1713 по 1721) в Финляндии вообще прекратились. Почта от Выборга до Гельсингфорса доставлялась морем. Почта содержалась еще между г. Або и «Алантом».

Из письма Шафирова к Апраксину от 21 июня 1719 г. видно, что первый предлагал устроить почту от Гельсингфорса через Выборг в Петербург сухим путем, причем, однако, главное внимание обращено было на путь от Выборга до Петербурга.

Порядок на почтовых трактах поддерживался плохой, лошадей брали произвольно, что разоряло крестьян. Это заставило Дугласа (в 1721 г.) хлопотать о том, чтобы ему разрешено было поставить почту так, как она устроена в Выборгском уезде, и тем облегчить население.

Кроме почтовой повинности крестьяне исполняли некоторые другие, например, они возили лес, потребный для строения галер. Эта повинность требовала «великое число» лошадей; в течении зимы 1717 г. их было в наряде «несколько тысяч».

Прежде «в каждом уезде и ландсгевдингстве», — отметила. Дуглас в своем обзоре, — было по одному госпиталю, на содержание которых определялись особые «пашни». Доходы с них собирались надсмотрщиками госпиталей. «Ныне только во всей стране одна госпиталь», находящаяся в 3-х милях от Або, в деревне Ного. В ней содержались больные, страдавшие тяжкими и прилипчивыми болезнями. На содержание этого госпиталя ничего не отпускалось, почему приходилось поддерживать его «от подаяния кто что пожалует».

После продолжительной войны, тянувшейся до водворения русских в крае уже тринадцать — четырнадцать лет, экономическое состояние Финляндии не могло быть иным, как крайне печальным. Фактическое владение русских Великим Княжеством продолжалось около 8-ми лет. За это последнее время в земледелии, торговле и промышленности края замечается улучшение и развитие, а не упадок и разложение. По единогласному заявлению финских историков земледелие заметно оживилось, хотя доходность с полей, за недостатком рабочих рук, лошадей и домашнего скота, не поднялась до цифры прежних времен. Торговля, почти совершенно остановившаяся, вследствие эмиграции купцов, стала оправляться, и у финских берегов показались даже суда голландцев, которые прежде сюда не плавали. В области промышленности можно отметить возникновение в Борго льняного производства.

Если судить по обзору Великого Княжества Финляндского, представленному Дугласом в камер-коллегию, то оказывается, что в начале его управления «железного промысла» в крае совершенно не было. — «Рудокопных заводов здесь никогда не бывало, — писал он, — заводы железные здесь есть», но работа на них не производилась и доходов они не давали. Из существовавших тогда заводов, им перечислены: Фагервик — в селе Инго; Сварто — у Карис-кирки; завод у Пало-кирки: Коскис; Тюко (Туко); Бойо — завод; Киргакала; Эура-кирка в Бьернеборгском уезде (по правописанию Дугласа Бьернбургским); Каутта — в Боргоском уезде; у Перно кирки — Перно завод, в Эстерботнийском уезде, и 10-й завод — Горсберг. Но далее следует заявление, что «хозяева тех заводов все выехали в Швецию». Так было в 1717 и 1718 гг. Затем известно, что к концу пребывания русских в Финляндии, работали три железных завода — Коскис, Тюкё и Каутта, хотя производительность их была незначительна.

Рыбные ловли существовали; ими кормились и платили свои подати прибрежные крестьяне. В откуп этих ловель не давали. Ловля жемчуга производилась (в Эураминне кирке), но она была столь ничтожной, что шведский инспектор ее «в дело не ставил». Пчел в здешней стране нет. «Селитрою, порохом, стеклом, поташем, золою и пр. здесь не промышляют». «Известь здесь жгут, но походу на оную нет». «О живье доношу, — продолжает Дуглас, — оного отсюда под смертною казнью вывозить заказано для того, что живье про здешнюю армию надобно».

Торговля Финляндии была немногосложная. Наиболее простой обмен товаров производился путем ярмарок. они устраивались три раза в год в Або, Нодендале, Борго и в других местах и селах, «но оные торгу невеликаго». Съезжались на них мужики из деревень с хлебными товарами, соленой рыбой, живьем и пр., а на сентябрьских ярмарках торговали также и лошадьми. Купцы их не посещали и доходу ярмарки вообще не приносили, только «малая пошлина» собиралась на них.

Лавки и избы в наем не отдавались. «Особливого порядка» для продажи хлеба не существовало, а каждый, заплатив пошлину, мог свободно продавать его. Ни водяных, ни ветряных мельниц на откуп не сдавали, а крестьяне настроили их по деревням для своих нужд. Прежде смоляной промысел, особенно в Вазаском уезде, давал казне значительный доход; «ныне никто тем промышлять не имеет для того, что я имею указ всю смолу, что здесь явится, взять на Его Царское Величество по 26-4 ден. за бочку», — доносил Дуглас. Обстоятельства военного времени побуждали русских пользоваться также и лесными богатствами. Лес требовался прежде всего для галер. Бревна заготовлялись солдатами, но кроме того и ленсмана получали приказания рубить лес известного размера и возить его на берег. Лес брали около Гельсингфорса, в приходе Сиббо, вокруг Борго и в других местах; но кажется, что наибольшее количество было сосредоточено у Гангеудда. — Есть указания и на то, что лес отправляли в Ревель.

Отдельных винокурен в Финляндии не было. Каждый курил для своего обихода. Пивом и вином «здешние мещане малое число» промышляют, продавая солдатам в своих домах. «В том их весь промысел обстоит и с того платят свою контрибуцию».

Соляной промысел и табак с 18-го апреля 1716 г. были сданы Гр. Апраксиным на откуп английскому купцу Коленсу, которому платили пошлины по 23-2 ден. с каждой бочки соли, и по 10 ден. с фунта табаку; но как только Коленса «урочные годы прошли», то 11-го августа 1718 г. постановлено было, дабы каждый свободно солью и табаком торговал. — Соль и табак стали возить из Ревеля, Риги и других мест, причем эти товары оплачивались той же пошлиной. Пошлина с соли была определена по 2 гривны, по полугривне и по алтыну с пуда. Коленс за свое право доставил по 20.000 пуд. соли на российское войско. Соляных варниц Финляндия не имела.

Вообще финляндцы могли торговать свободно по паспортам не только с Россией, но и Швецией; торговые поездки в Швецию были ограничены лишь запрещением возить туда съестные припасы, «понеже здесь покупают полною ценою», да кроме того провизия нужна была, разумеется, для войска. Заботой об армии, видимо, был вызван также указ Царя ландсгевдингу, изданный гр. Апраксиным, о том, чтоб с российских маркитантов за харчевые товары, которые будут привозить из Петербурга, пошлин в Финляндии не брать, «дабы не привезть дороговизны, а войску убытку». Пошлину с соли они платили. За маркитантами велено было смотреть, чтобы они более 5-ти алтын на рубль прибыли не брали и «товарам великой цены не подымали». Обстоятельства, конечно, побуждали русских делать весьма существенные закупки в крае и они всегда производились согласно предписания гр. Апраксина «настоящею ценою», разумеется, без передачи. Пошлину с земли и кораблей брали обыкновенную, как было при владении шведском».

Сделавшись обладателем части шхер Финского залива, после взятия Выборга, Петр обратил внимание на опасность плавания среди них, почему в 1718 г. учредил должность «капитана, от пилотов», названного в морском регламенте «капитаном над штюрманами». На него Царь возложил производство примеров между Сескаром и Дагерортом, исправление морских карт и попечение о том, чтобы имелось довольное число лоцманов во всех российских пристанях в Синус Финикус (Финском заливе), где сколько пристаней для провождения кораблей и ставления бакенов». Должность «капитанов от пилотов» занимал Экгов и Ганц Агазен. Их можно считать первыми нашими гидрографами Финского залива.

В 1719 г. состоялся «за собственною Его Величества рукою» указ Сената, чтобы на Березовых островах (Бьеркэ) иметь караул и осмотреть, дабы суда, идущие из Петербурга к Выборгу, «не приставили к приходящим чужестранным судам и товарам тайно не провозили, также и в иных местах тому-ж подобный провоз преостеречь». В 1722 г. (11 апреля) указ был повторен. В виду этого адмиралтейская коллегия распорядилась приготовить «шняву, именуемую первый капор», и отправить туда команду в двадцать человек (под начальством поручика Нанинга) и четыре пушки.

Петр Великий, возвратив Неву, немедленно создал и корпус лоцманов на островке Подзорном в самом Петербурге. Исторический след этого учреждения остался в прошении лоцманского старосты Матвея Никитина. В 1738 году он писал в своем прошении, между прочим: «Во время владения свейской короны городом Канцэ (т. е. Ниеншанцем), имелись мы лоцманами и жили на Васильевском острове, в деревне Герви-Сари, на данной нам пашенной земле с сенными покосами, а за проводку приходящих и отходящих судов фарватерами взимали и т. д.». Из рапортов адмирала Крюйса между 1706 и 1723 гг. видно, что финские лоцмана были всегда определяемы на местах лишь с его разрешения, как главы русской лоцмейстерской части в Петербурге.

Лоцманская же часть от Выборга до Березового зунда и далее по Финскому берегу «по границу Его Императорского Величества» была организована в 1722 г. Тут ставились вехи, измерялся фарватер и оказывалась помощь в проводке русских и иностранных купеческих судов. Крестьянам Березовой кирки, желавшим «охотою» учиться лоцманскому делу, приказано было «всячески помогать». В 1722 г. была издана особая инструкция на имя выборгского лоцмана Адама Вертельсона с семьей. — Ему отдан был лоцманский промысел на побережье Выборгской губ. Его сыновья и племянники приучались лоцманскому делу с десятилетнего возраста. Лоцманам этим предписывалось проводить суда, держать в исправности фарватер, оказывать помощь погибающим судам. Все делалось по установленной таксе, одни только военные суда проводились и спасались бесплатно.

В стране одинаково ходила, как русская, так и шведская монеты. В известные периоды гр. Апраксин проявлял заботу о том, чтобы «российской монеты не оставить» в Финляндии. «Чтобы российскую монету как можно без остатку из земли паки в Россию вытянуть, а медною российскою монетою не взыскивать» (контрибуции).

«В шведской земле указ королевской объявлен, чтоб серебряных монет не делать и оным впредь не ходить, а делать бы медную монету, подобною при сем положенной прошлого 1717 г., которая противо российской 32 копейки числится и такую монету обновлять по вся годы с некоторою переменою, а когда год выдет, то старой монете не ходить, но в казну оную отдавать, вместо которой новая выдается и положено на сей прием и отдачу три месяца сроку, и ежели кто в те три месяца старой монеты в казну не принесет, то оная ему не выменится, и тако лишится оных цены, кроме меди, которая в них есть».

Ясно, что по вопросу о монете возникали разные неудобства и недоразумения, а отсюда — запросы начальству. Брать-ли, — спрашивал Дуглас — за ефимок по 21 — 2-де или 26 и 4-де, и в прежние годы за ефимок более 21-2-де не плачивали. В 1720 г. Дуглас вновь спрашивал: при сборе контрибуции, принимать ли ему шведскую монету по прежней (как и ныне городы плачивали), т. е. «по 64 штивера шведским за рубль дикатонами, одинакими или двойными каралинами». Последовал ответ: как выгоднее для русской казны.

Мы подошли к большому вопросу о контрибуции. В зависимости от неё находилось почти все внутреннее управление края в период войны.

Шведское правительство требовало, чтобы население Финляндии снабжало защитников края провиантом и обмундированием. Но во взимании этой «дани армии» (gärden till armen) не существовало никакого порядка. То «дань армии» вычиталась из остальных податей и повинностей, как напр, в 1713 г. в Або-Бьернеборгской губ., то она бралась независимо от них, как это сделали в том же году в Эстерботнии. С крестьян брали на обмундирование вербованных полков фураж, требовали отбывание постойной повинности и пр. Разных таких податей и поборов деньгами и натурой падало на одну Нюландию и Тавастландию до 81.000 далеров серебряной монетой (daler silfver mynt). Крестьяне отказывались платить. И вследствие общего расстройства в администрации, требуемые большие суммы превращались в малые фактические выдачи финскому войску. За 1712 г. губернские казначейства в Финляндии выдали своей армии не более 4–5.000 d. s. m. С другой стороны, пользуясь общей неурядицей, население выплачивало только то, что требовалось для войска, не внося остальных повинностей.

В 1713 г. в Финляндии был хороший урожай, что имело особенно важное значение в том отношении, что дало краю возможность в собственных пределах прокормить армию. Правда, что в этом году война причинила Финляндии большие убытки, но они по-видимому коснулись лишь тех мест, где русская армия оставалась несколько дольше, т. е. побережья Финского залива, особенно окрестностей Гельсингфорса и местности между Бьернеборгом и Кристинестадом. Финская армия в 1713 г. воспользовалась незначительно доходами края.

Но гораздо больше, чем в 1713 г., тягости войны обрушились на финское население в 1714 г. Объясняется это тем, что руководители финских войск оказались более энергичными и решительнее, чем в предыдущем году, и старались использовать доходы края; кроме того населению пришлось более продолжительное время кормить русские войска, наконец, эти войска разоряли некоторые местности.

Главным поставщиком для финских войск по-прежнему оставался Фрисиус. Благодаря доверию, которым пользовался этот купец, ему удавалось в долг доставать все, что требовалось для первых месяцев пребывания в Эстерботнии. Не имея возможности более увеличить своих обязательств, он, в конце февраля 1714 г., после сражения при Стуркюро, уехал в Швецию.

После Фрисиуса закупками для армии распоряжался ландсгевдинг Клерк, но он выполнял это дело менее удачно, чем его предшественник, главным образом вследствие того, что население отказалось принимать долговые обязательства, которые он выдавал за счет казны. Вследствие этого затруднения финской армии увеличились в 1714 г.

Вообще замечается нежелание местных властей как гражданских, так и военных, прибегать к реквизициям (rekvisitioner) в пределах собственной страны. Чаще к реквизициям прибегали для добычи сена и скота. Военный писатель Швеции (Уддгрен) находит, что в течение 1713 г. финская армия, картинно выражаясь, голодала среди полных амбаров населения, между прочим потому, что не имела наличных денег в военном казначействе. Не использовав в этом году для своих нужд доходов края, финские войска тем самым лишили себя надежды на успех. В данном случае это тем более удивительно, что Карл XII 30 мая 1711 г. приказал предъявлять подобные требования к населению и указывал на глупость избегать их.

События 1713 г. показали, что Финляндия в этот период имела возможность прокормить свою армию собственными средствами. Следующий 1714 год еще более увеличивает такое впечатление, так как Армфельт в рапорте от 29 ноября н. ст. 1714 г. Карлу XII называет Финляндию и Эстерботнию «благословенными и значительными (importante) краями» и одновременно выражает удивление, что они могут доставлять содержание не только собственным войскам, но и войскам неприятеля. В другом случае он особенно указывает на местность к северу от Врагестада, как необыкновенно счастливую и бывшую в состоянии в течение зимы 1714–1715 гг. содержать финские войска.

Означенные годы и указанные местности составили во всяком случае исключение в общей безотрадной картине бедности и разорения края.

Вопрос о контрибуции несомненно является центральным при рассмотрении экономического положения и внутреннего строя Финляндии, в период владычества в ней русских. Главнейшие заботы нашей местной власти были направлены к тому, чтобы возможно лучше организовать дело сбора хлебной и денежной повинности, необходимой для содержания войска. Однако, следует сразу указать, что реквизиция в Финляндии служила только вспомогательным средством продовольствия наших войск, которым провиант высылался из России на судах. — В Выборге, Гельсингфорсе (с 1713 г.) и в Або (с 1714 г.) устроены были большие склады, и кроме того непосредственно за отрядами следовали подвижные магазины. 23 Мая 1714 г. Царь писал: «Господа Сенат. Понеже Финляндский корпус состоит в немалом числе войск, а провианту с тамошней земли взять нечего… паки напоминаем вам, дабы вы потщились, как наискорее к Гельсингфорсу провиант водою отпускать, ибо в том немалая есть нужда». О скорейшей высылке провианта Петр писал 4-го авг. 1714 г., 16 янв. 1716 г., 10-го марта 1719 г. Царский указ «Господам Сенату» от 16 янв. 1716 г. кратко и определенно предписывал, чтобы требования генерал-адмирала Апраксина о высылке в Финляндский корпус «рекрут, провианта и денег» исполнялись «без умедления». Тем не менее временами русское войско в Финляндии, видимо, терпело недостаток в хлебе, и гр. Апраксин даже грозил, что возвратится назад, если не получит немедленно запасов. Сенат «проволакивал время». Тогда Меншиков собственной властью захватил хлеб из купеческих магазинов на 200 тыс. рублей и отправил в Або. «Еслиб не было здесь светлейшего князя Меншикова, — писал Апраксин, — то бы в делах могли быть великия помешательства». Донесения кн. Голицына удостоверяют, что наши магазины действительно пополнялись и притом также продуктами, кои в росписи Финляндской контрибуции вовсе не входили (сухари, солод, соль и пр).

Шведский историк Финляндской войны 1713 г., Уддгрен, также указывает на существование у русских больших запасов в Петербурге, Кронштадте и Выборге, откуда затем продовольствие морем доставлялось в Гельсингфорс и Тервик — в новые укрепленные базы русской армии. Осенью 1713 года для русской армии был устроен большой магазин в Гельсингфорсе, откуда снабжали провиантом армию, которая в сентябре приближалась к Таммерфорсу.

Для содержания русских войск во время главных операций 1714 г. в России были приняты обширные меры. В Петербурге, в Ревеле и других местах устроены большие запасы провианта и фуража. Самый значительный запас имелся в Петербурге. Уже в конце года там находилось 106.000 четвер. муки. Количество это было увеличено, и всего в Петербурге сосредоточилось до 300.000 четвериков муки, 12.500 четвер. крупы и 1.400.000 пуд. сена. Из Петербурга перевезено было морем на финский театр войны с мая по август 1714 г. четырьмя транспортами, приблизительно, четвертая часть запаса.

Чтобы несколько точнее судить о величине транспортов, которые отправлялись в Финляндию из Петербурга, достаточно указать на «приговор» Правительствующего Сената от 29 февраля 1716 г., которым повелевалось отпустить для финляндского корпуса: муки 60.000, крупы 5.000 четвертей, соли 20.000 пудов. В крае расположено было тогда 20 пехотных полков и 4 драгунских, полный комплект коих должен был доходить до 34.236 чел. На это число людей полагалось в год муки 102.708 чет., круп. 6.419 чет. Кроме того в Финляндию высылались уксус, вино, лекарства и пр. В 1714 г. в Финляндии находилось 33 полка или 46.677 человек.

Отсюда видно, что русские войска отнюдь не предполагали довольствоваться одной только контрибуцией, а большую часть продовольствия привозили из России.

Когда решено было оставить нашу армию на зиму в Финляндии, Гр. Ф. М. Апраксин, в октябре 1713 г., разослал по краю универсал, в котором о контрибуции говорилось: «И понеже Его Царского Величества армия будет иметь в Финляндии винтер-квартиры, того ради повелеваем сим универсалом, как шляхетству, так и духовным чинам, амтманам и прочим повелителем, дабы всяк с дворового числа и с земли своей со всякого мантала собрали немедленно по 2 бочки ржи или муки, да по 2 бочки ячменю или овса, да по 24 талера битых, как напред сего-ж плачивали в королевскую казну. И вышеупомянутый провиант свозить всякому к своей кирке и складывать в удобное место конечно сего октября к 15 числу. Тако-ж и деньги к вышеупомянутому числу привесть в главную нашу армию и объявить обер-кригс-комисариусу. Тако-ж устроить у всякой кирки фуражные магазейны, чтоб, когда спросят, был фураж в готовности. А ежели кто сему нашему универсалу в чем себя противно покажет и в домы свои не возвратится, и по вышеписанному нашему универсалу не исполнит, такие, како неприятели, наказаны будут огнем и мечем без всякого задержания и пощады. В верное ж свидетельство сей универсал нашею рукою и печатью утвержден. Дано в нашей главной квартире при Тавастгусе».

Из этого документа видно, что русская власть при раскладке контрибуции прежде всего желала примениться к местным поземельным и сословным условиям и держаться той натуральной и денежной повинности, которая существовала в крае, чтобы тем по возможности облегчить себя и население. Надо полагать, что в некоторых случаях даже размеры повинности были соображены с прежними шведскими. В первом универсале говорится о взносе 24 талеров, «как напред сего плачивали в королевскую казну». И это не единственный раз, когда употреблено было такое выражение. «С рустгалтеров лошади и мундир и конские обряды велено собрать против обыкновения, как сбирано при короле шведском».

Дело обоброчения вообще в то время в Финляндии до прихода русских было особенно запутанным и трудно управляемым аппаратом, отчасти налогов было много, отчасти применялись совершенно различные принципы для сбора их в разных губерниях: то они вносились деньгами, то натурой. Все канцелярии были вывезены в Швецию, и потому Дугласу, стремившемуся в деле обложения, как и в других случаях, придержаться «прежнего обычая», не удалось точно установить, сколько податей и повинностей платили города и деревни до завоевания. Чтобы выработать какие-либо нормы, пришлось обратиться за справками преимущественно к пасторам. Первые оброчные книги были составлены духовенством. И по мере того, как крепла и расширялась русская власть в крае, исподволь принята была система обоброчения, которая впоследствии распространена была на весь край, исключая самых северных приходов. Деревни и дворы были разделены на податные округа, тягла (тягольные участки), кои назвались манталями. При этом делении принималось во внимание число дворов, состоятельность жителей, но главным образом количество возделываемой ими земли (вспахиваемой и засеваемой). При эмиграции сельскому населению, конечно, труднее всего было подняться со своих мест, почему контрибуция главным образом легла на его плечи. Первое деление на мантали оказалось неудачным, так как не получилось достаточно равномерного и справедливого распределения тягости. Вследствие жалоб, гр. Апраксин приказал лагманам и «экзекуции офицерам» вновь переписать мантали, при чем, для облегчения населения, эти податные участки были увеличены, отчего на каждого обывателя падала уменьшенная доля повинности. «Каждый мужик за себя отчет не даст, но платятся по манталям и складчики мантальные сделку между собою в контрибуции чинят». При первом подсчете манталей оказалось 2,499, а при вторичном 2.242. Первоначально (1717 г.) мантали распределялись так:

В Абоском лагманстве 721^53/60

Тавастгусском 580^3/4

Гельсингфорсском лагманстве 1.042^3/4

Эстерботнийском 150

По первоначальному октябрьскому универсалу 1713 г. с каждого манталя надлежало взять: 2 бочки шведской меры ржи, 2 бочки овса и 24 талера (ефимка). Но уже вскоре требования эти были повышены до 4 бочек ржи и 60 купор-талеров; меру овса и ячменя уменьшили до 14 кап круп и гороху — до 8 кап. По росписи на 1718 г. требовалось с манталя по 8 руб., 6 бочек ржи и 8 бочек ячменя. Кроме того, по другим универсалам брались «рационы», сено, солома, лошади (для артиллерии) и пр. Следовательно нельзя считать размер мантальной контрибуции одной определенной величиной. С городов взыскивался исключительно денежный сбор, «понеже люди не пашенные». Сколько известно для них норма, кажется, не менялась. Городской контрибуции ежегодно платили: Або — 1.000 р., Борго и Бьернеборг 360 р., Ништадт — 300 р., Раумо — 220 р., Нодендаль — 100 р., Ваза — 28 р. 26 д., Гамле-Карлебю — 16 р., Ню-Карлебю — 6 р. 13 алт. 2 ден.

