Михаил Бородкин

История Финляндии. Время Елизаветы Петровны

Предисловие

Время Императрицы Елизаветы Петровны в истории Финляндии отмечено почти исключительно войной 1741–1743 гг. С оружием в руках наши воины прошли по Финляндии вплоть до северных её пределов. И так как незадолго перед тем по тому же пути проследовала молодая рать Петра Великого, то, таким образом, в течении первой половины XVIII ст. Финляндия была вторично завоевана русскими.

Война со Швецией 1741–1743 гг. до сих пор оставалась едва затронутой русскими исследователями, а между тем в обширной истории народов трудно найти другой пример войны столь своеобразной, поучительной и неисчерпаемой по своим отрицательным сторонам. «Такой войны и поведения из историей легко изобресть не можно», читаем в частном письме шведа от 27 июня 1742 г. И он прав. Не собрав войска, шведы объявили войну; не победив неприятеля, они составили требования, которые имели в виду предъявить ему при заключении мира; не оказав никакой помощи Елизавете Петровне по возведению её на престол, они домогались вознаграждения за свои услуги. Попав случайно на русскую территорию и легкомысленно покинув ее в конце 1741 г., они, тем не менее, лелеяли себя надеждой получить обратно завоевания Петра Великого, вместе с Петербургом.

Война 1741–1743 гг., кроме того, представляет особенно наглядный пример губительности господства политики в военной среде, В шведской армии наблюдалась полная дезорганизация. — Офицеры от своего имени вели переговоры с Русской державой. В своем главнокомандующем Левенгаупте они видели не полководца, а ландмаршала риксдага. Они дошли до заявления своему вождю, что не желают сражаться, так как заняты обсуждением очередных государственных вопросов и озабочены выборами наследного принца. Из осажденного Гельсингфорсского лагеря они толпами уезжали в Стокгольм, чтобы там принять участие в риксдаге. Финские солдаты бросали оружие и покидали свои части, недовольные тем, что их отвлекали далеко от родины. Отступая без малейшей надобности, шведы без боя покинули ряд прекраснейших позиций.

Война 1741–1743 гг. — яркое отражение дурного представительного и партийного образа правления. Все замутила в необузданной борьбе восторжествовавшая партия и она же, истинный виновник всех неурядиц и военных неудач, спокойно возвела на эшафот и казнила двух несчастных генералов, стоявших во главе армии. «Вообще вся кампания представляет со стороны шведов, — как писал еще в 1839 году военный историк Зотов, — одну беспрерывную цепь ошибок, слабости и малодушия». Перечислить всех несообразностей невозможно, так как это значило бы перенести содержание книги в предисловие.

У русских также было немало неурядиц. Флот оказался настолько запущенным, что в первый год войны его не могли вывести в море. На второй год суда, наконец, снарядили, но правительство не было в состоянии добиться того, чтобы его адмиралы, Мишуков и гр. Головин, исполняли отданные им приказания. Война велась русскими вообще вяло и не предприимчиво. Еще плоше шли переговоры в Або, во время которых более заботились о чужих, чем о собственных интересах.

Короче, кампания 1741–1743 гг. — классический пример того, как нельзя и как не следует вести войну.

Но была и отрадная сторона в описанном периоде, это русское управление Финляндией. В виду крайней скудости наличных Данных об этом управлении в русской исторической литературе, мы попытались, поставив на второй план все специально-военное и боевое кампании 1741–1743 гг., выдвинуть и осветить политическую и бытовую её стороны, сделав главу «о русском господстве в Финляндии» центральной в настоящей книге. В выводе получилось, что поведение русских в Финляндии в 1741–1743 гг. является образцом возможно хорошего, справедливого и гуманного отношения победителей к населению враждебной страны, так как они ни беззакониями, ни жестокостями себя не запятнали, проявив, напротив, редкую заботливость о покоренных.

Из сочинений, которыми мы для этого пользовались, преимущество отдавалось тем, которые основаны или на архивных первоисточниках, — подобно исследованиям профессора Лундского университета Н. Тенгберга, известного шведского историка Мальмстрёма, и финна Линдквиста, проф. Р. Даниельсона и др., — или принадлежат перу очевидцев и участников похода, подобно дневникам и запискам Тибурциуса, гр. Хорда, ген. Як. Кейта, А. И. Бибикова, Манштейна и др. Такое отношение к источникам и пособиям вытекало из нашего естественного желания ближе прикоснуться к фактам прошлого и лучше прислушаться к голосам современников.

Помимо этого нам удалось отыскать в разных русских архивах не мало полезных документов, давших возможность прочно обосновать некоторые описанные события, а также поддержать память о заслугах наших соотечественников, вступив в более близкое духовное общение с ними.

Шведская война 1741–1743 гг. поучительна еще в том отношении, что она громко сказала Швеции: окраинный вопрос — большой и серьезный вопрос для государства. Величие Швеции было сокрушено тяжестью её окраин. Двухмиллионное население, не смотря на свою храбрость, не в состоянии было удержать их за собой.

Наконец, в рассматриваемый период впервые возникла мысль об отделении Финляндии от Швеции. Возникла она «не в Москве или Петербурге, а в Стокгольме» и принадлежит преимущественно шведам, — как писал проф. Р. Даниельсон в своем исследовании «Die Nordische Frage in den jähren 1741–1751». «Ho, — справедливо прибавляет он, — отделение от Швеции не означало самостоятельности Финляндии. В донесении из Стокгольма М. Бестужева, который хлопотал об отделении, ничего не говорилось об этой самостоятельности». О ней не думало и русское правительство. Вообще идея самостоятельности Финляндии в то время сторонников почти не имела. Наглядный тому пример представляет попытка некоего Тандефельда. Не смотря на то, что он повел речь о самостоятельности Финляндии в дни заговора, зревшего в 1743 году против русских, его план успеха не имел.

Выборгской губернии, за время её состояния в течении XVIII с. в русском владычестве, мы предполагаем уделить особый том, в виду того, что история её, имея большое значение, остается все еще мало расследованной.

I. Политическое положение перед войной 1741–1742 гг

После преждевременной кончины великого Царя Преобразователя, в России наступил один из печальнейших периодов её истории. По воле Петра Великого, законом 1721 г., монарху предоставлено было избрание себе наследника; но так как сам он завещания не оставил, а все его мужское потомство ограничивалось одним внуком (Петром Алексеевичем), который умер не достигнув совершеннолетия, то неудивительно, что при дворе открылось широкое поле для интриг и происков случайных людей.

Петра не стало. — Государство

Шатнулось, будто под грозой,

И усмиренное боярство

Его могущею рукой

Мятежной предалось надежде.

(А. С. Пушкин).

Замелькали имена фаворитов Меншикова, Долгоруких, Бирона; в правительственные сферы, с влиятельным голосом, проникли иностранцы — Остерман, Миних, Ласси; в правление Анны Иоанновны важнейшие интересы России доверены были дипломатам гр. Кейзерлингу, барону Корфу и др., которые совершенно не знали русской истории и не понимали потребностей молодой Империи. Государство управлялось «силою персон», которые занимались более своими личными делами, чем нуждами населения. Власть их вскоре возросла настолько, что они стали замещать престол, согласно своим видам. Меншиков добился того, что цесаревичу Петру дозволено было Екатериной I (царствовавшей 1725–1727) жениться на дочери этого временщика. При Петре II (1727–1730) Долгоруким удалось осилить Меншикова, и он кончил свои дни печальным ссыльным в далеком Березове. Петр обручился с княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой, но вскоре умер, не успев обвенчаться с ней.

Большое нарекание вызывало время Петра II. Все жаловались. «Епископы, солдаты, министры… все в отчаянии от худого управления, — писал Де-Лириа. Каждый ворует, сколько может… Двор — это настоящий Вавилон»… «Никакой определенной системы управления нет», сообщал англичанин Рондо. «Пусть, — сказал однажды в нетрезвом виде Ягужинский шведскому посланнику Седеркрёйцу, — шведы потерпят года два-три; тогда они, пожалуй, в состоянии будут снова напасть на Россию; а пока напади они — проиграют». По завещанию Екатерины I, престол надлежало передать в семью Анны Петровны; но верховники, захватившие власть, избрали Анну Иоанновну (1730–1740), вдову герцога Курляндского, сделав при этом весьма вредную попытку к произвольному ограничению её власти.

Ненациональная политика Анны Иоанновны привела к полному господству иностранцев. Некоторые русские вельможи сложили свои головы на плахе (напр., Долгорукие), другие коротали свои дни в изгнании, её фаворит — курляндский камергер Бирон — эксплуатировал страну, презирая законы и преследуя все русское. Лифляндский дворянин Левенвольд и его помощник шотландец Кейт пытались закрепить положение государыни созданием нового гвардейского (измайловского) полка, состоявшего первоначально исключительно из лифляндцев и других немцев; нижние его чины набирались из украинцев. «Случайность на троне», какою являлась Анна Иоанновна, видимо, нуждалась в особой охране. При уме, такте и набожности, смешанной с верой в колдовство, в её характере заметна мстительность и жестокость. «Пышность при дворе, великолепие в строениях, роскошь в убранстве дворцов, щегольство в экипажах и одежде, — по словам Манштейна, — несравненно превышали времена её предшественников».

Что касается герцога Курляндского Бирона, то современный нам исследователь пытается изобразить его в ином освещении, чем мы обыкновенно привыкли представлять себе этого деятеля. Из писем временщика он делает тот вывод, что Бирон, ограничиваясь обер-камергерской должностью, не имел склонности вмешиваться во внутренние государственные дела, что в нем не наблюдалось честолюбия Меншикова, что к русским обычаям и православию он относился корректно, и что едва-ли императрица Анна безусловно подчинялась его влиянию. Но, — прибавляет тот же автор, — когда государыня находилась вне города, доклады по всем делам шли обыкновенно через Бирона. Кроме того, его влияние проявлялось в содействии тому или иному государственному деятелю. Что касается жестокости Бирона, то нам теперь говорят: современные ему документы не дают основания называть его доносчиком. «Бирон имел несчастье быть немцем, — как выразился А. С. Пушкин, — а потому на него свалили весь ужас царствования Анны». Несчастье Бирона заключалось еще в том, что он не умел различить дурных советов от хороших, и, подчиняясь влиянию людей, делался иногда орудием таких интриганов, как Ал. Бестужев-Рюмин.

Императрица Анна Иоанновна

При принце Брауншвейг Люнебургском Иоанне Антоновиче (1740), подняли свое значение его отец Антон Ульрих и мать Анна Леопольдовна. К прежним влиятельным иноземцам прибавились фрейлина Менгден и её жених, саксонский посланник.

Естественно, что при подобных ничтожных правителях значительно ослабело то международное положение, которое Россия заняла, благодаря Петру Великому. При Анне Иоанновне Россия обязалась поддерживать прагматическую санкцию Карла VI, иначе говоря, содействовать тому, чтобы владения Габсбургов достались дочери Марии Терезии, а при Анне Леопольдовне Россия вынуждена была оказать ей вооруженную помощь. Эта недальновидная поли¬тика поставила Францию — врага Габсбургского дома — в ряды недоброжелателей России. Стараясь отстранить петербургский двор от вмешательства в дела средней Европы, Франция стала интриговать в Швеции против России. Ложный страх войны со Швецией побудил Россию сблизиться с Пруссией, чем воспользовался Фридрих II, объявив войну Австрии, желая приобрести Силезию.

Отношения России к Швеции в первое время после Петра Великого были ровные и спокойные. Как видно из официальной переписки, мелкие недоразумения, разумеется, не переводились. Так, в 1736 г. чрезвычайный шведский посланник фон Дитмар подал промеморию, в которой значилось: ландсгауптман в Эстерботнии сообщил о жалобе крестьян дистрикта Палдамского погоста на то, что им от смежных российских жителей «разные насильства чинятся и особливо, что оные их дворных оленей, когда они за границу переходят, убивают и на пищу употребляют». Происходило это, видимо, от того, что «в тамошнем тракте ни единого российского управителя не имелось». В 1740 г. министр Нолькен подал промеморию о некоторых убийствах в Лапонии, о ловле рыбы и пр. Но подобные мелочи общих хороших отношений не нарушали. Швеция и Россия признали новое положение, установленное Ништадтским миром. Но естественно, что шведы не могли забыть своего славного прошлого в роли великой державы. По мере того, как время залечивало раны войн Карла XII, в шведском народе пробуждалась готовность борьбы с наследственным врагом. С другой стороны, Россия, не довольствуясь приобретенным положением, стремилась к решительному влиянию на политические и даже внутренние дела Швеции. Наш министр в Стокгольме гр. Головин влиял на ход дела червонцами, высылка коих обычно увеличивалась ко времени созыва риксдага. В сентябре 1726 г. кн. Вас. Долгорукий, в качестве чрезвычайного и полномочного посла, заключил новый союзный договор с шведским королевством. В 1727 г., согласно условий Ништадтского мира, Швеции уплачено было 2 мил. немецких ефимков.

После смерти Августа II на польский престол явилось (в 1733 г.) два претендента: сын Августа — курфюрст Саксонский и Станислав Лещинский. Австрия и Россия приняли сторону Августа, Франция поддерживала Станислава Лещинского. — В Швеции мнения разделились. Под наружным признанием пользы союза с Россией, в шведском обществе заметно тлело недоброе чувство и роились мысли, которые постепенно объединились в поток национального нерасположения к ней. В присланной нашим послом Бестужевым секретной депеше (1733 г.) откровенно высказана точка зрения шведского правительства на Россию.

Анна Леопольдовна, мать Иоанна Антоновича.

«Россия, — говорится в этом документе, — похитила у нас все наши крепости и защиты, привела нас в нестерпимую зависимость от себя и в такое опасное положение, что и сама столица подвержена её нападениям и угрозам. Поэтому справедливо принимать против неё всякие меры. Но так как наше оборонительное состояние слабо и недостаточно, то необходимость требует искать союзников. Для получения назад потерянных провинций, кроме датского союза, нужны субсидии и помощь других наций. От возобновления союза с Россией следует воздержаться. Так как Россия, никем не прошенная, в польские дела вмешалась, низвергает королей и ставит новых, что подобает одному Всевышнему, стеснила вольности нации и неслыханные насилия совершила, то немудрено, что она возбудила против себя зависть и ненависть всех благонамеренных держав. Эти чувства, может быть, вскоре выйдут наружу, и тогда Швеции надобно иметь свободные руки, не связанные никаким договором с Россией. Шведский интерес требует — защищать короля Станислава и Польшу как для общей свободы, так и для сохранения французской дружбы. Французскую доверенность и дружбу надо всякими мерами сохранять и утверждать. Во всей Европе Франция для нас надежнейшая и полезнейшая держава; она одна в состоянии давать нам достаточные субсидии и помощь на море. Отношения к Турции у Швеции почти одинаковы с отношениями к Франции. Дружба её нам полезна для сокращения русской безмерной силы. Поэтому мы всячески должны сохранять и усиливать дружбу с Портой, и надо, как можно скорее, послать туда аккредитованного министра».

Осторожный и опытный Арвид Горн «всей душой ненавидел Россию, которая была причиной политического падения Швеции», и понимал, что дальнейшее расширение России грозило северу, но, исследовав положение Франции, он убедился, что она, вовлекая Швецию в войну, преследует исключительно свои цели, почему старался поддержать с русским двором дружеские отношения и на риксдаге (1734 г.) подал свой голос за отклонение союза с Францией и возобновил (в 1735 г.) с Россией союзный трактат 1724 г. — Этот трактат заключен был на 12 лет и, при желании его продления, подлежал возобновлению за полгода до истечения срока. По новой добавочной статье, шведская корона не обязана была принимать участия в военных действиях России. А «сепаратные артикулы» давали Швеции право покупать в России без пошлины на сто тысяч хлеба, льна и пр. и кроме того наше правительство обязалось уплатить голландским кредиторам Карла XII 750 тыс. гульденов. Тем не менее общему настроению шведов Арвид Горн на этот раз не угодил. Они хотели восстановления прежнего положения своей родины в роли великой державы и потому горели желанием отомстить России. — Враги Арвида Горна воспользовались общим настроением, чтобы представить его политику слабой и непатриотичной. Граф Гюлленборг и его друзья стали ратовать за союз с Францией, называя себя сторонниками шляп (hattar), а своих противников высокомерно клеймили колпаками (nattmössor) или «шапками». К шляпам примкнули почти все дворяне, офицеры и часть сенаторов.

Вся политическая жизнь Швеции сосредоточилась внутри двух этих партий. С 1720 по 1736 г. королевством управляли шапки. Но народная масса не понимала их стремлений, да и сами они недостаточно уяснили себе главные цели и задачи, хотя считали себя апостолами свободы и насадителями цивилизации. Им представлялось, что страна устала и ей необходимо отдохнуть.

Но, всегда-ли боец видит лучшие сны, засыпая на мягкой постели? Безмятежный покой не мог тогда еще манить представителей молодого и деятельного шведского народа. Древний дух викингов был более сроден им и рассказы о славе и подвигах предков волновали им кровь. В глазах населения шляпы олицетворяли бодрые стремления предков, потому что они не отрицали прошлого своей родины, они настаивали на необходимости Швеции владеть Балтийским морем, чтобы нацию не коснулся призрак политической смерти. На севере должна господствовать одна царица — Швеция. Владычеству России, — по их мнению, — там не было места. С норвежских утесов Дания подстерегала слабость Швеции. Малая географическая связь Померании и Финляндии с метрополией вызывали колебания, грозившие государственному кораблю королевства. Былое величие родины воспламеняло партию шляп. Все почти короли дома Вазы по своим воззрениям примыкали к этой партии. Вне национального духа они политики не понимали. Шляпам было ясно, что можно страдать и голодать, но нельзя было жить без славы и приключений.

Стремления и чувства партии шляп были понятны народу. Шляпы видели, что Россия с быстротой лавины вырастала в колосса. Нужно было противодействовать её росту, её владычеству на севере. Желательно было помериться с ней в борьбе, предписать ей Свою волю, но прежде всего надлежало возвратить королевству провинции, отнятые у последнего коронованного викинга Карла XII.

Все это понимали и чувствовали шляпы. Но в жизнь успели войти новые факторы, которые затмевали политический горизонт и туманили понятия. Среди сынов храброй и гордой Свей, не было более сплоченности, не наблюдалось единодушие, а без них нет побед, нет успехов… «Король преклонился перед советом, совет — перед государственными чинами, государственные чины разделены были на четыре части и сословия недоверчиво и завистливо поглядывали друг на друга, думая лишь о своих интересах и о расширении своих привилегий. Все обязаны были слепо преклоняться пред случайным большинством риксдага. Огромными полномочиями пользовалась её секретная комиссия, но пред членами её обильно раскладывалось иностранное золото и их руки жадно тянулись к нему при обязательстве следовать иноземным декларациям.

Среди шляп зрел план войны с Россией. По мысли партии шляп, майор Мальком Синклер отправлен был в Константинополь для подготовления наступательного союза. Швеция вошла в соглашение с Францией, которая обещалась субсидировать новую войну. Арв. Горн, видя, что политика стокгольмского кабинета вышла на ложный путь, подал в отставку; вскоре за ним покинули административные должности и его друзья шапки (1738). Пусть будет по вашему желанию, — говорили обессилевшие шапки своим более счастливым соперникам шляпам, — но вы влечете государство к пропасти. Вследствие своей врожденной гордости шляпы ничему не научились и ничего не забыли.

Миролюбивая политика Арв. Горна принесла пользу Швеции и особенно Финляндии. Арв. Горн родился в Финляндии, считал себя принадлежащим к финской народности, и потому в его время не могло быть и речи о неудовольствии финнов правительством.

Представителем России в Стокгольме с 1732 г. после гр. Головина состоял брат кабинет-министра, Михаил Петрович Бестужев-Рюмин в звании чрезвычайного посланника. Этот пост он занимал и ранее (в 1721–1725). Он подкупал членов секретной комиссии, но они часто не исполняли данных обещаний, и деньги расходовались таким образом бесцельно. Однако, денег не жалели, так как тогда держались мысли, что «главный русский интерес состоит в том, чтобы в шведском народе было всегда разделение». Михаил Петрович Бестужев-Рюмин обладал хорошей подготовкой для занимаемого им поста. Пройдя копенгагенскую академию, он совершил «вояж» по Европе, состоял в качестве «дворянина при посольстве» в Дании у князя Долгорукова и с 1720 г. занимал место русского резидента в Лондоне. «Его донесения из Швеции показывают недюжинную наблюдательность, уменье верно понять и людей и политические партии, и находчиво пользоваться обстоятельствами для достижения предначертанных целей». Ничтожный король Фридрих I не мог сдержать ни борьбы партий, ни освободиться от иностранных влияний. Партия «патриотов» — «колпаков» или «шапок» — искала расположения Бестужева. Россия, будучи обязана по Ништадтскому миру (§ 7) поддерживать существующую в Швеции форму правления, настойчиво пользовалась своим правом, понимая, что «пока нынешняя форма правления существует, ни малого опасения со стороны шведской не будет, потому что Швеция настоящая Польша стала: всякий себе господин, подчиненные начальников своих не слушают и никакого порядка нет». — В М. Бестужеве иностранные представители чувствовали силу, с которой им приходилось серьезно считаться, ему пришлось поэтому перенести не мало интриг и неприятностей, с ним затевали ссоры, его вызвали даже на дуэль.

Положение Бестужева оказалось тем более затруднительным, что партия шапок была побеждена «шляпами», закупленными Францией, которая сулила Швеции возвращение на севере значения первоклассной державы. На подкупы Бестужев ответил подкупами. Но он допустил оплошность и не разглядел сетей, расставленных ему версальским двором. Он уверял, что до войны дело не дойдет и тратил деньги на поддержку партии мира. Сейм 1738 г. открыл ему глаза. Французский посол снял маску и явно повел Швецию к столкновению с Россией. Естественно, что в Петербурге остались недовольны М. Бестужевым, представлявшим дело в более благоприятном виде, чем оно оказалось.

Общее состояние Швеции того времени близко напоминало слова Гепкена о том, что там «король без власти, свобода — без безопасности, церковь — без религии, дворянство без дворянских нравов, священники — без нравственности, граждане — без богатства, крестьяне — без господ». Противоречие между названием «Время свободы» и её действительностью, резко чувствовалось в его результатах.

Существовало правило, чтоб не издавать и не отменять закона без согласия представителей сословий, но никогда ни один шведский король заранее не обязывался соглашаться со всем тем, что одобрят и примут государственные чины. Теперь это печальное правило сделалось обязательным.