Одновременно с поставкой продовольствия и денег, население обязывалось сдать все имевшееся у него оружие.

Менялось не только количество продукта, взыскиваемого с манталей, но и самые предметы оброка. Все было поставлено в зависимость от обстоятельств. По декабрьскому универсалу 1714 г. предложено было «за оскудением» представить с манталя 2 бочки ржи, овса только 7 кап, 2 лисфунта мяса и 30 купор талеров. В 1719 г. в кирках объявили, чтобы, вместо контрибуции, приготовили масла, сыру и прочную морскую провизию, так как нужно было к походу готовиться, ибо неприятель намерен войну далее продолжать». Гр. Апраксин предоставил кн. Голицыну при надобности делать изменения в раскладках, указанных универсалами. Иногда в предписаниях русской власти делались прямо оговорки, в роде того, что «буде же обыватель по вышеписанном определении контрибуции привозить не будет, то иметь для пропитания людей и лошадей, провианту и фуражу, что потребно».

При раскладке контрибуции, хлебом собирали преимущественно с местностей, ближайших к гарнизонам, а от дальних округов брали деньгами.

Разного рода оговорки и отступления от общей нормы вызывались, как самими условиями, для которых предназначалась контрибуция, так и указаниями и ходатайствами Дугласа, который часто писал гр. Апраксину и кн. Голицыну: «Приходили сюда нищенским образом и просят слезно»; «и мужики поистине ныне фуражу платить полного числа нечем»; «здешняя страна разом в конец разориться может от полного сбору». «А здешние люди в превеликой скудости денег, как пуще того быть не можно, о чем всем здесь известно. И многое число здесь мужиков, которые хлеб не видят, а питаются корою и крестьяне и ежели у них взять скотину, то они все в конец разорятся, что напред с них и брать нечего будет».

Начальство не оставляло ходатайства Дугласа без последствий. Так гр. Апраксин предписал ему в 1719 г. «когда вновь все переписаны мантали, тогда с пустоши самих сборов не брать, а брать с тех, у которых земля засеяна и сено косили». На следующий год последовало приказание: «контрибуцию собирать смотря по пожиткам их, а не по пропорции земли».

В 1718 г. Дуглас, донося о нищенском состоянии крестьян, просил гр. Апраксина «показать бедным милосердие» и считать два манталя за один, или три за два, дабы «мужикам можно контрибуции снесть».

В 1720 г. был хороший урожай. «Благодатию Божиею, — писал Дуглас, — хлеб весьма дороден и удался», а потому он предлагал, чтобы, вместо денежного контрибуционного сбора, повелено было брать хлебом, также рожью и ячменем. «С тех взять, был ответ, кто хлеб возьмет и сено косит».

Некоторые мантали, не имея лошадей, обязаны были взносить их стоимость. Цену за лошадь назначили 19 р. 20 к., каковая цена еще до прибытия нашего так стояла». Произвола и грабительства не допускали.

В 1720 г., когда шел сбор контрибуционных денег, Дуглас от себя предписал фогтам, «чтоб наибольше от могущих сие брали, чтобы неимущих в конец не разорить».

Ясно, что местная русская власть, насколько возможно, входила в нужды населения и облегчала его, стараясь руководствоваться совестью, указаниями жизни, местными шведскими законами.

Вопрос о контрибуции с пасторов представляется несколько запутанным: то они платили ее, то освобождались от всяких взносов. В 1719 г. последовало указание Дугласу, «положить (по своему рассмотрению) контрибуцию на пасторов, капланов и клокарей». Этим распоряжением имелось в виду облегчение участи беднейшего населения. В Январе 1720 г. шесть пасторов из Гамлекарлебю, обратились со всеподданнейшим ходатайством, прося «Великомогущего Царя и Цезаря», в виду их полного оскудения, освободить их, «убогих пасторов», от контрибуции. «Наши пожитки, — писали они, — есть нищета, наш хлеб есть печаль, наше питье есть вода и слезы». В том же году «все пасторы» обратились к Царю, указывая, что разорены «до основания», что от «мужиков ничего не получают» и т. п. «Платили мы против своей мочи во время шведского королевства, по самой крайней нужде», а затем, — прибавляли они, — по выданным «универсалам Вашего Царского Величества», были «уволены» от отдачи контрибуции, а ныне ландсгевдинг гр. Дуглас наложил на них «несносную контрибуцию», поэтому они просили, дабы повелено было им контрибуции не платить.

С другой стороны в том же 1720 г. графу Апраксину было донесено кн. Голицыным, что контрибуция, наложенная «на попов, капланов и на лукарей зело тяжка», что его сиятельству известно, какую «пасторы имеют между подлыми людьми силу», и чтобы чрез них «оттого какой пакости не было».

К гр. Апраксину в Петербург являлись пасторы из Финляндии с личными просьбами об избавлении их от побора. Дуглас в своих мемориалах многократно подтверждал тяжелое положение духовенства.

В Феврале 1720 г. кн. М. М. Голицыну было сообщено, что Его Царское Величество освободил финских пасторов от контрибуции. Повеление дошло по своему назначению и Дуглас отвечал, что «по оному ордеру будет чинить», дабы священникам от всякой контрибуции «свободным быть».

Лоцманов (в 1720 г.), в которых была большая потребность, велено было от контрибуции «уволить».

После ухода финской армии в Эстерботнию, русские перенесли свой операционный базис в Тавастгус, где устроили обширные склады запасов. Чем дальше русские двигались на север и отходили от берега Финского залива, тем труднее было им пополнять свои запасы из России и тем чаще приходилось прибегать к достаткам края. Брали не только контрибуцию, но и закупали очень многое; за провиантом посылались кавалерийские отряды, которым иногда самим приходилось жать и молотить. — Рассказывают, что обилие скота позволяло русским отсылать часть его в Россию, и что русские запаслись в Финляндии огромным количеством лошадей.

Из дел гр. Апраксина видно, что наши войска перемещались вследствие неимения в районе расквартирования достаточных средств для их содержания. До прихода русских, как мы видели, Финляндия пострадала от шведских войск и, кроме того, ее посетили неурожаи. — О неисправных платежах контрибуции, вследствие разорения края войной, велась обширная ежегодная переписка. Р. Брюс доносил, напр., гр. Апраксину, что прокормились около месяца сысканным около здешних мест провиантом и «за оскудением оного понужден вскоре маршировать к Бьернеборгу».

Прежние сборщики податей — фогты — скрылись, бежав большей частью в Швецию, почему создалась необходимость поручить их дело другим лицам. Лагманские губернии были разделены, для сбора податей, на фогтские уезды (округа) таким образом, что три, четыре и даже шесть приходов подчинялись одному фогту. Сбору оброков помогали разные местные полицейские органы, ленсманы, комиссары, оставшиеся в крае прежние сборщики податей, экзекуционные офицеры и другие грамотные люди. В первое время к присмотру за уплатой контрибуции привлекались также и пасторы; по как только дело организовалось, они были освобождены от этой обязанности. Фогтам подчинены были так называемые старосты, выбранные из самых зажиточных крестьян, по одному на каждый манталь. — Положение сборщиков контрибуции, или русских фогтов, было очень затруднительным, так как им пришлось стоять между русской властью, не желавшей, конечно, допущения недоимок, и в большинстве случаев обнищавшим населением, лишенным средств к уплате поборов. — К тому же фогты и ленсманы жалования не получали, их обязаны были вознаграждать обыватели у кирок. Войска привлекались к сбору контрибуции исключительно при явном уклонении населения от требований универсалов. При упорном неисполнении — «брали, что сыщется», а при побегах крестьян в леса, «брали без остатку».

Практиковалась еще одна мера: не уплачивавших контрибуции, при известных условиях, велено было высылать «с провожатыми в Эстляндию в публичные мызы, при этом у них отнимали домашний скот и скарб и продавали по «настоящей цене».

В городах сбором податей заведовали магистраты, которые, подобно сборщикам податей в деревнях, отвечали за исправность денежных взносов.

Сбор всякого оброка Дуглас старался произвести непосредственно за уборкой полей. Если в это время не поспешить с требованиями о взносах, то крестьяне или пропивали урожай или зарывали его.

Все контрибуционное продовольствие население обязано было доставлять к киркам своего кирхшпиля, а деньги — в кригс-комиссариатство. При кирках устраивались «фуражные магазейны». Кроме того, для удобства расходования и учета продовольствия, приказано было устроить общие магазины более значительных размеров в Бьернеборге, Або, Тавастгусе и Гельсингфорсе. Окончательным сроком поставок назначалось 15 октября.

В 1716 г. в Финляндии насчитывалось тяглого мужского населения (не считая городов) — около 40 или 50 тыс., а всего сельского населения до 150 тыс. Нам представляется более обоснованным указание на то, что все население простиралось до 250 тыс. В период Великой Северной войны население уменьшилось. Кроме войны влиял мор, посетивший Финляндию и Швецию в 1710 году. Язва эта обошла города Або, Ништадт, Раумо, Бьернеборг и др. В г. Або погибло тогда более 2.000 человек.

Что касается специально Нюландской губ., то известно, что там в 1711 году находилось 10.432 работоспособных людей для возделывания гейматов. Рабочая сила, которая осталась для поддержания производительности края, была лишь самая необходимая. А в иных местностях — особенно в Бьернеборгской губ. и в некоторых частях Нюландской и Тавастгусской чувствовался недостаток в населении.

Не имея вполне точных данных о численности населения Финляндии за время с 1713 по 1721 г., трудно определить, какой тягостью ложилось на каждого обывателя та контрибуция, которой были обложены мантали. Размер же контрибуции устанавливается весьма точно, так как в делах гр. Апраксина сохранились целые тома отчетов и переписки по ней. Первый сбор, состоявшийся в течение зимы 1713–1714 г. и произведенный по двум универсалам (за октябрь и декабрь) дал с манталей: 27.441 талера 3 алтына и 3 деньги; 2.794 тал. 8 алт. и 6 ден. за мундиры, т. е. 30.195 тал. 12 алт. С городов собрали 4.163 талера. Провианту по двум этим универсалам получили: ржи — 19.137 бочек и 5 кап; овса и ячменя — 1.624 бочки 22 капы; круп и гороху — 469 бочек и 7 кап; мяса — 2.782 пуда 28 фунтов; 1.146 голов рогатого скота и 334 барана. Сена — 20.717 пуд. Лошадей — 979 штук.

В числе отобранного у населения оружия было: 2.344 — фузей, 13 — винтовок, 610 — шпаг, 56 — знамен, 37 — дротиков и 2 — штандарта.

За населением в виде недоимки осталось: деньгами — 4.775 тал. 19 алт., ржи — 3.249 боч. и 25 кап., Сена 7.982 пуда и пр.

С населения брали еще мундиры, шляпы, перчатки, башмаки и пр. снаряжение, вместо воинской повинности, которую отправляли руты и рустгалты. Для них существовали сроки; кафтан, шляпа, штаны кожаные должны были служить два года, камзол лосинный 3 года, седло — 5 лет и т. д.

Обложения других годов не отличались большой тягостью. Напротив, имеется указания Дугласа что «в прошедших годах зело более, нежели в нынешнем году заплачено». На последний 1721 г., напр., было определено с каждого манталя по 6 бочек 23^1/2 кап ржи и по 8 рублей денег, что, — по донесению гр. Дугласа, — должно было» на сей год» «во всей земле» дать 15.298 бочек 12^1/2 капы ржи и 7.949 рублей; да городской контрибуции причиталось 2.440 рублей.

Контрибуция предназначалась на содержание армии и на жалованье высшим гражданским чинам. Для последней надобности, т. е. «на дачу жалованья губернаментскому штабу», с каждого манталя собиралось по 1 рублю. Этот рублевый сбор не был кажется установлен первыми универсалами.

Во время мирных переговоров, предшествовавших Ништадтскому договору, «шведские господа министры» сделали заявление нашим уполномоченным о том, что Дуглас, по прибытии в Финляндию, выписывал с населения двойную контрибуцию. Дугласу был сделан запрос, «дабы делам Его Царского Величества не последовало досады» и не чинилась помеха. Дуглас представил «фундаментальное известие» о всей взысканной контрибуции. Объяснение его было признано удовлетворительным и «от шведской стороны» усмотрели, что «многократно учинение доношение в выписании двойной контрибуции от него в действии не нашлося». Шведские министры продолжали затем настаивать на том, что контрибуция собиралась в очень короткий (трехмесячный) срок. На это было возражено, что «здесь всегда тако было свычайно и везде водится, что так скоро время жатное приближается и начинается», необходимо собирать контрибуцию, иначе крестьяне ее не заплатят, но либо «такую рожь закопают в землю, или распродадут».

После этого чрез генерал-майора Егузинского (Ягужинского) было сообщено Дугласу Царское повеление, чтобы относительно контрибуции он советовался с вашими полномочными министрами. — От них дана была «резолюция», чтобы с Великого Княжества «не имать более денежную контрибуцию токмо надлежащей для войска Его Величества провиант и фураж»… «а сей нации никого за неволю из земли не вывозить и им не учинить жадной обиды».

В 1720 г. в Финляндии произведен был набор солдат из местных жителей. Когда обсуждался этот вопрос, то Дуглас, зная насколько трудно осуществить подобное дело, предлагал опубликовать, что финские солдаты не будут высылаться из края, и что служба их ограничится Абоским замком и потребностями земского дела, а впоследствии, когда люди будут в сборе, их, по его мнению, легко будет с командами отправить, куда угодно «и никто того не дознается». На это гр. Апраксин не согласился и его резолюция указывала только, что надо набрать две тысячи человек, мундиры для их потребовать от кн. Голицына, а жалованье от главного комиссариатства. Гр. Апраксин находил еще, что было бы правильнее произвести набор «шведским манером», предполагая вероятно, обязать руты, как это было раньше, выставить по человеку, в возрасте от 18 до 25 лет. Но на этом он не настаивал. В действительности все обязательство поставки людей было возложено на мантали. Все лагманства обязаны были выслать людей в течение марта и апреля 1720 г. Партии новобранцев сосредоточивались сперва в Або и Гельсингфорсе, причем были приняты меры к тому, чтобы они не могли бежать и произвести беспорядков. В Або их сосредоточивали к замке, а в Гельсингфорсе — на одном из ближайших островов.

Когда людей затем отправляли на галерах в Петербург и в Ревель под конвоем, то оружие приказано было у них отнять. Всего было собрано более двух тысяч человек. Если бы русское правительство желало укомплектовать Финляндский корпус, то по норме 1718 г., для этого потребовалось бы 7.730 чел. (на жалованье коим тогда же было отпущено 146.000 рублей.

Финские рекруты были отправлены в Казанскую и Астраханскую губернии. Из адмиралтейства к ним определили пастора Симона Сольниуса.

Обыкновенно указывают, что виновником набора финских солдат явился гр. Дуглас. Он в чем-то провинился и был приговорен к смертной казни. Царь сперва заменил казнь земляной работой, а затем совершенно простил Дугласа, но с условием, чтобы он набрал полк пехоты из Финляндии.

Не основана ли вся эта история на каком-то недоразумении. Дело гр. Дугласа заключалось в следующем. В день Пасхи (в апр. 1720 г.) он, в своем доме, поссорился с генерал-гевальдигером Епифановым. — Размолвка началась из-за отзыва Дугласа о гвардии. Епифанов в свою очередь укорил Дугласа в том, что он, явившись «гольем, как срам», нажился в Финляндии, а затем обозвал его «гунсватом». Дуглас схватил трость и стал бить гевальдигера; трость была выхвачена. Тогда Дуглас бросился за шпагой и нанес Епифанову смертельную рану.

Кн. Голицын сейчас же заключил Дугласа под караул, «но здешней земли правление от него не отнял», чтобы не оставить край без правителя.

Под арестом Дуглас оставался почти год, несмотря на его личные и жены его (рожденной Шлиппенбах) просьбы об освобождении. Он справедливо писал, что арест стеснял отправление возложенных на него указами и ордерами обязанностей и «многие остановки учинились». Только в июне гр. Апраксин разрешил кн. Голицыну ослабить надзор, дабы «не гораздо был жестокий караул и чтоб мог порученные свои дела управлять». — В ноябре Дугласа потребовали в Петербург в государственную военную коллегию, где его судили и признали виновным. По «сентенции», которую ему объявили только в апреле 1721 г., его лишили чина и приговорили на год в крепостные работы, с уплатой денежного штрафа, в размере 1.500 руб. Вместе с тем, он обязан был три воскресения сряду приносить явное церковное покаяние.

Дугласа отвели «на галерный двор, где прочие преступники сидят». Он усердно просил заступничества гр. Апраксина перед Государем. — В июле 1721 г. именным указом Дуглас был освобожден из под ареста и отправлен в Финляндию, по-прежнему, ландсгевдингом «для управления тамошних земских дел».

Факты на лицо и вывод из них ясен: по ходу событий совершенно невозможно ставить набора финских солдат в связь с наказанием Дугласа. В том же самом донесении (от 20 апреля 1720 г.) кн. Голицына, которым он сообщал гр. Ф. М. Апраксину об убийстве Дугласом генерала Епифанова, говорится, что от ландсгевдинга принято «финляндских новонабранных солдат» в Або 1.201 человек. Следовательно, набор был в полном ходу до преступления, совершенного Дугласом. Если-бы набор явился наказанием Дугласа, то надо думать, что его в это время не держали бы под арестом, так как не было смысла лишать его свободы в тот именно момент, когда ему надлежало исполнить свое обязательство.

Было еще два дела о Дугласе, одно с лагманом Тизенгаузеном, а другое с камериром Шмитом. Они тянулись в течении 1718 и 1719 гг. — В многочисленных своих писаниях Дуглас обвинял Тизенгаузена (боргоского) в ослушании, «понеже всем моим ордерам противится и чинит мне всякия обиды». В виду этого ландсгевдинг просил гр. Апраксина «учинить сатисфакцию», чтобы в государственных делах «остановки не было». Дело кончилось присуждением Тизенгаузена «за его продерзости» к денежному штрафу.

В допросных пунктах, предложенных (в июне 1718 г.) камериру Шмиту, он возводил на Дугласа самые разнообразные обвинения: в непочтительном отношении к царским указам, в неправильных поборах контрибуции, в получении мзды от гор. Абова, в неправильном выписывании себе рационов (40 вместо следуемых 17-ти по чину полковника) и пр. Дуглас, в свою очередь, доказывал, что Шмит не соблюдал «высокий интерес Его Царского Величества», освободил из под ареста мужика, наказанного им, ландсгевдингом, не уплачивал пошлин и т. п. В виду нанесенной Дугласу обиды, он просил гр. Апраксина учинить «сатисфакцию, понеже он (Шмит) был в моей команде и меня обносил напрасно».

Чем окончилось это дело, нам неизвестно, но для обрисовки Дугласа, как правителя оно характерно.

Из тех же дел видно, что шла переписка о переборе Дугласом, в первый же год управления краем, 533 р. из назначенного ему жалованья. — В другой раз ему приказано было выдать две тысячи рублей на «морских служителей» и не могли добиться исполнения им этого распоряжения. Наложенный на него по суду штраф выбирался с большими усилиями.

О гр. Дугласе известно затем, что в 1725 г. он находился в Низовом (Персидском) корпусе и принимал участие в других походах. — Миних отзывался о нем, как о дельном генерале и хорошем администраторе. 13 мая 1729 г. произведен в генерал-поручики, а 30 июня 1730 г. в генерал-аншефы и назначен Ревельским губернатором, но за жестокие проступки отставлен, и при Императрице Елизавете Петровне был наконец исключен из русской службы. В записках князя В. П. Долгорукова говорится, что Дуглас сек людей в своем присутствии и изодранные спины посыпал порохом и зажигал. Стоны и крики заставляли его хохотать от удовольствия. Он называл это «жечь фейерверк на спинах». По другой версии, он был уличен при Анне Иоанновне в изменнической переписке со Швецией и потому удален из России.

IX. Мирные переговоры и набеги на Швецию

В период войны речь о мире многократно заводилась с разных сторон, но к желаемому результату она не приводила. Прежде всего совершенно глухим к мирным переговорам оставался Карл. Всякая мысль о них была для него несносна и он, вероятно, не дал бы мира своим противникам.

В 1703 г. посланник Людовика XIV хлопотал о прекращении войны. Но Петр успел уже несколько оправиться после Нарвы, а потому ответил, что о мире не желает говорить без уступки Швецией тех областей, которыми владели раньше русские Цари, но были отняты шведами. Паткулю, который тоже напоминал о мире, Петр сказал: «Господь Бог посредством оружия возвратил большую часть дедовского наследства, несправедливо похищенного. Умножение флота имеет единственной целью обеспечение торговли и пристаней; пристани эти останутся за Россией, во-первых, потому, что они сначала ей принадлежали, во-вторых, потому, что пристани необходимы для государства, ибо чрез сих артерий может здравее и правильнее сердце государственное быть». Паткуль, устраивавший союз Дании, Польши, Бранденбурга и России против Швеции, принимал уже меры к тому, чтобы их могущественный союзник (Россия) не выхватил из-под носа то жаркое, которое они воткнут на вертел. Паткуль имел в виду доказать, ссылками на историю и географию, что Россия должна ограничиться одной Ингерманландией и Карелией. «Надобно договориться с Царем, чтобы он не шел дальше Нарвы и Пейпуса; если он захватит Нарву, то ему легко будет потом овладеть Эстляндией и Лифляндией. Надобно также уговориться с Царем, чтоб, при завоевании Ингерманландии и Карелии, москвитяне не предавались своей обычной жестокости, не били, не жгли и не грабили. Надобно выговорить у Царя деньги и войско, особенно пехоту, которая очень способна работать в траншеях под неприятельскими выстрелами».

Петр, очевидно, знал географию и историю не хуже Паткуля и крепко помнил, во что обошлась России борьба с Карлом. Петр, видимо, давно обдумал условия мира и в своих требованиях проявил большую последовательность и настойчивость.

С 1705 по 1707 год Петр все время старался, при посредстве голландцев или англичан, заключить мир с Карлом. В данное время Царь главным образом заботился о сохранении за собой участков, завоеванных на Балтийском побережье, и вновь основанных им городов. В 1706 г. в Англию отправился Матвеев искать посредничества королевы Анны. Англии заявили, что ей должно быть особенно приятно, если устье Невы останется в русских руках, так как торговля с внутренними губерниями России через Петербург значительно удобнее, чем через Архангельск. В то же время Петр предлагал войска Людовику XIV, а Дании, в случае если она выступит активно против Швеции, обещал уступить Дерпт (Юрьев) и Нарву. Петр ставил условием, чтобы за Россией осталось возвращенное ей оружием «отеческое достояние»; при этом он готов был обещать Англии не держать в Балтийском море великих флотов.

Неодолимым препятствием к миру явился Петербург. «По самой нужде и Нарву шведу уступить, — читаем в одной инструкции Петра Великого, — а о Петербурге всеми мерами искать удержать за что-нибудь, а о отдаче оного ниже в мыслях иметь». Карл с такой же настойчивостью ответил, что скорее пожертвует последним жителем своего государства, чем согласится оставить Петербург в Царских руках.

Отношения Англии к северной войне могли быть только враждебными. Великобритания — «добрый и надежный приятель шведу», как сообщал Матвеев из Гааги еще в июле 1701 г. Только «поразительная» для англичан Полтавская победа заставила их изменить свои воззрения на русских, которые в донесениях Витворта аттестовывались как варвары, с коими не стоит церемониться. Полтавская «баталия» побудила англичан домогаться участия в посредничестве между Россией и Швецией.

Надо полагать, что тяжесть войны сильно чувствовалась Петром, если он после Полтавской победы вновь делает попытку повести дело к миру. 13 июля 1709 г. министр Царя, — отмечено в дневнике Карла Пипера, — «призвал меня к себе и дал знать (тогда еще верных известий о месте нахождения шведского короля Карла не имелось), что Его Императорское Величество решился послать в Швецию секретаря Седериельма с тем, чтобы через 3–4 месяца он явился с условиями мира, а также многими другими пунктами, касающимися благородного обхождения с пленными, и пр. Когда же станет известным место нахождения короля, то имеется в виду сообщить ему условия мира. Пока же сенат мог в Стокгольме совещаться по делу и выработать свое мнение, «о чем я могу написать ему письмо, чтоб условия ко мне были письменно доставлены». Со своей стороны К. Пипер нашел русские условия невозможными для представления Его Королевскому Величеству и «покорнейше просил их изложить в более мягких выражениях», иначе — уверял он Царя, — вместо мира, если только его серьезно желали, скорее сделают соглашение невозможным и больше еще возбудят стороны друг против друга. Но русские упорно отстаивали свой мемориал. «А так как, кроме того, в нем говорилось о жестоком обращении с их пленными, то они меня упрашивали в письме хвалить гуманное обращение, какое испытывают здесь (в России) наши (шведские) пленные, но я отказался сделать это по двум причинам: во-первых, я не был согласен с тем, что с их пленными обращались жестоко в Швеции, и в нашу армию всегда приходили известия, что русским пленным дана большая свобода: их обучали фортификации и, кроме того, когда желали повеселиться за городом, могли всю ночь проводить вне дома, и горожане, которые стерегли их, обязаны были услуживать им до рассвета…

«Секретарь Седериельм простился со мной и уехал в Швецию, — записал К. Пипер в дневнике за 16 июля. — Так как теперь (17 июля) получено было известие, что Его Королевское Величество прибыл в Очаков, то министр призвал меня и сказал, что (русские) намерены послать королю те же условия, которые были отправлены с Седериельмом в Королевский Сенат».

Чрезвычайному посланнику Цезаря в России, графу де-Вильчеку, также были сообщены условия мира: Петр желал сохранить за собой Ингрию, Карелию и Финляндию до Выборга. Помимо того, в вознаграждение за проторы и убытки, понесенные во время войны, Царь получает область до Гельсингфорса.

Эти же пункты были сообщены затем и кн. Б. М. Куракину; который в конце 1709 г. отправился в Англию. Меледу прочим было приказано сказать министрам, — если они станут спрашивать о Финляндии, — что Царь не имеет намерения завоевать ее.

Все эти попытки заключения мира вновь остались безрезультатными.

Мира Петр желал искренне и давно. «Я к миру всегда был склонен, но того неприятель слышать не хотел. Что Карл XII запутал упрямством, то распутывать будем умом; а буде и сие ныне не поможет, распутывать будем силою и оружием, доколе мир решит сам Бог».

Иного исхода не было и войну приходилось продолжать.

Да не подумают, что только русские желали мира, а Швеция бодро готова была продолжать борьбу. Нет, Швеция также давно страдала от разорительной для неё войны и многократно заводила речь о мире. Общим криком в ней был мир и к нему присоединялся тихий вздох о свободе. Один только упрямый её король не желал ничего слышать о переговорах. Поэтому, государственный совет Швеции решил, не испрашивая согласия короля, созвать на 1710 г. риксдаг и предложить ему, в числе трех главнейших очередных пропозиций, решить также вопрос о заключении мира на возможно льготных условиях.

Швеции приходилось желать мира, хотя отдельные её подданные, — как например финляндец Эренмальм, — понимали, в какого могущественного соседа вырастет Россия, «если за Царем останутся те преимущества, которыми он обладает», и если ему уступят Выборг и Петербург.

Сословия ближайших риксдагов пытались воздействовать на короля, но безуспешно. Риксдаг 1713 г. отправил посольство к королю, с выражением почтения и верности, и вместе с тем высказался о необходимости его возвращения домой, после скорого мира. В своем послании сословия риксдага чистосердечно объяснили, что они, — после испытанной в течение 14 лет военной тягости, и после того, как оплот государства попал в руки русских и часть лучших провинций королевства доставляет неприятелю средства для завоевания Швеции, — не в состоянии более собрать денег и военной силы, для защиты отечества, и что их долг требует искать мира на каких угодно условиях.

Риксдаг 1714 г., также вопреки королю, желал мира, но боялся власти Карла. Стали раздаваться голоса, что при отсутствии короля должны действовать другие власти. Вообще о мире было много толков в Швеции, где искали разных поводов для переговоров о нем.

Решено было начать сношения с Петром без короля. Узнав об этом, Карл в письме к ландсгевдингу Крейцу заявил, что никто, без его уполномочия, не имеет права вмешиваться в переговоры с неприятелем, и за это вмешательство ни под каким предлогом нельзя будет простить.

Обход нашими галерами шведского флота при Генгеудде (в 1714 г.) произвел сильное впечатление в Стокгольме. Там находили, что столица недостаточно обеспечена своими укреплениями и потому подумывали вывезти из неё двор, архив и разные драгоценности. Наконец из Гааги получилось сведение, что король решил приступить к переговорам и выдал для этого даже доверенность. Переговоры действительно завязались (в 1717 г.) в Гааге между кн. Куракиным и генералом Понятовским, приверженцем Карла XII. Понятовского заменил Герц. Условлено было уполномоченным съехаться в Финляндии, где можно было лучше сохранить переговоры в «высшем секрете». На этот шаг Карл был склонен лестью Герца, который рисовал ему картины будущего его величия, когда король еще раз выступит с достоинством на всемирной арене.

Петр выдвинул те условия, которые вырабатывались им в течение последних лет. Так в феврале 1713 г. Петр дал, например, инструкцию князю Меншикову, на случай переговоров со шведскими уполномоченными. Генерал-фельдмаршалу предоставлялось «в трактаты вступить» со шведским уполномоченным о том, «чтобы Его Царское Величество содержать в полном самодержавстве провинции возвращенные, которые принадлежали всегда короне великороссийской и которые корона шведская присвоила к себе неправедно в прошедшем веке, против трактату, а именно: провинцию Ингерманландию и Карелию»… «и чтоб к безопасности оного от впадения шведского, остался Его Царскому Величеству во власти город Выборг равенственно завоеванный и который по положению своего места есть провинции Карельской».

Так значилось в первом пункте инструкции. А во втором говорилось: «Чтоб в заплату великих потерей и иждивений, которые Его Царское Величество учинил во время сей войны Его Величеству уступить со стороны короны шведской часть Финляндии даже до города Гельсингфорса всемерно в полное самодержавство и область. Чтоб дано было 5 мил. ефимков и дабы учинить по той стране от помянутого города границы и разделение с Финляндией) шведскою; а ежели то весьма одержано быть не может, то от той претензии отстать», но сохранить условия, указанные в первом пункте…

В другой раз, а именно 10 января 1715 г., Царь, в присутствии князя А. Д. Меншикова, адмирала графа Ф. М. Апраксина и гр. И. А. Мусина-Пушкина, выслушал в конторе адмиралтейской письмо гр. Головкина к князю Куракину, и проект плана к заключению мира со Швецией. Из выработанного тогда плана северного мира видно, что Его Царское Величество соизволял «уступить короне шведской город Абов с прочими местами великого дукатства финляндского, оставя некоторую барьеру к Выборгу… Соответственно сему проектировалось, что «Ингрия и Карелия со всеми принадлежностями, также и городы Нарва и Выборг с их принадлежностями останутся во владении Его Царского Величества».

Таким же барьером должна была служить с другой стороны Лифляндия, дабы не подать «способ при всякой малейшей полезной оказии шведу ко вступлению войною в Его Царского Величества земли».

Яков Вилимович Брюс (1670–1735).

Вот те главные пункты будущего мира, которые выработаны были заранее и одобрены Царем.

Петр, конечно, пошел навстречу желанию Карла и предложению Герца. В начале января 1718 г. генерал-фельдцейхмейстер Брюс и канцелярский советник Остерман внезапно выехали из Петербурга, что возбудило общее внимание в тамошних политических кругах.

Куда они отправились? Голландский резидент ван Бие заметил, что Брюс уложил в чемоданы «новые великолепные одежды и серебряный столовый прибор». Так как его бережливость была известна, то эта роскошь казалась подозрительной.

Петр едва ли мог сделать лучший выбор, назначив Якова Брюса и Андрея Ивановича Остермана представителями России. Яков Вилимович Брюс по происхождению шотландец; его отец поселился в России.

Яков Брюс сопровождал Петра Великого в 1698 г. в Англию и Голландию, находился при Нарвском поражении и руководил артиллерией при осаде Нотебурга, Ниеншанца, а также в славной полтавской баталии. В то время, когда Якова Брюса назначили для ведения переговоров на Аландском конгрессе, он состоял президентом Берг- и Мануфактур-Коллегии.

Андрей Иванович Остерман — один из умнейших государственных деятелей ХVIII века. Отечеством Остермана была «немецкая земля», как выразился его биограф А. Терещенко. Бедные родители Остермана дали ему прекрасное образование и он кончил курс в лучшем тогда Йенском университете. Пронзив шпагой на дуэли своего противника, он бежал в Голландию, где вице-адмирал Корнелий Крюйс принял его в русскую службу подшкипером.

Граф Андрей Иванович Остерман.

Оригинал «студент» обратил на себя внимание проницательного Петра, который скоро стал давать ему дипломатические поручения. Тридцати двух лет от роду канцелярии советник Андрей Остерман, вместе с Яковом Брюсом, повел теперь переговоры со Швецией и кончил их блестящим Ништадтским миром. Если «великодушный Петр, метавший одной рукой победные перуны, предлагал другой, трепещущей Швеции, масличную ветвь», то делал он это не без известного влияния советов А. И. Остермана. «Мира, настоящего мира желаю я! Ни пленных, ни перемирия мне не нужно!» — сказал Царь на одном совещании.

В собственноручной записке, которую Царь дал своим уполномоченным, поехавшим на Аланд, указывалось, в полном согласии с тем, что было выработано в последние годы, «чтоб еще говорить об уступлении Кексгольма, объявляя, что в такой близости нам нужнее нежели им, а буде на то весьма не склонятся, то чтобы разорить оную. Ежели-же и на то не склонятся, то уступить, но чтоб рубежу быть тою рекою, которая под Кексгольмом, и от неё кругом Выборга до моря…. но смотреть накрепко, дабы пролива Выборгского оный берег, который в Финляндии, весьма на несколько миль был в нашей границе».

На Аланде, на маленьком острове Лёфэ, съехались Брюс и Остерман, Герц и Карл Гюлленборг.

Царь спешил с переговорами, «ибо уже время к воинскому походу приближается». Переговоры начались 12 мая 1718 г.

Шведы желали, конечно, получить обратно все завоевания Петра. Сперва много пререкались о Ревеле. Шведы говорили: что в таком случае Финляндия недолго останется за ними, так как из Ревеля русские всегда в состоянии перейти через залив и завоевать ее. Выборг также явился предметом особых обсуждений. Наши уполномоченные объявили, что этот город от Петербурга в близком расстоянии, и что Царь в сей резиденции никогда безопасен быть не может», если Выборг останется за Швецией.

Переговоры подвигались плохо. Трудно было сговориться потому, что Герц требовал quo ante государства и чтобы все завоевания были возвращены Швеции, Петр же соглашался лишь на очищение Финляндии. В Швеции Герца не любили, как иноземца, вкравшегося в доверие Карла и разорявшего королевство. О Герце распустили слух, что он продал королевские интересы и указал дорогу к Стокгольму. Переговоры несколько раз прерывались: Герц ездил совещаться с Карлом, Остерман — с Царем. Шведы рассчитывали, что волнения в России ослабят ее. Желая доказать, что волнений не было, русские отпустили из плена фельдмаршала Реншельда.

Когда при переговорах очередь дошла до Кексгольма, Остерман, указывая на карту, заявил, что Царь не может оставить шведов у себя в тылу. Для Швеции же этот город лишился всякого значения.

Пока шли переговоры, князю М. Голицыну приказано было крейсировать. В августе и сентябре (1718) он ходил между Рогервиком и финскими шхерами, «для устрашения» несговорчивого соседа и «склонения его к мирным негоциациям».

Пользуясь перерывом переговоров, Остерман представил Царю свое «партикулярное и малоумное» мнение: «Рассуждение о состоянии Аландской негоциации». Эта записка показывает, что Остерман очень внимательно следил за шведскими делами и прекрасно усвоил себе положение дела в королевстве. Он вполне верно угадал, что вся эта «мирная негоциация» дело одного барона Герца. Король войнолюбив, попечения о своих интересах не имеет, и, по-видимому, не в совершенном разуме; ему лишь бы с кем-нибудь драться… Ничто так не принудит Швецию к миру, как разорение, которое причинило бы русское войско около Стокгольма. «Король шведский, судя по его отваге, должен быть скоро убит»… Герц человек умный, но и чрезвычайно гордый. Король хочет напасть на Норвегию; действовать там трудно и «без большего урона достичь своих намерений нельзя». Предсказание Остермана, как известно, исполнилось почти дословно.

Остерман предлагал «разорение всех мест до Стокгольма», и мера эта была приведена в исполнение Царем. Нападение русских войск на шведские берега не осталось без последствий на ход переговоров.

С гордостью последнего викинга Карл не хотел заключить постыдного мира, Карл не дал прельстить себя условиями, которые могли поставить его в зависимость от Петра. В письме к Герцу от 4-16 августа 1718 г. он отверг составленный проект, и не желал даже слышать о какой-либо помощи со стороны Петра: он требовал, чтоб Царь возвратил Финляндию, Эстляндию и Лифляндию, а за остальные завоевания вознаградил Швецию уступкой собственных земель. Когда Герц получил это письмо, он понял, что по делу мира он ничего не в состоянии сделать…

Для некоторых современников титанической борьбы стало ясно, что «война между царем и шведом не кончится, пока не погибнет тот или другой».

Шведские государственные люди, в роде Арвида Горна, Эрика Спарре и др., выказали более благоразумия, чем их король, и проявляли склонность к дружбе с соседом, опасаясь, что упустят случай к заключению мира, о котором потом будет уже поздно и думать.

Численность шведского войска в это время достигла 60.666 чел. Главная её сила в 40.000 чел., сосредоточенная под начальством короля, готовилась напасть на южную часть Норвегии. Восточное побережье королевства оставалось без войска, почему многие, негодуя на Герца, находили, что он нарочно устроил так, чтоб предоставить осиротелую Швецию в руки Петра.

В конце 1718 г. распространилась весть о смерти Карла XII. Действительно 30 ноября (11 дек.) он был сражен пулей при Фридрихсгалле. Долго в шведской истории верили, что Карл пал от руки убийцы. Графу Круасси, состоявшему в 1715 г. французским посланником при Карле XII в Стральзунде, и видевшему его там, казалось, что король искал смерти, почему граф предупредил свое правительство о необходимости быть готовым принять меры на случай кончины Карла. В то время, когда король ежедневно подвергал свою жизнь опасности, он не заботился установить, кто должен после него принять скипетр государства.

Наследный принц Гессенский был назначен генералиссимусом шведской военной силы, а его ближайший приверженец, генерал барон Г. А. Таубе, — наместником в Стокгольме.

Со смерти Карла XII многое изменилось. Новое правительство казнило Герца. Когда узнали о смерти Карла XII, резидент Ганноверский спросил Царя на ассамблее, должен ли поздравить его, или изъявить ему сожаление об этом важном событии. Петр, пожав плечами, ответил: «Я сам не знаю; желаю только, чтоб все обратилось к общему благу».

В Стокгольм послали нашего бригадира Лефорта поздравить королеву Ульрику-Элеонору с восшествием на престол. С обеих сторон было выражено желание прекратить борьбу.

В мае 1719 г. переговоры на Аланде возобновились. Место Герца заступил барон Лилиенстедт.

Остерман вновь настаивал на каком-нибудь «сильном действе».

Но и без его настаивания, после смерти Карла XII и разрыва Аландского трактата, делались необычайные приготовления к новой кампании. Царь видел, что нет иного средства, как принудить Швецию к миру. А потому в мае же 1719 г. генерал-адмирал Апраксин получил указы и наставления, каким образом Государь желал перевести целую армию в 20.000 пехоты и 6 тыс. драгун в Финляндию. Для этого требовалось 28 кораблей, 180 галер и 300 плоскодонных судов. Апраксину предписывалось быть начальником флота и сухопутного войска. Наш корабельный и галерный флот сосредоточился у Гангеудда.

Когда затем на конференции Лилиенстедт, верный своим инструкциям, сделал предложения, не согласовавшиеся с русскими требованиями, нашему флоту приказано было переплыть Аландское море. Цель задуманных высадок и разорений оставалась прежняя: приблизиться к Стокгольму и страхом побудить шведское правительство к подписанию трактата.

Когда обдумывался план кампании 1719 г., Царь потребовал отзывов о ней разных лиц. Адмирал Апраксин писал: «Понеже неприятель, как видимо на конгрессе Аланском, чинит предложение, как можно к миру не склоняется», то он, адмирал, находит необходимым «достать языков», приступить «всем корабельным флотом к Алант-гафу», послать партию на галерах и между «Гефля и Стеколни (Стокгольмом) чинить чувственное разорение, дабы тем неприятеля разделить и отволочь от Стеколни», «неприятельские жилища и, где есть, всякия заводы жечь» и, наконец, адмирал желал идти «генерально к самому столичному месту». — Гр. Апраксин исходил из того мнения, что «старая каприция немного мешает» шведам склониться к миру. Контр-адмирал Гордон советовал перевести войска на шведский берег. — Контр-адмирал Сиверс усматривал полезным «действовать около Стокгольма по языкам». Кн. М. М. Голицын стоял за возможное «утеснение» неприятеля. Генерал Ласси рекомендовал «десант учинить в Швеции». — Вице-адмирал Змаевич хотел «запереть устье к Стокгольму». Все сходились во мнениях об утеснении шведов решительным наступлением.

11 Июля н. ст. 1719 г. русский флот показался в Рослагсшерен. 1-го Августа шведская королева ответила манифестом о продолжении войны с Россией и о храбром противодействии приближавшимся русским войскам. Зажглись русские сигнальные огни и тревога распространилась по всему берегу. Военные наши корабли крейсировали вдали, тогда как галеры пристали к берегам Родмансэ (Rådmansö), к востоку от Норртелье. Находившаяся там слабая стража в 40 чел. отступила без боя; крестьяне рассеялись. Но на следующий день прибыла незначительная шведская сила и остановилась у кирки Фрётуна (Frötuna kyrka). Русские хотели начать бой, но ограничились тем, что жгли и разоряли на Родмансэ и близ лежащих островах. После этого наш флот разделился на три части: одна часть повернула на север, другая осталась на высоте Стокгольма, а третья посетила Зюдерманландию и Эстергётланд.

Та часть, которая на 21 галере и 12 островных лодках направилась к северу от Стокгольма, под начальством генерал-майора Ласси, в тот же день опустошила побережье в кирхшпилях Ветё, Веддё и Геверё, не встретив никакого сопротивления. Войска там не оказалось и крестьяне были столь уверены в помощи англичан, что спокойно ушли на сенокос. В следующие дни продолжались высадки русских отрядов, которые предавали огню заводы и побережные селения. Крестьяне без начальства разбегались, не проявляя единодушие.

В то время, когда самая слабая часть русского флота разоряла северную часть, главные силы его, под начальством князя Голицына и Апраксина, делали свое дело на берегах Зюдерманланда и Эстергетланда.

Апраксину дано было несколько сот печатных манифестов — универсалов на немецком, шведском и русском языках, с целью объявления шведскому народу от имени Петра I, что русские «к замирению склонность пред целым светом» обнаружили. Эти универсалы являлись «всем жителям королевства шведскаго» последним увещанием и выражением нашего «великого доброжелательства» к ним. С нашей стороны заключение мира со Швецией «не отрекалось». Военного перемирия не было заключено со шведским королем, почему русские «всегда имели ко всем воинским предприятиям свободные руки». Царь указывал, что многими обстоятельствами не желал воспользоваться, чтобы не проливать крови и не причинить обид народу; так, например, он находил возможным по крепкому льду переправить в Швецию целую армию. Требования, выставлявшиеся королем о возврате всех завоеваний, признавались непомерными. Многое были «согласны уступить». Король не заключал мира «по партикулярной своей страсти и корыстолюбию». Далее в универсалах свейской земле указывалось на русскую «правду и их короля непреклонность к миру». Настоящее же вторжение в Швецию делалось «единственно для того, чтобы желаемого замирения достигнуть можно было».