От короля в это время ни доброго, ни худого нельзя было ожидать. Вся власть сосредоточивалась в секретной комиссии риксдага (sekreta utskottet), которая была усилена новым секретным отделом («sekreta bihanget»), куда вошли 12 членов из секретной комиссии. Они руководили правительством в его иностранной политике. На сейме 1740 г. создалась еще одна наисекретнейшая комиссия (Sekretissime beredning, или sekretissime koramission). В её состав вошли четверо доверенных членов из секретной комиссии, ландмаршал и три государственных советника. Этот состав имел право вести переговоры с иностранными державами. Крестьяне в члены сих секретных комиссий не допускались. Вопросы внешней политики окружались большой таинственностью, за которой господствующая партия действовала настолько свободно и самовластно, что дала повод Бестужеву сообщить: секретная комиссия поступает столь деспотически, «что в самодержавных государствах такого примера не бывало». — Министерство внушило народу, что Россия из одного страха разрыва, готова возвратить по крайней мере Выборг, а представители сословий находили, что обстоятельства особенно благоприятствовали начатию войны. Бестужев в свою очередь рекомендовал правительству Иоанна Антоновича смирить шведов оружием и отнять у них Финляндию, что возможно, по его мнению, сделать в одну кампанию, ибо жители финляндские так шведским правительством скучают, что с охотой поддадутся России.

С уходом гр. Горна воинственные речи стали раздаваться чаще и громче. Гр. Тессин, при самом открытии риксдага, 30 мая 1738 г., заявил, что «государственные чины всегда готовы предпочесть могучую войну постыдному миру». Граф Карл Гюлленборг напоминал о «крови Авеля», которая взывала о мщении. Государственный советник, граф Спарре, на риксдаге 1738 г. сделал предложение об отправке войска в Финляндию. Такой шаг, говорится в его заключении, лучше всего прервет настоящие переговоры между Россией и Портой, и побудит как Порту, так и Францию дать Швеции ту денежную субсидию, которая требуется для войны с Россией; если же между Турцией и Россией состоится мир, то на восточной шведской границе потребуется присутствие достаточной силы, чтобы защититься против соседа, который несомненно нападет на нас. По этому поводу шведский историк войны 1741–1743 гг. — Никлас Тенгберг писал, что Спарре привел столько разных соображений, что они явно противоречили друг другу. «Из этого можно заключить, что ни к одному из них не отнеслись серьезно, а истинные причины замалчивались. Спарре, конечно, притворялся, говоря, что опасается намерения России напасть на Швецию, в случае заключения мира с Портой. Тот же Спарре заявлял, что, если такое нападение не состоится, то Швеция, — благодаря его предложению усилить войска в пограничной Финляндии, — могла бы возвратить себе по крайней мере важнейшую часть потерянных областей, прежде чем Россия успеет оправиться после турецкой войны». Он находил, что обстоятельства особенно благоприятствовали возвращению утерянных Швецией земель. Поэтому, по мысли Спарре, надлежало немедленно, по прибытии шведских войск к границе, вновь созвать государственных чинов и предложить на их решение вопрос о мероприятиях против России. Если бы даже риксдаг отклонил войну, то и тогда одно уже вооружение Швеции и передвижение её войск испугает Россию и заставит ее уступить Выборг и Ингерманландию с Петербургом.

Никлас Тенгберг, описав план Спарре и приведя некоторые мнения членов риксдага, основательно прибавляет, что Россию, нельзя было запугать к уступке ни Выборга, ни какого-либо другого владения. — Случалось, правда, что та или иная держава без предварительной войны уступала, в силу переговоров или за деньги, свое владение другому государству; случалось также, что после заключения мира занятая крепость возвращалась прежнему её владельцу, но вообще запугивание противоречит чести всякой короны и одними угрозами, без объявления войны, трудно побудить государство к уступкам и к возвращению завоеванных провинций.

Несмотря на всю несообразность предложения Спарре, оно было принято в Совете восемью голосами против пяти. Королю Фридриху оставалось лишь согласиться с решением большинства. Принятое решение Швеция сообщила своей союзнице Франции, однако, менее откровенно, чем она сделала это России. Надо прибавить; что Спарре, дабы придать большее значение своему проекту, дал понять Совету, что он был возбужден по требованию Франции. Шведы делали вид, что оборона Финляндии составляет главную цель усиления их войска; но также не отрицали, что с помощью Франции имели в виду легче напасть на Россию, в случае Порта согласится на предложенный союз. Русский двор, зная все это и осведомленный о стараниях французского посланника в Швеции (Сен-Северена) вовлечь ее в войну с Россией, счел себя в праве запросить шведского короля Фридриха I о причинах таких приготовлений и распоряжений. Министерство ответило Бестужеву, что вследствие дурного состояния пограничных крепостей Финляндии, шведское правительство признало нужным отправить туда войска для фортификационных работ. Так как Швеции кроме того хорошо известно, что Россия усиливает свои гарнизоны в тех местах, и, сверх того, передвигает войска к границам Финляндии, то вместе с тем найдено нужным послать туда подкрепления в несколько тысяч человек.

В Петербурге Нолькен уверял, что передвижение полков к границе есть мера необходимости защититься против России, которая исправляла свои крепости и сосредоточила полки в окрестностях столицы. Россия ответила, что остается на страже своих интересов и не доведет себя [чего, по-видимому, желают в Стокгольме] до нападения на Швецию.

Ставшая у власти партия шляп настолько замутила общество, что все мечтали о войне, о величии и славе Швеции, не справляясь ни с состоянием (финансов, ни с боевой готовностью войска. Одно сословие крестьян энергично протестовало, помня по опыту прежних боевых кампаний, что значит конскрипция и вербовка, усиленные налоги и незасеянные поля. Общее воинственное настроение было столь велико, что даже среди представителей Финляндии на риксдаге только один робкий голос поднялся в защиту края, которому разрыв с Россией неизбежно грозил сотнями бедствий.

Наиболее видные представители Финляндии, братья бароны Фабиан и Генрих Вреде, были увлечены общим потоком и сделались приверженцами партии шляп. Они повлекли за собой большинство финляндского дворянства в партию войны. Главным двигателем и здесь явилось французское золото, которое в это время щедро и открыто раздавалось членам риксдага. Риксдаг представлял в это время аукционную камеру, которая распродавала драгоценнейшие интересы нации, отдавая их тому, кто щедрее платил. Братья Вреде заняли видное место среди созданной ими партии шляп. После них наиболее деятельным сторонником войны явился финляндец Карл Шернстедт (Karl Johan Stiernstedt). Он вынес продолжительный плен в России и проникся к ней глубокой ненавистью. Полагая, что настала удобная минута мщения, он энергично ратовал за союз Швеции с Францией и за расширение власти секретной комиссии, при посредстве которой легче всего рассчитывал разжечь воинственные страсти. Ему же впоследствии более других пришлось испытать горькие плоды своих хлопот и решений. К числу воинственно-настроенных дворян относился также майор Магнус Вильгельм Спренгтпортен. Из всех представителей финляндского дворянства на сейме 1738–1739 гг. один только лагман Карельского лагманского округа Карл Лилиеншерна остался сторонником мира. Из представителей других финляндских сословий не увлеклись воинственным задором пробст из Таммела Иоган Амнелль и купец из Або — Эсаиас Вехтер.

Граф Карл Гюлленборг

В виду общего ожидания и предвидения войны, на риксдаге (1738–1739 г.) естественно возник вопрос о готовности Финляндии к обороне. Пограничные укрепления — Вильманстранд и Фридрихсгам, построенные гр. Лёвеном взамен Выборга и Кексгольма, только по названию были крепостями. Валы Фридрихсгама, по свидетельству очевидца, походили на кучи песку. Нейшлот, Тавастгус и Або наскоро исправлялись перед войной, но польза их была сомнительная. Кроме того в крепостях не имелось надлежащих гарнизонов. Вопрос о крепостях и раньше не раз ставился на очередь, но за отсутствием средств они не исправлялись. В 1737 году Аксель Лёвен получил приказание составить план обороны Финляндии. В представленной им записке, он склонился к прежнему своему фортификационному плану (1723 г.), настаивая на возобновлении Нейшлотских, Фридрихсгамских и Вильманстрандских укреплений; вместе с тем он высказался за возведение батарей или при входе в Гельсингфорсскую гавань, или в другом месте на южном берегу Финляндии. Новая гавань должна была служить станцией для галерной эскадры. Эта мысль в депутации обороны встретила сочувствие, но члены секретной комиссии, руководимые Левенгауптом, не разделили этого воззрения в виду того, что они жили надеждой вскоре раздвинуть границы Швеции на востоке за счет России и потому находили нецелесообразным затрачивать большие суммы на долговременные постройки, от которых в ближайшем будущем нельзя было ожидать пользы. Другая часть проекта Лёвена — об усилении поселенных войск Финляндии постоянными вербованными частями — пришлась более по сердцу составу секретной комиссии, которая рассчитывала теперь же извлечь из неё немалую пользу.

Воинственное пламя разгоралось. Боевые планы не могли, конечно, радовать друзей мира и финнов, любивших свой край. Фридрихсгамский бургомистр Виттсток и Эсаиас Вехтфр (из Або) указывали на трудности продовольствия войск, их расквартирования и передвижения осенью, но пылкие сторонники войны не вняли благоразумным предостережениям и продолжали стоять на своем.

Лёвена в Финляндии заместил генерал-лейтенант Кронстедт, который уже в войнах Карла XII приобрел себе известность. Он отказался войти в состав гюлленборгского совета и вскоре, в качестве генерала, встал поперек дороги его затеям своей самостоятельностью и широкими знаниями по вопросам походной жизни. 1-го Августа 1739 года Кронстедт принял командование над финскими войсками и тотчас начал объезд края для их осмотра. Войска он нашел хорошо обученными и в отличном порядке. Слабыми оказались лошади драгун. Оружие пехоты не удовлетворяло своему назначению. Крепостные рвы и валы были совершенно разрушены, магазины и казенные пекарни признаны были им недостаточными. Но особенно он поражен был малыми запасами провианта, и фуража.

Для защиты края в ожидавшуюся войну, Кронстедт предложил упразднить Вильманстрандскую и Фридрихсгамскую крепости и возвести сильные укрепления вдоль р. Кюмени. Собранные, по повелению короля, на совет в Або генералы и полковники одобрили этот план, но так как он требовал больших затрат, то не был приведен в исполнение, чем Швеция допустила огромную оплошность.

Для расквартирования войск в Финляндии почти ничего не было сделано. Собственная военная сила края насчитывала до 6800 человек и 2700 человек драгун: но они находились в своих рутах и рустгальтах, на далеком расстоянии друг от друга, почему сбор их, при внезапном нападении, представлял большие трудности.

Лорд Вильям Гаррингтон — статс-секретарь короля Георга II — в июне 1739 г., сообщил английскому представителю в Петербурге, Кл. Рондо, некоторые сведения о планах шведов. Немедленно по прибытии французской эскадры предполагалось перевезти с её помощью в Финляндию два полка и разместить их в Гельсингфорсе и Фридрихсгаме (Векелаксе). Французская эскадра должна была остаться в Финском заливе и мешать действиям русского корабельного флота и русских галер. Летом имелось в виду перевезти в Финляндию еще 14 батальонов и шесть полков кавалерии. «Не теша себя осадой Выборга — идти прямо на Петербург». Когда замерзнет Нева, отрезать русских от Нарвы. Шведы при этом рассчитывали также на восстание Прибалтийского края. Перевозкой войск в Финляндию надеялись вызвать тревогу в России и решимость её открыть военные действия, чтобы затем представить Царицу зачинщицей распри и легче повести дело оборонительных союзов. Все это сообщалось лордом, дабы о сем «намекнули русским министрам».

В то же время кардинал Флери горячо уверял нашего представителя в Париже, кн. Кантемира, что Франция отнюдь ничего не намерена предпринимать против России, а французская эскадра идет в балтийские воды исключительно для упражнения моряков. Такие же уверения рассыпал гр. К. Гюлленборг перед М. Бестужевым. — К. Рондо приходит отсюда к заключению, что уверения производились, очевидно, по предварительному соглашению союзников.

Вследствие принятого, 15 апреля 1739 г., в секретном комитете риксдага плана Спарре, надлежало усилить корпус, расположенный в Финляндии, посылкой из Швеции 12 тыс. сухопутных войск, 15 военных кораблей и всех галер. Франция обязалась выплатить 2 мил. крон. В октябре 1739 г. 6000 пехоты прибыло в Финляндию и поступило под начальство ген. — лейт. Кронстедта, командовавшего тогда войсками, стоявшими в крае. Плана действий никто не начертал; заготовки провианта не произвели и вообще никаких определенных предварительных приказаний не было отдано. Кронстедт поставлен был в большое затруднение. Известно было только, что правительство желало сосредоточить войска в одном месте, но он, не имея фактической возможности исполнить такого требования, занял гарнизонами пограничные крепости, а остальные части разбросал по квартирам Нюландской, Абоской и Бьернеборгской губерний, донеся в Стокгольм, что на границе деревни слишком раскинуты и край слишком беден, чтобы можно было расквартировать там значительные силы. На границе не имелось ни одного укрепленного пункта, в котором можно было бы сосредоточить продовольственные магазины без риска отдачи их в руки неприятеля.

Но раз войска сосредоточивались и увеличивались, то нужно было подумать об их пропитании. Кронстедт прибег к принудительным мерам, заставив население, пострадавшее от голода, доставлять продовольствие армии. Такое распоряжение Кронстедта вызвало большое неудовольствие, но оно было необходимо. Он запретил вывоз различных продуктов, и король одобрил это распоряжение. Далее, решено было насильственным путем понизить цены, если они подымутся настолько, что стеснят шведский комиссариат в заготовке разных припасов. Крестьяне лишились права продавать свой излишний фураж даже в тех случаях, когда они доставляли казне все, что она требовала. Подобными принудительными мерами Кронстедту удалось сделать столь значительные запасы, что он мог прокормить шведские войска до мая или даже до конца июня 1740 года.

Запрещение вывоза съестных припасов Кронстедт продлил затем на свой риск, дабы эстерботнийцы не поспели доставить их в Стокгольм. Это запрещение поддерживалось посредством земской полиции и штрафов, и применялось настолько строго, что финские помещики, жившие в Швеции, должны были просить кригс-комиссариат разрешить им запастись, исключительно для собственной надобности, съестными припасами по рыночным ценам, обязуясь уступить остальное армии. Во многих местах послышались жалобы со стороны офицеров, которые также должны были жить закупками; они говорили, что крестьяне даже за наличные деньги не хотели отпускать им жизненных припасов и охотнее контрабандой вывозили их из края или по пониженным ценам продавали горожанам. Вновь пришлось прибегнуть к помощи земской полиции, чтобы побудить «недоброжелательных» к установленной продаже. Кронстедт дал понять Або-Бьернеборгскому и Нюландскому ландсгевдингам (губернаторам), чтобы просимая помощь была оказана. В рутах и в рустгальтах надлежало заготовить запасы. Наблюдение за исполнением этого требования также возложено было на земскую полицию, но генерал напрасно ожидал её содействия даже после своего приказания, отданного губернаторам. Ландсгевдинг барон Гюлленшерна жаловался на вмешательство в его ведомство со стороны военной власти. Кронстедт ответил серьезным выговором за его нерадивость, которую, быть может, не без основания приписывали его нерасположению к правительству и его военным планам. Другие ландсгевдинги вероятно не заслужили столь строгих напоминаний, и вскоре офицеры донесли, что, по крайней мере в более плодородных местностях, съестные запасы для армии на случай выступления находились в порядочном состоянии. Но, тем не менее, не имелось оснований надеяться на запасы для большой армии, ибо в виду дороговизны в Швеции, никакой помощи оттуда нельзя было ожидать, а Финляндии угрожал полный неурожай.

В середине марта 1739 года в Финляндии разнесся слух, что русские в Ревеле делают приготовления к переходу по льду через Финский залив, с целью нападения врасплох на Гельсингфорс. Для обороны этого города Кронстедт назначил два полка, другие шведские части, при вступлении неприятеля, должны были собраться вдоль р. Кюмени. По берегу Финского залива выставлена была стража; на вершинах гор расположены сигнальные опии. Кронстедт делал все, чтобы располагать точными сведениями; в то же время он не дозволял никаких передвижений войск, чтобы не дать соседу повода к неприятельским действиям. беспокойство улеглось только тогда, когда лед покрылся глубоким снегом, а к весне сделался непроходимым по рыхлости.

Итак, к западу от р. Кюмени обдумывались воинственные планы и готовились к походу. Шведское правительство старалось запугать указаниями на коварные замыслы России.

К войне стремилась Швеция, но нашлись и такие иностранцы, которые усмотрели в явно оборонительных действиях русского правительства желание воевать. Саксонский агент, т. е. Зум, в донесении от 20 июля 1739 г., писал: «Двору русскому самые прямые выгоды его предписывают, сколько возможно, принять участие в общих европейских делах, и не только для того, чтобы усилить свой вес и свое значение в иностранных государствах и сделаться для них необходимым, но и главнейшим образом для того, чтобы поддержать воинственный дух народа: война служит лучшей школой для русского офицера». Воинственные замыслы агент Зум приписывает и графу Остерману, говоря, что, по его мнению, русское государство постоянно должно быть занято войной. Повод для новой войны давали графу шведы. «Надеюсь, — сказал будто бы Остерман, — что еще до моей смерти шведам придется поплатиться за оскорбления, причиненные России». По уверению Зума, фельдмаршал Миних всеми силами поддерживал гр. Остермана.

Далее агент Зум предсказывал, что в 1739 г. Россией будет заключен мир с Турцией, и на следующий год Россия станет приготовляться к походу против Швеции. «Работы — пишет Зум, — по укреплению Выборга, Кексгольма, Нарвы, Ревеля, Пернавы и Риги продолжаются с большими издержками; наполняют магазины и собирают в большом количестве военные припасы всякого рода. Галеры снова приводятся в исправность, хотя все убеждены, что Швеция решительно покинула намерение напасть на Россию. Итак, очевидно, что случившееся там на риксдаге может служить предлогом и оправданием этих воинских приготовлений».

Россия приготовлялась лишь к отпору, её миролюбие было многократно проявлено: Россия предложила в 1735 г. шведскому двору возобновление союза 1724 г. па двенадцать лет; она взялась уплатить за Швецию долг Карла XII Голландии и т. п.

Обвиняя Россию, Зум не мог однако скрыть, что многочисленное и бедное шведское дворянство «рассчитывало единственно на то, чтобы сделать свое счастье во время войны; люди эти, равно как и гвардейские офицеры в Стокгольме, громко порицавшие миролюбие короля и его министров, усиливали сторону Гюлленборга, главнейшими представителями которой были генералы Левенгаупт и гр. Тессин».

Более правдивую оценку поведения России находим в депеше французского посла. Де-ла-Шетарди сознавал, что «Россия весьма далека от мысли нарушить мир, и пока Швеция на нее не нападет, она будет искать лишь способов сохранения дружбы».

К востоку от Кюмени наблюдалась полная тишина и спокойствие. Россия уже собралась с силами после турецкой войны и располагала достаточным количеством войска на финской границе, почему не обращала особого внимания на угрозы Швеции, и ни одного шага не сделала для примирения с ней.

Кронстедт советовал правительству отозвать войска из Финляндии. Не смотря на то, что Кронстедт не нашел поддержки в Стокгольме и не имел единомышленников в правящих сферах, он не переставал доносить правительству о трудности положения своего войска, особенно при условии расположения его по деревням и при скудости продовольствия. Если Кронстедт в первый свой приезд в Финляндию не надеялся достаточно скоро привести войска в оборонительное положение, то при более тщательном их исследовании он нашел, что для этого потребуется по крайней мере четыре года. В настоящее время, — уверял он, — его войска не в состоянии сколько-нибудь серьезно даже замедлить приближения неприятеля.

В письме к графу Гюлленборгу Кронстедт в самых мрачных красках рисует положение военной силы, расположенной в Финляндии, и настойчиво склоняет власть к доброжелательным отношениям к России.

К. Кронстедт не ограничился этим и 27 марта 1740 г. написал письмо королю «en mains propres», пытаясь и ему доказать опасность и несообразность нападения на Россию. При этом Кронстедт с горечью жалуется на то, что он на своем ответственном посту остается неосведомленным, какую цель преследуют всеми этими мерами вооружения и сосредоточения армии. Желая с честью окончить жизнь, он просит, чтобы ему дозволили высказать свое мнение. Ссылаясь на бедность, слабость и разлад Швеции, он сопоставляет со всем этим грандиозное вооружение России, которым непростительно было бы пренебрегать, и умоляет короля всем святым отказаться от всякой партийности и личных расчетов. «В это время, — продолжает Кронстедт, — Россия приискивала место для новой крепости у Сестры реки, без сомнения потому, что ни Кронштадт, ни Выборг или Кексгольм не в состоянии предупредить внезапного нападения на Петербург». Кронстедт находил, что каким бы большим счастьем пи являлось возвращение Выборга путем закрепления мира, но, — прибавляет он, — Финляндию следует обезопасить сильными сооружениями за р. Кюменью до самого Кельтиса, протянув оттуда линию укреплений до озера Пейянен. Необходимо еще укрепить Гельсингфорс и его гавань, которую Кронстедт, ради безопасности со стороны моря, уже ранее привел в некоторое оборонительное состояние, а 8 ноября 1739 г. Кронстедт писал военной коллегии: «относительно Гельсингфорса мы остаемся при том мнении, что в Финляндии едва ли молено найти более удобное место для укрепленной гавани». Произведя эти укрепления, можно будет спокойно заботиться о культуре и благосостоянии остальной страны. Кронстедт знал, что он своими представлениями навлечет на себя обвинение в трусости, но совесть повелевала ему высказаться.

Король Фридрих прочел письмо членам совета, которые не одинаково приняли его. Воинствующие Гюлленборг и Спарре хотели привлечь Кронстедта к ответственности, находя, что как бы способен ни был генерал, он не имеет права порицать меры правительства, решенной согласно плану государственных чинов. Король не разделил такого мнения. Он находил, что Кронстедт, неся огромную ответственность, имел право высказать свое мнение, и, чтобы не оскорбить генерала, запретил требовать от него объяснений.

Кронстедт, не разделявший планов о передвижении войск к границе и видя, что все его миролюбивые стремления остаются гласом, вопиющим в пустыне, написал, наконец, королю: «Я принужден в виду сих и многих других непоименованных, но правдивых причин… признаться и заявить ради моего освобождения, что мой разум, мои силы и понятия далеко недостаточны, чтобы все это исполнить на пользу вашего величества и государства».

Освобождение Кронстедта от возложенных на него «десяти родов дел» состоялось 21 июля 1740 г. и тогда же последовало назначение его президентом военной коллегии.