В инструкции, данной Государем Апраксину, велено было: «разорять и жечь как можно; а людей не токмо не брать, но не грабить с них и ничем не досаждать, но внушать, что мы воюем для того, что (шведский) сенат не склонен к миру. Под опасением смертной казни, запрещалось касаться церквей.

Чтобы не встретить враждебных действий со стороны Англии, Царь публиковал декларацию о свободной морской торговле в Балтийском море.

Часть крестьян в Викболандет, соблазненные русскими манифестами-универсалами, опасаясь истребления своих домов, а быть может и раздразненные насилиями шведских войск, решились подчиниться русской власти. Шведское правительство было сильно обеспокоено этим обстоятельством, почему, под председательством двух сановников (Де-ла-Гарди и Экеблада), оно немедленно созвало чрезвычайный суд, для расследования дела. Восемнадцать крестьян были приговорены к смертной казни, но лишился жизни лишь руководитель-зачинщик.

Главные наши силы, действовавшие около Стокгольма, не в состоянии были подойти к столице Швеции. Укрепления, возведенные вокруг Ваксгольма, для закрытия водного пути к Стокгольму, оказались настолько солидными, что русские не отважились сделать нападение на них. Но в то же время наши начальники не желали покинуть шведские берега, не сделав еще попытку пробраться к столице через южный Стекет (Stäket). По приказанию наследного принца этот проход был загражден значительным отрядом, имевшим при себе 4 орудия и галеры. Тем не менее, князь Голицын и Апраксин решили произвести здесь высадку, как на северной, так и на южной стороне, и в то же время наши галеры сделали попытки проникнуть в залив. Шведы стойко отбивались, под начальством полковника Дальгейма, отражая одно нападение за другим.

Вместе с тем решено было послать партию казаков, чтобы «сделать аларм» Стокгольму и, если можно, зажечь город. Однако, признано было «в азарт себя не давать». Казаки встретили сильное сопротивление и успели привести только 9 пленных.

Схватка при Стекет (Stäket) была единственным удачным действием шведов в течение кампании 1719 года.

В то время, когда происходили опустошения в шхерах, шведский флот стоял спокойно, не думая о бое. Стокгольмская эскадра, под начальством адмирала Таубе, находилась у Ваксгольма для защиты входа к столице.

7-20 августа 1719 года русские ушли из шведских шхер и направились в Аланду. Все прибрежье от Гефле до Нордчепинга было разорено. Зарево пожаров видно было в самом Стокгольме, от которого русские находились не далее 10 верст. Было выжжено два города, 135 селений, 40 мельниц, несколько железных заводов. Добыча русских ценилась в 1 мил.; а ущерб, причиненный шведам, в 12 мил. По сведениям шведских историков, русские опустошили города Эркгрунд, Эстхаммар, Норртелье, Седертелье, Труса, Нюкепинг и Норркепинг, заводы Харнес, Вессланд, Оскербю, Лёвота, Форсмарк, Харг, Ортала, Ставшё и рудники Невекварн и Утё, а также множество усадеб и крестьянских дворов вдоль берега; леса были выжжены, растительность уничтожена, домашний скот уведен, или убит. Картеро говорит, что 20.000 семейств остались без крова. Народ, который теперь подвергался опустошениям, ранее, в течении 20 лет, нес тягости войны, всякие вымогательства собственных властей, герцогские финансовые эксперименты и падение денежных знаков. Неудивительно, если отчаяние здесь и там проявлялось восстаниями, и что Петр надеялся достичь кое-каких результатов своими универсалами, изложенными на плохом шведском языке. «Сколь жестокими ни кажутся поиски, учиненные руссиянами, — писал военный историк Д. Бутурлин, — но должно уважить, что было единственное средство принудить Швецию к миру». Сильной артиллерии русские перевезти не могли на шведский берег и кроме того им приходилось опасаться, дабы не быть отрезанными соединенными англо-шведскими флотами.

Из разных мер воздействий на Аландский конгресс, к которым прибег Царь, отметим следующую. В Июне 1719 г. он повелел, чтобы шестеро дворян и столько же искусных секретарей из Эстляндии немедленно отправились в Финляндию к ландсгевдингу графу Дугласу. Согласно ходившим слухам подобным распоряжением имелось в виду внушить шведам, что Царь может отказаться от своего намерения вернуть Финляндию и, напротив, восстановить это герцогство с целью удержания его за собой.

Наконец, Царь, желая показать, что союз с англичанами не спасет Швецию от бедствий войны, задумал послать зимой через Кваркен партию казаков из Вазы к Умео; но пролив замерз поздно и план Петра не был приведен в исполнение. Замечательно, однако, что гений Петра и здесь предвосхитил тот план, который был осуществлен в 1809 г. Барклаем-де-Толли.

В то время, когда русские отряды разоряли шведские берега и зарево пожаров указывало на их приближение, Остерман появился в Стокгольме, продолжая предлагать от имени Петра мир Швеции. Остерман не последовал существовавшему обычаю: он заранее не оповестил о своем прибытии и не испросил для себя паспорта. Он был принят, хотя не особенно радушно, и находился как бы под надзором. Разорения озлобили шведов и потому их разговоры с ним не отличались сдержанностью. Королева «в жестоких терминах» выразила свое неудовольствие поведением русских; однако пожелала, чтоб Остерман остановил гибельные влияния русского оружия. 1-13 июля наследный принц принял Остермана, а вернувшийся с Аланда Карл Гюлленборг и Хепкин назначены были вести с ним переговоры. Он представил как ультиматум Царя, что Швеция должна уступить Эстляндию, Ингерманландию, Выборг и Кексгольм, и что Петр либо уплатит известную денежную сумму за Лифляндию, либо удержит эту землю за собой в течении 40 лет; Финляндию же обещал возвратить в течении месяца. Кроме того Остерман намекнул на союз с Царем, причем Швеция в Польше или другом месте могла бы получить вознаграждение за свои уступки.

Чтобы на будущую кампанию избежать содействия английского флота Швеции, Петр в конце 1719 г. послал в Лондон Веселовского, который там представил жалобу на действия этого флота в Балтийском море, причем сделан был намек на возможные убытки в торговле, если последует война. Заявление кончалось уверением, что Царь не начнет неприятельских действий, если Англия открыто не выступит на защиту Швеции.

Так как переговоры 1719 года ни к какому результату не привели, то в апреле 1720 г. Голицын опять пришел с галерным флотом из Або к Ламеланду. В мае Англия вновь прислала свой флот под начальством Норриса в Балтийское море, желая устрашить Россию. Русские войска еще раз, в виду английской эскадры, начали опустошать шведские берега. Отряд бригадира фон-Менгдена углубился внутрь Швеции на 5 миль, имея 6.282 чел. пехоты и кавалерии. Пострадали новое и старое Умео, 41 деревня и более 1000 жилых дворов и разных строений. Это происходило на севере. На юге шведский флот под начальством вице-адмирала Шёблада имел стоянку в Аландском море.

«Нынешния конъюнктуры — писал Государь гр. Апраксину — двух дел требуют: чтоб какой возможно убыток неприятелю учинить, дабы тем обнадеживание английское отвергнуть; другой, азардовать не допускать, дабы ежели проиграем (от чего Боже сохрани), более неприятелей самим на себя не подвигнуть». — Война велась согласно этим указаниям и особенно осмотрительно действовали на юге. Ни с той, ни с другой стороны ничего решительного не предпринимали. «Сия кампания кажется, что без действия пройдет», — уведомлял уже Царь своего главнокомандующего, как совершенно неожиданно русские выиграли победу, которая ничего не изменила в ходе кампании 1720 года, но имела большое нравственное значение и доставила искреннее удовольствие Царю. 12–27 июля одна часть русских разведочных галер достигла Ледсунда. Заметив их, адмирал Шеблад приготовился к нападению. Русские отступили, потеряв из семи — одну лодку, севшую на мель. По уверению шведских историков русские потеряли два корабля. Из людей никто в плен не попался, тем не менее Государь написал кн. М. М. Голицыну: «Зело удивительно в отдалении галерного флота такой азартный разъезд иметь». Кн. Голицын, узнав о появлении неприятеля в значительном составе (один корабль, 4 фрегата, 3 галеры и другие суда, всего 14), двинулся к нему с главными своими силами (61 галера и 29 лодок). Шведский флот стоял у острова Фрисберга. Свежий ветер не позволил его атаковать. Кн. Голицын оттянулся к острову Гренгаму. Желание сразиться овладело также шведами и адмирал Шеблад на всех парусах вышел из пролива, в котором ранее находился. Кн. Голицын отступил в виду того, что погода не благоприятствовала галерной битве. Сгоряча шведы зашли вглубь шхер и очутились среди камней и мелей. Тут русские атаковали их. Ветер стих и наши гребные суда получили преимущество над шведским парусным флотом. У двух неприятельских фрегатов выстрелами были сбиты снасти. Они стали на мель и были взяты на абордаж нашими галерами. Другие два фрегата, — а по шведским источникам два вооруженных торговых судна, — обратились в бегство, но были настигнуты. С нашей стороны в сражении участвовало более 10 тыс. человек. Шведы защищались с отчаянной храбростью и своей меткой стрельбой повредили из нашей 61 галеры — 43 и при том в такой степени, что их пришлось сжечь. Взятые фрегаты были с торжеством введены в столицу 8 сент., кн. Голицын получил «в знак воинского труда» шпагу, а за добрую команду — трость; офицеры были награждены золотыми медалями, нижние чины — серебряными; а за взятые 104 орудия было выдано 7960 руб. награды.

Кампания 1720 года была закончена.

Сражение при Гренгаме 27 июля 1720 г.

В январе 1721 г. Кампредон отправился в Петербург, в надежде теплым добрым словом заставить победителя вернуть свои завоевания значительно обессилевшему врагу. Если Кампредон действительно думал, что ему удастся что-либо сделать, то он скоро в этом разочаровался.

Швеция опять согласилась выслать своих уполномоченных. Они хотели приехать в Або, но это было отклонено вследствие того, что там находились наши войска, склады и начальники. Местом переговоров избрали Ништадт.

Об Аландских условиях представители Швеции — Лилиенстедт и Стремфельт — сперва и слышать не хотели. Если Лифляндия и Выборг останутся за Россией, — говорили они, — то мы все должны будем в отчаянии и безо всякого довольства помереть, и скорее согласимся дать отрубить себе руки, чем подписать такой мирный договор. За Выборг они стояли особенно долго и упорно. «Этот город ключ Финляндии, — заявили они, — если он останется за Россией, то вся Финляндия всегда будет в воле Царского Величества. Шведским представителям, письмом от 10–22 апреля, отдан был приказ, лучше сохранить Выборг, чем требовать какое-либо денежное вознаграждение за Лифляндию, при этом однако прибавлялось, что если и этого нельзя будет добиться, то можно сделать уступку для того, чтоб немедленно привести переговоры к концу.

Морская победа у Аланда. Сражение при Гренгаме.

Дело тянулось, споры продолжались.

В начале мая английский флот, под начальством Норриса, еще раз прибыл в Балтийское море и присоединился к шведскому. Однако Норрис, как и в предшествовавшем году, отказался идти в Ганге и не хотел начинать военных действий.

Петр решился напомнить шведам о бедствиях войны новым нападением на их берега. Генерал-лейтенант Ласси, имея на 30 галерах и на 30 островских лодках 5.000 чел. пехоты и 450 кавалерии, 17 мая 1721 г. перешел из Аланда к крепости Гефле, в которой находилось 8.000 чел. Обойдя крепость, русские отряды принялись за обычное разорение. В течение месяца разорено было два города — старый и новый Питео, 4 местечка и около 4.500 жилых дворов, забрано много меди, провианта и скота, 44 пленных, 499 фузей, 4 знамени.

«Шведские министры, — писал в это время Брюс, — начали прилежнее о мире договариваться».

В конце Августа уполномоченные донесли, что затрудняются в установлении будущей границы между русскими и шведскими владениями Финляндии.

Вместе с Я. В. Брюсом и Остерманом на Аландский конгресс должен был отправиться талантливый и ловкий П. И. Ягужинский, но предварительно ему надлежало исполнить дипломатическую миссию в Вене. По возвращении в Россию, Ягужинский собирался в Ништадт. Петр горел желанием мира и готов был уступить шведам даже Выборг. С этим полномочием и был послан 24 августа Ягужинский. Но Остерман, опасаясь нетерпеливости Ягужинского и его склонности играть важную персону, а прежде всего, не желая уступать чести заключения мира другому, прибег к хитрости. По его просьбе, комендант Выборга И. И. Шувалов на два дня задержал склонного к веселью Ягужинского. Когда Ягужинский прибыл в Ништадт, мир был уже заключен и без уступки Выборга. Улучив подходящий момент, Остерман заявляет: или заключение мира в течение 24 часов, или перерыв сношений! И мир был подписан.

Шведское правительство имело серьезные причины всячески спешить с заключением мира. Все средства по содержанию войска были истощены, а английский флот угрожал отправиться домой. Англия избегала открытого разрыва с Петром, но напряжение между ними было велико и грозило войной. В то время как шведское побережье подвергалось опасности разорения, на конгрессе произошел новый перерыв: русские представители в течение семи дней не являлись на совещание, под предлогом болезни Остермана. По другой версии, имелось в виду дать возможность плохо зарекомендованному отщепенцу графу Дугласу, русскому лансгевдингу в Або, взыскать налоги с оккупированного края, прежде чем он будет очищен. 14–26 августа шведских уполномоченных оповестили, что соединенные флоты покинули Капелльшер, а князь Голицын с флотом, как говорили, в 300 галер стоял у Ледсунда на Аланде, готовый воспользоваться удобным случаем, чтобы подойти к Гефле, спасение которого теперь зависело исключительно от представителей на конгрессе. 16–28 августа состоялось, наконец, последнее заседание. Брюс и Остерман послали курьеров к князю Голицыну с приказанием отказаться от дальнейших военных действий и генералу Ласси в Питео — прекратить разорения. Грамоту мира подписали 30 августа.

3 сентября 1721 г. Петр отправлялся в Выборг для личного осмотра границ. Он был у Лисьего носа, когда приехал курьер из Ништадта с подписанным мирным трактатом.

Ягужинский П. И.

В заключенном договоре значилось: «Его Королевское Величество Свейское уступает сим за Себя и Своих потомков… Его Царскому Величеству и Его Потомкам и Наследникам Российского Государства в совершенное непрекословное вечное владение и собственность в сей войне, чрез Его Царского Величества оружие от короны Свейской завоеванной провинции: Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Карелии с дистриктом Выборгского лена, и крепостями: Выборгом, Кексгольмом и всеми прочими к упомянутым провинциям надлежащими городами, крепостями, гаванями, местами, дистриктами…»

В течение четырех недель надлежало очистить Финляндию от русских войск.

Из остальных условий мира обращают на себя внимание следующие: «Его Царское Величество обещает такожде наисильнейшим образом, что Он в домашния дела Королевства Свейского… мешатися, никому, кто-б ни был, в том ни прямым, ни посторонним и никаким образом вспомогать не будет».

Главное направление новой границы указано было так: «Между обеими высокими договаривающимися странами соизволено и договоренось что от сего числа и в вечные времена между обоими Государствами границы следующие быть и остаться имеют, а именно: начинается оная у Северного берега Синуса Финского у Вирелакся, откуда идет оная с полмиля от морского берега в землю… даже до дороги, которая от Выборга в Лапстранд есть, расстоянием в трех милях от Выборга и тако далее, в таком же расстоянии трех миль Северною стороною за Выборгом прямою линиею, даже до старинной между Россиею и Швециею бывшей границы, прежде нежели Кексгольмский лен Швеции достался… Понеже Его Царское Величество, таким образом, некоторую часть Кексгольмского лена, которая в старые времена Российскому Государству принадлежала, Его Королевскому Величеству и Королевству Свейскому вечно уступает… А в Лапмарках остается граница так, как оная до начала сея войны между обоими государствами была».

Таким образом, не все древние новгородские владения возвращены были России. Но тем не менее она приобрела тогда в общей сложности 3^1/2 тыс. кв. миль.

О сохраненных (за присоединенными к России местами) правах в Ништадтском мирном трактате говорится мало и неопределенно. «Також в таких уступленных землях не имеет никакое принуждение в совести введено быть: но паче Евангелическая вера, кирха и школы и что к тому принадлежит, на таком основании, на каком при последнем Свейском правительстве, были оставлены и содержаны, однакож во оных и вера греческого исповедания впредь тако ж свободно и без всякого помешательства отправлена быть может и имеет». Помимо сего Петр не только в провинциях Лифляндской и Эстляндской, «обещал что постоянно и непоколебимо содержаны и защищены будут привилегии, обыкновения права и справедливости всех жителей, равно городов, магистратов, цехов».

Сепаратный артикул указывал, что Царь обязался в четыре срока, в виде великодушного пособия бывшему врагу, уплатить 2 миллиона ефимков. — Кроме этого сепаратного артикула, между российскими и шведскими уполномоченными было учинено два «обнадеживания». Первое о том, что шведский король никогда не будет писаться именами уступленных провинций, и второе, что «король сам своею особою без созыва сейма ратификовать сей договор может и оный будет столько же силен и важен, как бы и сеймом утвержден».

Граница по Ништадтскому миру шла ломаной линией, имея прямые углы. Произошло это вследствие того, что столбы ставились одновременно с двух концов, и комиссары, взяв неверное направление, не встретились в условленном месте, почему пришлось соединить два направления поперечной линией, идущей с севера на юг. Линия эта отделяет в настоящее время Выборгскую губернию от Куопиоской. Согласно VIII ст. Ништадтского договора, для разграничения земель обоих государств, посланы были с русской стороны Выборгский комендант Иван Шувалов и полк. Иван Стрекалов.

«Господам полномоченным» в Ништадте признательный Царь ответил: «Трактат, вами заключенный, столь искусно составлен, что и Мне самому нельзя-бы лучше его написать для подписи господ шведов. Славное сие дело ваше никогда забытию предаться не может, а особливо, что николи наша Россия такого полезного мира не получала».

Вернувшись в Петербург, Петр поднялся вверх по Неве под несмолкаемые фанфары и салюты трех пушек на его бригантине «Троица». Народная толпа устремилась к пристани. Издали она увидела Царя, стоящего в носу корабля; он помахивал носовым платком и восклицал: Мир, мир! Трубач трубил, извещая о радостном событии. Выскочив на берег, Петр поспешил в церковь Св. Троицы, где отслужен был благодарственный молебен. В это время наскоро устроена была деревянная эстрада на площади против церкви. Выкатили бочки с вином и пивом.

Выйдя из церкви, Петр поднялся на возвышенное место и сказал народу: «Здравствуйте и благодарите Бога, православные, что толико долговременную войну, которая продолжалась 21 год, всесильный Бог прекратил и даровал нам со Швецией счастливый вечный мир». По городу разъезжали драгуны с перевязями через плечо, возвещая о мире. 10 сентября состоялся большой маскарад на улицах. Второе церковное торжество произошло 22 октября. Прощены были преступники, сложены недоимки. Великий канцлер Головкин приветствовал Петра длинной речью, после которой сенат просил Его Величество принять титул Петра Великого, отца отечества и императора Всероссийского. Раздались восклицания, пушечная стрельба, звуки труб и литавр; открыли беглый огонь 27 полков, возвратившихся из Финляндии (в составе 27 тыс. чел.). Его Величество ответил известными достопамятными словами: «Зело желаю, чтобы наш весь народ прямо узнал, что Господь Бог прошедшею войною и заключением сего мира нам сделал. Надлежит Бога всею крепостию благодарить: однакож, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с ними не так сталось, как с монархиею Греческою. Надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, который Бог нам перед очи кладет, как внутрь, так и вне, от чего облегчен будет народ».

18 декабря Петр Великий совершил торжественный въезд в Москву, где в Успенском соборе благодарил Всевышнего за дарованный России мир. Затем опять последовали маскарад, фейерверки и другие увеселения для народа.

Для празднования особенно замечательных «викторий» во время Северной войны, Петр предписал духовенству сочинять специальные тропари, кондаки и другие песнопения. «Разсуждения о причинах северной войны» поручено было гибкому перу Шафирова. Большая часть главных документов Северной войны в черняках — собственноручной работы Петра.

Во время народного ликования, по случаю заключения Ништадтского мира, Петр прыгал и плясал среди толпы, он вскакивал на столы и громко пел. День Ништадтского мира один из счастливейших в жизни Петра. Но вообще Северная война лично для Петра явилась тяжелым воспоминанием. В 1723 г. он приказал сжечь свой деревянный дом в Преображенском, где, — по его признанию, сделанному герцогу Голштинскому, — он составил свой проект борьбы со шведами. Пожар был замаскирован фейерверком и барабанным боем. Северная война вырисовала окончательно исторический облик Петра: он терпит сперва поражение, но оканчивает дело победой.

Закончив трудную войну, Петр ликовал… «Сия радость, сказал он, превышает всякую радость для меня на земле». И было чему радоваться. Московское царство превратилось в Российскую Империю. Россия вошла в состав великих европейских держав; она получила место у северного Средиземного моря; окончился степной восточный период Русской истории и начался морской западный, — как выразился С. Соловьев.

Петр заставил Запад удивляться России, тот Запад, который ранее относился с брезгливым и высокомерным любопытством. Де-Верлсон уже в 1722 г. гордился званием резидента при Дворе одного из величайших государей в мире. «Царь, которому Польша некогда предписывала законы, теперь повелевает в Польше». «Прежде, — читаем у Шафирова, — о российском народе в других европейских государствах рассуждали и писали как об индийском, персидском и других народах, и не токмо ни в каких европейских делах, до войны и миру принадлежащих, никакой рефлексии и рассуждения не имели, но и в число европейских народов мало причитали; ныне же никакое дело даже в отдаленных краях европейских не чинится, к которому бы или о приязни и союзе его царского величества не старались, или осторожности и опасности от него себе не имели».

Великая Северная война — первая общеевропейская война, в которой Россия приняла активное участие — является одной из самых замечательных страниц русского прошлого. Головкин сказал, что Петром Россия «из небытия в бытие произведена». Неплюев впоследствии отметил о Петре в своих записках: «Сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими, научил нас узнавать, что и мы люди».

Историческая власть Швеции была сокрушена, народилась власть России. Культура приобрела новую арену и получила новый импульс. Пути усвоения европейского образования умножились и улучшились. Россия выступила на путь европейской политики. С этого времени все восточно-азиатское обрекалось в России, если не на уничтожение, то на борьбу с европейским.

Заветная дума московских царей — приобретение Балтийского моря — исполнилась. «Вся русская история, по мнению проф. Петрова, не представляет вопроса более важного, как обладание Балтийским побережьем». Одновременно с Россией поднялась полноправность славянских племен.

Приобретенная Россией по Ништадтскому миру Выборгская губерния особого экономического значения не имела, но точки соприкосновения с Финляндией увеличились. Ясно, что преемникам Петра указывалось дальнейшее направление. Петр пока лишь нейтрализовал вредное для нас значение Финляндии.

После Ништадтского мира Петр озабочен был тем, чтобы сосредоточить русскую внешнюю торговлю во вновь завоеванных гаванях, главным образом, конечно, в Петербурге. В 1721 г. (5 дек.) последовал указ, распределивший вывоз товаров меледу Архангельском и гаванями Балтийского моря. В 1722 г. состоялось закрытие Архангельского порта. В это же время начинаются переговоры торгового характера с иностранными державами.

Великая Северная война вызвала на Руси большой культурный подъем, как вызывает его всякое соревнование с цивилизованным врагом. Московская славяно-латинская Духовная Академия выступила в роли политического трибунала, для распространения в народе предначертаний Петра.

Затронуто было народное самолюбие и на пушку отвечали пушкой, а на памфлет — памфлетом. Столкновение в Великой Северной войне двух молодых народов, под предводительством таких титанических характеров, как Петр Великий и Карл XII, заключало в себе много «эпическаго», почему поэты искали ему сравнений в искусстве и мифологии.

Поражают нас слова Императора, сказанные гр. Миниху о том, что «он окончил войну, которая продолжалась с лишком 20 лет, не сделав долгов». Резидент Вебер подтверждает это заявление. «Из двадцатилетнего опыта известно, читаем в его записках, — что Царь, несмотря на все расходы по устройству армии и флота и всевозможные сооружения и постройки, никогда не был в необходимости прибегать к займам, но всякий раз находил для исполнения своих предприятий новые вспомогательные средства в своем государстве».

Подписание Ништадтского мирного договора

О дальнейшей судьбе главных деятелей Ништадтского договора известно следующее. Яков Вилимович Брюс был возведен в графское достоинство. При преемниках Петра Великого, Яков Брюс удалился от дел и отдался научным занятиям. Скончался в 1735 году на 65 году от рождения. «Лукавый» Остерман занял прочное место в среде русского правительства. После смерти Петра Великого он управлял всеми важнейшими государственными делами. Всегда грязно одетый, он жил в неопрятном худо меблированном доме, в котором серебряная посуда от неухода за ней походила на оловянную, а прислуга — на нищих. Хитрый и тонкий, он умел ко всем приноравливаться. Он основательно знал интересы всех европейских дворов, отличался трудолюбием и неподкупной честностью. Он говорил и писал двумысленно. Часто иностранные послы, пробеседовав с ним около двух часов, ничего не могли от него выведать. Он был скрытен и никогда не смотрел в глаза своему собеседнику. Все свои замыслы окутывал глубокой тайной. Свой обширный ум он обогащал и изощрял прилежным чтением. Ни к одному европейскому двору пристрастия не питал. В критические моменты притворялся больным, выжидал указания обстоятельств и отмалчивался. «Не мне, иностранцу, а вам, русским, предстоит решить здесь судьбу», — говорил он в подобных случаях. «Странно, — ответил ему однажды граф Бестужев-Рюмин, — считать себя иностранцем, а занимать первое место в государстве. Тот, кто служит столько лет с пользой отечеству, не есть чужд его блага, следовательно, тот не иностранец»… В другой раз, когда Остерман извинился за ошибку в русской речи, ссылаясь на то, что он немец, тот же Бестужев ответил ему: «Вы не только русский, но русский, который стоит двадцати других». Справедливость требует признать, что Остерман отдал все свои недюжинные силы на служение России.

Швеция была побеждена. Сперва король допустил русских завоевывать одну крепость за другой, одну провинцию за другой; в это время, он сам, вдали от Швеции, гонялся за чужой короной или углублялся в интриги чужого двора. Явление беспримерное! Затем он безрассудным упрямством разорял королевство. Швеция дошла до полнейшей невозможности выставить необходимые войска и приобретать новые средства для борьбы: она оказалась совершенно истощенной. Англия нужной помощи ей не оказала.

Карл XII оставил королевство в страшной нужде, окруженное победоносными неприятелями, с ослабленной гражданственной связью, с упавшим государственным хозяйством, дезорганизованным правительством. В 1718 г. в Швеции осталось в живых 350,000 взрослых мужчин, способных к работе; казна была пуста, народное хозяйство в полном упадке, государственный долг достиг громадной, для того времени, цифры 60 мил. серебряных далеров. От прежнего флота осталась едва четвертая его часть. Таковы были результаты 21-летнего царствования Карла XII. Естественно, что недовольство накапливалось и число врагов абсолютизма росло. «Период величия», благодаря войнам Карла XII, окончился для королевства весьма печально: Швеция должна была встать в ряды второстепенных государств.

Швеция господствовала на Балтийском море, но не использовала в достаточной мере своего благоприятного положения. Сгубило Швецию не только упрямство Карла, но и общее непонимание в ней значения морских сил в той борьбе, которую она вела тогда с Россией. Шведский флот даже не перехватал тех десятков новых судов, которые приводились для России из-за границы на усиление её новых морских сил.

В Ништадте Швеция получила мир, — но какой мир. Плоды пролитой крови и многочисленных побед за 150 лет были потеряны: Швеция утратила шесть провинций: Ингерманландию, Эстляндию, Лифляндию, часть Померании, Бремен и Верден, одни из них оказались в руках Петра Великого, другие — Пруссии, третьи — Дании. Богатые провинции, без которых государство едва могло прокормиться, перешли в чужие руки; вместо прежнего владычества над Балтийским морем, настало такое бессилие, что Швеция не в состоянии была оградить свое собственное побережье от флота Петра, который из бывших шведских портов угрожал древней шведской столице. С досадой спрашиваешь себя, восклицает шведский историк, как мог конец геройской сказки сделаться таким ничтожным…

Вебер присутствовал при торжестве спуска корабля «Илья Пророк» и записал замечательную речь, произнесенную при этом Петром: «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет 30 тому назад, что мы с вами здесь, у Балтийского моря, будем плотничать, и в одеждах немцев, в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живете; что мы доживем до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышленными; что увидим у нас таковое множество иноземных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Покамест советую вам помнить латинскую поговорку ога et labora и твердо надеяться, что, может быть, еще на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени».

В этих словах отражены не только последствия Великой Северной войны, законченной Ништадтским миром, но также подведены итоги главным преобразованиям Царя. Великая Северная война и реформы неотделимы друг от друга.

20 лет войны, 20 лет напряженных усилий и чрезвычайного подъема духа дали русскому народу военный закал, заставили его пройти отличную школу разнообразных походов. 20 лет Россия простояла на форпостах. В период Великой Северной войны сложилась русская военная культура. Петр Великий положил начало тому военному искусству, которое развил затем Миних и усовершенствовал Суворов.

Это одна большая сторона законченной войны.

Другая — не менее важная: под гром Великой Северной войны совершалось преобразование России.

В значительной своей части преобразования развивались естественно, в зависимости от хода войны. Преобразования разматывались из войны, как из клубка.

Война с турками и шведами показала необходимость европейской организации войска и морской силы — и войска преобразовываются, а флот создается.

«Получив в наследство только ветхий ботик в амбаре села Измайлова, Петр оставил своим преемникам, — писал Ал. Соколов, — огромный военный флот — с управлением, окончательно организованным, и с богатыми средствами». Это стоило великому русскому моряку большего труда: сам он чертил планы кораблей, работал в гаванях и на верфи, занимался промерами фарватеров и просиживал по четырнадцати часов за Регламентом. Эхо его побед пронеслось далеко по Балтийскому морю. Россия наследовала от него около 400 судов разных наименований. В морских командах находилось до 26.000 чел. По спискам считалось 243 морских офицера, начиная с генерал-адмирала и кончая унтер-лейтенантом. Из общих государственных доходов (10.186.707 р.) на флот расходовалось в 1724 г. 1.400.000 р. Для образования морских офицеров имелось два учебных заведения: Московская Навигацкая школа (с 1701 г.) и морская академия в Петербурге (с 1715 г.). В 23 городах находились адмиралтейские школы. Рукой самого Царя были написаны: Морской устав (1720 г.), Регламент об управлении адмиралтейства и верфи (1722 г.), морской Регламент (1722 г.), Регламент шкиперам (1723 г.), Морской Торговый Регламент (1724 г.).

«По смете 1680 г. стоимость войска доходила почти до 10 мил. руб. на наши деньги». А в 1725 г. армия, вместе с флотом, обходились России от 52 до 58 мил. руб. на наши деньги, что составляло не мене 2/3 всего тогдашнего бюджета доходов (Ключевский).

«Всего за 21 год войны Россией для борьбы со Швецией разновременно было выставлено, — как пишет А. Н. Куропаткин, — 1.700.000 бойцов, и выход к Балтийскому морю стоил русскому племени 120.000 убитых, раненых и без вести пропавших и до 500.000 выбывших из строя больными».

«Развитие военных учреждений идет всегда параллельно с развитием нации… Каждый народ в своем военном деле выступает как нечто целое; войско является величайшим народным представителем; нет более верного зеркала социальной жизни, как жизнь войска… Нация может долгое время существовать с негодными общегосударственными и юридическими установлениями, так как законы и права постоянно унаследываются… но военные учреждения, если они гнилы, неумолимо тянут весь народ в пропасть, так как их пригодность или негодность решает вопрос: «быть или не быть».

Допетровские военные учреждения подгнили. Преобразованием их Петр оказал, следовательно, своей родине первостепенную государственную услугу.

Создав войско, он действовал по простому плану: захватил Неву, как выход к Финскому заливу, взял Нарву, как опорный пункт для действий на Балтийском побережье. Полтава обеспечила остальное, Ништадт закрепил плоды побед новой армии.

Но мало было набрать рекрут и обучить их для боя.

Регулярная армия требует обмундирования, и вследствие этого вызываются к жизни фабрики и заводы, а с ними неразлучно техническое усовершенствование; война требовала денег — и для их приобретения подымаются торговля и промышленность, растут налоги. В великой борьбе народов шагу нельзя было сделать без знаний, почему обращено внимание на водворение наук и образования.

Перед Петром стояла, таким образом, задача колоссальной трудности: нужно было вести борьбу и в то же время приготовлять для неё силы, создавать средства, учить народ.

Чтобы достичь этих результатов, требовалось огромное напряжение народных сил. Население, простиравшееся от 6 до 7^1/2 мил., в конце царствования содержало 210 тыс. регулярного войска и 110 тыс. иррегулярного. Все это нужно было, — как говорил Петр, — для «пользы государства», для «славы народа».

Программа Петра заключалась не в заветах, не в преданиях, а в неотложных государственных нуждах. Движущим рычагом реформ явилась, прежде всего, война. «Война же сообщила реформам чрезвычайно ускоренный ход». Преобразования прошли по России вихрем, закружившим все. Война требовала многого. Изучать не было досуга, почему неизбежно хваталось подходящее, готовое, чужое. Все насаждалось наскоро, насильственно, повелительно. Плана реформ никто не знал. Царь не успевал пояснять своих намерений. «Истинно, — писал генерал-адмирал Апраксин, — во всех делах точно слепые ходим и не знаем, что делать; во всем пошли великие растрои и куда прибегнуть и что впредь делать — не знаем».

В результате после войны Россия имела армию, флот, ряд больниц, фабрик, лучший порядок в управлении и менее подкупное правосудие.

Петр Первый, — говорит Фокеродт, — еще при жизни довел разные фабрики до того, что они в изобилии доставляли, сколько нужно было для России, таких товаров, как например, иглы, оружие, разные льняные ткани и в особенности парусину. — «В железном производстве Россия дошла до того, что стала сама отправлять железо, вместо того, чтобы получать его, как раньше, из Швеции»; и в техническом отношении заводы были поставлены прекрасно; например, был построен большой железный завод в Систербеке, и «все путешественники принуждены сознаться, что нигде не встречали такого совершенного завода». Другой иностранец, также современник реформ, Отто Плейер, в своем сочинении «О нынешнем состоянии государственного управления в Москве», говорит: «Все воинское платье у царя теперь из своей земли, потому что заведена большая прекрасная фабрика для выделки сукон и идет хорошо… Чулочников много пришло из Пруссии, которые и работают все, сколько нужно». Финляндец Эренмальм с большой похвалой отзывается о рвении Петра по развитию мануфактуры. Из книги Кириллова «Цветущее состояние Всероссийского государства» видно, что к концу царствования насчитывалось в России 233 разнообразных казенных и частных завода.

И в области мануфактурных дел, как и в других областях, «не предложением одним все делалось, но и принуждением и вспомогалось наставлением», как видно из разных указов (1712, 1723 г. и др.). Строить заводы, — гласили приказы, а если добровольно не пойдут, то «строить силою, собрав компанию». В 1712 г. Царь повелел принять меры, чтобы через 5 лет не покупать ни одного солдатского мундира за границей. И подобные требования влияли. Но та область, в которой трудно было действовать указами, как напр. область торговли, по свидетельству Эренмальма, была захвачена иностранцами; они как комары сосали кровь из русского народа.

Помимо реформ, создавшихся в виде последствия гигантской борьбы, Петр дал России больницы, вывел женщину из затворничества, стал печатать русскую книгу, ввел новый календарь, соединил бассейны двух морей, учредил коллегиальное управление, ввел выборное начало, дал городам самоуправление, ограничил власть губернаторов ландратами, составленными из выборных дворян, и т. д.

Насколько одни реформы вызывались непосредственно войной, настолько корни других уходили в предшествовавшие Петру царствования. До Петра Великого Русь не отворачивалась от Европы, от общечеловеческого, и плодов науки. «Китайской стены между Россией и Европой никогда не существовало». Общение с Западом не прерывалось. Оттуда делались самые разнообразные заимствования. Русское правительство особенно охотно перенимало материальные удобства и технические усовершенствования; оно выписывало архитекторов и мастеров, заводило европейское вооружение, регулярные полки, приглашало офицеров и инструкторов. Но частному почину появилась западная обстановка комнат, экипажи, костюмы, вкусы. Все это делалось до Петра. Но духовными заимствованиями старая Русь пренебрегала, однако и эти «новшества» просачивались в области идейной и религиозной.

Западное влияние уже в XVI в. стало довольно широкой струей врываться в русской жизни (А. Покровский). В сфере литературы оно выразилось целым рядом переводов. В области художеств псковские живописцы снимали копии с гравюр известных итальянских мастеров. Сближение с Западом создало новое учреждение — Посольский приказ. В сфере религии митрополит Макарий обличает латынян, а Геннадий Новгородский знает об инквизиции Фердинанда Католика. С 1621 г. существовала рукописная газета и кроме того иногда заграницу посылали людей «проведывать», что происходит в чужих государствах. В 1668 г. (25 мая) положено было основание регулярной почте и т. п.

Таким образом, к известного рода реформам Петра русское общество было подготовлено царствованием Алексея и правлением Софьи, когда по словам Куракина, «политес восстановлена была в великом шляхетстве с манеру польского и в экипажах, и в домовном строении, и в уборах, и столах». Русское общество сознало, что его жизнь нуждается в чем-то новом, что насущные государственные потребности не удовлетворяются прежними средствами. Необходимость движения была сознана. «Народ поднялся и собрался в дорогу, но кого-то ждали: ждали вождя, — вождь явился».

«Петр Великий был только завершением давних стремлений; по существу поставленные им задачи и самые пути их исполнения не были новы; новой была только та энергия, которую он вложил в свое дело». Стремление к новшествам в его лице соединилось с царской властью, с его личными качествами, т. е. с ясным сознанием, железной волей, с административными и военными талантами и с порывистым характером Преобразователя, беспощадного к старине и не робеющего перед будущим… (Бороздин).

В области преобразований Петр смотрел на себя, как на мастера и руководителя. Наш народ, — по его словам, — «яко дети, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолен бывает». Крижанич, знавший русских, также писал, что сами себе они не захотят добра, если не будут к тому принуждены силой, и Петр принуждал и приневоливал. Как орудие государственного попечения о подданных, он считал себя в праве это делать. Преобразование производилось им круто, деспотически, «ибо сами знаете — писал царь президенту камер-коллегии кн. Д. М. Голенищеву, — хотя что добро и надобно, а новое дело, то наши люди без принуждения не сделают».

По мнению Костомарова, Петр Великий — тип человека с неудержимой и неутомимой волей, у которого всякая мысль тотчас обращалась в дело. «Я так хочу, потому что так считаю хорошим, а чего я хочу, то непременно должно быть» — таков был девиз всей деятельности этого человека.

Заметив, что в Курляндии, вместо серпа употребляют маленькие косы с граблями, он сейчас же указом предписывает производить жатву косами. Усмотрел он необходимость приучить своих подданных плавать под парусами и немедленно воспрещает производить пассажирское речное сообщение по Неве гребными судами, допуская только суда парусные. Обнаружив, что в Петербурге медленно производится постройка домов, он воспретил какую бы то ни было каменную постройку в государстве (Указ 9 окт. 1714 г.).

Петр всему учит свой народ и все регламентирует: понятие верховной власти, церковные порядки (стоять в безмолвии и слушать службу со всяким благоговением), гражданские обряды, платье, обувь, строения, обработка пеньки, постройка речного судна, устройство ассамблей, игры — все отражено в его указах, все преподано; опека охватила всю жизнь от колыбели до могилы. В 1717–1718 гг. отпечатан был кодекс правил приличия в книге «Юности честное зерцало». Петр учил, как веселиться, лечиться, как хоронить. «А сколько кульков, лопат и мотык надобно, про то мне, государь, неведомо», — спрашивают его. И царь указывает. Он дает приказания о досках, бревнах, медных котлах, пожарных трубах, учит какие деревья рубить, какие пилить. Строгими законами и обильным дождем регламентов, указов и распоряжений Петр надеялся достичь своих целей. Так смотрели на дело умные люди его времени. Фед. Степ. Салтыкову тоже казалось, что стоит только велеть и во всех губерниях учредятся колонии или компании торговых людей.

Петр Великий объявляет народу о Ништадтском мире

Молодежь сгоняется на ученье. Русское юношество посылалось в Англию, Голландию, Францию «учить кумпоз, делать мачты, строить лодки, учиться навигационной науке, артикулу солдатскому, биться на шпагах, на лошадях ездить, танцовать»… и пр. «Вся Россия якобы со сна пробуждалась» (Посошков).

Среди общей картины России, всюду вы видите этого царственного труженика, уже одним своим ростом превышающего всех. А вокруг него, под наблюдением острого взгляда и грозного оклика, кипит работа: здесь разводят выписанных овец, молочный скот и конские породы, там заняты устройством фруктовых садов; в одном месте срываются бугры, в другом прорываются грандиозные каналы; вот иноземцы обучают ратному строю рекрут, которых прямо с учения отправляют в огонь генеральной баталии; в удобных гаванях создаются верфи, для которых корабельный лес привозится с Урала, а мастера — из заграницы. На севере из болот вырастает любимый «парадиз», «полнощных стран краса и диво»; на западе вытягивается линия укреплений, на востоке из недра гор добывается руда; на юге идет упорная борьба с сильными турками. Какой поражающий размах! Какое исключительное явление всемирной истории, какое сокровище истории русской! Петр — величайший исторический деятель….

Все им перестраивалось по требованиям личной воли и указаниям разума.

«В абсолютизме и рационализме петровского государства, — утверждает М. Богословский, — не было ничего исключительного — это были общеевропейские явления XVIII в. То было время Людовика XIV, Стюартов, Карла XI в Швеции, бранденбургских курфюрстов — неограниченных хозяев и устроителей своей земли, «Дух семнадцатого века, — говорит Блюнчли, — «был решительно благоприятен образованию абсолютной монархии, а в республиканских государствах — абсолютной власти существующего правительства». «Тот, кто дал людям королей, — говорит Людовик XIV, — соблаговолил, чтобы их почитали, как его наместников. Его воля, чтобы тот, кто родился подданным, повиновался без рассуждения». В том же духе говорил Боссюэ. «Величество, — рассуждал он, — образ Божий в государстве… Королевский трон не человеческий — но трон самого Бога… Все государство в государе, воля целого народа заключена в его воле».

Эти понятия в России насаждал Феофан Прокопович своей «Правдой Воли Монаршей». «Верховная власть, — учил он, — не подлежит ни чьему контролю… Подданные не более, как рабы. Его величество есть самодержавный монарх, который никому ответа за свои дела не дает, а всем управляет «по своей воле и благомнению» (М. Богословский). «В России полное самодержавие, — читаем у Крижанича; повелением царским можно все исправить и завести все полезное».

Государство XVII в. получило полицейский характер. Оно печется о безопасности жизни, имущества, нравственности. Государство вмешивается во все, проникает даже в замкнутый круг семьи и очага. Петровская Русь знала только «государево» дело.

«Власть, — писал Токвиль, — делается для подданных единственной пружиной социального механизма, единственным и необходимым двигателем общественной жизни. Правительство занимает место Провидения».

В манифесте 1702 г. Петр говорил о намерении или стремлении своем «государством управлять таким образом, чтобы все наши подданные попечением нашим о всеобщем благе более и более приходили в лучшее и благополучнейшее состояние».

Исходя из этого, Петр рационалистически разрешил самые разнообразные вопросы и произвел многоразличные реформы. Он учредил сенат, пересоздал церковное управление, коллегии, областное управление, одежду, финансы и пр. Делалось это — одним повелением, одним кратким указом. Так поступали и его предки.

Однако законодательные нормы Петра сопровождались не одними угрозами и наказаниями, но и мотивами. Он имел в виду показать разумность и выгоду вводимого, он старался убедить. На улицу воспрещалось выпускать коров, свиней и др. без пастуха… «понеже оная скотина, ходя по улицам, портит дороги и деревья». Петр рекомендует крепкое хранение прав гражданских, «понеже всуе законы писать, когда их не хранишь или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти»…

Но голос народа до него не доходит; с желаниями его он не считается. Для народосоветия власть не «снижалась».

Петр Великий был по преимуществу гений практический. Незадолго до смерти, он велел «вписать в гисторию» свои мероприятия «о войне, строении фортец, гаванов, флотов, мануфактур всяких» и пр, как бы усматривая в этом главную задачу своей жизни. — Русь страдала от слабости организации и техники и потому реформы Петра в этих областях, несомненно, были благодетельны. — Создание флота, переустройство армии, поддержка промышленности и пр. являются положительной и самой плодотворной стороной Петровских преобразований.

Могущество и богатство государства, политическое значение России — вот что прежде всего заботило Петра. Все остальное в его глазах имело значение средств, играло роль служебную. Истинной сферой деятельности Петра было государство и эту сферу он постигал во всем её объеме, был в ней полным властелином.