Впоследствии он навлек на себя еще большее неудовольствие тем, что на свой риск поручил Нолькену изъявить в Петербурге мирные намерения Швеции. Это конечно не совпадало с уверением правительства, почему оно заявило своему послу, что он может получать предписания только от правительства, и что генерал должен докладывать тому же правительству о своем желании донести что-либо до сведения Петербурга.

Копенгагенский двор старался отклонить Швецию от войны. Версальский кабинет не одобрял резких действий государственного совета. Финляндцы, отягченные налогами и постоем, роптали и жаловались. Донесение вице-адмирала Райялина о том, что флот, по большому недостатку в матросах, не может выйти в море, — было утаено секретным комитетом.

Костер был сложен, не хватало только искры для его воспламенения.

Вскоре случайное обстоятельство озлобило всю Швецию против России. Майор Синклер, возвращавшийся из Константинополя, был убит и ограблен в Силезии, возле Христианштадта (в июне 1739 г.)

Убийство майора Малькольма Синклера явилось каплей, окончательно отравившей отношения Швеции к России. Убийством его искусно воспользовалась партия воинствующих шведов, чтобы разжечь народные страсти.

Майор Малькольм Синклер

В этом деле было много таинственного. Но время, отделяющее нас от события, почти уничтожило тот темный покров, за которым первоначально трудно было разглядеть главных действующих лиц. В наши дни дело Синклера рисуется в следующем виде.

Мих. Петрович Бестужев внимательно, и как говорят другие, даже подозрительно, наблюдавший за действиями шведов, заметил, что в 1737 г. стокгольмское правительство вело тайные сношения с Константинополем чрез майора Малькольма Синклера, проникшегося глубокой ненавистью к России, во время своего трехлетнего пребывания пленным в Сибири, после Полтавы. М. Синклер состоял членом тайного комитета шведского правительства и охотно вызвался доставить письмо Порте. В письме излагалась просьба о том, чтобы Турция обязалась не складывать оружия, пока Швеция, в случае вмешательства в войну, не добьется возврата потерянных земель. Его поездка держалась в тайне, только четверо из членов малой секретной депутации знали о поручении. Синклера снабдили несколькими паспортами на разные имена, которые вписал лично государственный советник Бунде. Все эти предосторожности, о которых своевременно узнал русский министр, побудили его обезвредить для России поездку Синклера. Последний не успел еще выехать из Стокгольма, как М. Бестужев уже уведомил русский двор, предлагая «анлевировать» Синклера, «а потом пустить слух, что на него напали гайдамаки или кто-нибудь другой», уверяя, что «такой поступок с Синклером будет приятен королю и министерству», как ему сообщено «от знатнейших персон».

Секретарю М. Бестужева (Функу) удалось достать копию с портрета Синклера. Портрет был послан в Петербург, как надо догадаться, с целью облегчить установление личности Синклера. В то же время М. Бестужев обратился к саксонскому президенту в Стокгольме Вальтеру, с просьбой, чтобы правительство короля Августа III задержало майора Синклера при его следовании через Польшу, распустив слух, что он «попал в руки гайдамаков».

Подобного же рода требование предъявил русский посланник при варшавском дворе Кейзерлинг. Как резидент Вальтер, так и посланник Кейзерлинг в 1738 г. в своих письмах о Синклере с уверенностью добавляют, что задержание его «доставит удовольствие шведскому королю». Кейзерлинг мотивирует свое соображение так: «Насколько можно заключить из донесения русского посланника в Стокгольме, это не было бы противно намерениям шведского короля и его министров, и, без всякого сомнения, это было бы очень любезно, тем более, что они сами не совсем то довольны этим посланием Синклера и постоянно высказывались против этого».

Синклер, тем не менее, пробрался в Константинополь. Когда же он пустился в обратный путь, то не только Дрезденский, но и Венский кабинет изъявили готовность оказать содействие Бестужеву. Теперь (в январе 1739 г.) императорский русский министр и полномочный посланник барон фон Кейзерлинг писал кабинет-министру графу фон-Брюлю: «Моя Всемилостивейшая Государыня желала бы благосклонного соглашения и помощи Его Королевского Величества для задержания этого человека». В другом письме его значится: «было бы со стороны короля особенной любезностью и вниманием, если бы был упомянутый Синклер схвачен и тем прервана корреспонденция; вашему сиятельству рекомендую это неотступно».

В Верхней и Нижней Силезии, в городе Бреславле, в июне 1739 г. австрийские власти объявили о розыске шведского майора Синклера. Объявление гласило: «Сим предписывается всем властям содействовать русским офицерам в поимке Синклера и при первом их требовании доставлять им за известную плату вооруженных всадников или верховых лошадей».

В Саксонских лесах русские офицеры кап. Кутлер и поручик Левицкий настигли М. Синклера и выстрелом из пистолета он был убит (в июне 1739 г.). Платье и сундук его подверглись обыску. В бумагах ничего нового и существенного не оказалось. По прошествии некоторого времени, они были отосланы шведскому государственному канцлеру Гюлленборгу с гамбургской почтой в запечатанном и, по-видимому, нетронутом пакете.

Купец Кутюрье (Jean Andre Couturrier), находившийся в свите Синклера, в августе попал в Стокгольм, где, конечно, рассказал, как очевидец, о происшедшем. Убийство Синклера наделало много шуму и граф де-Брюль поспешил сообщить т. с. Зуму: «мы должны показывать вид незнающих этого дела, чтобы не быть подвергнутыми неприятности за то, что оказали ему услугу». Вальтеру же в Стокгольме и де-Брэ в Париже тот же граф Брюль писал: «я вам описываю все это для того только, чтобы вы были в состоянии доказать при обнаружении дела, что наш двор не принимал при этом никакого участия, хотя он не мог отказать неотступным просьбам своего союзника задержать человека. Барон Кейзерлинг также непричастен ко всему этому и совершенно не знает этого дела; он так далек от подобных преступлений, что даже заболел от неприятностей и не говорил с офицерами. Есть повод думать, что они получили приказание от фельдмаршала графа Миниха, который мог быть скорее всех уведомлен о проезде барона Синклера через Польшу, по возвращении его из Турции».

Никто не склонен был верить утверждениям невиновности русского двора, которые М. Бестужев распространял в Стокгольме, или о котором шведский посланник Нолькен рассказывал в Петербурге. Граф Остерман просил Нолькена посетить его, чтобы переговорить о деле, которое, по его уверению, столько же обеспокоивало русский двор, как и шведского посланника; недоброжелательные люди не устают возбуждать ненависть между Россией и Швецией. Казалось, — пишет Нолькен, — он, Остерман, от волнения, не мог докончить речь и дал мне прочесть «выдержку из письма, в котором говорилось о печальной участи Синклера». Подобно Остерману, который со слезами клялся, что Россия не виновна, герцог Курляндский с волнением говорил, что Императрица, глубоко потрясенная этим известием, не успокоится, пока не откроется убийца.

Агент Зум в письме к графу Брюлю также удостоверяет, что «герцог Курляндский был сильно поражен известием» об убийстве Синклера. Не менее герцога был удивлен Остерман. «Он сказал мне, — продолжает Зум, — что не понимает, кто мог дать подобное приказание. Он назвал поступок бесчестным и сказал, что следовало бы колесовать этих офицеров»… В то же время резидент Вальтер писал из Стокгольма графу Брюлю: «Так как здесь деятельно хлопочут о прекращении дела, я думаю, что и Россия сделала бы хорошо, поступив таким же образом или же взвалив, в случае нужды, все это дело на графа Миниха, который имеет столько полномочия (что то же самое) готовых (подписанных Императрицей) бланок».

Виновником убийства Синклера Н. А. Полевой также признает Миниха. — «Суровый Миних, — пишет он, — не слишком заботившийся о приличиях и еще менее об условиях народного права, своевольно хотел удостовериться в справедливости подозрения».

Участие Миниха ограничилось посылкой двух офицеров и нескольких унтер-офицеров. Отрядил их фельдмаршал вследствие приказания, исходившего из Кабинета.

В декларации русского двора, разосланной всем её представителям, говорилось, «что хотя, благодарение Богу, наши репутация, честь, христианское настроение и великодушие столь хорошо всему свету известны», что нет могущих заподозрить этот двор, однако Швеция много ведет теперь переговоров об «оф и дефенсив алианции», а в донесении о событии упоминает о двух русских офицерах. Почему двор поручил своим представителям объяснить: «что мы не только не имели и не принимали ни малейшего участия в таком мерзком деле (если только оно учинено); но что мы, напротив, смотрим на оное как на мерзкое дело и в высшей степени не достойное нашей чести и нашего сана и оное до чрезвычайности ненавидим». Далее идет указание, что именно Россия просила о строжайшем расследовании и розыске убийц и употребит все средства, чтобы выяснить виновных. Наконец, говорится о существующей между Россией и Швецией дружбе и союзе, кои Россия желает соблюсти. Россия желала, чтобы дело в печати не оглашалось, но если оно уже оглашено, то просит, чтобы напечатана была и настоящая декларация. Подписали декларацию А. Остерман, Кн. Черкасский и А. Волынский.

Когда производился ужасный сыск по делу Бирона, то было показано, что А. Бестужев-Рюмин, читая в Гарстове русские газеты, говорил Ковалеву (своему человеку): «Что, де, в газетах ни пишут, то правды мало, да и не токмо в оных, но и в манифестах печатают неправду. Вот, де, блаженные памяти, Государыня Императрица Анна Иоанновна, когда с турками имела войну, а шведы сделали, чтобы турок подкреплять и против России паки возмутить, а между тем самим войну с Россией начать, и о том, де, с письменным предложением в Турецкую область нарочный офицер был послан, с которого заранее брат его (Мих. Петр. Бестужев), списав портрет, отправил, и Государыня, де, указала его расстрелять, а письма обобрать, и потом, де, Государыня, и за подписанием собственной руки, с клятвой от того отреклась, что будто бы ничего не знала». А. Бестужев на допросе в Тайной Канцелярии не повинился и дал иное объяснение указанному обстоятельству.

Участников дела — офицеров — русское правительство поспешило отправить в Сибирь.

Шведские власти знали истинную цену происшествия, не считали его особенно важным и смотрели на него, как на одно из тех обстоятельств, которые служат только предметом для удовлетворения любопытства публики. Но они ухватились за него, как за хорошее средство ожесточения народа против России. Оправдания Русского Двора были напрасны. Швеция дышала уже местью. её офицеры, возмущенные поступком М. Бестужева, грозили ему участью Синклера.

Разрыв со Швецией оказался неизбежным… Сильное негодование охватило все королевство и никто не желал внять русской декларации. Газетные статьи и брошюры-памфлеты раздули дело. Аристократия и сторонники французов поддерживали общее недовольство. Возмущенная чернь нанесла оскорбление русскому посольству. Бестужев подал жалобу. Правительство обнародовало воспрещение притеснять иностранцев; но это постановление делу конечно не помогло.

Общим настроением искусно воспользовались шляпы, которые теперь быстро повели дело к разрыву с Россией.

В то время как шляпы перековывали орала на мечи, когда в Финляндии производились приготовления к расквартированию армии и даже происходили уже передвижения некоторых её боевых частей, в Петербурге раскинули свою дипломатическую паутину представители Швеции — Нолькен и Франции — маркиз де-ла Шетарди.

Эрик Матиас фон Нолькен родился в 1694 г. в Риге. По окончании университета и завершения образования за границей, он занимался дипломатическими и административными делами второстепенного значения и, по-видимому, был отличным чиновником на тех местах, где прежде всего требовался умный исполнитель данных приказаний; он ни к какой партии не принадлежал и потому мог служить и шляпам, и шапкам. Находясь в свойстве с графом Горном, Нолькен в начале своей карьеры в Петербурге не пользовался доверием правящих сановников. Государственный советник Спарре подозревал, что личная привязанность Нолькена к Горну направляла всю его официальную деятельность. Спарре негодовал также на то, что Нолькен посредством герцога Курляндского излишне ретиво добивался заключения мира с Россией. Нолькену объявили за это выговор. Тем не менее представителя Франции, Шетарди, с которым ему приходилось действовать в Петербурге, уведомили, что Нолькен все-таки человек доброжелательный, патриот и хорошо знает Россию. Впоследствии Нолькен заслужил доверие гр. К. Гюлленборга, хотя своими рассказами о склонности России к войне не мог вполне угодить господствующей партии, ибо, — как утверждает шведский историк Тенгберг (N. Tengberg), — был слишком осторожен и добросовестен, чтобы преувеличивать или замалчивать то, что его служба требовала представить в настоящем виде.

Чтобы понять, какое осиное гнездо представлял в то время из себя дом шведского посольства в Петербурге, необходимо заглянуть в ту инструкцию, которой обязан был руководствоваться Нолькен. Ему поручено было из трех партий в России выбрать ту, которая окажется сильнейшей и которая предложит высшее вознаграждение за помощь Швеции. Если он увидит, что после смерти Императрицы старые родовитые сановники примкнут к Елизавете и её союз таким образом окажется выгоднее, то следует дать великой княжне понять, что шведское правительство к ней благосклонно.

К которой бы из принцесс и их приверженцев Нолькен ни присоединялся, ему надлежало подстрекать их против предшествующего правления иностранцев, а также высказываться против тех преследований, которым подвергались знатнейшие русские представители государства. Все это являлось плодами единовластия, от которого Швеция, «любящая благородную свободу», желала избавить Россию. Но если окажется, что положение герцога Курляндского действительно представляется прочным, и что он не имеет надобности связывать себя с которой-либо из принцесс, то Нолькен должен был представить ему и его приверженцам опасность, которая, при перевороте в России, угрожала всем иностранцам и особенно тем, которые так долго были её представителями. При указанном условии он должен был предложить им сильную помощь со стороны Швеции и, если представится нужным, то и убежище в ней. Вообще Нолькену надлежало убедить ту партию, которую он изберет, в предоставлении ей скорой помощи от армии, расположенной в Финляндии. Особая помощь сулилась в том случае, если партия обеспечивала безопасность Швеции передачей ей Выборга; этим условием Нолькен мог пренебречь единственно тогда, когда заметит, что Выборг без всякой опасности можно оставить в тылу шведской армии, при её наступлении на Петербург, и если следствием сего движения явится падение крепости. Весь описанный план надлежало держать в большом секрете, пока не настанет время его исполнения. Нолькену предписывалось также поддерживать постоянную переписку с Будденброком.

Наконец, Нолькену предусмотрительно рекомендовалось также льстить лифляндскому дворянству.

До смерти Императрицы Анны Иоанновны Нолькен не должен был сообщать о своей инструкции Шетарди, и только в разговоре с ним выпытывать его мнение.

Вскоре, вместе с Нолькеном, видное положение в петербургских сферах занял представитель Франции — Шетарди. Маркиз де-ла Шетарди, по словам Вандаля, тип красивого, обходительного, светского француза XVIII ст. — То офицер, то дипломат, но прежде всего придворный. — Гордый, самоуверенный и легкомысленный, он прибыл в Петербург, имея двенадцать секретарей, шесть поваров, платья последнего покроя и до ста тысяч бутылок тонкого французского вина. Он всех очаровывал манерами и комплиментами. Ежедневно на его столе стояло 14 приборов для посетителей; но первоначально никто не являлся. Остерману пришлось приказать придворным приезжать к нему. Салон Шетарди наполнился избранным петербургским обществом. На придворных балах он танцевал менуэт с великой княжной Елизаветой Петровной. Франция опасалась роста России и потому в инструкции Шетарди говорилось: «Россия в отношении к равновесию на севере достигла слишком высокой степени могущества»… Король не только заключил с Швецией трактат о субсидиях, но и употребил все усилия, чтобы удалить из правительства Швеции всех лиц, которые известны были своей преданностью Англии и России».

Нолькен и Шетарди сблизились. Они дружно начали работать в интересах Швеции. Дипломаты пустили в ход все свое искусство и долго изыскивали разные способы исполнить возложенные на них обязанности.

И вот, однажды, в июне 1740 г., одному из союзников довелось откровенно подвести некоторые итоги тому делу, которому служили. Признание получилось во многих отношениях поучительное. Оно дает картину внутреннего состояния России, показывает отношения к ней иностранных представителей и раскрывает слабость Швеции.

«В ту минуту, м. г., как мне было передано сегодня утром письмо, которым вы меня почтили, я уже брался за перо… Преследуя лишь выгоды Швеции, — писал Шетарди графу Сен-Северину, — я счел должным сопоставить и проверить, вместе с Нолькеном. все доводы за и против, которые могут привести к столь важному решению, а именно начинать Швеции или нет военные действия против России». Итак, мы согласились в следующем: 1) доказано, что (у России) существует недостаток в деньгах; во-первых, вследствие задержек в выплате недоимок, накопившихся за несколько лет до суммы в полтора миллиона рублей; несмотря на строгости, употреблявшиеся для взыскания уплаты этой суммы, пришлось простить ее подданным, под предлогом оказания милости по случаю заключения мира с (Турцией); во вторых, существует от шести до двенадцати миллионов рублей в медных пятикопеечных монетах, которые, как говорят, имеют теперь обращение в стране, вместо двух миллионов, вычеканенных первоначально; такое увеличение есть дело англичан и поляков, пожелавших отомстить за необходимость, в которую они были поставлены, принимать против воли уплату рублями; в третьих, является затруднение распродать билеты лотереи, учрежденной на сибирские рудники и открытой с год тому назад; в четвертых, прошлый год, как и нынешний не было вычеканено обычного числа рублей, и даже не поступило вовсе в страну количества серебра, необходимого для этой цели; 2) более чем вероятно (в России) существует недостаток в людях: во первых, вследствие набора инородцев-язычников, крестьян, предназначенных для работы на сибирских рудниках, детей духовенства и лиц слишком юного возраста; между тем, ничего подобного не случалось в самые тяжкие годины царствования Петра I; 3) нельзя многого, по-видимому, ожидать от (русской) армии: во первых, потому, что она почти целиком составлена из новобранцев, несмотря на заботы, прилагавшиеся к тому, чтобы скрыть понесенные потери; во вторых, количество старых солдат, которые находятся там в настоящее время, и которые вступили туда лишь около начала волнений в Польше, не может, в сущности, превышать двадцати тысяч человек; в третьих, кавалерия, т. е. драгуны, так как кирасиров только три полка, чрезвычайно дурно экипирована и чувствует значительный недостаток в лошадях; 4) очевидно, флот (России), что касается крупных кораблей, находится и будет находиться в весьма дурном состоянии до тех пор, пока канал, устраиваемый в Кронштадте для помещения их в доки, не будет окончен; равным образом, известно, что существует недостаток, от которого не избавятся и в будущем, относительно матросов: во первых, потому, что дух (русского народа) совершенно не соответствует морскому делу, а во вторых, льды и суровость климата допускают обучение моряков лишь в продолжение двух месяцев ежегодно и притом всегда на некотором расстоянии от Кронштадта; в третьих, теперь не посылают более людей для обучения этому делу к иностранцам, в виду того, что, как только они знакомились с чужими землями, то не возвращались уже более в свою; в четвертых, план Петра I отправлять ежегодно по три корабля в Мальту, на службу и в распоряжение религиозного ордена, был оставлен; 5) существует глухое брожение, вызванное, действительно, всеобщим недовольством русского народа нынешним владычеством иноземцев; 6) именно та статья, на которой Нолькен особенно настаивает, это следующее: пример прошлого, как по отношению к враждебным действиям, так и к затруднениям, какие здешний (петербургский) двор старался причинить Швеции, даже внутри её владений, является руководством и на будущее время; весьма вероятно, что Россия, чувствуя раздражение против шведов, с удовольствием воспользуется случаем отомстить за себя, как только оправится при помощи мира.

«Доводы против войны следующие: 1) уверяют, что можно устранить затруднения, вызываемые недостатком в деньгах, прежде всего при помощи громадных средств, которые неограниченная (русская) власть повелит разыскивать в монастырских владениях, хранимых и оберегаемых нарочно на случай крайней нужды; затем, при помощи конфискационной камеры, которую могут вскоре восстановить и благодаря которой в последнюю войну с Портой было приобретено весьма много, тем более, что там совершается все по произволу и ни на что не обращая внимания; 2) громадные пространства владений, подчиненных владычеству Царицы, хотя и мало населенные, доставляли до сих пор людей, способных носить оружие и всегда их будут находить, поискав в более или менее далеких областях и применив в большей или меньшей степени насилие; 3) армия (русская) весьма многочисленна, весьма хорошо содержится, и стоит очень мало сравнительно с тем, во что она обходится другим державам; она снабжена прекрасной артиллерией с отличной прислугой; третью часть офицеров составляют иностранцы; всех их в настоящее время две тысячи; дисциплина и повиновение полное: наконец, маневры, в которых упражняются войска, все имеют в виду приобрести выгоды самой энергичной обороны; 4) если Россия не в состоянии снарядить достаточного количества кораблей для образования флота, то она может питать всяческие надежды на. хорошее состояние, в каком находятся её галеры, и на употребление, какое она может из них сделать, чтобы беспокоить неприятеля, с которым будет вести войну, и возбуждать смятение и ужас на его берегах, а, может быть, даже и в ближайших к ним внутренних областях; прежде всего здесь выдвигается то обстоятельство, что Петр Великий сумел внушить находившимся в его распоряжении войскам мысль о почете, связанном с должностью, обыкновенно исполняемой каторжниками; и даже гвардейцы считали бы для себя оскорблением не участвовать в гребле на перевозящей их галере; кроме того, из этого единственного в своем роде предрассудка проистекает, что галера, заключающая в себе, по-видимому, немного народу, высаживает, пристав к берегу, от 400 до 500 вооруженных людей; 5) что касается внутреннего брожения, то прошлое может дать понятие о вероломстве русских по отношению друг к другу; недостаток же в разумных людях сделает то, что никогда у них не будет вождя, способного руководить подобным замыслом с надеждой на успех; кроме того, предмет этот подвержен почти непреодолимым затруднениям при том безусловно деспотическом правлении, какое существует здесь; а потому, с этой стороны, нельзя ни на что надеяться, если только не желать увлекаться фантазиями; даже перемена, какая могла бы произойти по смерти Царицы, если она не сделает заранее никаких распоряжений, и следствия, которых было бы естественно при этом ожидать, представляются и суть на самом деле события весьма сомнительные, на которые не следует ни рассчитывать, ни принимать в соображение; 6) это точно также статья, при помощи которой я, в свою очередь, счел возможным, на основании своих доводов, рассеять опасения Нолькена; я согласен, что пример прошлого является руководством и на будущее время, но вывод из этого следует сделать такой: Швеция должна настолько сплотиться внутри, чтобы отнять у своих соседей даже и мысль о вмешательстве в их внутренние дела; в заключение, я полагаю, что Швеция могла бы также при помощи договора оградить себя от гнева России и придать себе достаточно веса, чтобы ничего не бояться со стороны последней. Есть еще некоторые особые соображения, м. г., которые останутся между мной и вами, и в которых я не могу себе отказать.