«Регулярное государство», созданное Западом, являлось идеалом для Петра. В век Петра Европа жила верой в силу учреждений. По понятиям людей того времени, стоило изменить учреждения, чтобы переменился порядок. Петр также надеялся посредством учреждения разных советов и коллегий придать новый вид старому миру.

Петром впервые заимствован был механизм государственных учреждений. В этом — оригинальность реформы Петра. Примеры заимствований по переустройству армии, по развитии промышленности и т. п. имеются в до-петровской Руси. Но введение иностранных административных и судебных учреждений — являлось новостью. Только Петр стал пересаживать чужеземный правительственный механизм и удачи в этой области не встретил.

Заимствование учреждений началось в последнее десятилетие царствования. Общего плана для пересадки учреждений не существовало, а потому в этом деле сквозит полная случайность.

Во главе созданных Петром учреждений стоит сенат, которому присягали, и указы которого считались равносильными царским. Сенату, учрежденному 22 февраля 1711 г., надлежало трудиться о распорядке государства и о правом суде. Губернаторы и воеводы доносили ему о чрезвычайных происшествиях. Петровский сенат в полном смысле был правительствующим. В тесной органической связи с ним находились все государственные учреждения. Во время частых отлучек Петра «господа» сенат олицетворял высшую государственную власть.

Сенату определено быть «для отлучек наших для управления» и «смотреть во всем государстве расходов — и ненужные, а особливо напрасные, оставить. Денег как можно собирать, понеже деньги суть артериею войны», и для обеспечения казны учинить фискалов во всех делах. Во время царских «отлучек» Россия впервые управлялась коллегиальными учреждениями. Уезжая в Прутский поход в 1711 г., Петр передал управление государства сенату и в этом нельзя не видеть отражения шведского порядка. Тоже сделал Карл XII, покидая Стокгольм.

Идея коллегий — сплошное подражание иностранному. Лейбниц писал Петру, что хорошее управление может быть организовано только на принципе коллегиальности, и сравнивал коллегии с часами, где колеса взаимно приводят в движение одно другое.

Коллегиальной системой увлекалась тогда вся Европа, все правительства ввели ее у себя, как верный залог порядка.

Когда Царь решил ввести коллегии, то в Швецию был послан голштинец Генрих Фик — специалист государственного права. В то время существовали бродячие знатоки государственных учреждений, которые нанимались в любую страну, подобно кондотьерам или наемным полководцам. К ним принадлежали Фик и А. X. Люберас. Русским резидентам в Копенгагене и Вене повелено было составлять описания иностранных учреждений. Не обходили также иностранцев, состоявших на русской службе. Через всех собирались нужные сведения. Обходилась кажется одна Франция, к которой Петр относился более критически, чем к другим. «Хорошо перенимать у французов науки и художества, и я бы хотел видеть это у себя; а в прочем Париж воняет», говорил Петр.

В 1717 году взяли шведских пленников для службы в коллегиях, что повторялось и в последующие годы, а вместе с тем русские подьячие посылались за границу, для обучения этому делу.

Выбор остановился на шведских коллегиях не случайно. По мнению Петра, высказанному Бестужеву, природные и бытовые условия Швеции более подходили к русским. Шведские учреждения по стойкости считались тогда лучшими в Европе. Этим учреждениям приписывался расцвет шведского могущества. который давал себя так сильно чувствовать в начале Северной войны и возбуждал большой интерес. Шведские учреждения были ближе известны русским, вследствие более частого соприкосновения и благодаря шведским и русским пленным. «Генерал Вейде и некоторые русские офицеры, находившиеся в плену в Швеции со времени нарвской операции и познакомившиеся с устройством шведского государства, руководят (как сообщал гановерский резидент Вебер известному Лейбницу) его величество в учреждении коллегий».

Фик в 1717 г. привез обширные описания шведского управления. А. X. фон-Люберас также представил Петру подробные описания шведских государственных учреждений и при этом советовал соблюдение осторожности и последовательности в их применении к условиям России, «ибо никакой в деле план не может быть изобретен, который бы во всем положении другого государства мог быть соразмерен». Далее Люберас указывал на разность местоположения, климатов, народных нравов и склонностей, на политические условия. «Не следует разрывать всякой связи с прошедшим и следует заменяв старые учреждения новыми не сразу, а постепенно». Слепо и без разбора ничто не применялось и не переносилось. Царь многократно выразил желание все сообразить с русским бытом и русскими условиями. «А которые пункты в шведском регламенте неудобны или с ситуацией с сего государства несходны и оные оставить по своему рассуждению», — читаем в требовании Царя от 28 апреля 1718 г. — Другой раз Петр указывал, что «надлежит шведский регламент с русским сводить»…, что необходимо организацию шведского областного управления «спускать с русскими обычаями», «дабы ничего супротив пользы натуры обстоятельства сей земли не учинить». 7-го января 1720 г. повелено было начать слушать уложение. «Слушая оное которые пункты покажутся не сходны к нашему народу, то против оных из старого уложения или новые пункты сделать». Так в действительности иногда и делалось: в России учредили например особую юстиц-коллегию, которой Швеция не имела. Регламенты коллегий были составлены значительно самостоятельно. Наиболее сходно с оригиналом оказалось русское финансовое управление.

Но рабски Петр не копировал. Условий страны он не забывал, хотя прилаживание иностранного к русскому быту плохо удавалось. И, кроме того, вечно он не имел в виду состоять в учениках у Европы. «Европа нужна нам еще несколько десятков лет, а потом мы можем повернуться к ней задом», говорил Петр.

Коллегиями надеялись водворить должный порядок. Учреждением добрых коллегий Петр рассчитывал привести государство «в лучшее состояние». Коллегиями, — наставлял Феофан Прокопович, — можно скорее и легче постигнуть истину, коллегии внушают большую охоту повиноваться, в коллегии «чего не увидит сей», то увидит другой, течение дел в коллегии равномернее; не будет в них ни пристрастия, ни лихоимства, так как водворится взаимный контроль, коллегии послужат хорошей правительственной школой. «Все лучшее устроение через советы бывает».

Намерения Петра были хороши, взгляды его в данном случае правильны, но беда в том, что их нельзя было и не сумели выполнить.

Ошибка Петра заключалась в том, что коллегиальную систему применил также к административным учреждениям.

Произведенная административная реформа очень близко подходила к шведскому устройству. Отступления касались подробностей и мелочей, «но основные начала, — утверждает М. Богословский, — всецело совпали с теми, на которых была построена шведская администрация. В особенности это справедливо относительно областных учреждений 1719 г., структура которых более напоминала шведский образец, чем структура центральных, и которые без особой натяжки можно поэтому называть шведскими».

Областные учреждения не трогали непосредственно самой жизни, а старались облегчить ее. Но общество, тем не менее, явилось врагом Петра. Разделив Россию на губернии и постепенно регулируя областной административный институт, Петр более всего заботился об ограничении произвола. Петр не хотел, чтобы губернаторы были «яко властители»; он желал, чтобы они были только «яко президенты» в тех совещательных учреждениях, которые он дал русской провинции. Губернатор должен был не единовластно управлять губернией, а посредством совета ландратов, в которых он был только президентом; ландраты выбирались дворянами в каждом городе или провинции. Из-под ведомства воевод и губернаторов были изъяты судьи (ландрихтеры и обер-ландрихтеры) и суды (надворный, провинциальный и городовой).

Хорошими сторонами реформы являлись: некоторое стремление (поверхностное) пробудить самодеятельность общества, введение выборного начала, придание надлежащего значения государству, известное ограждение личности и т. п. Но вообще удовлетвориться реформами нельзя было и не к лицу России явились все эти бургомистры, ратманы, ландраты, коллегии, коллежские советники. В стремлении все пересоздать на иностранный лад сквозит полнейшее презрение к своему родному. Наш общинный быт представлял данные для самоуправления, но им Петр отказался воспользоваться. В созданном им механизме возобладали чиновники и в новом бюрократическом государстве оказалось менее свободы, чем в московской Руси.

«Петр в своей преобразовательной деятельности, — как весьма основательно подметил профессор Алексеев, — отправлялся от безусловно отрицательного отношения к московской системе управления. Он не видит в ней никаких светлых сторон и не находит в ней указаний, которые бы предначертали ему путь реформ. Он не хочет улучшить московское управление, воспользовавшись тем, что в нем было хорошего, а совершенно упразднить его и на расчищенной от старого почве воздвигнуть новое. Он принял близко к сердцу совет Лейбница, который предлагал ему не медлить преобразованиями, не производить их по частям, а сразу и по единообразному плану. Такой план, говорил Лейбниц, должен быть выполнен быстро и прямолинейно, творческим умом одного человека; точно также, как город всегда бывает красивее, когда он выстроен сразу, чем когда он возникал постепенно, в несколько приемов». «Такой советь Лейбница, который своей верой во всесилие учреждений и своими воззрениями на политический строй, как на механизм, имел несомненно большое влияние на направление реформы Петра, был прямым отрицанием исторических и национальных основ государственной жизни».

Петр считал себя полновластным хозяином и крайним судьей не только в государстве, но и в церкви.

Самовольная деспотическая рука его дала себя особенно знать при реформе в этой последней области. Здесь не о порядке заботился Петр, а единственно о подчинении церкви государству, на что у него не имелось никакого права.

В религии Петр Великий видел необходимое условие могущества и благоденствия государства… Он говорил: «Хулители веры наносят стыд государству». Раскольников он казнил за государственное преступление, но не за веру. Во всем сквозили его сильные протестантские наклонности. В Амстердаме, присутствуя на богослужении квакеров, он любовался «порядком и благоустройством». К доктрине Петр Великий был равнодушен, над обрядом готов был смеяться, в духовенстве видел особый класс государственных чиновников. Наш известный канонист А. С. Павлов, говорит: «Взгляд Петра Великого на церковь, как на служебную силу государства, образовался под влиянием протестантской канонической системы, так называемой территориальной».

Петр верил в Христа Спасителя. «Глубокое религиозное чувство, — говорит Соловьев, — постоянно высказывалось у Петра, поднимало дух его в бедах и не давало заноситься в счастье». Но его религиозность была довольно своеобразной и истинного понимания Церкви у него не было. Преследование раскольников было самое ожесточенное. К монастырям он относился также очень строго. Монашества он не понимал, пользы в нем не видел и охотно превратил бы монастыри в фабрики или лазареты. Монахи не должны были иметь в кельях ни чернил, ни бумаги. Без царского указа нельзя было постричь в монахи. Владеть им вотчинами и угодьями воспрещалось, ибо они «не только нищих не питают от трудов своих, но сами чужие труды поедают». Белое духовенство ограничено было в числе при церквах; строить новые церкви без указа не дозволялось. Духовенству запрещено ходить из церкви с образами на дом…

Преобразованиями Петра духовенство было замкнуто в своей исключительной среде и, при наследственности своего звания, не освежалось притоком извне свежих сил. Это повело к тому, что оно постепенно должно было терять не только свое нравственное влияние на общество, но и само оскудевать. Общество охладело к духовенству. Церковь потеряла часть своего влияния. Организация прихода ухудшалась.

Внешняя реформа кончилась тем, что во главе церкви, по законодательству Петра, стала та же самодержавная власть, что и во главе государства (А. С. Павлов). Синод в духовных делах имел такое же значение, как Сенат в мирских. Престол Русского папы и «второго государя» — патриарха был упразднен. Обер-прокурор Синода стал более служить гражданским интересам государства, чем духовным.

То главнейшее, что творил Петр в области государства и церкви, неизбежно отрывало Русь от родных источников её жизни. Он заставлял своих подданных одеваться по иноземному, пренебрегать своими дедовскими обычаями, учиться чужому строю. Все собственное осуждалось, осмеивалось, изгонялось. То, что было выработано веками, освящено долгим прошлым и имело ореол святости — отстранялось и принижалось. «Только внутреннее убеждение и чувство могут охранить обычай, который истекает из внутренней жизни». Этого убеждения и чувства у Петра Великого, очевидно, не было. — Обычаи, конечно, не вечны. Но о законности и необходимости их постепенного изменения должно высказаться внутреннее чувство народа. Одежда народа является одним из свободных обычаев его, почему в изменении надлежало соблюсти крайнюю осторожность.

На Русь снизошла туча чужих пестрых идей. «Честью и достоянием» русских сделалось подражание, заимствование. Родилась склонность к умственному бродяжеству. В русский язык ворвался шумный поток варваризмов. Это — новая ошибка Петра. «Человек думает словом», почему наплыв иноземных слов — вреден. Надо обогащать ум знанием языков, но у себя не допускать чужеязычия.

Тут напрашиваются слова Аввакума, сказанные Царю Алексею Михайловичу: «Ты, ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не унижай его ни в церкви, ни в дому, ни в простой речи». Все это применимо к пристрастию Петра к иностранным словам.

Что должен был чувствовать народ, видя профанацию религиозных обычаев и церковных обрядов, видя, как его царь оделся немцем, работал с трубкой в зубах, снимал колокола с церквей, переделал православный календарь, резал рукава отцовских кафтанов? Национальное чувство оскорблялось, национальная нравственность извращалась, народная жизнь насильственно толкалась на чуждую ей дорогу и отрывалась от прежних своих корней. Петр стоял за исключительную национальность, но не русскую, а западную. Он истреблял всякое выражение русской жизни, всякое русское явление. Он «денационализировал московскую Русь». «Из государства русского он делал государство европейское» (Герцен).

Что же такое представляла из себя русская жизнь? Неужели русский народ даром прожил тысячу лет и весь уклад его жизни, весь опыт прошлых веков оказались пустоцветом? Неужели «все русское — дым»?

Каждый народ обязан развивать свой духовный облик, склад своего собственного быта, идти своей особой дорогой. «Петр же, — по словам К. Аксакова, — стал все принимать от иностранцев, не только полезное и общечеловеческое, но и частное и национальное, самую жизнь иностранную, со всеми случайными её подробностями; он переменял свою систему управления государственного и весь образ жизни, он изменял на иностранный лад русский язык, он принудил переменить самую русскую одежду на одежду иностранную; переломлен был весь строй русской жизни, переменена была самая система. Таким образом, даже самое полезное, что принимали в России до Петра, непременно стало не свободным заимствованием, а рабским подражанием». Один из позднейших славянофилов, Н. Я. Данилевский, указал на то, что Петр, страстно любя Запад, к своей России питал двоякое чувство — любви и ненависти: видя плоды, которые приносило европейское дерево, он заключил о превосходстве самого растения, их приносившего, над русским еще бесплодным дичком, — не приняв во внимание разности в возрасте, не подумав, что для дичка, может быть, еще не пришло время плодоношения, — и потому захотел срубить его под самый корень и заменить другим».

Петр полагал, что все дело в приобретении знаний. Но самому ценному в европейской культуре нельзя научиться; его надо было нажить, воспитать в себе. Воспитывать других Петр не мог, так как сам был не воспитан. Он в состоянии был лишь насадить внешнюю культуру. Под европейским платьем оставался прежний невоспитанный человек.

Петр думал о школе, беседовал с Лейбницем об «ученой» академии, о будущем русском просвещении. Из Германии были выписаны и профессора и слушатели. 17 немецких профессоров читали лекции 8 студентам. Академия, видимо, более учреждалась «для славы среди иностранцев», чем для русских. (Профессор М. М. Ковалевский). Впереди дум о просвещении красовалась непосредственная практическая польза, потребность минуты. Даже на искусство Петр смотрел с точки зрения материальной пользы.

«При Петре и после него, в первую половину XVIII в., образование, — замечает проф. Владимирский-Буданов, — вовсе не считалось целью законодательной и административной деятельности государства: государство заботилось о том, чтобы военная, гражданская и духовная служба отправлялись наилучшим образом, оно заботилось об обучении, а не об образовании». Петр желал, чтобы русские научились у иностранцев разным познаниям, «а познания должны были сделать» русских более искусными «во всех торговых делах».

Рекруты, провиант и мундиры для армии, суда для флота, лес для кораблей — вот чем прежде всего в течение 20 лет было поглощено внимание Царя. Главная забота была уделена войне, внешним делам и политике, и естественно, что внутренние дела и благосостояние народа остались на заднем плане. Он думал о народе, жалел его, хотел дать ему правосудие, оградить от крепостной розничной продажи, но на осуществление этих великих вопросов не нашлось достаточно времени среди нескончаемой войны, постоянных переездов по России, частых отлучек за границу. Петр был великий хозяин, всего лучше понимавший экономические интересы, всего более чуткий к источникам государственного богатства.

Петр слишком стремительно шел к намеченной цели и, не понимая значения исторических и национальных основ жизни, пренебрегал ими. Изменять обычаев и искажать быта не было надобности, ибо все это губит самобытность в области творчества и делает искусство подражательным. Исторической нашей оригинальности нанесен был ущерб.

«Разрыв в нашей жизни вовсе не был следствием всей исторической жизни, как распадение горожан с крестьянами, простолюдинов с феодалами в Европе. Разрыв был сделан у нас по указу, насильственно, с педагогической целью». В предупреждение нового сближения ставилось как-бы тавро: борода сбривалась, одежда обрезывалась. «Мужик!» — говорила с высокомерием обритая и одетая в ливрею Русь о народе. «Немец!» — бормотал себе в бороду с затаенной злобой народ, глядя на дворян.

Русские увлеклись «европейничаньем», увлеклись чужим, забросив свое. «Московский период рассеялся, как тень» и у ученых перешел в книжное воспоминание. Создалось две России, из которых одна не народ, а правительство. Для народной России одинаково сделались чуждыми как русские немцы, так и немецкие русские.

Таким образом, Петровской реформой нарушена была правильность течения русской жизни. Старый аскетически-монашеский идеал древней Руси был подменен европейским принципом «удовлетворения естественных потребностей». Русские отведены были в духовный плен запада. Прежние холопы были обращены не в граждан, а в школьников и подмастерьев. Чувства этих подмастерьев легко себе представить. Презрение же к самому себе таит пагубные зерна, так как оно не может располагать человека к великим делам. Русский народ принижался до степени маломысленного ребенка. Для того же, чтобы создать великое, нужно самомнение и даже гордыня… Русские же, «были подавлены мыслию о безобразии собственной жизни и мыслию о величии Европы». В выводе получилось: кто самого себя не уважает, того и другие уважать не будут.

Самостоятельной сферы деятельности Петр никому не оставил. Все служили и все обязаны были преклоняться перед формой и буквой. «Он (Петр) работал над своим народом, как крепкая водка над железом». Насильственность — вот Ахиллесова пята реформ Петра. Весь его переворот залит кровью (Ор. Миллер). Даже семена науки были политы кровью. «Гоня пороки русской жизни, ты жизнь безжалостно давил». Много, много было «напрасной крови» пролито. «Понеже ни единой народ в свете так послушлив, как Российский» — писал сам Петр. И, тем не менее, Петр действовал более страхом, насильственно. Все принудительно превращалось в покорное орудие его переворота. «Как все реформаторы ХVIII века, Петр требовал кровавых жертв натурой, деньгами, духом и плотью своему идолу — общей пользе. Со всех сторон слышались жалобы «на тягости великия».

Петербург образчик того, как действовал Петр. Петербург испытал на себе все его порывистые и своевольные приемы. Первоначально город предположено было построить на Петербургской стороне. Но скоро распланируется место между Адмиралтейской частью и Летним садом. В конце царствования Петр мечтал уже о превращении Петербурга в Амстердам, с каналами вместо улиц, почему пытливый взор чаще обращался к Васильевскому острову. Было время, когда Кронштадт приковывал к себе внимание Царя, озабоченного более всего развитием торговли. Также перебрасывался Петр с места на место в поисках за удобными верфями. Из Олонца верфь переносится в Петербург, а затем в Кронштадт, и для будущей постройки намечался уже Рогервик около Ревеля. Петербург создался и расцвел, но какой ценой! Преобразования осуществлены, но какими жертвами и с какими последствиями…

«Грустно думать, — писал Хомяков, — что тот, кто так живо и сильно понял смысл государства, кто поработил вполне ему свою личность, не вспомнил в то же время, что там только сила, где любовь, а любовь только там, где личная свобода».

Если Петр в некоторых случаях был прав в своих насильственных мерах, то во всяком случае возведение насилия в систему — коренная и непростительная его ошибка. Ошибкой является также закрепощение всего государству. «Когда система закабаления народа государству возводится в принцип, она становится убийственной для нации, уничтожает все родники самостоятельной жизни народа. Петр же не обозначил никаких пределов установленному им всеобщему закрепощению государству».

Общий характер реформ Петра оказал тяжелое влияние на дух народа. То, что «неволею» насаждалось, не могло прививаться органически, не могло быть прочным и жизненным.

Сопротивлялись реформам все сословия: все были ими больно задеты, все оставались ими недовольны, ибо все убеждения, чувства и навыки насиловались, все делалось торопливо, принудительно и польза многого осталась непонятой для народа. Роста России и нового положения её в среде европейских держав он не уразумел и не оценил. Но все почти одинаково чувствовали тягость налогов, рекрутских наборов, многолетних войн. Потери бороды и старого русского кафтана Петру не простили, не забыли также быстрого наплыва иностранцев и чужеземных обычаев. Когда Петр преобразовывал Россию, он желал, чтобы все вокруг молчали и повиновались. Но на новшества в разных краях государства не раз ответили явными бунтами и восстаниями. Надо «немецкую слободу разорить и немцев побить», — кричали сторонники Циклера. Астрахань восстала на защиту старины и веры Христовой; она боролась против немецкого платья, брадобрития и табаку. Булавинцы на Дону хотели отстоять прежние казацкие вольности, а в разосланных грамотах также говорили о попирании веры христианской и о злых делах немцев. Приходится признать, что преобразования часто производились вопреки народному сознанию и с обидой для национального чувства.

Реформы явились личным делом Петра. Главные деятели его времени им не сочувствовали и не были одушевлены верой в их успех. Источник воодушевления реформами лежал в Петре Великом. — Ближайшие его сотрудники адмирал Апраксин, канцлер Головкин, председатель коммерц-коллегии П. Толстой, кн. Меншиков относились к реформам отрицательно. Они исходили из того, что народ был разорен реформами, что преобразования были куплены дорогой ценой, ценой опустошения страны. — Поэтому они после кончины Преобразователя высказались за необходимость вывести полки из уездов и поселить их дальше от крестьян в особых слободах, а офицеров устранить от сбора податей; сотрудники Петра стояли за сбавку подушных денег, за отделение от администрации суда и финансового управления и даже за уничтожение всей петровской провинциальной администрации и за возвращение к порядкам XVII в.; вот почему указами (24 февр. и 15 марта) 1727 г. областная реформа была отменена. Враждебно отнеслись к преобразованиям Петра также верховники, которые уничтожили институт прокуратуры и институт фискалов.

Кто были эти помощники Петра? «Истинные дети воспитавшего их фискально-полицейского государства с его произволом, его презрением к законности и человеческой личности, с притуплением нравственного чувства». Созидать они не могли. Они действовали так, как их учили.

В конце 1723 г. разные недомогания Петра усилились. Но кипучая деятельность не прерывалась. Он задумал коронование своей супруги, в день заключения Ништадтского мира перевез мощи Св. Александра Невского в новую столицу, присутствовал на спуске корабля, ездил водой в Шлиссельбург к празднику «взятия». В роковой день 1 ноября, возвращаясь из Дубков в Петербург в сильную непогоду, заметил бедствующих матросов. Чтобы снять их бот с мели, Петр вошел в воду по пояс и окончательно простудился. История камергера Мопса и Екатерины ускорила жизненную развязку. Царь еще выходил, бывал в церкви, посещал ассамблеи. Но смертельный недуг рос и 17 января он свалил богатыря, заставив его исповедаться, не покидая постели. Царь лишился языка. Ему подали аспидную доску, но когда-то сильная рука не могла уже начертать нескольких букв имени того, кому предназначался престол Империи. Последней воли Петра Россия не узнала. 28 января 1725 г. скончался Великий её Преобразователь.

Замечательно, что при всем своем деспотизме, Петр в народной памяти живет в светлом ореоле. «Петр, как исторический государственный деятель, сохранил для нас в своей личности такую высоконравственную черту, которая невольно привлекает к нему сердце; эта черта — преданность той идеи, которой он всецело посвятил свою душу в течение своей жизни». И эта преданность составляет в нем то высокое качество, которое побуждает нас, мимо нашей собственной воли, любить его личность, оставляя в стороне и его кровавые расправы, и весь его деморализующий деспотизм, вредно отразившийся на потомстве.

Конечно, дальняя дорога на «царскую службу» «в незнаемую» страну шведскую, «ко славному городу Петербургу», вызывала у народа иногда грустные чувства. Но все простил народ, все забыл. Сборник П. В. Киреевского заключает в себе более 200 песен, относящихся к Петру Великому. Одно уже это количество песен, сложенных в его память, свидетельствует о расположении к великому монарху.

Свобода светской жизни была встречена радостно молодежью, особенно женской, и это обстоятельство, вероятно, в известной мере также содействовало сохранению хорошей памяти о Преобразователе.

Замечательно, что первое осуждение Петра раздалось не в России. О. Ф. Миллер в своей речи «об отношении русской литературы к Петру Великому» выдает за положительное, что протест Петровым реформам начался на западе, во французской литературе. Ж. Ж. Руссо в своем «общественном договоре» первый разгласил, что у Петра был «только подражательный гений», что он «помешал своим подданным когда-либо сделаться тем, чем бы они могли сделаться, уверил их, будто бы они то, чем они не могут быть».

При жизни Петра его реформы отстаивались целым рядом панегиристов. После же смерти на защиту его дел выступили Ломоносов, Голиков и многие другие, которые до небес возносили его деяния, самого его величали посланником неба, село Коломенское называли вторым Вифлеемом и т. п. «Бессмертный стихотворцев глас» воскрешает «дела давно минувших дней» и свидетельствует о «сердечных движениях», сопровождающих воспоминания об исторических событиях и лицах. Поэтов, восторженно настраивавших свои лиры при имени Петра, много, и неудивительно. Указанная преданность Петра своей идее, совершенно исключительное его трудолюбие и разносторонность — должны подкупать. «Едва ли во всемирной истории есть другой пример такого решительного, неуклонного преобладания одного нравственного интереса — общего блага своей родины».

Вечная память великому Труженику! Пусть русский народ, по принятому обычаю,

«Своих Царей великих поминает

За их труды, за славу и добро,

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляет».

Памятник Петру I

X. Шведская Финляндия с 1721 по 1741 г

Мир был заключен. Русским надлежало очистить Финляндию. По их следам вошли прежние власти. Остается бросить взгляд. на деятельность этих властей и шведского правительства, ибо не прошло и четверти века, как русским вновь пришлось воевать в Финляндии и временно править ею.

При известии о смерти Карла XII, сторонники свободного государственного устройства поспешили воспользоваться обстоятельствами для упразднения абсолютного управления, развивавшегося в Швеции с 1680 г. Они предложили корону младшей сестре Карла XII Ульрике Элеоноре, которая незадолго перед тем вышла замуж за наследного принца Гессенского Фридриха. — От Ульрики Элеоноры потребовали, чтобы она объявила наследственность шведского престола прекратившейся и затем подписала Форму Правления. Иначе говоря, она должна была отвергнуть единодержавие и, по получении короны по выбору от сословий, значительно ограничить свою власть. Она, хотя и против своей воли, согласилась на эти условия и избрание ее состоялось 23 января 1719 г. Так началась для Швеции «эпоха свободы». Через год Ульрика Элеонора отказалась от власти в пользу своего супруга, торжественное признание которого королем состоялось 20 марта 1720 г. При нем королевскую власть Швеции совершенно урезали. Произведено это было частью введением новой Формы Правления 1723 г., частью благодаря его личной слабости и нерешительности. Король лишен был права без государственного совета назначать на военные и гражданские должности, он не мог расквартировывать полков по своему усмотрению, он был стеснен в управлении финансами и т. п. Король во всем вынужден был следовать мнению большинства государственного совета, в котором он пользовался только двумя голосами; исполнительные действия короля состояли под наблюдением риксдага.

Король не подписал некоторых постановлений совета; сословия решили, что при повторении таких случаев постановления совета получат силу без королевской подписи. Словом, король сделался носителем почетного титула, без каких-либо существенных полномочий. Члены государственного совета в свою очередь превратились в уполномоченных, или делегатов, риксдага. Свободные места в государственном совете занимались по предложению комиссии риксдага. Решения государственного совета контролировались и изменялись риксдагом. — Дела государства направляли, следовательно, «управлявшие сословия». Среди комиссий риксдага наиболее влиятельной явилась секретная (или тайная) комиссия, которая стала ведать внешней политикой и денежными делами. — Таким образом, в Швеции в течение двух лет перешли от абсолютной королевской власти к всемогуществу народного представительства. Воплощением полноты государственной власти явилась секретная комиссия. — Во время же заседаний риксдага, истинным главой государства был не король, а ландмаршал.

Финляндия от этого изменения образа государственного правления ничего не выиграла. Умаление королевской власти пользы ей не принесло. Принцип королевской власти пустил глубокие корни среди финского народа, который в монархе привык видеть защитника слабых и угнетенных. Финляндия всегда была страной слабой и обделенной, почему её население с особым упованием взирало на трон, заместитель которого неизменно пользовался общими симпатиями. От финского народа почти скрывали бессилие короля против большинства совета. Полного представления о ничтожестве королевской власти финский народ не получил.

Секретная комиссия состояла из 100 членов, причем 50 из них избирались из дворян, а остальные поровну из духовенства и горожан. Председательствовал в ней ландмаршал. Таков же был состав других комиссий и депутаций. Крестьяне всюду в них отсутствовали. Это показывает, что в народном представительстве того времени крылся большой и существенный изъян.

По новому риксдагскому уставу (riksdags ordningen), принятому в 1723 году, сословия государства должны были собираться каждые три года или чаще, если того требовали государственные интересы. — При нежелании короля созвать сословия, это могло быть сделано государственным советом. Риксдаг обсуждал и решал все, что нужно было для пользы и безопасности государства; он проверял действия короля, совета, коллегий, финансы, судебные учреждения. При отказе короля исполнить решение риксдага, оно приводилось в исполнение государственным советом.

Среди сословий преобладающее значение приобрело дворянство. При новом режиме оно в сущности распоряжалось всем. В 1719 г. дворянству даны были новые привилегии, и оно твердо обосновалось в государственном управлении. Земли дворян были освобождены от податей и налогов; крестьян своих они имели право облагать денежными штрафами; сами дворяне судились только в надворных судах; дворянское войско нельзя было выводить за пределы Швеции и Финляндии. Что же касается риксдагов, то несомненно, что на их заседаниях дворяне преобладали безраздельно. До 800 старших представителей дворянских родов занимали на риксдагах свои кресла, тогда как число представителей остальных трех сословий в среднем не превышало 275 чел. (53 из духовенства, 87 горожан и 135 крестьян).

Все эти порядки также никаких преимуществ финляндцам не предоставляли; напротив, они привели к тому, что их голоса на риксдагах заглушались и не побуждали других считаться с их заявлениями. — Вся сила была в дворянстве, а оно пропорционально было значительно слабее и беднее шведского. — К тому же часть финляндского дворянства поселилась в Швеции и с течением времени сделалось совершенно чуждой своему краю. Других дворян удерживали дома дороговизна и затруднительность поездок на риксдаги. Чтобы поднять значение этого сословия проектировались разные мероприятия. Сперва добивались права высылать представителей дворянства по областям, и особенно из Финляндии и Сконэ (Сконии); затем желали, чтобы риксдаги поочередно собирались в Свеаланде, Геталанде и Финляндии. Но проекты эти не встретили сочувствия большинства и представители собственно Швеции продолжали господствовать в сословных учреждениях. — Один Стокгольм высылал на риксдаги более представителей, чем все города Финляндии. — Сама система выборов депутатов являлась неблагоприятной для Финляндии, в виду бедности и малочисленности её городов, пространственной обширности избирательных округов (епархий, губерний, герадских округов, городов) и их малой населенности. Дороговизна содержания депутатов побуждала иногда посылать одного представителя от двух округов. В общем результате выходило, что Финляндия высылала только одну восьмую часть всех представителей шведского государства на риксдагах. Среди духовенства число финских представителей достигало 4–8, среди горожан 9-18 и в сословии крестьян 15–20. О дворянстве данных не имеется. Списки членов риксдага не дают возможности отличить представителей финского дворянства от шведского.

По состоявшемуся в Ништадте договору, Финляндия была возвращена шведской короне и русские очистили край в течение трех месяцев. Эта обязанность возложена была на генерал-майора Чекина. Кн. Голицыну велено было торопиться отправлением в Ревель и Петербург всего, что не должно было передаваться шведам. Провиант и иной казенный груз из наших складов и магазинов на ластовых судах и нескольких кораблях вывезли обратно в Ревель. За войсками, как это всегда бывает, последовало немало местных жителей: некоторые финляндки вышли замуж за русских, другие местные жители состояли на русской службе, третьи выразили желание принять русское подданство.

По мере ухода русских, возвращались шведы. Уже в октябре 1721 г. на должность Кюменегородской и Нейшлотской губерний был назначен бывший военный комиссар и военный советник Иоган Генрих Фрисенгейм, возведенный уже в дворянское достоинство. Эта губерния образована была из частей Выборгской и Кексгольмской губерний (или северной Карелии), которые остались после мира за Швецией, и так как Фрисенгейм вообще хорошо знал положение дел в восточной Финляндии, ему поручено было управление этими землями и, кроме того, на него возложено было упорядочение общего положения дел всего этого края. Он поселился в Вильманстранде и энергично принялся за водворение порядка. В течение 1721 и 1722 гг. были замещены и остальные губернаторские должности. В Нюландскую и Тавастгусскую губернии назначили Петра Шернкранца, в Эстерботнию — Рейнгольда Вильгельма фон-Эссена и, наконец, в Абоскую и Бьернеборгскую губернии — Иоганна Теслева, в дворянстве — Шернстедт, но через год он умер и был замещен Отто Рейнгольдом Икскулем.

Естественно, что в первое время в администрации оставались еще те чиновники, которые были назначены на должности русской властью, так как они лучше были знакомы с ходом дел. Но по мере того, как прежние должностные лица возвращались из Швеции, они получали места в новом управлении. Хотя Финляндия до трактата и была занята русскими, но тем не менее случалось, что шведское правительство нередко определяло чиновников на разные должности. В Швецию, особенно в первые годы русского владычества, обращались некоторые пасторы с просьбами о перемещении их в более прибыльные приходы. Все это делалось в ожидании скорого мира. Далеко, конечно, не все вернулись к прежним местам и должностям: одни успели пристроиться в Швеции, другие предпочли перейти на русскую службу. — Иных обстоятельства побудили переменить подданство, так напр. тех, имения которых находились в Выборгской губ. — Некоторые из возвратившихся застали должности свои занятыми, поля запущенными, имущество — в чужих руках. Сборщиков податей, поставленных русскими, исподволь отставили; на их притеснения подавались жалобы, но шведами решено было отпустить всех без преследования, в том внимании, что они служили русской власти и являлись перед ней ответственными за свои поступки.

Постепенно были восстановлены суды, учебные заведения и церковное управление. Абоский гофгерихт водворился на прежнем своем месте. Его президентом назначили Иоганна Крейца, возведенного в графское достоинство (1726 г.). — 26 Ноября 1722 г. состоялось торжественное возобновление занятий в Абоской академии. Приглашение на торжество составлено было вице-канцлером, епископом Германом Витте. Через год канцлером этого высшего учебного заведения король назначил известного Арвида Горна. После выделения Выборга из состава Финляндии, консистория первоначально собиралась в имении Серкилакс, в приходе Перно. С 1723 г. местом пребывания епископа избрали Борго, куда затем навсегда переведена была и консистория. В 1726 г. в этом городе открыли также гимназию. Епископом бывшей Выборгской епархии назначили Иоганна Гецелиуса (1721–1733) — третьего из этой семьи, которая занимала столь славное место в церковной истории Финляндии. Возвращавшимся пасторам по возможности давали их прежние приходы. Таким образом, понемногу установилось церковное управление. Чтобы поднять церковно-строительное дело, разрешен был общий кружечный сбор по краю. За долгий период Великой Северной войны, многие приходы почти опустели и кирки оставались заброшенными. рассказывают, что на Аланде, в приходе Сальтвик, когда в 1722 г. возобновилось богослужение в кирке, то на глазах прихожан из гнезда, свитого в пустом храме, вылетела тетерка с высиженными птенцами.

Дело обороны Финляндии, конечно, должно было обратить на себя внимание шведского правительства, во-первых, потому, что, с присоединением Выборгской губ. к России, восточная граница сделалась более открытой, да кроме того, из тех многочисленных отрядов, которые были выставлены краем во время Великой Северной войны, к 1721 г. сохранилось только 1.200 чел. пехоты и от 6 до 700 чел. кавалерии. — Но в действительности защите края не было уделено той заботы, которая вызывалась этими обстоятельствами. Начальником войск, расположенных в Финляндии, правительство назначило Де-ла-Барра, известного по своему участию в закончившейся только что войне. Из уцелевших финских войск удалось сформировать два кавалерийских и семь пехотных полков. Эти полки, в конце 1721 г. и в начале 1722 г. частью морем, частью сухим путем были присланы в Финляндию. Состав их оказался неполным, а вооружение и обмундирование плохим. Артиллерии вовсе не было. Чтобы несколько доукомплектовать части, в финские войска принимались немцы, шведы, а также дезертиры, покинувшие строй после Наппо и Пелькинэ. Им разрешили вернуться, лишь бы они вновь встали в ряды войска. Немцы и шведы едва удерживались на службе, в виду плохой пищи, которую в тяжелые времена составлял хлеб, смешанный с древесной корой.

В таком положении финские войска оставались до 1727 г., когда решено было их преобразовать. Полки пополнялись новыми людьми, но до полного комплекта их почти не удавалось довести. В вооружении чувствовался большой недостаток. Таким образом, мобилизационная их готовность страдала существенными недостатками, которые могли сказаться особенно печально, в случае внезапного нападения. Главным образом реформа коснулась кавалерии: ее всю превратили в драгун, с более легким вооружением и большей подвижностью, пригодными преимущественно для несения пограничной сторожевой службы. Кавалерия Абоской и Бьернеборгской губерний получила наименование лейб-драгун; из остатков кавалерии Выборгской губ. создали Карельских драгун. Состав финских войск был следующий:

По проекту директора фортификации Акселя Левена, одобренному риксдагом 1723 г., надлежало укрепить Нейшлот, Вильманстранд и Веккелакс (Фридрихсгам). Но так как возникло сомнение относительно пригодности этой оборонительной системы, то работы на верках названных городов велись вяло и, по отзыву того же Левена, данному в 1731 г., Фридрихсгам нельзя было признать еще крепостью, а Вильманстранд представлял не более, как ретраншемент (окоп), пригодный для охраны торговли на Сайменском озере. Необходимость в усилении оборонительных средств Финляндии оставалась по прежнему весьма настоятельной и новый начальник финских войск Берндт Отто Стаккельберг, вместе с финскими членами риксдага, напрасно боролись (в 1734 г.) с равнодушием народного представительства к этому вопросу.

Наибольшего попечения требовало, конечно, само население. Война продолжалась слишком долго, сражавшиеся армии прошли по стране в разных направлениях и по много лет квартировали в ней. Неудивительно, что при таких условиях край, который вообще не был известен своей зажиточностью, оказался разоренным, а население совершенно обнищавшим. Наиболее пострадала северная Эстерботния, где почти не прекращались враждебные отношения. Земледелие повсюду пришло в совершенный упадок. Население во многих местах бежало от войск, покинув свои дома на произвол судьбы. Все, что не было при этом спрятано, расхищалось. Не оставлялись в покое и те, которые скрывались в леса: их старались разыскать и, не без крутых мер, побудить вернуться к своим обычным занятиям. — Страх обнял население… Крестьяне в Пюхемаа жаловались, «что каждая деревня и каждый геймат в приходе разорены, так что из 30 манталей едва сохранились четыре». В Эстерботнии запустевших гейматов в 1722 г. насчитывали до 1978. В Бьернеборгской губернии несколько приходов были почти безлюдны; из общего числа её гейматов, не считая Аланда (в 1722 г.), сохранилось 854, менее сохранившихся было 2.981, совершенно обедневших — 4.074 и почти разоренных 1.157. Что касается Аланда, то он в течении восьми последних лет был почти сплошь покинут населением, почему его луга и леса заросли, дома обветшали, печи в них совершенно развалились. — В Нюландской и Тавастгусской губерниях было заявлено, что земледелие находилось в хорошем состоянии только в каждом шестом геймате. Вообще же здесь пострадали более те приходы, где впервые высадился неприятель, и по которым проследовали войска враждовавших сторон. В Кюменегородской и Нейшлотской областях находилось около 1.500 опустошенных гейматов.

Финляндец XVII в. (по голландскому рисунку)

Некоторые дворы были столь запущены, что без прощения им налогов они не могли подняться. Особенно трудной представлялась борьба с нуждой в первые два года после Ништадтского мира, вследствие того, что они были неурожайными. В крае не оказалось достаточного количества ни семян, для засева полей, ни лошадей, для их обработки. То и другое пришлось выписать из Сконии (Сконэ), а в первое время в некоторых местах землю возделывали лопатой.

По примерному, весьма впрочем, гадательному, подсчету, несколько лет после мира, население Финляндии по поголовным спискам доходило от 275 до 300.000 чел. За время войны население в крае очень уменьшилось. Одни предполагают, что в течении двадцатипятилетнего периода оно сократилось на половину, другие утверждают, что убыль его надо определить даже более, а именно 84-мя процентами. С достоверностью устанавливается только, что наиболее пострадала Эстерботния, где число убитых и пленных определяют в 8 тыс. чел., а наименее — Кюменегородская и Нейшлотская губ. Повсеместно в Финляндии раздавались жалобы на малочисленность населения и недостаток рабочих рук.

Шведское правительство, желая помочь населению в его борьбе с последствиями войны, пыталось сделать все, что можно было для поднятия земледелия. Чтобы вознаградить крестьян-землевладельцев за убытки, понесенные от войны, оно освободило тех из них от налогов, угодья которых наиболее пострадали. Путем земельных исследований, было установлено, что для особенно пострадавших гейматов необходимо продлить освобождение от налогов от 6 до 8-ми лет, а остальных, менее потерпевших, пропорционально этой норме. Вместе с тем прощены были все не внесенные вплоть до 1722 г. подати. Так как состояние городов находилось в зависимости от деревни, то и они были освобождены от налогов, некоторые на время от 8 до 9 лет. Одна из существенных нужд простонародья была этой мерой облегчена; но недостаток в жизненных припасах продолжал быть столь ощутительным, что крестьяне в большом числе выселялись в Эстляндию и другие места России. По отчетам губернаторов (за 1722–1727 гг.), обильные дожди, неурожаи, морозы, скотские падежи и болезни мешали населению оправиться. Эмигрировать, особенно класс безземельных, побуждала еще слишком низкая заработная плата. Так как шведской монеты в крае оказалось мало, то, в видах облегчения населения, последовало разрешение уплачивать подати русской серебряной монетой, причем 1 копейка серебром приравнена была 1-му серебряному эре (öre).

Немало посодействовало земледелию постановление 1723 г., в силу которого так называемые казенные поселяне получили право приобретать казенные гейматы в шкат, т. е. им дано было право покупать в собственность казенные гейматы, платя затем положенный оброк и повинности. Закон указывал еще, чтобы стоимость гейматов устанавливалась при этом по достоинству оценщиками, а не аукционом, и что можно передавать шкатовое право за шестилетние проценты. Таким образом, закон 1723 г. давал возможность казенным поселянам приобретать себе независимое положение. В 1741 г., по ходатайству финляндских представителей риксдага, обывателям казенных гейматов Финляндии предоставлено было, кроме того, еще то преимущество, что они могли покупать свои гейматы в шкат, с уплатой лишь трехлетних процентов. — Эти льготы побудили, между прочим, многих брать опустевшие гейматы, так что в начале 1738 г. в пустых гейматах, считая в манталях, оставалось: в Эстерботнии — 61^1/8, в Нейшлотской и Кюменегородской губ. — 215^1/2, в Нюландской и Тавастгусской — 63, в Або-Бьернеборгской — 83^3/8. Местные губернаторы продолжали однако жаловаться на то, что обыватели, получившие право владения гейматом на льготных условиях, покидали их, как скоро истекали льготные годы, т. е. оканчивался срок освобождения их от взноса оброков, и после того гейматы вновь обращались в опустелые.

Чтобы расследовать положение Финляндии и разобраться в разных неурядицах, накопившихся за время войны, шведское правительство учредило две чрезвычайные королевские комиссии. Мысль о них родилась среди представителей риксдага (1723 г.), вследствие большего количества жалоб, поданных на чиновников, допускавших всякого рода беззакония. Комиссиям надлежало не только исследовать на месте злоупотребления, но и представить свои соображения о мерах, коими возможно было бы поднять благосостояние края. Председателем так-называемой западной комиссии, которой надлежало работать в Або-Бьернеборгской и Тавастгусской губерниях со включением Аланда, состоял президент гофгерихта в Бета барон Гермунд Седерхельм. В числе её членов находился известный асессор Ларс Иоган Эренмальм.