Здешний (русский) двор, повторяю вам это, находится в состоянии грозной обороны и может поддерживать такое положение, при незначительных издержках и без затруднений до тех пор, пока войска не удалятся от границ.

На тех же основаниях здешний двор без труда может сохранять выказываемую им сдержанность: напротив, Швеции она должна, дорого стоить.

Россия, разумеется, не перейдет в наступление при данных обстоятельствах; напрасно шведы льстили бы себя такой надеждой.

Кроме того, дворы, не руководимые духом пристрастия, могут лишь признать степень могущества, которого достигла Россия и которая должна пошатнуть и даже разрушить основы сохранения равновесия на севере; есть не мало дворов, обративших на этот предмет особое внимание; поэтому не будет ли в интересах Швеции упрочить такой образ мысли и принудить русских, на основании этого довода, сознаваемого ими яснее всех, ничего не предпринимать и подчиниться со временем обращению дела на путь переговоров. Если же Швеция, напротив, атакует Россию, то рассеет предрассудок, который для неё важно поддерживать. Такое решение поведет к убеждению, что раз Швеция в состоянии на него отважиться, то равновесию на севере не грозит никакой опасности, и отдаленные державы могут, следовательно, успокоиться относительно средств, которые, именно, содействовали бы восстановлению равновесия. Это повод, который шведы всегда могут поставить на вид, оставаясь в оборонительном положении, и которым они могут воспользоваться для возбуждения тревоги. Они лишают себя такой помощи противоположным образом действий и оправдывают мероприятия России, которая не замедлит в таком случае прикрыться ложной скромностью, уверяя всех, что не может приложить достаточных забот для ограждения себя от такого беспокойного соседа, как Швеция.

В заключение, вы поймете: что ни Нолькену, ни мне нельзя было простирать далее своих соображений, так как нам совершенно неизвестны истинные намерения Швеции, причины, служащие для неё основанием вступить в войну, помощь всякого рода, на которую она может справедливо рассчитывать, чье сочувствие имеется ею при этом в виду; затем до каких пределов она желает и может простирать свои надежды в случаях успеха; неизвестны, наконец, те жертвы, на которые бы Швеция согласилась, если бы события не соответствовали её ожиданиям». Таково истинное положение России и Швеции, по откровенному мнению союзников. Дела Швеции велись настолько плохо, что интимнейшие её друзья из дипломатов не могли в них разобраться. Все представляло из себя хаос, созданный интригами, подкупами и бездарностью руководителей внешней и внутренней политики».

Шведский Король Фридрих I

Особенно затруднительным явилось положение Будденброка.

10 сентября 1740 года начальствование над войсками, расположенными в Финляндии от Кронстедта перешло Будденброку, впредь до прибытия Левенгаупта. Товарищ Будденброка, сопровождавший его на войне как в Норвегии, так и в Финляндии, отзывается о нем, как о самом опытном и искусном из всех современных ему шведских генералов. Предписания, данные главнокомандующему в 1739 году, когда войска отправлялись в Финляндию, продолжали действовать и содержали в себе указание, чтобы он, по кончине Императрицы Анны Иоанновны, тотчас же с возможно большей силой приблизился к границе, заставив остальные войска следовать за собой, как только они будут готовы к выступлению. Далее предлагалось занять русскую область, окружить Выборг и распространить объявления о своем намерении помочь русским достичь свободы, а Швеции — вернуть её прежние владения. Согласно этой инструкции, Будденброк, при первом известии о безнадежном состоянии Императрицы, запросил свое правительство, должен ли он собрать армию, чтобы, при уступке Выборга и обещании вернуть прибалтийские провинции, помочь той русской партии, которая попросит его содействия. Мнения в Стокгольме разделились. Большинство, кажется, склонилось к тому, чтобы генерал, после совета с Нолькеном, имел развязанные руки и мог двинуться не только к границе, но и к Петербургу.

Осторожно, не путем переписки, Будденброку надлежало войти в сношения с русскими главарями восстания и как будто от себя подать им надежду на помощь своего короля, но вообще он обязан был держать себя спокойно, пока не получит указаний из Стокгольма.

Лишь в одном случае Будденброку разрешалось начать неприятельские действия на свой риск: если кто-нибудь, подкупленный шведскими обещаниями, или недовольный русским правительством, предложит передать Выборг в его руки.

В октябре 1740 года Императрица Анна скончалась, и интриги Нолькена в Петербурге, имевшие целью создать повод приближения к границе войск, расположенных в Финляндии, были в ходу. Генерал Будденброк издал указ, чтобы крестьяне по всем дорогам, ведущим к России, выставили корм для лошадей; но государственные чины в Стокгольме отменили действие этого распоряжения из боязни, что оно не совпадет с желаниями ожидавшегося риксдага, и осень, лучшее время для заготовления запасов в Финляндии, была таким образом упущена, а потеря времени, как известно, «смерти невозвратной подобно».

Три или четыре раза Будденброку давались предписания собрать войска для «защиты» страны, но как только он просил разрешения перейти к активным действиям, его останавливали. 10 марта он намеревался напасть на неприятеля, но в ответной королевской резолюции прочел: «не атаковать».

Итак, войска, расположенные в скудно оделенной Финляндии, бездействовали, но нуждались, конечно, в пропитании. Средства истощались. Недовольство росло. Народ в Нюландской и Тавастгусской губерниях жаловался на постой и просил, чтобы солдаты были больше разбросаны по краю. Ходатаем их явился недовольный ландсгевдинг Гюлленшерна.

Откровенная беседа дипломатов-союзников, а также наблюдения других иностранцев — все, казалось, предостерегало Швецию и советовало ей умерить воинственный задор. Клавдий Рондо — секретарь английского консула — еще в апреле 1739 г. предрекал, что «если шведы окажутся настолько безумными, что решатся на разрыв с Царицей, они навлекут большие несчастья на свое отечество, так как русский двор не остановится ни пред какими соображениями, лишь бы отомстить шведам». Ровно через год сам маркиз де-ла-Шетарди держался того же мнения, говоря, что борьба становится слишком неравной. Кончина Анны Иоанновны России не потрясла и она осталась столь же сильной, как прежде. Чувства недовольства в России шведской партии не усилили. Свержение Бирона наглядно показало шведам устойчивость русского правительства. В декабре 1740 года Амело писал: «Швеция должна считать положение России в настоящий момент менее, чем когда-либо благоприятным для разрыва с русским двором».

Но иначе смотрела на дело партия, господствовавшая в Швеции. Она считала общественное мнение достаточно подготовленным депешами Нолькена, убийством майора Синклера и донесениями Будденброка из Финляндии.

Донесения Нолькена и Будденброка… Есть основание предполагать, что ими руководил премьер-министр гр. К. Гюлленборг. По крайней мере шведский историк Гейер утверждает, что Будденброку, по его собственному признанию, было приказано сообщать в Стокгольм только сведения благоприятные намерениям воинствующей партии. В ноябре 1740 г. гр. Карл Гюлленборг повторил Будденброку свое распоряжение не посылать никому донесений, касающихся предполагаемой войны, кроме его, премьер-министра. Очевидно, что от короля и населения многое скрывалось. Чтобы не запугать чинов риксдага во время безденежья, правящие в Стокгольме составили совершенно ненадежную смету на сооружение обоза и снабжение полевой артиллерии лошадьми и подводами. Лагеркранц, Левенгаупт и другие комментировали смету измышленными соображениями о том, что напрасно обременять себя слишком большим обозом, особенно в стране, где все запасы будут привозить морским путем, где суда могут следовать за армией. Когда затем поручили Будденброку озаботиться уменьшением обоза по этой смете, то его вводили в заблуждение заявлением, что войска предназначаются исключительно для защиты страны, почему нет надобности сопровождать их большими обозами, тем более, что в стране, где придется действовать, тесно и обрывисто, почему обозом нельзя будет пользоваться без затруднений. Обман практиковался широко. Обманывали себя и других. Статьи прихода искусственно повышались, а расхода — умышленно понижались. В результате оказалось, между прочим, что по прошествии нескольких месяцев военного положения вынуждены были прибегнуть к иностранному займу.

Сам Будденброк был того мнения, что следует остерегаться рапортов, от которых народ падает духом. Общее мнение считало, что один швед еще стоит 10 и даже 20 русских, и что неприятель, конечно, не посмеет напасть. — Такое заявление, прибавляет шведский историк, могло исходить из привычки ежедневно получать опрометчивые и преувеличенные сведения, а также из общего презрения партии шляп к силе и отваге России.

Обстоятельства между тем задорно подталкивали воинствующую партию. К донесениям Нолькена, Будденброка и к убийству майора Синклера присоединилась еще история в доме русского представителя в Стокгольме.

М. Бестужев имел верных союзников среди членов шведского государственного совета (напр. Гёпкена), которые держали его в курсе всех тайных совещаний и переговоров с французским посланником. Тем не менее французская интрига увлекла на свою сторону большинство членов секретного комитета и французское посольство, начиная с 1738 г., сделалось правительственным центром Швеции. Глава французской партии граф Гюлленборг распоряжался почти совершенно самостоятельно. Одно обстоятельство особенно подняло его значение. В ночь на 26 февраля 1741 г. Иоган Аксель Гюлленшерна (сын Нюландского ландсгевдинга) был арестован в тот момент, когда выходил из дома Бестужева. На допросе он сознался, что русские и английские министры раздавали деньги некоторым членам риксдага, чтобы располагать их голосами. Шляпы воспользовались случаем и открыли широкое преследование своих противников. Организация секретного комитета представила к тому удобное средство. В период заседаний риксдага, королевством управлял секретный комитет, имевший право судить членов государственного совета и отрешать их от должности. По окончании риксдага, секретный комитет давал инструкцию королю и государственному совету, которой они обязаны были руководствоваться до следующего риксдага. Когда-же риксдаг вздумал от членов секретного комитета потребовать отчета, то они отказались дать его, ссылаясь на свою присягу, обязывавшую их держать все в тайне.

При расследовании дела Иогана Гюлленшерна так-называемой «Комиссией измены» из финляндских депутатов пострадали Иоанн Анкергольц и Иоанн Матесиус. Обоих подвергли пытке. Матесиуса обвинили в том, что, вопреки служебного долга, вел знакомство с секретарем русского министра Функом, а Анкергольцу ставили в укор, что он резко порицал противников и не открыл известного ему чужого замысла. Очевидно, что оба сделались жертвами несправедливой политической ненависти и что преследование их вызвано было требованиями обстоятельств.

Такая расправа шляп отняла, конечно, надолго охоту у противников противодействовать их стремлениям. Секретный комитет, действуя теперь без соперников, вошел в окончательное соглашение с Францией, причем Швеция обязалась напасть на Россию, а Франция — выдать значительную субсидию на покрытие военных расходов.

Сам М. Бестужев захворал, когда разоблачены были его тайные сношения с первым секретарем канцелярии иностранных дел Швеции. Компрометирующие бумаги он сжег. Неудачу русской политики в Швеции М. Бестужев уравновесил несколько сближением России с Англией, которые заключили между собой в 1741 г. оборонительный трактат.

Сведения, которыми располагал Бестужев, благодаря своим друзьям, показывали, что России нечего было опасаться военных действий со стороны Швеции. Не смотря на перевес партии шляп в риксдаге и на преследования, воздвигнутые ими на своих политических противников, в депеше Бестужева от 5 марта 1741 г. читаем: «Наши друзья-шапки того мнения, что если не воздействуют другие средства, то надо обескуражить противников отнятием Финляндии. При вмешательстве других держав можно заявить, что Россия готова возвратить Финляндию, коль скоро получит удовлетворение за причиненные шведским правительством несправедливости». Представители оппозиции (Биелке и др.), советовавшие занять Финляндию русскими войсками, стали вместе с тем склонять к мысли, что рано или поздно Финляндию придется уступить могущественному соседу. «Добрые шведские патриоты, доносил Бестужев, заявляли ему, что от снисходительности и доброй воли русского правительства зависит покорить Финляндию или предоставить ее Швеции».

Важные исторические события быстро чередовались. 10-го декабря 1738 г. Швеция заключила с Францией трактат о субсидиях. В апреле 1739 г., после окончания риксдага Швеция послала гр. Тессина во Францию с важными поручениями. В сентябре 1739 г. Турция заключила мир с Россией. Одно серьезное условие успеха Швеции таким образом отпало. Но взамен этого представился случай рассчитывать на слабость России, где воцарился младенец, Иоанн Антонович, а флот после Петра В. пришел в заметный упадок. В секретных и секретнейших комиссиях сторонники войны преобладали, но в риксдаге стойко протестовали крестьяне. Убийство Синклера сломило это противодействие и в крестьянах заговорило чувство мести, в надежде, что Швеция выступит на борьбу не одна, а в союзе с другими державами, о сочувствии которых так много говорила господствовавшая партия. В ночь с 9 на 10 декабря 1739 г. стокгольмская чернь камнями выбила окна в доме русского посольства.

Следующему риксдагу надлежало собраться в 1742 году; но чтобы не пропустить удобного момента, решено было немедленно созвать представителей сословий. В декабре 1740 г. они уже собрались для рассмотрения неотложных государственных дел. Прежде всего им надлежало разобраться в вопросе о войне. Обстоятельства значительно благоприятствовали шляпам, но тем не менее им пришлось выдержать не малую борьбу.

Наиболее возражений против войны следовало ожидать от представителей финляндских сословий; но дворяне — в лице братьев Вреде, Шернстедта, Карла Генриха Спренгтпортена — по-прежнему оставались верными союзниками шляп. Скромнее других держал себя Ларс Иоган Эренмальм, сторонившийся партийных вопросов. Лагман Лилиеншерна, как и раньше, продолжал стоять за мир, рисуя членам риксдага бедственное положение Финляндии, которое должно было сделаться еще более удручающим. Сдержанно и миролюбиво говорил еще финляндец Амнелль, обращая внимание на то, что Финляндия, как ближайшая к неприятелю и являющаяся для него большой дорогой при маршах и контрамаршах, нуждается в особой заботливости, чтобы спасти население от разорения, а край от превращения его в пустыню. Он, желая успеха шведскому оружию, просил внимания и ласки со стороны своих братьев в Швеции. На это ландмаршал равнодушно ответил указанием на выгоду Финляндии, в которой денежные обороты увеличатся от присутствия в ней шведской армии.

За пределами Швеции в это время все еще полагали, что заносчивость риксдага не доведет дела до разрыва, а все ограничится незначительной диверсией. Особенно крепко держался этих мыслей Эд. Финч. По его мнению, Швеция лишена была возможности воевать с Россией. Если Швеция все-таки, вопреки собственной безопасности, начнет распрю, то она должна кончиться для неё полным поражением, пожалуй, разорением. Так рассуждал представитель Англии в Петербурге, в беседе с графом Остерманом (в мае 1741 г.).

Бурный поток воинственных стремлений все ширился и рос. Задорное настроение охватило стокгольмскую молодежь, дам и девиц. Женщины разделились на группы и некоторые, желая показать свою принадлежность партии шляп, носили соответственные головные уборы. «За нашу страну и свободу!» — кричали члены риксдага. — «Война теперь или никогда!» Король колебался. Фридрих I любил спокойствие и по собственному побуждению не производил иных выстрелов, кроме охотничьих в королевском парке. Но, обвенчанный левой рукой с девицей Гедвигой Таубе, при жизни супруги своей королевы Ульрики Элеоноры, и прижив двух побочных детей, он увлечен был обещанием риксдага, узаконить их и записать членами рыцарского дома.

Разгоряченной фантазии шведов рисовалась легкость возвращения отнятых Петром Великим провинций. Собрав в Финляндии 15 тысяч войска, они рассчитывали беспрепятственно дойти до ворот Петербурга. Размечтавшиеся шведы настолько не сомневались в своих победах, что гордо говорили: лишь бы Господь Бог остался нейтральным, то можно быть уверенным в желаемом успехе. Чем рисковала Швеция? Финляндия давно принадлежала ей, но она составляла нечто иное, нежели Швеция. «Финляндия не считалась необходимым членом Швеции, от потери которого могли бы зависеть жизнь или смерть этого государства». Обладание Финляндией» давало Швеции лишь гордое сознание, что она может еще кой что потерять, не подвергаясь сама опасности». К нашему удивлению финляндцы, примкнувшие к партии войны, этого точно не знали и не понимали. Впрочем, обстоятельства сложились уже столь благоприятно для партии шляп, что протестовать против их стремлений представлялось почти рискованным.

II. Начало военных действий

21-го июля 1741 года вопрос о войне с поражающей поспешностью прошел через секретный комитет, большую секретную депутацию (или секретнейший комитет) и через общее собрание всех членов риксдага. 24 июня составлен был манифест о войне, 28 числа его объявили в Стокгольме «при звуках труб и литавр». Жители Финляндии извещены были о войне только 10 августа.

Манифест гласил: «Мы, Фридрих, Божиею милостью Король Шведский, Готский и Венденский, и прочая, и прочая, и прочая, Ландграф Гессенский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем сим всем Нашим верным подданным для исполнения и следования, каким образом Мы, вследствие многих обид, нанесенных в разное время Нам, государству Нашему и подданным Нашим Русским Двором, и каковые подробно изложены в изданном и напечатанном (особо) манифесте, где объявлены вместе с тем и все явные нарушения доселе существовавших между обеими державами трактатов и союзов, заключенных для благосостояния и безопасности Нашей, государства Нашего и верных Наших подданных, находимся вынужденными, воззвав к всеблагому Богу о милостивой помощи, взяться за оружие, и объявить сим во всенародное сведение, что Нами объявлена война против ныне царствующего Царя Русского. Почему всякое судоходство, все торговые и почтовые сношения, и всякая другая корреспонденция, как бы ни называлась, под какой бы то ни было формой, с Российской Империей, всеми новыми губерниями Русского государства, а также подвластными ему портами, городами и местечками, под опасением смертной казни, с нынешнего числа строжайше запрещается.

Извещаем сим о таковом Высочайшем монаршем Нашем повелении Нашего генерал-губернатора в Померании, Наших фельдмаршалов, наместников, командующих войсками генералов и адмиралов, губернаторов и всех других начальников на суше и море, чтобы они, вместе с своими подчиненными, таковую Нашу монаршую волю не только довели каждый в своей местности до всеобщего сведения, но строго, спешно и неусыпно наблюдали, чтобы оно было везде и всеми постоянно исполняемо.

Да будет же по сему точно и беспрекословно исполняемо всеми и каждым. А для большего удостоверения, Мы сей Наш манифест собственноручно подписали и приказали скрепить Нашей королевской печатью.

Дан в Государственном совете в Стокгольме, 24-го июля 1741 г. «Фридрих».

Сколько известно, этот манифест был написан под диктовку французского посла в Стокгольме.

В особом манифесте подробно перечислялись все провинности России, побудившие Швецию объявить ей войну. Извлекаем главнейшее.

…«Но русский кабинет не только нарушил мирный договор, но и, вопреки всякому народному праву, вмешался во внутренние дела Швеции и коснулся прав и привилегий государственных чинов, вмешался даже в вопрос о престолонаследии».

«Сверх того кабинет сей в разных случаях позволил себе употреблять против Швеции угрозы, а также неприличные против высоких властей выражения».

«Шведские подданные были лишены права искать защиты и удовлетворения в русских судебных учреждениях, между тем как это дозволялось всем другим нациям».

«Разрешенный нашим подданным VI пунктом Ништадтского мира, а также позднейшими договорами, свободный вывоз хлеба был им потом несправедливо воспрещен, тогда как другие нации пользовались сим правом».

«Честь и безопасность шведского государства, а также равновесие на севере, не дозволяют его королевскому величеству долее терпеть все сии нарушения мирных договоров и очевидные несправедливости, и вынуждают его величество, вследствие столь важных и справедливых причин, употребить те средства, которые даны всеблагим Богом его королевскому величеству, и взяться за оружие, чтобы оградить себя и свое государство от несправедливостей, и доставить Швеции полную безопасность».

Объявление о разрыве с Россией.

Едва депутаты риксдага решились воевать, как сознали необходимость отложить войну. Французский и датский посланники, согласно обещанию, были уведомлены о решении чинов риксдага, но вообще старались держать его в секрете. Ни почты, ни курьеров не разрешалось переправлять через Балтийское море на финскую сторону. Даже суда с провиантом, предназначенные для армии, задержаны были у Даларэ. Шведы, по выражению крестьян, не желали походить на русских, а «честно высказаться», прежде чем напасть; однако обстоятельства сложились так, что только шведский флот мог воспользоваться своим выгодным положением. Сухопутные силы Будденброка были разбросаны на большом пространстве и потому подвергались серьезной опасности от преждевременного объявления войны. Вот, следовательно, в чем кроется истинная причина желания шведов «честно высказаться» до нападения. Шведы попали в затруднительное положение; с одной стороны им нельзя было спешить с объявлением войны, чтобы дать возможность Будденброку сосредоточить свои боевые силы, с другой — им нельзя было более медлить, так как М. Бестужев, узнав о разрыве, конечно, не замедлил послать извещение.

Современник событий, граф Хорд (Hard), осмысленно относившийся к происходившему и изумленный действиями своего правительства, отметил в своих записках: «Как понять такой бред. Почему было не собрать сначала всю нашу силу, прежде чем уведомить неприятеля о том, что мы намерены объявить ему войну, и прежде чем о том возвещено в столице. И разве нельзя было легко предвидеть, что он нападет на нас, как скоро узнает о нашем замысле; думали, что будут иметь дело только с теми русскими, которых раньше разбили при Нарве, и казалось, как будто и в Финляндии, и в Стокгольме только старались отличиться пустым хвастовством».

Война объявлена. Это был военный парад, приноровленный с целью прикрытия политической интриги».

Успех считался настолько обеспеченным, что составление какого-либо плана кампании признавалось излишним, если не считать планом заявление, что Швеция намерена действовать энергично, чтобы скорее окончить войну и тем уменьшить издержки. В Финляндию имелось в виду послать 30 тыс. пехоты. Кавалерии трудно действовать в неровной и гористой местности, изрезанной реками, почему о ней не заботились. Армию будет охранять корабельный флот. В Швеции останется обсервационный корпус.