Так называемая восточная комиссия, которая действовала в Нюландской, Кюменегородской и Нейшлотской губерниях, имела председателем президента горной коллегии Густава Бунде, который известен был как ученый своего времени.

С (июня) 1725 по 1727 гг. эти комиссии разъезжали по своим округам, производя расследование, частью по приходам, частью по уездам каждой губернии. При комиссиях состояли представители от каждого из четырех сословий королевства. На местах своих остановок комиссии принимали заявления и жалобы. На заседаниях их присутствовали местные крестьяне.

По расследованию западной комиссии, злоупотребления в Або-Бьернеборгской губернии носили более случайный характер. Пользуясь преимущественно военным временем, некоторые фогты, ленсманы и другие чины низшей администрации брали незаконные поборы, отягощали крестьян бесплатной почтовой гоньбой и т. п. Комиссия карала виновных тюремным заключением, лишением должности и т. д. Злоупотребления, открытые в Тавастгусской губ., показывали, что здесь разные обходы законов установились исстари и производились более систематически. При взносах десятины жита в губернии, взыскивалась одна капа на крысоед, другая в пользу объездчика. Во время сбора налогов и в других подобных случаях, фогты и уездные бухгалтеры жили бесплатно у крестьян и, кроме того, брали с них деньги и другие подарки. При мантальной переписи мантальным комиссаром выплачивались столовые деньги и производился особый взнос за льготную грамоту, которая выдавалась престарелым лицам, исключавшимся из податных списков. Кроме того, делались незаконные взносы за свидетельства, по отводу места для казенных гейматов, и за льготный год, освобождавший от платежа оброка. Комиссией было еще обнаружено, что старшие или обер-пасторы позволяли себе, кроме разных беззаконий, ежегодно трижды объезжать свои приходы, с целью получения — в первый раз — своего жалованья, во второй — «рождественского жаркого», состоявшего из разных съестных припасов, — и в третий объезд для сбора пасхальных денег. Во время подобных поездок пасторы, сопровождаемые значительной свитой, подолгу гостили еще у населения. — Так как ни население, ни чиновники часто не знали соответствующих положений закона, то комиссия распорядилась оглашением с церковных кафедр объявлений, в которых перечислялись незаконные поборы. — Вслед за тем появилось печатное королевское объявление по тому же предмету. Большое число сборщиков податей было наказано комиссией тюрьмой и штрафами. По отношению к пасторам, комиссия не признала себя вправе прибегнуть к фискальным наказаниям и ограничилась только объяснением, как им, так и прихожанам, какие пасторские поборы являлись установленными законом.

Наиболее ретивыми членами западной комиссии зарекомендовали себя прокурор Нурдберг и Эренмальм. Нурдберг кончил тем, что предъявил два резких обвинительных акта против Нюландского и Тавастгусского губернатора, барона П. Шернкранца, усмотрев, что он провинился в бездействии власти, своеволии и иных проступках. Истинной причиной, возбудившей преследование прокурора, явилась, кажется, недостаточная предупредительность барона Шернкранца к членам комиссии. Губернатору предложили явиться в комиссию для дачи объяснения, но он отказался, представив все дело королю. Возникла продолжительная и запальчивая переписка, привлекшая тогда внимание финляндского общества. Процесс кончился королевским приговором, оправдавшим Шернкранца, которому, однако, рекомендовалось «уделять более внимания и обдуманности» при исполнении своих обязанностей. Комиссия получила предостережение, а прокурору предложено было извиниться и отсидеть две недели в тюрьме.

Баня.

Восточная комиссия графа Бунде усмотрела в губерниях своего района те же злоупотребления, какие производились в других местах Финляндии. Незаконно взималась здесь «крысиная каппа» и каппы на уездных бухгалтеров и объездчиков. — В Кюменегородской и Нейшлотской губерниях производились подобные же поборы, но тут они известны были под другими названиями, например, «апракка». Комиссия наказала сборщиков податей и других должностных лиц, жестоко обращавшихся с крестьянами или обременявших их беззаконной почтовой гоньбой, и освободила население от обжалованных поборов. Вообще восточная комиссия действовала снисходительнее и склонна была передавать некоторые дела на усмотрение губернаторов, чем избежала многих нареканий, вызванных членами западной комиссии.

В Эстерботнии королевская комиссия стала действовать только в 1729 г., вследствие чего там продолжались многие злоупотребления, искорененные уже в остальной Финляндии. расследования этой комиссии были вообще незначительны.

Кантеле

Такова одна сторона деятельности королевских комиссий. Но при отправлении в край им предписано было также представить соображения и проекты, могущие способствовать к уничтожению замеченных недостатков и к поднятию общего благосостояния. Как было выполнено это поручение? Восточная комиссия в особой записке, поданной правительству, указала на общую бедность жителей Саволакса и на невозможность их выйти из этого положения, вследствие высоких и неравномерно распределенных налогов. В 1664 г., когда эта область впервые облагалась налогами, были допущены неуместная строгость и произвол. Население ожидало снисходительного и справедливого обложения; но прошло очень много времени, прежде чем ошибка прошлого была исправлена. Из остальных вопросов, впервые поднятых комиссиями, заслужили в свое время внимания проекты каналов меледу внутренними озерами Финляндии и Ботническим заливом и предложение об учреждении в приходах запасных магазинов. Предложения о них вносились в риксдаг, но защита их прозвучала почти бесследно в шуме партийных споров.

Население Або-Бьернеборгской губернии письменно просило устроить такие житницы, в которые бы каждый геймат в годы урожая всыпал известное число капп ржи и ячменя. При посредстве магазинов создалась бы возможность борьбы с неурожаем и уравновешения цен на хлеб. Собранным запасом надлежало ведать надежному избранному лицу; в голодные годы из магазинов нуждающиеся могли получать для пропитания и посевов. На риксдагах (1734, 1740 и 1741 гг.) начинали рассматривать проект о запасных магазинах, но до конца дела не доводили.

Проект о запасных хлебных магазинах, внесенный на рассмотрение риксдага, сопровождался особым мемориалом Эренмальма, направленным к поднятию земледелия в Финляндии. «Финляндия, — писал Эренмальм, — значительная составная часть шведского государства. Она по своему местоположению необходима и полезна. Она обладает многими внутренними достоинствами и преимуществами. Она имеет значительную лесоплодородную почву для полей и лугов, многочисленные озера и реки, пригодные для полезной работы». Но этими естественными богатствами мало пользуются. Главное препятствие — упадок земледелия, происходящий от малочисленности населения. Чтобы помочь малолюдству, Эренмальм предлагал переселение из Швеции людей, с целью основания новоселий. Своеобразным, (для характеристики практического направления времени, является его предложение избегать в школах бесполезного обучения и требовать от юношества жизненных знаний: механики, фортификации, артиллерии, штурманского дела, рисования и верховой езды, кои могли бы сделать учеников опытными и полезными для службы отечеству, для его безопасности и защиты.

Все это было сочувственно принято членами риксдага, но не исполнено.

Швеция, понимая значение для неё Финляндии, склонна была помочь ей, но, будучи сама истощена, не могла оказать большего содействия. В помощи, прежде всего, нуждались города, в которых сосредоточивались торговля и промышленность.

Положение финляндских городов было печальное. Бедствия войны привели их в полный упадок. Гельсингфорс лежал в пепле, сожженный войсками К. Армфельта, при отступлении их из города (1714 г.); в Тавастгусе была уничтожена третья часть всех строений; в недавно возникшем Веккелаксе не оставалось ни домов, ни людей; обыватели городов Эстерботнии определили свои убытки в 560 тыс. мар. по современному счету. Каяна был разорен. Наиболее сохранился Або, в котором при оккупации края находилась главная квартира русских; и, тем не менее, убытки его исчислялись в 275 тыс. мар.

Города разделялись на стапельные и не стапельные. Стапельное право разрешало городу иметь склады, верфи, производить внутреннюю и внешнюю торговлю. Стапельными городами были Або, Гельсингфорс и Фридрихсгам. Меньшие города состояли как-бы в известном подчинении у больших. Так напр. Вильманстранд и Нейшлот были ярмарочными городами, подчиненными Фридрихсгаму, т. е. их ярмарки могли посещать исключительно обыватели Фридрихсгама. В виду этого, между городами существовал род зависти, проявлявшаяся разнообразно. Гельсингфорс требовал, напр., чтобы Экенес был лишен городских прав, а Борго превращен в ярмарочное место, подчиненное Гельсингфорсу. Обыватели Або хлопотали о том, чтобы предписано было жителям Нодендаля переселиться в Або, «для скорейшего улучшения этого древнего стапельного города». Были также возбуждены предложения об упразднении Тавастгуса и городов Эстерботнии. Все подобные ходатайства и планы оказались отклоненными.

Существовало и другое стеснительное ограничение. Приморские города Финляндии не имели права вести по желанию на своих судах торговли с любыми местами и городами, а лишь с указанными. Жителям городов Эстерботнии открыты были только гавани Або, Стокгольма и Гефле. — Борьба с этим ограничением началась на первых же риксдагах периода свободы, но безуспешно. В 1719 г. жители Эстерботнии просили, чтобы гг. Вазе и Улеоборгу разрешено было торговать со всеми приморскими городами шведского государства; но риксдаг отказал. После того Эстерботнические города долго и упорно добивались стапельных прав; но также безрезультатно. Особенно энергично хлопотал за них в 1733 году губернатор Карл Фрелих, старый воин, принимавший участие в походах царствования Карла XII. — Губернатор указывал риксдагу, что без свободной торговли города севера не в состоянии поправиться.

В Швеции в это время преобладали системы привилегии и покровительства. Привилегии господствовали в политической жизни, где они, правда, имели свои хорошие стороны. Наиболее льготно обставлены были дворяне. Горожане извлекли выгоды из закона 1617 г. о торговле и «продукт-плаката» 1724 г. Крестьян старались удовлетворить постановлением 1723 г. о покупке шкатового права.

Путем же привилегий надеялись поднять тогда и промышленность. Сельская торговля была ограничена в пользу торговли городов. Городам содействовали стапельным правом. Львиная доля доставалась, конечно, самим шведам: Швеция являлась привилегированной по отношению Финляндии, Стокгольм — по сравнению с остальными городами. После Ништадтского мира столица государства захватила почти всю торговлю Финляндии; финляндскому приморскому населению, в обход своих городов, дозволялось завозить товары в Стокгольм.

Изданный в 1724 г. так называемый продукт-плакат также имел в виду покровительство. Этим законом правительство желало оградить собственное мореходство от иностранного соперничества. Подобно Англии, Швеция воспретила судам иностранных наций, начиная с 1725 г., ввозить в Швецию что-либо, кроме продуктов своей собственной страны и её колоний. На Финляндию это узаконение повлияло самым неблагоприятным образом. Вместо того, чтобы поощрить финляндское мореходство, закон поднял цены на предметы первой необходимости. Произошло это вследствие того, что Финляндия флота почти не имела и судами своего края собственных нужд удовлетворить не могла. Обмен товаров производился преимущественно на голландских судах, которые ввозили в край разные товары и особенно соль и табак, а вывозили финляндские лесные продукты. «Продукт-плакат» прервал эту торговлю и соль и другие предметы сильно вздорожали. Только позднее купцы больших стапельных городов, Або, Гельсингфорса и Фридрихсгама, обзавелись большими судами, которые известны были под названием «испанских ходоков» и сделали возможным удовлетворение местных потребностей.

Чтобы помочь внутренней торговле восточной части Финляндии, сосредоточившейся до 1721 г. в Выборге, решено было расширить город Веккелакс, который в 1723 г., в честь короля Фридриха I, получил название Фридрихсгама (по-фински Хамина). Торговлю Карелии и северного Саволакса пытались направить через Вильманстранд в Фридрихсгам. С этой целью Фридрихсгаму дали стапельные права Выборга, освободили на 15 лет от налогов и начали его укреплять. Но этим мало удовлетворяли внутренние потребности края. Да и вообще следует сказать, что положения того времени о торговле не принесли особых выгод Финляндии.

После того, как Швеция лишилась значения великой державы, первенствующей на севере, она особенно много внимания стала уделять внутренним вопросам, в надежде, развитием народного благосостояния и умелым пользованием своими естественными богатствами, вознаградить потери последнего договора с Россией. Задачей времени поставлена была практическая польза и экономическое развитие. Экономическое направление широко охватило государство и отразилось в Финляндии. — Фабричному производству Швеции положил удачное начало Ионас Альстремер, выписавший машины из Англии. Увеличение материальных средств сделалось настолько общим стремлением, что весь этот период шведской истории одинаково называется и «временем свободы» и временем экономического интереса. Одна из причин перехода Швеции от строго монархического управления, развившегося до полного единодержавия, к народному представительству, кроется в надежде достичь, при его содействии, блестящего экономического положения. Но так как королевская власть была слишком ограничена и обобрана, то равновесие нарушилось и в результате получалось привилегированное дворянство и покровительствуемая промышленность.

Заботы правительства и общие усилия населения не пропали даром. Промышленность стала развиваться; у устьев реки Кюмени и в других местах задвигались водяные мельницы; в разных частях края появились ветряные мельницы, устроенные по голландскому образцу. Стокгольмский купец Михаил Хисинг пустил в ход железный завод на Фагервике. С прежнего времени в Борго существовало льняное производство, в котором принимало участие 30 ткачей. В северном Саволаксе и Карелии простонародье выделывало чугун из озерной руды. Таким образом, финский народ, принявшись за работу, исподволь стал покрывать разрушения Великой Северной войны всходами новой культуры. Успех давался нелегко. Нередко приходилось одолевать тяжелые случайные препятствия. Так, напр., в 1729 г. цена на смолу понизилась заграницей, а осенью кораблекрушениями причинены были значительные аварии. Лето 1730 г. выдалось необыкновенно «сухое». рассказывали, что густой дым от лесных пожаров далеко расстилался по морю, мешая плаванию.

Общее благосостояние края начало увеличиваться. Об этом можно судить, между прочим, по тому, что стеснительные меры против сельской торговли возобновились. В 1735 г. в Гамлекарлебю состоялся съезд торговцев морских городов, на котором постановлено было преследовать всякую недозволенную торговлю. Для этого посылались в разъезды всадники, с выданными от губернатора полномочиями прекращать противозаконные деяния, подрывающие интересы городских торговцев.

После 1738 и 1739 гг. обстоятельства стали более благоприятствовать финнам: несколько хороших урожаев богато вознаградили земледельцев за их труды. Проекты и заявления, представлявшиеся на риксдагах, свидетельствовали о том, что в крае не было уже надобности бороться с нуждой минуты, а можно было взирать с надеждой на будущее.

В «период свободы» разграничение интересов шведов от интересов финнов производилось уже довольно заметно и дело дошло на риксдагских дебатах до резких пререканий. Финны начали выступать с ходатайствами о предоставлении некоторых необходимых прав и удобств их национальным потребностям. Правительство очень последовательно старалось обойти все, что указывало на национальный сепаратизм. Толчок задаткам национального движения финнов дан был, вероятно, заметным усилием шведского элемента после Великой Северной войны. Финны были отодвинуты более, чем в предыдущее столетие.

Среди высших классов населения края шведский язык приобрел несомненное преобладание, вследствие бегства в Швецию и долгого пребывания там многочисленных семейств. Рост шведского элемента среди горожан сказался на выборах депутатов в риксдаг 1726–1727 гг. Горожане старого Або выступили, как особая корпорация. На выборах возобладали финны. Но забаллотированный шведский кандидат Мертен не уступил и отправился на риксдаг, где занял место, имея уполномочие от 40 абоских шведских граждан. При проверке на риксдаге депутатских прав, он выхлопотал себе особое разрешение иметь место и голос в совещаниях, как представитель шведских горожан г. Або. — Шведские граждане Або состояли из штатных чиновников, господ и выдающихся граждан, почему, пользуясь своим преобладающим положением, вмешивались даже в выборы капеллана финского прихода Або, ссылаясь на то, что их прислуга составляет почти половину прихожан. К финским горожанам принадлежали мелкие купцы, которые вели торговлю внутри края и в Стокгольме, а потому их влияние не могло быть значительным. После 1734 г. у финнов г. Або почти не осталось надежды на проведение в риксдаг своего кандидата, так как с этого времени избрание депутатов предоставлено было 24 электорам, в число которых попало только восемь финнов.

Поднятию значения шведского языка помогло также развитие шведской литературы. — Кроме того, из Швеции прибывало не малое число лиц, искавших должностей в Финляндии. В это время наблюдалось, что лица, рожденные в Финляндии, не имели навыка объясняться на финском языке. Можно предположить, что соответственно тому, как шведский элемент выдвинулся вперед в Або, шведский язык распространился и в других городах края.

На риксдаге 1731 г. финские крестьяне единогласно просили о назначении им судей, понимающих язык народа, или присяжных переводчиков. Тогда же финские пасторы ходатайствовали о том, чтобы постановления присылались им на том языке, на котором подлежали оглашению по большинству состава прихода. Иначе говоря, они высказывали желание, чтобы законы публиковались с церковных кафедр на родном языке преобладающего населения прихода. Правительство согласилось с основательностью подобных просьб и обещало, по мере возможности, исполнить их. По его распоряжению, часть постановлений, касавшихся прав и обязанностей финского народа, была переведена пасторами финского прихода в Стокгольме.

Раньше же положение в крае было таково, что большинство финского его населения никогда не имело возможности ознакомиться с новыми законоположениями и королевскими постановлениями, так как их передавали или устно, или изредка вь рукописных тетрадях. На ненормальность такого порядка давно уже обращали внимание должностные лица. За переводы законов на финский язык для руководства народу высказались также королевские комиссии. — Такая гарантия против всяких случайностей особенно нужна была населению, в виду незнания финского языка, должностными лицами, приходившими с ним в постоянное соприкосновение.

На риксдаге 1734 г. финны подняли вопрос о переводе на их язык вновь составленного и принятого сеймом «общего уложения 1734 г.». Вопрос об этом возбуждался также и абоским гофгерихтом. Ландс-секретарь Бьернеборгской губернии Самуель Форсеен взялся за эту работу и окончил ее к 1738 г. Перевод Форсеена проверили разные власти и отдельные лица. — В 1759 г. закон этот вышел из печати и сделался впервые доступен финскому народу.

На риксдаге 1738–1739 г. съехалось особенно много финских представителей: 7 пасторов, 15 горожан и 20 крестьян. Тут же впервые находились депутаты от Верхней Карелии. Такого количества представителей из Финляндии обыкновенно не бывало. Они опять выдвинули на очередь вопрос о знании судьями финского языка. — Пожелание это высказывалось не раз на прежних риксдагах, но практическое его осуществление представляло немало трудностей. — Переводчики являлись менее желательными, но и их назначение сопряжено было со значительными расходами. В секретной комиссии риксдага завязались горячие прения. Защитником финских интересов выступил абоский купец Вехтер, который добивался назначения служащих из лиц, знакомых с языком народа, находя, что в противном случае население будет страдать от несправедливостей. Члены секретной комиссии сошлись во мнениях на том, что при соискании должностей в Финляндии, при одинаковых заслугах и способностях, справедливо отдавать преимущество лицам, лучше владеющим финским языком. Относительно же практического применения этого принципа сильно высказался президент абоского гофгерихта (1729–1738) Самуэль Окергиельм, один из видных деятелей периода свободы. — Он спросил, насколько такое постановление имеет в виду воспрепятствовать шведским людям получению должностей в Финляндии. Ограничений для шведов ему, конечно, нежелательно было допустить. Затем Окергиельм указал на то, что в Нюландских и Эстерботнийских шхерах преобладает шведский язык, что в Финляндии не было пастора, коронного фохта, ленсмана и унтер-офицера, которые бы не знали вместе со шведским языком также и финский. А потому создавалась надобность в знании народного языка только для судей, лагманов и низших должностей края. Если не допускать к должностям Финляндии шведов, — говорил он, — то это вызовет «недоразумение между обеими нациями, кои не пройдут без слишком большего вреда для всего государства». Далее оратор напомнил, что в Швеции всегда имели в виду слить финнов со шведским элементом путем колонизации, шведских законов и учреждений. Если это не осуществится и если остальные провинции, подобно Финляндии, предъявят подобные же требования, то в скором времени можно ожидать, что возникнет столько республик, сколько имеется провинций. Элиас Вехтер возразил, что его предложением не имелось в виду отстранения шведских людей от должностей Финляндии, но Окергиельм остался при мнении, что дело идет о неосновательных домогательствах.

На следующем заседании еще раз возник вопрос о взаимных отношениях шведской и финской «наций», как тогда выражались. Генрих Вреде сказал, что хотя он финн и владеет имением в Финляндии, но, тем не менее, не решается делать какого-либо различия между интересами Швеции и Финляндии; точно также он находил, что Финляндия не в праве жаловаться на неполучение помощи от Швеции. «Тем не менее, — прибавил он, очевидно, намекая на Элиаса Вехтера, — ходят слухи, что некоторые «гнилые яйца» среди финнов говорят, что если с нами будут так обращаться, то они соединятся с русскими и дадут шведам почувствовать свою силу». Вехтер настаивал, чтобы это выражение было исключено из протокола, но Вреде сохранил его.

Немало встревожила Окергиельма также петиция герадского округа Ниикис об упреждении для Финляндии должности особого генерал-губернатора и отдельной камер-коллегии. Она показывала, что среди финнов просыпалась критика отношений их родины к Швеции. Все эти прения замечательны тем, что они впервые перенесли интересы финского языка в политическое собрание.

Вопрос, после этих дрязг среди финляндских депутатов, в сущности провалился, хотя правительство и дало на них спокойный ответ. Резолюция на прошение (от 16 марта 1739 г.) народных представителей гласила: «Его Королевское Величество склонен замещать судейские и другие должности в Финляндии лицами, знающими финский язык, насколько обстоятельства и служебные способности подлежащих лиц будут тому содействовать». — Эта оговорка на практике лишила королевское постановление почти всякого значения и, по мере того, как улучшалось и крепло положение шведского правительства оно менее всего заботилось о финском языке своих административных и судебных членов.

Content

Михаил Бородкин
История Финляндии. Время Петра Великого

Предисловие

I. Вечный работник на троне. Причины Великой Северной войны

II. Борьба за Неву

III. От Нарвы к Полтаве

IV. Взятие Выборга

V. Русские в Гельсингфорсе и Або

VI. Гангут

VII. Побежденные и победители

VIII. Русское управление краем

IX. Мирные переговоры и набеги на Швецию

X. Шведская Финляндия с 1721 по 1741 г