«Было около полуночи с 30 по 31 июля 1741 г., — читаем у профессора Гельсингфорсского университета Фр. Сигнеуса. В Гельсингфорсе разбудили генерала барона Генриха Магнуса фон Будденброка — временного главнокомандующего в Финляндии. С веселым видом, как будто неся весть победы, вошел молодой прапорщик королевской гвардии и подал три письма Его Королевского Величества. И действительно: приверженцы войны одержали победу над своими политическими противниками и король, наконец, резольвировал, чтобы был активитет против России». В Гельсингфорс официальное известие об объявлении войны было доставлено судном, ушедшем из Стокгольма. Будденброк на другой же день отослал извещение русским, а сам в течении 10 дней оставался в Гельсингфорсе, производя передвижения полков, с остановками, свойственными мирному времени.

При объявлении разрыва, путь из Стокгольма в Россию был закрыт. Но одному курляндскому судну удалось ускользнуть с рейда. Известие о войне в Ригу привез парикмахер и благодаря этому оно было получено в Петербурге ранее 8 августа; но в тот же день секретарь шведского посольства при русском Дворе, Лагерфликт, получил письмо Гюлленборга от 28 июля со вложенным в конверт пакетом М. Бестужева русскому кабинету, который Лагерфликт тотчас же должен был представить по назначению. Этим путем шведский манифест сделался известен в Петербурге.

В тот же день Шетарди навестил гр. Остермана. «Вы знаете, без сомнения, — сказал граф, — нашу главную злобу дня. Прибывшей из Риги эстафетой я был уведомлен, что Швеция объявила нам войну. Это известие пришло от судовщиков, плавающих из Лифляндии к берегам Швеции. После полудня я получил манифест от секретаря шведского посольства. Это событие, — прибавил Остерман, — вас не удивит, вы могли быть к тому уже готовы». «Правда, — отвечал маркиз Шетарди, — брожение умов было настолько сильно, что вполне можно было опасаться подобных последствий. Однако я вовсе не был уведомлен об объявлении войны. Я не мог, явившись сюда на север, желать чего бы то ни было кроме спокойствия. С огорчением усматриваю противное. Я желал своими услугами способствовать поддержанию мира». «Бог свидетель, — заключил гр. Остерман, — что нам не в чем себя упрекнуть». Остерман счел необходимым оградить безопасность секретаря шведского посольства подобно тому, как Швеция оградила М. Бестужева.

На манифест в Петербурге ответили манифестом о войне со Швецией, а вместо регламента появился именной указ, требовавший, чтобы шведским подданным «никаких обид, досадительства и вреда не чинить, и имений и вещей их отнюдь не касаться и оных не похищать под опасением жестокого штрафа». Затем предложено было опросить их, кто пожелает возвратиться в отечество и кто остаться в Российской Империи.

Не малым несчастьем для Швеции являлось то, что её король менее всех был шведским человеком. Ни симпатий, ни антипатий своего народа он не понимал. Но помимо сего, не имея признака талантов полководца, он выразил склонность стать во главе армии, желая доставить себе удовольствие быть свидетелем военного рвения и храбрости своей нации. Но его предложение, в виду преклонности лет, сурового климата и трудности кампании, было отклонено выраженным желанием видеть короля в сердце государства в дни опасности, чтоб можно было в его присутствии совещаться относительно военных операций. В Швеции он не был популярен. Она не могла ему простить уступок Ништадтского мира.

Швеция своевременно не приготовила боевой силы для поражения неприятеля, но зато широко и обстоятельно разработала те требования, которые имела в виду предъявить побежденному. Для славного завершения победоносной войны, Швеция уже в августе 1741 г. приготовила следующие условия мира.

Если Россия изъявит покорность, то даже на перемирие нельзя будет согласиться ранее, чем представители её не уступят «всю Карелию, Кексгольм, Выборг, Петербург, Нотебург, Кронштадт и Кроншлот со всей рекой Невой». Затем Швеция вместе с Данией, если последняя примет участие в войне, должны настоять на возвращении всей Лифляндии, Эстляндии и Ингерманландии, островов Эзеля и Дого, всех островов Финского залива, всех городов названных местностей, а также и тех озер, которые ранее принадлежали Швеции. Имелось в виду новую границу провести восточнее Ладожского и Онежского озер к Ледовитому океану.

В Р. S. (post skriptum) государственные чины писали: «Кроме предписанных кондиций, Ваше Королевское Величество благоволите при переговорах добиться денежного вознаграждения за военные издержки». Однако государственные чины находили эти последние условия необязательными.

«Если против всякого ожидания» Швеция никакой помощи не получит, или даже «если шведская военная сила потерпит какое-нибудь значительное поражение, или встретятся большая нужда и трудности, которые Вашему Величеству и Совету невозможно будет преодолеть, то государственные чины не находят иного выхода, как только» принять мирные условия в таком виде, как они изложены, и чтобы Россия вместе с тем не имела бы права держать ни одного военного судна в Финском заливе, допустила бы прежний вывоз хлеба и свела Ништадтский мир к нулю.

Этот своеобразный проект составила особая депутация риксдага, состоявшая из 11 самонадеянных членов, в числе которых находился и будущий полководец Левенгаупт.

Не убив медведя, шведы делили его шкуру. «Изумительные по дерзновению предложения, — пишет проф. Захарий Топелиус, один из первых обозревателей войны 1741–1742 гг. Эти предложения превосходили то, что едва-ли решилась бы требовать Швеция в дни своего величия и славы. В своем безмерном ослеплении, шляпы даже после предполагаемого поражения имели в виду требовать больше, чем могла дать самая блестящая победа. Какой угар надежд, — восклицает Топелиус, — какие завлекательные сны и какое ужасное пробуждение ожидало мечтателей.

Бесцеремонность среди восторжествовавшей партии была столь велика, что она не постеснялась поставить себе в особую заслугу объявление войны России и поспешила вознаградить своих сторонников. Короля умилостивили обещанием дворянства его незаконным детям. Назначением в государственные советники Тессин достиг уплаты всех своих долгов государственными чинами. Многие усердные дворяне получили назначения по гражданской и военной службе. Купцы господствующей партии самым безрассудным образом добивались выгод на счет казны.

Не довольствуясь этим, победители желали расправиться со своими политическими врагами по примеру «в высшей степени свободной» Венецианской республики, где обыкновенно бесследно исчезали дерзавшие порицать действия правительства.

У шведов имелось основание возлагать большие надежды на флот, который являлся относительно весьма сильным и действительно превосходил русские суда. Часть шведского флота (5 линейных кораблей и 4 фрегата) уже в мае вышла в море, т. е. раньше официального разрыва и прежде, чем успели собраться сухопутные войска; впоследствии к этой эскадре присоединилось еще несколько судов (5 или 6 линейных и несколько меньших). Во главе флота находился энергичный и опытный адмирал Раялин (Rayalin).

Честный моряк, вице-адмирал Томас Раялин, — первый из числа адмиралов с этим именем, которые три поколения кряду следовали друг за другом, — был, как полагают, сыном крестьянина из Эстерботнии и родился в 1673 году. В войнах Карла XII он выслужился из матросов до чина командира. В январе 1741 г. он произведен был в вице-адмиралы, и когда он несколько месяцев спустя получил высшее морское назначение, то такой выбор признавался в Стокгольме весьма удачным. В это же время Раялину пожаловали дворянство. Он пользовался большим доверием и получил значительные полномочия: ему предоставили право выбрать корабли для боевой эскадры и назначать командиров по своему усмотрению. Когда он не одобрил назначенной сначала королем стоянки у Гельсингфорса, то ему предоставлено было занять позицию у Аспэ, между Гогландом и Фридрихсгамом, которую он предложил, как более просторную. Эскадра, на которой находилось 802 пушки, 4.250 матросов и 700 человек солдат Кальмарского полка, собралась у Аспэ к 30 мая.

Галерной эскадрой командовал Фалькенгрен. Под его начальством собрана была сила, состоящая из 2-х двадцатипушечных прам и 25-ти больших и малых судов, на которых находилось всего 1.470 моряков и 2.930 солдат. Эта сила собралась в июле месяце около Фридрихсгама (при Куарсамо). Весь экипаж флота представлял силу в 9 тыс. чел. Ходили сперва слухи, что шведы хотят произвести высадку на наши берега, но русский полномочный министр в Копенгагене, Корф, предупредил, что шведы забавляли себя «пустыми химерами» и что по его, Корфа, слабому рассуждению в этом плане никакой вероятности нет. Энергию Раялина охладили тем, что заставили без всякой пользы для дела простоять здесь, причем среди моряков развились губительные болезни.

Иоанн Антонович

К началу войны сухопутная армия Швеции в пределах Финляндии должна была состоять из 18.000 чел. Но эта сила не находилась в сборе. Собиралась она чрезвычайно медленно; прошло почти три месяца со дня объявления войны прежде чем приготовились к выступлению из Стокгольма и собрались поселенные войска Финляндии.

Будденброк отдал приказание о сборе войска и, надеясь, что оно будет исполнено, донес риксдагу, что армия в Финляндии готова к выступлению. Но прошло несколько месяцев, и никто не думал приводить в исполнение приказание временного главнокомандующего. Начальники и ландсгевдинги, несмотря на полученный приказ, поздно собрались для совещания; такое замедление повело к разным подозрениям, тем более серьезным, что раньше было известно о несочувствии многих этой войне. Вследствие замедления в высылке войска, в народе начали ходить разные слухи.

Другая причина такой медленности обрисована во всеподданнейшем донесении от 3 марта 1741 г. генерала Будденброка, стремившегося занять пост главнокомандующего. Саволакский (поселенный) пехотный полк не был двинут на соединение с шведской армией потому, что совершенно не имелось для него продовольствия и «все распоряжения и старания о закупке нужного для запасного магазина и войска провианта остались почти безуспешными». Из Стокгольма прислали сухарей, но их могло хватить лишь для шведских войск на полгода. Те же затруднения встречались для продовольствия нюландского и тавастгусского полков. «Если заблаговременно не приняты будут меры к пересылке достаточного количества провианта из Швеции, — прибавлял Будденброк, — то я не буду иметь никаких средств к содержанию войск». Финляндия была истощена; ее посетили неурожаи и голод, вслед за которыми прошли болезни и большая смертность.

Война едва ли когда-либо является желательной для народа, но особенно несвоевременной она была для финнов в 1741 году. Наиболее пострадал от недорода. Саволакс, где ранняя зима помешала уборке полей. Хлеб в Саволаксе пекли из коры и мха. Бочка ржи стоила от 24 до 26 талеров. Недостаток жизненных припасов сказался в Тавастландии и Нюландии тем, что смерть подкосила в некоторых рутах все мужское население. В Саволаксе кладбища наполнились умершими от голодной смерти. В Тавастландии от бескормицы и заразных болезней падал скот. Все это показывает, что Финляндия особенно нуждалась в мире.

Англичанин Эд. Финч сообщал, что в Финляндии для войсковых запасов испекли хлеб из муки пополам с древесной корой, а на аванпостах шведские солдаты Христа ради просят русских продать им хоть сколько-нибудь хлеба. При таких условиях трудно, конечно, осуществлялись широкие планы воинственной партии, орудовавшей в Стокгольме.

В июне 1739 г. в Финляндию был отправлен отряд в 1.500 чел. Осенью выслали 6 тыс. пехоты и 766 артиллеристов. Собственных войск в крае имелось около 7 тыс. Известно еще, что 13 августа 1741 г. отплыл из Стокгольма в Финляндию отряд, но в каком виде! Шведские кавалерийские полки, всего 2.300 человек, находились под начальством генерал-майора Дидрона. Его клячи и неискусные солдаты возбудили общее внимание, при прохождении через Стокгольм. После плохих распоряжений и затруднительных перевозок, которые происходили в открытых лодках, они высадились, наконец, в Нюландских гаванях. Хотя Будденброк и просил ландсгевдинга озаботиться их принятием, но измученным лошадям пришлось тем не менее простоять без корма, пока не нашли ближайшего земского полицейского. Ту же земскую полицию обязали снабжать офицерских лошадей фуражом, взымавшимся с крестьян под квитанции.

Для войны нужны три предмета: во первых деньги, во вторых деньги и в третьих деньги, сказал давно уже Монтекукули. Средства же Швеции, считая и французскую субсидию, ограничивались 69 бочонками золота. Из них 10 бочонков были сразу израсходованы на переправу войск в Финляндию. Едва истекли первые шесть месяцев войны, как правительству пришлось прибегнуть к внешнему займу.

В России не хотели верить заносчивости Швеции, так как знали, что она не в состоянии воевать.

Из полученных сведений русское правительство видело, что война со Швецией неизбежна и потому своевременно приняло некоторые соответственные меры.

Средоточием русских сил того времени против Швеции служил город Выборг. За шесть лет до начала войны, т. е. в 1735 г., по словам путешественника, Выборг был большим и искусно укрепленным городом.

Природное положение города делало его малодоступным: мелководные заливы, узкие проливы и довольно многочисленные острова держали в отдалении от него большие и сильные корабли. Уже в шведское время он обладал довольно сильными укреплениями, а теперь они обновлялись. Строилась еще новая крепость, которая называлась Стопа S. Anna. Высокий шлос помещался в местности, обнесенной городской стеной; во время бомбардировки его значительно разрушили. Ген. Кейт, посетивший Выборг 25 июля 1741 г., нашел его хорошо и правильно укрепленным. Укрепления показались ему даже слишком пространными и большими, а потому требующими значительного гарнизона во время осады.

«В Выборге две церкви; обе небольшие. Прежний кафедральный собор был занят русскими, которые распорядились в нем по своему и ничего другого не оставили внутри его, кроме церковной кафедры. Хоры, где помещались органы, остались в целости, но самые органы уничтожены, при переходе города в русские руки. Меньшая церковь оставлена финскому и шведскому приходам». Дом епископа также достался русской казне.

В домах Выборга, которые были большей частью каменные, за некоторыми исключениями оказались обитаемы только нижние этажи. Главная причина — бедность; иные-же домовладельцы только отговаривались несостоятельностью из опасения постоя, которого не избегли бы по реставрировании своих простреленных домов. Окна закрывались железными ставнями; говорят, что когда Выборг находился в расцвете, то богачи делали ставни из красной меди.

Для солдат были построены бараки близ крепости.

Главным начальником Выборга являлся обер-комендант; он же распоряжался и в русской Карелии. Эта должность всегда служила синекурой для какого-нибудь старого генерал-лейтенанта. «Де-Колон еще не был похоронен (в 1735 году), — прибавляет путешественник, — когда я был там, но на следующий день назначено было его погребение в шведской кирке». «Из приготовлений к этим похоронам я заметил следующее: несколько офицеров в мундирах, лишь с висячим крепом на шляпе и с длинным черным шарфом, ходили по городу и приглашали всех гарнизонных офицеров участвовать в процессии».

Торговля в Выборге шла тихо, потому что те товары, которые прежде доставлялись из Финляндии и там в гавани нагружались на суда, для дальнейшей отправки, направлялись теперь или в Фридрихсгам, или же в С.-Петербург.

В апреле 1741 г. Россия готовилась уже к отпору. Генералам дано было приказание быть готовым к походу. В мае морем переправили большое количество припасов в Выборг. Генералу Люберасу, заведовавшему укреплениями Кронштадта, предписано было осмотреть укрепления на финляндской границе. Миниху также надлежало обозреть Выборг, Кексгольм и пограничную черту. Из Петербурга послали от 15 до 20 кораблей разного вида с артиллерией, снарядами и припасами. Один корпус войск выслан был в Русскую Карелию, для открытия наступательных действий, а другой на южное побережье Финского залива, для охраны его от высадки неприятеля. Третий охранял Петербург. Едва русское правительство получило угрожающие известия, как отправило нарочных за фельдмаршалом Ласси и генералом Кейтом. В средине мая (1741 г.) в доме Ласси состоялся большой военный совет. Участвовали принц Гессен Гомбургский, генерал Кейт и многие другие. В то же время военно-придворный совет, в котором не было ни одного генерала, высказал свои соображения.

В виду того, что господствовавшая партия стремилась к поднятию значения петровского сената, на его утверждение послан был, уже подписанный правительницей, проект шведской кампании, составленный Ласси. Отсюда Финч делает вывод о стремлении «водворить шведский сенат и то ограниченное правление, которое пытались недавно ввести Долгорукие».

Главнокомандующим в Финляндию назначили фельдмаршала гр. Петра Петровича Ласси. Ирландец по происхождению, он при Петре В. (в 1700 г.) перешел на русскую службу, был тяжело ранен под Полтавой и во время Великой Северной войны состоял в Финляндии под начальством кн. М. Голицына. В 1719 г., Ласси, подойдя на галерах, произвел страшное опустошение шведского берега. За верную и радетельную службу был возведен в графское достоинство и награжден в 1739 г. Андреем Первозванным. Свое имя он обессмертил походом в Крым. Ласси имел заслуженное боевое имя и ряд походов и побед в прошлом. Опытность его была куплена службой в рядах французов и австрийцев, участием в славных войнах Петра и долгой борьбой на юге с турками. По собственным его словам, он находился везде на воинских потребах, именно: в 31 кампании, на 3 генеральных баталиях, в 15 акциях и 18 осадах при взятии крепостей, где немало и ранен. Ласси пользовался репутацией не только неустрашимого полководца, по обладал просвещенным умом, добрым сердцем и возвышенными чувствами. Одновременно он проявлял и решимость и осторожность. Уклоняясь от политической борьбы партий, он весь отдавался военному делу.

Командиром корпуса, расположенного около Выборга, определили генерал-аншефа Кейта; комендантом Выборга — ген.-м. Шипова. В распоряжении гр. Ласси находилась армия, примерно, в 28 тыс. чел. «сражающихся». Списки начальников времени 1741–1743 гг. особенно пестрели иноземными именами странствующих авантюристов и кондотьеров XVIII в.: — Фермер, Ливен, Альбрехт, Манштейн, фон-Стоффельн, Левендаль, ф. Гольштейн, Бек, барон Вендель, ф. Браун, Люберас, Киндерман, де-Брилли, ф. Врадке…

Остерман лелеял себя надеждой повлиять на Францию. Но его сильно охлаждал в этих стремлениях лорд Гаррингтон, который сообщал Эд. Финчу, что «не только все настоящие приготовления Швеции к нападению на Царя вызваны французским золотом и французскими интригами», но представители Франции кроме того старались склонить прусского короля поддержать своими субсидиями дело Швеции, дабы она, ободренная его помощью, решилась вторгнуться в пределы России… «Короче, пора русским разочароваться в упомянутой мысли о склонности французского двора сблизиться с ними».

Граф Остерман был сильно озабочен вопросом: явится ли английская эскадра в Балтийское море, в случае разрыва со Швецией, так как «русский флот находится в очень плачевном состоянии». Его чинили и снаряжали. Заручиться при таких условиях поддержкой морской силы Англии являлось естественным и полезным. Желательно было, — как выразился Эд. Финч (2 июня 1741 г.), — чтобы, в случае разрыва со Швецией, английский флот «конвоировал» русские суда, при их выходе в море. Недель через шесть ожидалось начало неприязненных действий со стороны Швеции. «Где же английская эскадра?» — спросил гр. Остерман. «У берегов Англии», — ответил Финч, и останется там до обмена ратификаций.

Через три года после смерти основателя русского флота, судов почти не существовало. Уже в 1728 г. шведский посланник сообщил своему правительству: «Русский галерный флот сравнительно с прежним сильно уменьшается, корабельный же флот приходить в прямое разорение, потому что старые корабли все гнилые… В адмиралтействах такое несмотрение, что флот и в три года нельзя привести в прежнее состояние, но об этом никто не думает».

За время самовластия Бирона родной флот Петра пришел в совершенный упадок: корабли сгнили, матросов не было, маяки разрушались, вехи сняты. По словам маркиза де-ла-Шетарди, в течении лета 1741 г. нельзя было вывести в море ни одного судна, хотя на Кронштадтском рейде стояло 14 линейных кораблей, 2 фрегата и 6 мелких судов, т. е. бомбардирские галиоты, брандеры и два прама.

Граф И. П. Ласси

Другой современник англичанин Финч — сперва сообщает, что в мае 1741 г. «большая часть Кронштадтской эскадры находилась в сносном порядке». Но из дальнейших его донесений, основанных на словах английских судохозяев, русский флот находился в очень плачевном состоянии: не было половины людей, не имелось снаряжения.

В июне (1741 г.) русский флот опять оказывается «в сносном виде». Будь флот лучше, русские положили бы конец дерзости соседа.

Третий современник — англичанин К. Вейч, в апреле 1742 г., писал, что в Кронштадте 17 кораблей; они хорошо снабжены, но, кажется, не могут плавать за недостатком офицеров и матросов. У России до 130 галер и ими можно сильно досаждать неприятелю, так как на каждой по три пушки и она может поднять 200 солдат с офицерами.

В подобных разноречивых указаниях нелегко разобраться. Одно несомненно, что наш флот в кампании 1741 г. никакого участия не принял.

Но к походу он готовился. 7 августа генерал-адмирал гр. Остерман написал вице-адмиралу Обриену и другим начальствовавшим в Кронштадте лицам: «Превосходительные господа, вице-адмирал и капитан-командор». Получено известие, что шведы объявили войну, почему «сообщаю с наикрепчайшим подтверждением», чтобы ежечасно находиться в совершенной готовности, и сохранить между собой доброе согласие. Далее уведомлялось, что у неприятеля имеется несколько бомбардир — галиотов и прам и их прежде всего рекомендовалось уничтожить. Через два дня появился Высочайший указ, в котором также давалось несколько советов общего характера, в роде того, чтобы остерегались шпионов, не корреспондировали со шведами и т. п.

9 августа 1741 года из кабинета в Адмиралтейскую коллегию было сообщено о том, что шведская корона нарушила трактат вечного мира и 24 июля в Стокгольме объявила войну Всероссийской империи, почему повелевалось иметь в готовности суда Балтийского моря и города Архангельска, проявить «твердую осторожность» и дать надлежащий отпор внезапному неприятельскому нападению.

Поход был принят с радостью и с охотой. Суда обильно снабжались провиантом и водой; кули, не помещавшиеся в трюм, клали даже в офицерские каюты.

Граф Головкин 20 сентября 1741 г. сделал представление Кабинету, советуя между прочим отпустить на свободу некоторых «шведских полонников из офицеров» через Финляндию или немецкую землю. Дома эти пленники рассказали бы о виденном и стали бы убеждать соотечественников, что война объявлена без основания, что сенаторы подкуплены французскими деньгами, что вести с Россией войну «больше в гибель, нежели в находку будет», ибо они, самовидцы, и укажут, что у шведов «ни мочи, ни силы нет против России стоять», что «российские солдаты гораздо исправнее, нежели как напредь сего были».

Едва наше правительство узнало о военных приготовлениях, происходивших в Финляндии, оно сосредоточило свои наличные и ближайшие сухопутные силы в Осиновой Роще (в 20 верстах от Петербурга) и двинуло их 13 июля 1741 г. по направлению к Выборгу. Главнейшим препятствием явились плохие дороги, неровная местность и болота Выборгской губернии. Бывали случаи, что повозки увязали среди дороги и войска оставались на ночь без палаток. Кавалерия чувствовала недостаток в фураже. — Оберегая Петербург, наши войска около Молы устроили ретраншамент, а затем ген. Кейт осмотрел маленький Кексгольм — хорошо укрепленный и огражденный кроме того быстро-текущим протоком. Поход начался, но война еще не была объявлена. Только 4 августа фельдмаршал Пасси отдал приказ о том, что Швеция объявила нам войну. Войска приняли известие с большим одушевлением. Кейт напомнил солдатам о недавних победах в Турции. Дружное «ура» огласило русский лагерь. Сухопутная армия состояла из полевых действующих войск, гарнизонных частей, ландмилиции, особого артиллерийского и инженерного корпуса. К ним присоединялись нерегулярные войска, к коим тогда относились гусары, казачьи войска разных наименований и конные команды разных народов. Корпус офицеров отличался знанием «фундамента солдатского дела». Части вообще были хорошо обучены и сплочены. Менее удовлетворительной являлась их дисциплина.

В августе 1741 г. 4.000 шведского войска находилось у Кварнбю (3/4 мили к востоку от Фридрихсгама) под начальством ген.-м. барона Карла Генриха Врангеля. В состав этого отряда входили части тавастгусского и саволакского полков, а также карельских драгун. Второй лагерь отстоял от первого на 40 верст. В нем находился Будденброк.

Узнав о положении неприятеля, гр. Ласси, прибывший к армии 20 августа, приказал ген. Кейту немедленно выступить к Вильманстранду с 10.000 корпусом, имея в виду разбить шведов по частям. Наши войска были наскоро собраны из Петербурга, Нарвы и других ближайших провинций. Шведы, конечно, не ожидали, чтобы в две недели можно было собрать на границе такое войско.

Будденброк поставил Врангелю условную задачу: следовать к Вильманстранду и атаковать неприятеля; если же выяснено будет превосходство русских сил, занять удобную позицию и ожидать прибытие его (Будденброка). Врангель двинулся вперед форсированным маршем, не взяв с собой ни артиллерии, ни обоза, ни даже шинелей и расположился около Вильманстранда на Кварнбаккен, где позиция его была вооружена орудиями, взятыми им из Вильманстранда. Врангель на 18 часов ранее Ласси прибыл в Вильманстранд.

Укрепления Вильманстранда были настолько плохи, что Кронстедт находил излишним тратить на них деньги. Однако их несколько поправили. Участник войны граф Хорд (Hard) сомневается, можно-ли даже назвать Вильманстранд вообще крепостью.

Крепость имела одни ворота, 40–50 деревянных строений и 16 орудий. Манштейн, как очевидец, свидетельствует, что город, прикрытый с трех сторон озером Сайма, спереди имел сухой ров с палисадом и штурмвал, сделанными из земли и фашин. Выбор места для крепости произведен здесь неудачно, так как около неё в расстоянии не более 200 и 250 сажен находились командовавшие над ней высоты.

23 августа гр. Ласси, после совещания с начальниками, приказал атаковать шведов, получив сведения о незначительности их отряда. Шведы защищались отчаянно и своими орудиями причинили огромный вред русским; но перевес в силах был на стороне последних и они победили. Если сила шведов и не соответствовала силе русских, зато они занимали выгодную позицию на возвышенности, перед которой расстилалась крутая и неровная долина. Русские должны были проходить эту долину под огнем из пушек и мушкетов.

Врангель принадлежал к партии шапок, но он сражался честно, без партийных уверток. К сожалению для шведов, он действовал как пылкий и храбрый солдат, а не разумный полководец. При большей хладнокровной рассудительности он вовсе не принял бы сражения, а главное — расположил бы свои боевые силы не впереди, а позади крепости, и тем помешал бы русским атаковать ее. Кроме того, Врангелю не следовало брать орудий с валов крепости.

План сражения при Вильманстранде 23 августа 1741 г.

Наконец, шведы, видя, что наши гренадеры в беспорядке отступили перед сильным огнем батарей, спустились со своей выгодной позиции по склонам Кварнбаккена в долину и тем лишили себя огромного преимущества в бою, помешав вместе с тем стрельбе собственных орудий, которые должны были смолкнуть, дабы не разить сзади своих же солдат. Счастье несколько раз колебалось между сражавшимися сторонами, но скоро русские оправились, и в 5 часов высоты Кварнбаккена находились в их руках.

Левое крыло шведов после третьего залпа русских объято было паническим страхом. Произошла всеобщая суматоха, и все побежало в самом страшном беспорядке, сбив с ног своих начальников и не обращая никакого внимания на их команды. Некоторое время держался Тавастгусский батальон. Его полковник готовил уже солдат к новому отпору, но в это время пьяница капитан Баркенбом закричал: «на лево — кругом!», и все ринулись за бегущими, оставив офицеров на произвол судьбы.

Врангель спешил к кучке Вестерботнийцев. Они остались без начальства. Но было уже поздно: русские заняли городские палисады, а мушкетная пуля, пробив руку Врангеля, вывела его из строя. Шведы остались без вождя и искали спасения в диком бегстве.

Тибурциус говорит, что первыми дрогнули финские полки (именно Саволакский) и, объятые паникой, побежали. За ними последовали карельские драгуны. беспримерную отвагу проявили Вестерботнийцы, которые, расстреляв свои патроны, с распущенными знаменами прорвались сквозь ряды русских. Ген. Кейт оказал уважение к этим храбрецам и пощадил их остатки. И граф Хорд в этом случае прав, заявляя, что шведы своей храбростью заслужили похвалу врагов. Русские, преследуя бегущих, приблизились к крепости, которая оставалась почти без вооружения, вследствие распоряжения Врангеля.

В Вильманстранде командовал полковник Виллебранд над отрядом из 400 чел. своего вербованного полка и 125 чел. артиллеристов; за городскими валами стояли 600 чел. карельских драгун, под начальством подполковника Бранденбурга. Мужественному гарнизону оставалось капитулировать. Комендант, полк. Виллебранд, выставил белое знамя, но в переполохе забыл отдать приказание прекратить огонь и сделался потому виновником ужасной судьбы города.

Видя белый флаг, гр. Ласси послал барабанщика требовать капитуляции. Барабанщика убили. Генерал Икскуль и полковник Леман взбежали на валы, пытаясь остановить кровопролитие заявлениями по-шведски, что неприятель капитулирует. Их убили. После того, как выкинуто было белое знамя, шведы взорвали еще мину. Русские, видя гибель своих начальников в то время, когда над крепостью развевался белый флаг, ожесточились, стремительно бросились вперед, ворвались в город и произвели страшную резню, которая покрыла улицы грудой тел. После сражения Вильманстранд представлял ужасную картину.

Русские сожгли город. В официальном известии, появившемся в «С.-Петербург. Ведом.» 1741 г. от 28 августа говорится об этом обстоятельстве следующее: «И хотя неприятель, как наши уже на покрытой дороге были, белое знамя выставил, то однако-ж с его-ж стороны стрельба из мелкого ружья противу нас в разных местах продолжалась, и в тож время один подкоп подорван, токую без всякого действа, за которым неприятельским злостным поступком наших на штурме бывших солдат уже никоим образом унимать не возможно было». В журнале Кейта значится, что солдаты, видя убитых своих офицеров, стали кричать, что надо отомстить за их смерть. Фельдмаршал поспешил в город и приказал щадить жизнь тех, которые там находятся…

Участвовавшие в деле войска отошли после боя в разные стороны, оставив на поле тысячи трупов, не преданных земле. 14 дней прождали они заботливой руки. Будденброк, уведомленный об этом, просил ландсгевдинга Шернстедта заставить крестьян зарыть их. Потери шведов были громадны.

Убегавших преследовали; кавалерия шведов ускакала, пехота укрылась в леса и болота. «Только три или четыре эскадрона бегом спаслись». Большая часть войска укрылась на острове, откуда на плотах переправилась на материк. Современник Манштейн подтверждает, что вильманстрандское дело сильно напугало войска ген. Будденброка и вызвало среди них панику. В плен было взято 39 офицеров и 1.351 нижн. чин. По сведениям Кейта, шведы потеряли более 1.000 убитыми и 1.500 пленными. Русским достались еще 16 знамен, 13 орудий и воинская касса в 6 тыс. ефимков.

По уверению финского писателя, из Вильманстранда русские увезли все, что имело ценность, а также захватили в плен 14 человек купеческого сословия, 180 женщин и 106 несовершеннолетних детей.

В день сражения русская армия состояла из 9.900 чел., шведская, с включением вильманстрандского гарнизона, — 5.256 чел.

Шетарди, один из виновников войны, был озлоблен удачей русских и на разные лады старался умалить их успех. Он писал, что русские перерезали даже женщин и детей; что гр. Остерман посылал инструкции относительно того, что должны были говорить о военных действиях лица, отправлявшиеся ко двору. Каких только нелепостей не распространили тогда о русских за границей. Говорили, что русские запирали раненых и больных в домах, разводили вокруг огонь и таким образом сжигали живыми.

Итак, объявленная шведами война началась для них поражением. Старались утешиться тем, пишет шведский историк Мальмстрём — что приписывали поражение превосходству русских сил, которые поэтому очень были преувеличены. Хотя шведам при Вильманстранде и пришлось бороться с превосходящими их силами, однако причину поражения более надо искать в тех ошибках, которые они сами делали. беспечность, гордое презрение к неприятелю и непослушание начальству во все времена имели одинаковые последствия. Предводители не имели сведений о том, что главная русская сила уже несколько дней стояла близ Кананойя.

Врангель послал к Будденброку офицера с извещением о приближении русских. Будденброк заставил офицера прождать ответа семь часов. В ответе главнокомандующий пререкается с Врангелем и пишет: «Я не могу верить доставленному мне вашим превосходительством…. донесению, будто русские идут от Таскулы к Вильмастранду, ибо до сих пор не было никакого известия о том, чтобы они у Кананойя имели достаточно сильный отряд».

В это время солдаты в лагере Будденброка варили мясо, делали запасы провианта и искали лошадей для обоза. Время шло. Когда, наконец, через сутки тронулись из лагеря, то Будденброк заставил солдат в летнюю жару нести на себе не только оружие и тяжелый провиант, но и походные кровати. Некоторые полки до такой степени были изнурены, что после перехода в несколько миль бросались на землю, объявив, что далее не тронутся.

Пренебрежение же к врагу выразилось в том, что Будденброк несколько раз высказался о русских войсках, как способных быть исключительно мародерами. Он почему то решил, что план русских непременно должен был состоять в захвате Фридрихсгама, дабы тем отрезать шведской армии сообщение с родиной и флотом.

«Мы расположились в окрестностях Фридрихсгама, — пишет участник похода, — и вместо того, чтобы самим, как объявившим войну, напасть на неприятеля, мы только думали об обороне. В наступательной войне все выжидали и оборонялись.

Будденброк, очевидно, не ожидал столь скорой развязки, так как, посетив ранее Вильманстранд и, желая рассеять страх, охвативший его население, на беспокойные вопросы купцов и чиновников о близости неприятеля, отвечал: спите спокойно, никакая опасность вам не угрожает.

Но эти действительные и для хода войны несчастные причины замалчивались, и чтоб оживить общественное настроение, возносили и восхваляли всевозможным образом храбрость Врангеля и его шведских сподвижников и это тем более, что последующие военные события требовали такого утешения; потому что, — как говорится в приговоре над Будденброком, — «шведская храбрость в течение всей этой войны была бы незаметна, если б не мужественное и бесстрашное предводительство Врангеля имело этот раз случай показать себя». Таким образом, Врангель сделался героем своего народа, и когда впоследствии недовольство убожеством войны потребовало расследования дела при Вильманстранде, все обвинения против него отпали. Барон Карл Генрих Врангель принадлежал к семье героев, из которых как утверждает историк Финляндии, не менее 22 пали в бою под Полтавой. К числу ошибок шведов ген. Кейт относит: оставление ими, в пылу сражения, своей выгодной позиции на возвышенности.

Наше правительство выражало некоторое недовольство возвращением гр. Ласси к Выборгу, находя, что он пропустил удобный момент для истребления корпуса ген. Будденброка, ранее прибытия подкреплений из Швеции. Ласси вскоре и без труда оправдал свои действия.

Шведский историк Тибурциус объясняет «ретираду» Ласси значительным его уроном. Но это не так. Гр. Ласси указывал на неимение тяжелой артиллерии, для осады Фридрихсгама, на ограниченность сил, расположенных около Выборга; на затруднительность продовольствовать армию, при отсутствии гребной флотилии, и при условии отступления ген. Будденброка внутрь страны. Кроме того, ген. Кейт отмечает отсутствие фуража в окрестностях Вильманстранда и на необходимость выделить значительные силы на конвоирование пленных и эвакуацию больных. «В городе мы почти не нашли хлеба», читаем в журнале ген. Кейта. «Российский корпус, который не имел запасного провианта, но из Выборга оным довольствуем был и потому также вперед следовать не мог».

Продолжать похода к Фридрихсгаму в конце 1741 г. нельзя было вследствие отсутствия в армии телег, лошадей и батарейных орудий. Наличное число в рядах его войск не превышало 16 тыс., между тем Фридрихсгам был укреплен и, примыкая к морю, мог быть поддержан шведским флотом.

Другие предполагают, и быть может не без серьезных оснований, что фельдмаршал Ласси знал положение придворных дел по готовившемуся перевороту в Петербурге, почему желал иметь войска ближе к столице.

На зимних квартирах расположились в следующем порядке: ген. Кейт, ген. — лейт. Бахметев и ген.-м. Ливен — в Выборге, ген.-м. Фермер — в Кексгольме, ген.-м. Кишдерман — в Олонце (2.000 казаков и несколько эскадронов гусар) и ген.-м. Ласси на мызе Мула. Систербек укрепили земляным валом. Остальные войска были отправлены в Ингерманландию, Лифляндию и даже в Москву. Кавалерия не могла просуществовать в Выборгской губ., почему ее отозвали в Петербург.

Первое оповещение Петербурга о победе при Вильманстранде было напечатано на немецком языке, в виде маленькой брошюры, под заглавием: «Сообщение о настоящей войне в Финляндии. Сражение и взятие Вильманстранда.». «Радостное известие, полученное из финляндской армии Его Императорского Величества, 25 августа 1741 г.». Заглавный лист украшен был изображением Меркурия, а позади текста красовался большой двуглавый орел. В этом извещении, между прочим, значилось: «Всемогущий Бог, в самом начале этой неправедно начатой шведами войны, излил свою Божескую милость и благословение на правое оружие Его Императорского Величества, и тем показал свету, что Он есть истинный защитник справедливых и отомститель за несправедливости». Генерал-фельдмаршал атаковал неприятеля и, после жестокого и отчаянно веденного врагом сопротивления, совершенно разбил его; несколько тысяч неприятельского войска осталось на поле сражения. Затем крепость Вильманстранд была взята штурмом.

Вильманстрандскую победу отпраздновали в Петербурге с большой торжественностью. На Петропавловской крепости был водружен штандарт; производились залпы-салюты. Правительницу поздравляли целованием руки.

Михаил Ломоносов написал напыщенную оду в 230 стихов, в которой восхвалял русского воина царствования малолетнего Императора Иоанна Антоновича. Произведение называлось: «Первые трофеи Его Величества Иоанна III, Императора Самодержца Всероссийского, чрез преславную победу августа XXIII 1741 года, в Финляндии поставленные, и в высокий день тезоименитства Его Императорского Величества, 29-го дня 1741 года, в торжественной оде изображенные, от всеподданнейшего раба Михайла Ломоносова». Начинается она так:

«Российских войск хвала растет,

Сердца продерзки страх трясет».

Ломоносов указывал, что Россия вновь трофей вздымает «в другой на финских раз полях». Далее изображается, как Градив (Марс), весь израненный, чуть живой, улегся спать у Финских озер, подослав тростник и покрыв себя травой. Поэт восклицает:

«Смотри тяжка коль шведов страсть

Коль им страшна Российска власть….

Войну открыли шведы нам:

Горят сердца их к бою жарко;

Гремит, Стокгольм трубами ярко….

При Вильманстранде слышен треск

Мечей кровавых виден блеск».

И т. д.

Вильманстрандская победа оказала сильное влияние в Петербурге среди дипломатических представителей. Не унывал только Шетарди, донося своему правительству об условиях, благоприятствовавших шведам, и рисуя состояние русских войск весьма темными красками. Он говорил, что тревога, которую стараются скрыть (в Петербурге), весьма велика. Он же утверждал, что два русских полка были разбиты на голову близ Выборга. Продолжая сообщать самые невыгодные сведения о наших войсках, маркиз де-ла Шетарди утверждал: «Я знаю, что полки, расположенные по пути к Выборгу, лишены самого необходимого». В своих донесениях маркиз наконец настолько запутался, что г. Амело в ноябре 1741 г. вынужден был уличить его, написав… «я нимало не замечаю в русских той слабости и распущенности, которые вами выставлялись на вид, ни той растерянности, которая предсказывалась среди министерства, при приближении шведов… Русская армия не имеет ни в чем недостатка и не боится, по-видимому, своего неприятеля. Наконец, я сильно опасаюсь, чтобы все это не кончилось дурно для шведов».

Пленных шведов проводили в Петербург (в Александро-Невскую лавру); солдатам роздали одежду; офицеров разместили по домам вельмож и угощали при дворе. Среди пленных находились Аминов, Оберг, Мунк, Дюпонт, Гестеско, Кроок, Теслев, Тавастшерна и др. С ними обращались очень хорошо, пока хвастун граф Васаборг не позволил себе дерзких суждений о правительстве, после чего все, кроме Врангеля, были разосланы по губерниям. Ген. Врангеля поместили у фельдмаршала Ласси, где он пользовался его хирургом.

Осень после Вильманстрандского дела прошла без серьезных сражений. Происходили лишь мелкие стычки. До глубокой осени шведов беспрестанно тревожили, разбивали их форпосты, брали «в полон», разоряли и выжигали деревни. В сентябре капитан Брант приходил с малым отрядом шведов (270 чел.) к Вилайоки, где он был застигнут врасплох русскими и уничтожен. В сентябре же наши донские казаки причинили им значительный вред у деревни Исми. Другая русская партия действовала около р. Вуоксы. В октябре донские казаки подполковника Себрекова и горсть драгун разорили много деревень. Партии эти нередко в течение войны встречались с толпами вооруженных финских крестьян. Финны были недовольны бездействием Будденброка и называли его «Курвилакским барином» по имени деревни, в которой он квартировал. В этих набегах участвовали казаки и калмыки. Сперва оставили мысль о посылке их на театр военных действий, но затем (окт. 1741 г.) вернулись к ней и, как говорили, секретно набрали несколько тысяч, желая пустить их через Олонец в Финляндию. Ходил слух, что 1.500 гусар, казаков и калмыков, ворвавшись во владения шведов, были перебиты и захвачены в плен. Затем рассказывали о набеге гусар и казаков за полтораста верст вглубь шведской Финляндии. Разорили 300 деревень; привели 12 мужчин, 4 женщин и 3 детей и громадное количество скота. В ноябре 1741 г. Эд. Финч писал, что казаки вернулись из экспедиции в Финляндию, приведя 160 пленных, 7 6 лошадей и 500 голов рогатого скота. Манштейн подтверждает, что среди нашего войска находились казаки и калмыки, которые сожгли немало деревень. Деревни зимой по границе выжигались для того, чтобы лишить шведские войска возможности продовольствоваться.

По финляндским источникам получается еще более мрачная картина. В течении марта 1742 г. отряд Кейта истребил 50 сел, отряды Фермера и Киндермана — сперва 240, а потом (13 и 14 марта) еще 370 усадеб. По другому подсчету, в приходе Кесалахти разорено до 80 усадеб, в Кидес — сожжено 201, в Тохмаярви — 150, в Пелькиярви — 140, в Иломанс — 200 или всего 773 усадьбы. Очевидно, что все эти указания крайне преувеличены. Саволакс и Карелия, куда главным образом направлены были русские набеги, всегда отличались малолюдством. Кроме того, известно, что финны живут разбросанно, отдельными избами, поэтому русским, чтобы уничтожить такое число усадеб, пришлось охватить весьма большой территориальный район, что они едва ли сделали. Отсюда являются основания предположить, что начальники русских отрядов или крайне преувеличивали свои подвиги, или происходили большие недоразумения в общем наименовании истребленных жилищ, и быть может они считали маленькие отдельные крестьянские торпы за целые деревни или усадьбы. Финский историк К. О. Линдквист также усмотрел, что отчеты Кейта, Фермора и Киндермана преувеличены. Иначе к ним трудно отнестись. Не представляется также никакой возможности поверить всем тем ужасам, о которых повествуют финны. Они говорят, что русские издевались над пасторами, беспощадно убивали тех больных, которые не могли следовать за отрядами. «У женщин вырезывались груди, из людей высасывалась кровь. Людей резали на куски, как скот, и съедали». Легко представить, что русские отбирали у местных жителей одежду, повозки, домашний скот, и пр.; но немыслимо допустить, чтобы они проделали описанные зверства. Могли, конечно, происходить отдельные случаи убийства и истязания мирных жителей, но считать эти явления неизбежным последствием набегов, конечно, нельзя. Столь же несправедливо возводить исключения в общие правила, а этим, видимо, погрешают саволакс-карельские источники.

Шведский флот, простояв совершенно бесполезно у Аспэ, в октябре вернулся в Карлскрону. Повальная болезнь уже к августу скосила более 700 чел. и около 2 тыс. числилось больными. Эпидемические заболевания во флоте того времени наблюдались повсюду и в других государствах; особенно губительной являлась цинга, которую тогда не умели лечить. По возвращении флота в Швецию, болезнь продолжалась до глубокой зимы. Жертвой эпидемии пал и адмирал Райялин; предполагают, что он заболел, удрученный состоянием флота.

Командование принял Арон Шёшерна, шоутбенахт, которого считали способным, но слишком нерешительным.

Слабость русского флота немало ободрила шведов к войне, они не без основания считали свои берега безопасными от разорений петровского времени. Мало того, в кампанию 1741 г. их судам даже не с кем было сражаться: наш флот в море не показался.

III. Ноябрский переворот и бесплодные переговоры

В сентябре 1741 г., десять дней после Вильманстрандского поражения, к шведской армии прибыл её главнокомандующий граф Карл Эмиль Левенгаупт. Его поздний приезд в Финляндию объясняется участием в делах риксдага, на котором он состоял ландмаршалом. Его почему-то считали искусным полководцем, тогда как известность он приобрел преимущественно как многоречивый риксдагский депутат. Едва ли не главным его делом было расширение прав сословий на счет власти короны, за что в честь его выбили особую медаль. Честолюбие его, видимо, не знало границ. Впоследствии, когда проявилась боевая деятельность Левенгаупта, говорили, что трудно было выбрать кого-нибудь хуже его. Но вначале рассуждали иначе. Способных генералов шведы тогда не имели, а их гордость не позволяла вручить главное начальство иностранцу. Это, впрочем, воспрещалось и законом. Левенгаупт говорил, что, когда он встанет во главе финской армии, «то не пощадит своей головы». Он, конечно, не предвидел настоящего смысла своего предсказания.

Граф Карл Эмиль Левенгаупт родился в 1691 г. Он был племянником знаменитой Авроры Кенигсмарк — любовницы короля Августа II. Семейные обстоятельства, а быть может и политическое недовольствие, побудили его отца покинуть отечество и поступить в саксонскую службу. Карл Эмиль Левенгаупт, воспитанный за границей, в 1710 г. поступил на шведскую службу и с 1716 г. сопровождал Карла XII в чине лейтенанта его драбантов. После заключения мира он поселился в своих имениях в Сконии. Его храбрость в бою, его открытый честный, бескорыстный характер, его происхождение и родственные связи доставили ему друзей, почитателей и влияние, особливо в армии. Не одаренный природой какими-либо выдающимися способностями и не получив научного образования государственного человека, он с увлечением отдался политической карьере, которая, после смерти Карла XII, открывалась для человека с его общественным положением.

Ему не раз давались дипломатические поручения. Свобода и власть нашли в нем большего приверженца, которого не останавливали крайности. Когда сконское дворянство, недовольное частыми риксдагами, вздумало в 1724 г., быть может, по польскому образцу, созвать какую-то провинциальную сходку (landskapsmöte) или сейм и послать генерал-губернатору жалобу, то Левенгаупт, если и не оказался зачинщиком, то был главным участником этих затей, не желая признать в том чего-либо незаконного.

На риксдаге 1727 г. Левенгаупт заявил, что не причисляет короля к тем, которые составляют «правительственный организм» («regeringskroppen»).

Имя Левенгаупта связано с законодательством 1734 г., так как под его председательствованием состоялось утверждение знаменитого Уложения, применяемого в многих своих частях до сих пор в Финляндии.

Левенгаупт был слишком ограничен, чтобы своим умом обнять государственные дела; он, обыкновенно, пользовался мнениями тех, кому доверял, и затем отстаивал их с той горячностью, которая так часто сопровождает заимствованное убеждение. Менее всего качества Левенгаупта соответствовали требованиям, предъявляемым к военачальнику: ни в совете, ни на войне он не был способен быстро судить о людях и схватить сущность создавшегося положения. Он не обладал силой воли, которая в решительную минуту сокрушала препятствия. Но его честолюбие и самонадеянность соблазнили его добиваться места предводителя, а его друзья и почитатели считали его способным занять такое место, обманутые его внешними качествами: хорошо выражался, имел благородную осанку, был знатного происхождения. Ко всему этому присоединялась несомненная честность.

Граф Хорд утверждает, что начальствование армией было предоставлено Левенгаупту в награду за его великое усердие в поддержании предложений Франции.

Полномочия, данные Левенгаупту, были огромны. Он мог назначать офицеров от подполковников до младших чинов, имел право смягчать приговоры военных судов и единолично распоряжаться операциями армии и флота.

Фельдмаршал не спешил к армии, к месту военных действий, считая более серьезным государственным делом занятия в риксдаге.

Весь военный план графа, — если таковой существовал, — сводился к тому, чтобы следовать с армией по прибрежной дороге к Выборгу, находясь под охраной флота и пользуясь им для своих продовольственных надобностей.

Заведование кригс-комиссариатом армии было вверено риксдагом Фабиану Вреде, в виду его хороших качеств, знания финского языка и той любви и известности, которыми он пользовался в Финляндии. Армия Левенгаупта состояла из 23.700 чел. Для неё из Голландии, Пруссии и Померании накупили большие запасы хорошего хлеба, но запасы эти попались в руки русских и были истреблены.

Граф Карл Эмиль Левенгаупт (1691–1743)

Прибыв к армии, Левенгаупт не проявил никакой энергии и предприимчивости, не смотря на то, что путь к Выборгу оставался свободным и король советовал даже «продолжать марш от Выборга к Петербургу». Левенгаупта, видимо, более занимала политическая сторона дела, чем военная.

Со времени прибытия гр. Левенгаупта к армии прошло уже два месяца. Наконец в ноябре (1741 г.), в самую неблагоприятную погоду, Левенгаупт двинулся с отрядом в 6.450 чел. к Секкиярви. В письме к королю он представил свои планы в таком виде, что, расположив свои войска на квартирах, имел в виду зимой со всей армией сделать нападение на неприятельскую землю, пройдя по озерам и льдам мимо укреплений, возведенных русскими у Муола и Сестрорецка по пути к Петербургу. Но для того, чтоб более обезопасить свои зимние квартиры и в то же время тревожить русских, он, прежде чем разойдутся полки, хотел дать урок неприятелю — «что б тот не мог чем-либо похвастаться». С этой целью он надумал увезти запасы русского сена в Секкиярви. Для этой военной операции Левенгаупт приказал набрать множество саней, и, дабы «охранять фуражиров, велел нескольким батальонам отправиться в ту сторону».

В то время, пишет участник экспедиции, у нас было только 4 генерала, и именно: генерал-аншеф, один генерал-лейтенант и два генерал-майора. Трое старших из них пожелали принять участие в опасностях экспедиции, надеялись заслужить славу, и вместе с тем доставить отечеству наибольшие выгоды. Они встали во главе 6,000 чел., ближайших к неприятелю, и пробирались по глубокому снегу, под предлогом отнять у него несколько магазинов, оставленных им при возвращении из Вильманстранда.

Таким образом, этот поход, с третьей частью всей военной шведской силы, под предводительством самого полководца, предшествуемого возбудительными прокламациями, представлял, собственно говоря, большое фуражировочное предприятие. Ни в каком случае оно не свидетельствует о способности Левенгаупта предвидеть и судить о способах и последствиях.

Стужа, отсутствие обоза и припасов ставили ему кроме того непреодолимое препятствие. Изнуренные голодом и холодом крестьяне перевозили на своих истощенных лошадях армию до Секкиярви и обратно без всякого вознаграждения.

С прибытием Левенгаупта к армии и передвижением его к Секкиярви, в России стали распространяться шведские воззвания к русскому народу. Во множестве экземпляров на русском и немецком языках оно было направлено в русскую армию и в Петербург. Приближенные Елизаветы Петровны желали иметь, манифест. Генерал-аншеф армии его величества короля шведского, Карл Эмиль Левенгаупт, объявлял в этом первом, воззвании «достохвальной русской нации», что Швеция ищет удовлетворения за многочисленные обиды и несправедливости, «нанесенные ей министрами иностранцами (fremde ministri), которые в эти последние годы управляли Россиею»… Далее в манифесте говорилось о желании Швеции освободить Россию «от невыносимого ига» и жестокости и дать русскому народу возможность выбрать законное и должное правительство. Манифест распространял преимущественно старый партизан кап. Лёвинг. Очевидно, что столь бесцветные и вялые воззвания не принесли никакой пользы шведским войскам.

Говорили, что манифест был проектирован Нолькеном и одобрен Елизаветой Петровной. Французский посланник в Петербурге де-ла-Шетарди, «по просьбе Елизаветы, входит в сношения с шведской главной квартирой; он просил выслать для себя шведский манифест и распространял его в обществе. Манифест, — писал Эд. Финч, — распространялся в Петербурге также легко и свободно, как листок амстердамской газеты.

Елизавета Петровна

Но существенного влияния он не оказал. Это воззвание — выходка странствующего рыцаря. Шведы желали восстановления блеска своей короны, но средствами для осуществления своих мечтаний не обладали. Елизавета была опечалена и недовольна тем, что принц, как обещал Нолькен — не сопровождал шведской армии. Принц Карл Петр Ульрих, о котором идет речь, будучи тогда 13-ти-летнего возраста, соединял в своем лице все те притязания, которые близко касались главных северных корон. Сын единственного внука Карла XI и старшей дочери Петра Великого, он был ближайшим наследником как Шведского, так и Русского престолов. Его нахождение среди шведов помешало бы русским солдатам сражаться против законного наследника престола.

Наиболее интересные события сосредоточились в это время в Петербурге. Там готовился важный государственный переворот. Это событие ставили в связь со шведской войной: но в действительности отношения Елизаветы Петровны к государственным деятелям Стокгольма оказались совершенно не существенными.

Елизавета — дочь Петра Великого — родилась 18 декабря 1709 г. О рождении её Петр узнал в момент полтавского триумфального въезда в Москву. Въезд был остановлен и царь с войсками и народом отправился в село Коломенское, где находилась мать — Екатерина Алексеевна и новорожденная дочь.

По своему воспитанию и образованию Елизавета являлась совершенно обыкновенной женщиной. Жизнь Петра прошла в разъездах и наблюдение за его детьми предоставлено было другим. Более семьи он любил жизнь и Россию. Образование Елизаветы не пошло далее изучения французского языка и танцев. Она ничего не читала и ничем не интересовалась, едва умела писать. Рано пристрастилась к охоте и верховой езде. Много времени уделяла своему туалету.

Принцесса Цербстская (в 1758 г.) так описала императрицу Елизавету: «Она высокого роста; отлично сложена; голова безукоризненна, нос менее безупречен; рот бесподобен: он полон грации, улыбки и кокетства. Два ряда жемчужин виднеются меж красных губ; глаза трогательны, они кажутся черными, в действительности они голубые; они внушают кротость, которой проникнуты. Лоб чрезвычайно приятен; брови черные и волосы естественного пепельного оттенка. Все её лицо благородно, походка красива; она грациозна, говорит хорошо, приятным голосом, движения её решительны. Цвет лица, грудь и руки — невиданные по красоте. Прибавьте к этому природный ум, хитрость и рассудительность, неподражаемую живость, бойкость, остроумие. «Привлекательная улыбка, легко переходившая в шаловливый смех». Испанский посланник герцог де-Лириа называл её красоту сверхъестественной. Мужчины и женщины одинаково находили ее чрезвычайно красивой. Планы блестящих браков — с Людовиком XV, герцогом Шартрским, герцогом Бурбонским и др. — о которых мечтал её отец, один за другим рухнули, её жених Карл Август Голштинский скоро умер. «Рабами её сердца» сделались — гвардеец А. Б. Бутурлин, красавец А. Я. Шубин, известный И. И. Шувалов, «первый дишкантист» А. Г. Разумовский и др. Образ её жизни свидетельствовал о том, что в ней текла кровь отца, что она была «искрой Петра», её религиозность была внешней, сводившейся к строгому исполнению обрядовой стороны. Разнузданная и кипучая натура должна была сдерживаться в царствование Анны Иоанновны и Елизавета стала впадать в род апатии и безразличия. Она казалась всеми покинутой. Апатия сделала ее нерешительной и робкой.

Когда корона доставалась Анне Иоанновне, Елизавета Петровна не пошевельнулась, чтобы протянуть к ней руку. Она жила в деревне, вдали от двора и событий, ничего не искала. Прошли десять неприятных лет, прежде чем она задумалась о своих правах на престол. Все это дало повод Эд. Финчу, пользуясь словами Шекспира, заявить: «она слишком ожирела для заговоров». Корона требовала усилий, даже подвига.

Она жила в переходное время, когда европейская цивилизация, занесенная в Россию, выражалась у большинства в уродливых формах. Особенно сказалась нравственная распущенность на европейский лад. Грубые страсти, скрывавшиеся в полутемных теремах, вырвались теперь наружу. Светские женщины, по свидетельству кн. Щербатова, приискивали себе любовников, считая несовременным оставаться без них. — «Поведение принцессы Елизаветы, — говорит де-Лириа, — с каждым днем все делается хуже и хуже»… Но её поведение было поведением очень многих женщин её времени. Однако упадок в ней нравственных начал не заглушил высших человеческих стремлений. От природы она была даровита, кокетлива, честолюбива и склонна к лени. Но в решительные минуты в ней пробуждалась энергия и твердость духа.

В 1730 г. корона ускользнула из рук Елизаветы. За недостатком чисто русских потомков царствующего дома, при постылых иностранцах, Елизавета сделалась для многих желанной кандидаткой на престол. Трудность водворения её заключалась в её собственных колебаниях и нерешительности. Виднейшие иностранцы — Миних, Остерман и др. — были ей враждебны, исключение составлял один Бирон. И если Елизавета тем не менее решилась добиваться короны, то в убеждении, что среди русского общества, негодовавшего на пришельцев, овладевших русским дворцом, встретит существенную поддержку.

В казармах гвардейцев от «ласковой Елизаветы» и от её «солдатских ассамблей» ожидали решительного слова. Там умы уже были подготовлены к перевороту и опасались за успех, вследствие слишком сильного брожения и нетерпения некоторых участников. Гвардейцы говорили: «Чего ради государыня Цесаревна нас всех не развяжет?.. Чего ради российский престол не приняла?» Гвардия легко шла на переворот, понимая, что её значение росло и награды увеличивались. Эти преимущества и привилегии вероятно преобладали над национальными чувствами среди солдат гвардии, где, правда, находилось много чужеземцев, и недолюбливали немцев. Свергнув Бирона, гвардейцы полагали, что пришел конец немецкому господству, но оно продолжалось. Среди гвардии симпатии были приобретены легко. У гвардейцев Елизавета крестила и бывала на именинах, её дворец был открыт даже для рядовых. Гвардейцам она правилась своей веселостью и распущенностью; они величали ее своей «матушкой». Однажды гр. Миних, придя поздравить Елизавету Петровну с новым годом, был чрезвычайно встревожен, увидев её сени, лестницу и переднюю переполненными гвардейскими солдатами. Все они были кумовья, все водили с ней хлеб-соль. Более четверти часа гр. Миних не мог прийти в себя от виденного. При дворе Анны Иоанновны с насмешкой говорили: «Принцесса Елизавета проводит ассамблеи с Преображенскими гренадерами».

Духовенство ценило в Елизавете набожность.

Мысль о перевороте была в ходу, но не имелось определенного плана действия. Чтобы оформить движение, выступили лейб-медик царевны Лесток — из простых фельдшеров, некий Шварц — музыкант из немцев, еврей Грюнштейн — маклер из Дрездена, а теперь гвардии сержант. Вот те, которые являлись главными пружинами событий, решавших судьбу России. Иностранцы, следовательно, хозяйничали как у себя дома. Даже в заговоре они играли первую роль. Регент Бирон ранее произнес как то: если принцесса Анна Леопольдовна сделает какую-нибудь попытку к перевороту — я вышлю ее с сыном и мужем вон из России. Заявление характерное для оценки силы и уверенности в себе иностранцев. А вот и другое определяющее их отношение к России. «Если бы Лесток, — говорила впоследствии Елизавета, — мог отравить всех моих подданных с одной ложки, он это сделал бы».

Из представителей иностранных держав наибольшее активное участие в подготовке переворота принимали швед Нолькен и француз Шетарди. Тайные переговоры с великой княжной Елизаветой о возведении её на русский престол начаты были посланником Нолькеном, по распоряжению стокгольмского двора, с целью поселения смуты и розни среди русских войск, в виду предстоящей войны Швеции с Россией. Швеция в свою очередь подталкивалась Францией, имевшей в виду задержать рост России на севере. Франция затевала внутренние раздоры и поддерживала правительственный переворот, чтобы занять Россию дома и тем помочь Швеции одолеть колосса в предстоящей борьбе. Франция, как выразился гр. А. И. Бестужев, — желала «обрезать крылья России, чтобы она не вмешивалась в чужие дела». — Князь Кантемир в каждом донесении правительству предупреждал, чтобы не доверяли Франции.

Лейб-медик Герман Лесток

Представитель Франции — маркиз де-ла-Шетарди, — прибыв в Петербург 15 декабря 1739 г., ожидал инструкции, как отнестись к партии Елизаветы Петровны, ибо посланник, по его словам, без инструкции походит на незаведенные часы. Ему тонко и осторожно сделали намек: приложить старания к перемене правительства и протянуть руку помощи Нолькену. По мнению графа Н. Панина. Шетарди был человек «беглого ума».

Роль Мефистофеля подстрекателя Франция исполняла не впервые. Когда скончалась Анна Иоанновна, представитель Франции в Стокгольме, Сен-Северин, особенно настойчиво доказывал шведам, что настала удобная минута напасть на Россию и вернуть провинции, отнятые Петром Великим. — Россия находилась под регентством немецкой матери и немецких министров. В то же время в Париже, нашему представителю, князю Кантемиру, кардинал Флери говорил, что он не понимает, как шведский двор может отважиться на войну с Россией; ему не понятна горячность шведов. Кн. Кантемир, к счастью, не поверил заверениям кардинала.

В новогодний визит 2 января 1741 г. Нолькену первый раз удалось откровенно поговорить с Елизаветой Петровной. После нескольких общих фраз, он стал указывать на доброе расположение своего короля и доказывать пользу шведской помощи; но вместе с тем желал получить от великой княжны письменное прошение, дабы иметь уполномочие доложить дело королю. Условлено было не говорить остальной партии Елизаветы об участии Швеции.

Надо, — наставлял из Парижа Амело своего представителя в Петербурге, — чтобы царевна вошла в соглашение со Швецией. Шведы, по приглашению Елизаветы Петровны, нападут на Россию, а будущая её повелительница уступит им часть завоеванных провинций. В этом направлении и велась интрига.

Предложенный к её подписанию проект прошения, с которым царевна должна была обратиться к шведскому королю, гласил: «Я поручаю и разрешаю г. Нолькену ходатайствовать от моего имени перед Его Величеством королем и королевством шведским об оказании мне помощи и необходимого содействия для поддержания моих неотъемлемых прав на всероссийский престол… Я одобряю и одобрю все меры, какие E. В. король и королевство шведское сочтут уместным принять для этой цели и обещаю… не только вознаградить короля и королевство шведское за все издержки этого предприятия, но и предоставить им самые существенные доказательства моей признательности».

Елизавете Петровне приходилось быть особенно осторожной, так как она понимала, что сделается ненавистной своему народу, если окажется, что она призвала шведов в Россию. Жертвовать достоянием Петра она также не могла. Поэтому на домогательство о выдаче письменного прошения она ответила, что достаточно её словесной просьбы.

Тогда же придуман был следующий план. По совету кардинала Флери, предложили Елизавете Петровне посетить свое имение в Карелии. При этом, кажется, имели в виду или вообще легкий переезд её в Швецию в случае надобности, или — что вернее — предполагали послать шведских драгун и, захватив княжну, отвезти ее в свой лагерь, а затем она должна была войти в Петербург во главе шведской армии.

Проект успеха не имел. Было время, когда Гр. К. Гюлленборг желал видеть Елизавету Петровну в Швеции, но Нолькен признавал достаточным её поездку в Карелию, вероятно, вследствие опасения, высказанного Шетарди, что пребывание Елизаветы в Швеции вызовет большие расходы. Маркиз не без основания указывал на затруднительность положения Швеции, если русская революция не удастся. В виду этих соображений и нецелесообразности риска для королевства, Швеция отказалась от плана. Но прежде всего сама Елизавета Петровна решительно высказалась против подобных крайних мер; она вполне основательно не хотела ими лишать своей партии бодрости духа, понимая, насколько её присутствие необходимо в Петербурге.

Де-ла-Шетарди, приступив к исполнению своей миссии, искал популярности в России, благодарности будущей царицы, желал играть роль в грандиозном плане переворота, мечтал уничтожить господство немцев и т. п. В то же время он ожидал и надеялся, что Балтийское море вновь будет в руках шведов, русская столица — в Москве, а Россия перестанет быть опасной и Франции, и Швеции. Де-ла-Шетарди проникся данным ему поручением и старательно трудился для славы и выгод шведского государства.

Франция усердно выдвигала Швецию, но последняя оказалась уже неспособной к выполнению первенствующей роли на севере.

Миссия, возложенная на Шетарди, причинила ему не мало забот. Отчеты о его действиях составили многотомную переписку. Елизавета Петровна то колебалась, то неожиданно проявляла значительное упорство и недюжинную предусмотрительность. «Надо иметь мало ума, — сказала однажды Елизавета посланнику Нолькену, — чтобы высказаться так искренно». Все это смутило министра Франции — Амело — и в феврале 1741 г. он не скрыл своих опасений от Шетарди. «Не уловка ли это и не заговор ли правительства, которое пользуется принцессой Елизаветой затем, чтобы лучше заманить шведов и нас самих в ловушку, доставив России основательный предлог для вступления в самую жестокую войну со Швецией?».

Нолькен стал добиваться за свои услуги письменного соглашения Елизаветы на отказ от всех завоеваний Петра в пользу Швеции. Елизавета, вообще не любя письменности, упорно отказывалась от всяких обещаний. Говорили даже, что она сказала: «лучше я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такой ценой». Нолькен прибег к помощи французского дипломата. Правительство Франции ободряло Шетарди. Если вы убедите Елизавету принести эту жертву, вы окажете большую услугу королю Франции, в интересы которого входит включение России в прежние пределы. Елизавета не уступала и временно даже прервала сношения с французским послом.

Тем временем Анна Леопольдовна и её муж узнали о замысле Елизаветы. Проговорился ветреный и хвастливый Лесток. Елизавета притихла и замкнулась. К счастью для неё, правительница отвечала на все добродушным смехом, усматривая в доносах лишь пустые сплетни, и даже велела спросить Левенвольда, не сошел ли он с ума? На предупреждения Остермана доследовал тот же ответ и затем она принялась показывать ему платьица малолетнего императора.

В конце июня (1741 г.) Нолькена отозвали в Швецию, которая готовилась к войне с Россией. Нолькен стал уверять, что наступательное движение шведских войск находится в зависимости от её решения. В то же время он продолжал настаивать на выдаче ему письменного удостоверения уступить Швеции прежние её провинции.

Шетарди также собирался уехать; но неожиданно от Остермана узнал, что Швеция приступила уже к военным действиям. Шетарди остался. Он теперь ретиво возбуждал царевну к смелому шагу, тайно с ней совещался, давал указания и одолжал деньги. Он достиг также того, что вынудил Елизавету Петровну дать обязательство в пользу Швеции — союзницы Франции. Обязательство это совершенно невероятное и нисколько не согласовалось с интересами России. Правда, оно никогда не выполнялось, но выдано оно было. Царевна обязывалась, в случае своего счастливого воцарения, предоставить Швеции денежные и торговые выгоды, вознаградить ее за все утраты со времени первой высадки русских войск в Финляндии, обещала давать Швеции «в течении всей своей жизни» субсидию, «отстаивать при всяком случае интересы Швеции, и с этой целью выдавать шведам секретно, без ведома нации, всякие суммы, в которых держава эта будет нуждаться». Великая княжна дала устное обещание, подтвержденное от её имени присягой. — Взамен ожидалось, что Швеция, при открытии военных действий, объявит причиной войны правление в России иностранцев.

Юхим Шак Тротти, маркиз де-ла-Шетарди

В ноябре 1741 г. шведы приступили к военным действиям, но официально не заявили, что воюют за Елизавету Петровну, за её права на престол. Елизавета видела, как ничтожна поддержка со стороны её иностранных союзников. Поход шведов оказался неудачным. Они опубликовали манифест с заявлением, что желают освободить Россию от иноземного ига, но этим делу «принцессы» не помогли.

Елизавета с своей стороны также ничего не предпринимала. Когда нужно было возбудить её энергию, Лесток и Шетарди обыкновенно пугали ее ожидаемой участью при неудаче, — заточением в монастырь.

Когда завели вновь более решительно речь о заговоре и стали обдумывать, как его выполнить, то оказалось, что ничего существенного еще ни Лесток, ни Шетарди не подготовили. Но в это время вдруг лихорадочно принялись за дело другие его сторонники и переворот совершился неожиданно для всех, «и помимо всякого участия в нем Франции и Швеции, даже, можно сказать, без их ведома, так как совершившийся факт оказался для них полной неожиданностью». Маркиз де-ла-Шетарди рассказывает, что в историческую ночь одиннадцать солдат лейб-гвардии Преображенского полка явились к Елизавете и сказали, что полк получил приказание выступить в Финляндию. Если они повинуются, она очутится во власти своих врагов, а если откажутся идти, то рискуют выдать её тайну. Пришлось принять решение.

Изумительный факт! Заезжие иностранцы, не знавшие ни России, ни её языка, затеяли смелый государственный переворот и он удачно осуществился без строго обдуманного плана и без лица, объединявшего все его действия. Сама обстановка оценивает все ничтожество того правительства, которое тогда стояло во главе России. Но главный секрет успеха переворота кроется в том, что Елизавета Петровна располагала народным сочувствием.

Государственный переворот осуществился и 25 ноября 1741 г. на Всероссийский престол вступила Елизавета Петровна. Новая императрица, по словам «Ведомостей», была принята при непрестанном радостном восклицании. «Имя Петра Великого дало престол Елизавете», как выразился один историк. Елизавета «по всеусердному и единогласному прошению верных своих подданных восприяла принадлежащий её Величеству от давнего времени, по близости крови, Самодержавный Всероссийский родительский престол». В её воцарении население праздновало падение немецкого режима. С ней началось национальное направление и «Россия пришла в себя». Остерман, Миних, Левенвольд, Менгден — отданы были под суд, тот Остерман, которому Бестужев сказал: «вы не только русский, но русский, который стоит двадцати других». Современник переворота М. В. Данилов отметил в своих записках: «После Анны Иоанновны была великая перемена в правлении. В один год мы три раза были приводимы к присяге». А один из академиков писал: «Вся Российская империя была театр, на котором дикая злоба, честолюбие, ярость и свирепство свое излияло… Коронами играли, как мячиками»….

В день рождения Государыни 18 декабря 1741 г. архиепископ Новгородский Амвросий в придворной церкви произнес напыщенную, но много поясняющую проповедь, в которой, между прочим, сказал:

«Но на что нам ходить далече, и искать образцов и примеров промысла Божия. Мы его явственно, и почти чувствительно видим в Тебе, Всепресветлейшая Самодержица Наша.

Известно есть, не токмо Всероссийской Империи, но и всему свету, что еще до кончины блаженные памяти Императора Петра Второго, Тебе, яко Дщери законной обоих Коронованных Родителей Твоих, наследие Всероссийского Престола надлежало. Но за наши грехи и беззакония послал Бог недобросовестных человеков, которые, презрев всего отечества Нашего общую пользу, для своея богоненавистные корысти, сделали препятствие к законному восприятию Престола Всероссийского, Тебе, Всеавгустейшая Монархиня Наша… Услышал Бог милосердный молитву нашу, возвел на Престол Родительский законную Наследницу.

«Послал ей сердце мужественное, даровал храбрость Иудифину… Пошла к надежным своим, и давно уже того желающим, солдатам, и объявила им свое намерение, и кратко им сказать изволила: знаете ли, ребята, кто я? и чья дочь? Родители мои вселюбезнейшие Петр Великий и Екатерина трудились, заводили регулярство, нажили великое сокровище многими трудами, а ныне все распущено: сверх же того, еще и моего живота ищут. Не столько мне себя жаль, как вседражайшего Отечества, которое, чужими головами управляемое, напрасно разоряется, и людей столько неведомо за него пропадает. Кому-ж верно служить хощете? Мне ли, природной Государыне, или другим незаконно Мое наследие похитившим?…

Медаль на воцарение Императрицы Елизаветы Петровны

И как то они услышали, тогож часа все единогласно закричали: Тебе, Всемилостивейшая Государыня, за тебя последнюю каплю крови излиять готовы; мы того давно желаем и дожидаемся… И сделали то в один час, что иные делали через многие лета, и со многим кровопролитием… Не имея ни командира над солдатами, ни офицера присутствующего, Сама была и Полковник, Сама и офицер командующий…

Славит писание Священное Иудифь прехрабрую за то, что главному врагу Олоферну, Вождю Вавилонскому, сама одна голову отсекла… Вспоминает Иаиль жену также мужественную, которая князя Маовиатского Сисару умертвила. Прославляет народ Израильский Есфирь пречудную…

Большие похвалы достойна Наша Всероссийская Героиня. — Наша преславная Победительница избавила Россию от врагов внутренних и сокровенных. Сие и самый последний ведать может, что как болезнь внутренняя есть тягчайшая и опаснейшая, так и враг внутренний и сокровенный есть страшнейший…

Было то воистину, что и говорить стыдно. Однако то сущая правда: приедет какой-нибудь человек иностранной незнаемой (не говорю о честных и знатных персонах, которые по заслугам своим в России всякия чести достойны, но о тех, которые еще в России никогда не бывали, и никаких услуг ей не показали), такова, говорю я, нового гостя, ежели они усмотрят, что он к их совести угоден будет, то хотя бы и не знал ничего, хотя б не умел трех перечесть, но за то одно, что он иноземец, а наипаче, что их совести нравен, минув достойных и заслуженных людей Русских, надобно произвести в Президенты, в Советники, в Штаты, и жалования определить многие тысячи. Многим казалось, что они верно служат, воюют за Церковь Христову, подвизаются за Отечество, а они таким образом приводили Россию в бессилие, в нищету и в крайнее разорение»…

Несомненно, что ноябрьский переворот 1741 г. был произведен ранее, чем рассчитывал Шетарди, а главное — без всякой существенной помощи шведов. И тем не менее успех переворота одинаково старались приписать себе де-ля-Шетарди и Нолькен. Впоследствии, когда Шетарди, в разговоре с князем Черкасским, повторил старую измышленную ложь, что шведы начали войну, имея в виду пользу её Величества, то князь прямо заявил: говорить что либо подобное шведы не могут без явного для себя стыда, так как известно, что приготовления к войне делались уже при Анне Иоанновне, а решение о войне состоялось в 1739 г., когда часть войска была перевезена в Финляндию. Влияние Швеции могло сказаться только в том, что война несколько ускорила переворот, который сам по себе согласовался с видами стокгольмского правительства. После переворота Шетарди занял особенно видное место в Петербурге. «Первый поклон отдавали Императрице, а второй — ему».

Если бы Левенгаупт оказался более энергичным, то, быть может, он имел бы возможность сделать что-нибудь, воспользовавшись безначалием, господствовавшим в Петербурге, но он путался среди инструкций из Стокгольма и неясных указаний маркиза Шетарди.

Елизавета Петровна предложила (27 ноября) перемирие, во время которого начались переговоры о мире.

Предварительные переговоры велись через Шетарди. Он отстаивал интересы Швеции и ему поэтому дали знать, что «обиды, причиненные Россией, неизвестны, а действия России в пользу Швеции довольно ясные, а потому Россия не согласится ни на малейшее нарушение Ништадтского мира». Шведы, приписывая себе заслугу возведения па престол Елизаветы Петровны, непомерно повысили свои домогательства, поддержанные Францией, почему переговоры ни к чему не привели.

27 ноября 1741 г. рано утром Шетарди сообщил гр. Левенгаупту, что великую княжну Елизавету можно именовать Монархиней Всероссийской. Она, по мнению Франции, тем более могла рассчитывать на усердие гвардейцев, что «уведомила их о намерениях Швеции, посредством манифестов, которые ваше сиятельство приказали распространить и которые она им сообщила… Гвардейские отряды арестовали всех иностранцев… которые в течение стольких лет подавали Швеции столь справедливые основания к жалобам». Елизавете Петровне было донесено, что «ваше сиятельство двигаетесь форсированным маршем, чтобы напасть на русских; тогда принцесса Елизавета пожелала, чтобы я, не теряя ни минуты, уведомил вас о перемене, которая, казалось ей, должна была изменить также и меры, предпринятые вами к выполнению». Она не хотела отметить начало своего царствования пролитием крови русских и шведов. Сама Императрица, послала генер. Кейту приказание отнюдь не нападать на шведов.

«Полк, в котором я служил, — читаем в дневнике участника кампании графа Хорда, — также назначен был в экспедицию к Секкиярви. Когда мы дошли до границы, то расположились в 3 деревнях; четыре дня спустя мы увидели, что к нашей главной квартире приближается один из наших капитанов (Дидрон), взятых в плен, в сопровождении горниста, офицера и 30 драгун, с важным известием, что принцесса Елизавета вступила на Императорский престол; что молодой Иван, вместе с кормилицей и родственниками, арестованы, и что фельдмаршала Миниха и некоторых из господ его партии постигла та же участь. Генерал Врангель, — говорит тот же современник, — раны которого были залечены, но сам он остался калекой на всю жизнь, вскоре также прибыл к нам (в Секкиярви), повторил от имени новой Императрицы искреннейшее уверение в истинной дружбе».

Генерал Левенгаупт тотчас же сообщил своему правительству в Стокгольм о совершившемся в Петербурге, и письменно обещал Шетарди, что приостановит войска. С этим ответом и устным требованием уступки Выборга и Кексгольма, как залога предстоящего мира, был послан в Петербург шевалье Крепи, французский волонтер при шведской армии, которого на всякий случай уверили, что вся шведская сила, как конная, так и пешая наступает из Финляндии. Через неделю шевалье привез от Шетарди устный ответ, что Императрица рада слышать о нерасположении Левенгаупта к кровопролитию. Однако лучшим залогом будущего мира Императрица признавала свое «врожденное праволюбие и откровенный характер», а не крепости Выборг и Кексгольм.

Левенгаупта поздравляли с честью, выпавшей на его долю в исходе петербургской революции. 6 декабря гр. Левенгаупт приказал своим войскам вернуться в Фридрихсгам на зимние квартиры. В это время шведский главнокомандующий был настолько уверен в заключении мира, что не принял никаких мер относительно дальнейших действий. Накануне своего выступления в Фридрихсгам из русской области, в которую он вступил единственный раз за время всей войны, Левенгаупт получил известие о кончине Ульрики Элеоноры.

В день погребения королевы адъютант главнокомандующего барон У. Шеффер привез в Стокгольм новость о восшествии на престол той именно Елизаветы Петровны, возведение которой на царство являлось номинальным предлогом начатой шведами войны. Сообщение принято было, как весть о выигранной победе. На радостях вестника события вознаградили королевскими и казенными червонцами.

Правящие сферы Стокгольма все еще продолжали оставаться под влиянием тех радужных надежд, с которыми они так шумно праздновали объявление войны. Ни дело под Вильманстрандом, ни бездействие гр. Левенгаупта их не отрезвили. — Воображая, что боевая сила Швеции посадила на престол России Императрицу Елизавету, государственные советники уселись рассуждать о том, какое вознаграждение они вправе требовать за оказанные услуги и покровительство. Они начали с постановления, что не желают вести никаких переговоров, пока по словесному требованию Левенгаупта не будут возвращены Выборг и Кексгольм. Маркизу Шетарди они нашли возможным пообещать приличное денежное вознаграждение, лишь бы он употребил все свое большое влияние на пользу Швеции.

«Шведы, — по заявлению их собственного историка, — видимо, построили всю войну на том положении, что иногда «некоторые, примененные средства производят больший эффект, чем крупное сражение».

Однако среди государственных советников нашлись и разумные люди в роде Эрика Врангеля и Окериельма, которые открыто заявили, что Елизавета Петровна никоим образом не согласится отказаться от завоеваний своего отца, и если бы она даже и пожелала это сделать, то во всяком случае невозможно было б начало своего царствования омрачить добровольным раздроблением государства. Так как в письме к королю гр. Левенгаупт настаивал на возвращении Выборга и Кексгольма, и в то же время уверял, что нет никакой надобности отказываться от первоначальных требований Швеции, если только ему пришлют нулевые резервы, то государственный совет постановил 7-го декабря отправить к главнокомандующему приказание вторгнуться в пределы России с возможно большей боевой силой, не надеяться на переговоры и идти вперед мимо Выборга к Петербургу. Король прибавлял в письме от 7 декабря: «Императрица по-видимому желает потешать нас обещаниями, пока правительство не утвердится и партии не соединятся; она не желает начинать правление уступкой каких-либо земель, приобретенных её отцом, чем она могла бы навлечь на себя ненависть нации».

С этим всемилостивейшим мнением Королевского Величества (тогда какого-либо повеления генералу правительство еще не смело дать) барон Шеффер вернулся к Левенгаупту в Фридрихсгам 14 декабря, т. е. в то время, когда он уже успел вывести последние свои части на зимовку. Повеление короля осталось таким образом не исполненным. Накануне же Геннинг Гюлленборг отвез в Стокгольм письмо Шетарди, в котором он советовал Левенгаупту лучше искать уверенности в добром мире и в расположении Императрицы, чем, обладания Выборгом и Кексгольмом.

Выть может это обстоятельство побудило государственных советников вспомнить те три запечатанных конверта, в коих хранились условия мира с Россией, столь предусмотрительно выработанные риксдагом, объявившим настоящую войну. — Распечатали конверт № 1. Оказалось, что риксдаг требовал от России значительно более того, чем Швеция ранее обладала на востоке. Конечно, государственные советники заметили, что их требование не совсем-то сообразуется с наличными обстоятельствами, ибо Россия никоим образом, — как это предполагалось, — не была еще приведена «в отчаяние вновь подняться», но тем не менее большинство членов совета не пожелало открыть два остальные конверта, пока не испробовано будет выполнение первого требования. Они не хотели отказаться от этих высокомерных (anspraksfulla) условий и надеялись, что Левенгаупт в течение зимы будет в состоянии двинуться по замерзшим рекам и привести в исполнение план риксдага.

Вскоре, однако, — пишет Н. Тенгберг, — шведам пришлось отказаться от своих неумеренных надежд и вернуться в благоразумию. После нового года совету сообщили, что Крепи привез Левенгаупту устный привет от Шетарди и извещение, что Кексгольм, Выборг и еще какая-нибудь гавань, пожалуй, могут быть уступлены, но Петербурга русские добровольно не отдадут. Существует, впрочем, и другая версия, по которой Крепи отрицал получение от Шетарди подобного ответа и передачи его Левенгаупту; напротив, Шетарди признал требования главнокомандующего настолько неумеренными, что лишь в общих выражениях решился упомянуть о них при русском дворе.

Как бы ни было, но стокгольмский государственный совет поручил Шетарди принять на себя посредничество, и таким образом шведские требования сделались известными ранее коронационной поездки Императрицы в Москву. По мнению шведов, на возвращении Кексгольма и Выборга теперь не следовало особенно настаивать, но лишь при том условии, если станет очевидным, что их можно будет получить посредством мира. В то же время Швеция решила не назначать своих представителей для переговоров, пока Елизавета официально не уведомит короля о своем восшествии на престол и не назначит своих уполномоченных. Швеция не должна была подавать вида, что делает первый шаг, почему инструкция, данная Нолькену, тщательно избегала всего, могущего показать, что шведы первые протягивают руку примирения. По той же инструкции, Нолькену официально надлежало направлять всех к посреднику, а самому исподволь уверить министров, что Швеция, в воздаяние за свою помощь по уничтожению владычества иноземцев, должна получить вознаграждение на востоке, иначе она не будет обладать достаточной гарантией своего спокойствия, особенно до тех пор, пока Петербург со своим сильным флотом и многочисленным гарнизоном остается столицей России. — Далее Нолькену предписывалось убедить русских, что дружба Швеции имеет более значения для Империи, чем завоеванные провинции, которые лишь втянут Россию в европейские распри и откроют путь для вторжения новых нравов в старые русские обычаи. Как бы от себя Нолькену разрешалось, — в том случае, если он будет лично принять Елизаветой, — напомнить об её больших обещаниях и об опасности, угрожающей ей при переходе Швеции на сторону Ивана Антоновича. Условия следовало представлять только устно. Такова была инструкция, данная Нолькену, 10 февраля 1742 г.

Итак, шведы все еще лелеяли себя надеждой, что им, при посредстве одних только переговоров, удастся вернуть завоевания Петра и восстановить свое прежнее первенствующее положение на севере. Фантазер Левенгаупт советовал сопроводить переговоры шумом больших вооружений; но и этого совета расслабленная стокгольмская власть не была в состоянии осуществить. — Гр. Левенгаупт уверял, что правительству не придется уступить ни одного пункта из своих притязаний, при условии своевременного укомплектования армии и флота. Правительство обещало генералу прислать нужные подкрепления, но уже под конец весны Левенгаупт узнал, что всю эту силу оно намеревалось выставить только на бумаге.

За то, что Шетарди, — по просьбе Елизаветы Петровны остановить шведскую войну, — принял на себя роль посредника, Франция сделала ему выговор. «Я не могу примирить такого образа действий с вашей стороны, — писал Амфло, — с вашими сообщениями о худом состоянии московской армии, которую Вы считали неизбежно разбитой. Каким образом могло случиться, что в двадцать четыре часа изменилось все и русские сделались столь страшными, что шведы могут найти себе спасение единственно в доброте царицы…».

Обстоятельства складывались так, что нужно было созвать новый риксдаг. Но Карл Гюлленборг и Левенгаупт опасались, что представители народа явятся опасными для их партии. Поэтому Гюлленборг старался не допустить риксдага, уговаривая государственный совет дать понять Шетарди, что Швеция в конце концов удовольствуется возвращением Кексгольма и Выборга, при условии, чтобы он представил это в Петербурге, как собственное предложение французского короля. Однако, — прибавлял Гюлленборг, — не следует считать себя связанным в случае военного успеха.

Но помимо указанного, имелись и другие соображения, с которыми шведам приходилось серьезно считаться. Шведский историк перечисляет их. Возможно ли было, — говорил он, — ожидать, чтобы шведское оружие, тотчас после объявления войны, потерпело значительный урон, как то случилось при Вильманстранде? Можно ли было представить, что смертность в скором времени совершенно ослабит остальную армию? Разве не надеялись, что шведские войска перейдут границу и привяжут своих коней к яслям неприятеля? Предчувствовали ли, что в России произойдет государственный переворот без всяких выгод для Швеции и что эта держава, дружная и сильная под защитой собственного правительства, не пожелает мира? Не рассчитывали ли, что на военные издержки можно будет купить деньги заграницей, а теперь обнаруживается недочет в государственной казне в несколько бочек золота? Да, все шведские мечты и предположения не оправдались и приходилось искать выхода из затруднительного положения. В подобных случаях, как за якорь спасения, обыкновенно ухватывались за риксдаг. Он один мог разобраться в деле, дать совет, достать денег. Необходимо было возможно скорее созвать государственных чинов.

Когда, наконец, в исходе марта (1742 г.) Нолькен прибыл в Фридрихсгам, он сначала намеревался затянуть время запросами в Москву о возможности восстановления перемирия, но Левенгаупт, желавший начать переговоры, заставил его немедленно отправиться к месту назначения.

Граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин

Некоторые шведы понимали, что следует спешить с заключением мира. Поэтому Нолькен, по прибытии в Москву 21 апреля, старался возобновить перемирие, настоял на отправлении письма с официальным извещением о вступлении на престол Императрицы, и хлопотал о назначении представителей России для переговоров. Его поразили вооружения России в сравнении с бессилием Швеции, и он находил, что влияние Шетарди при русском дворе уменьшилось.

29 апреля государственному совету Швеции сообщили письмо Шетарди, в котором он сокрушался, что его надежда быть посредником в мирных переговорах разбилась об отказ России сделать хотя бы малейшие уступки а 10 мая был принят В. фон-Пален, который разоблачил бессилие войска для наступательных действий. Но помимо того выяснилось, что к 1 марта из 17.000 новобранцев, которых имели в виду получить, можно было собрать только 3.000.

Успеха не предвиделось. Нолькену, деятельность которого была связана с французским посредничеством, ничего другого не оставалось, как потребовать паспорт и оставить Москву. Если с одной стороны поведение Елизаветы при прощальной аудиенции и польстило Нолькену и подавало ему надежду на благоприятный исход при прямых переговорах, то с другой стороны эта надежда сокрушалась при мысли о возрастающем влиянии враждебных к Швеции братьев Бестужевых, против которых он предупреждал Императрицу. На возвратном пути Нолькен побывал в имении великого канцлера кн. Черкасского, от которого получил указание, что в основу всех переговоров должен быть положен ништадтский мирный трактат.

В то время, когда Шетарди вел с Левенгауптом переговоры о мире, он, маркиз, уговорил Императрицу написать письмо французскому королю о посредничестве между нею и шведским правительством. Но к счастью Бреверн, заведовавший дипломатической перепиской, вместо «посредничества» написал «добрые услуги», что дало Ал. Бестужеву, не желавшему вмешательства Франции, возможность отрицать просьбу об официальном посредничестве.

23 мая (3 июня) 1742 года наш представитель в Париже, кн. Антиох Кантемир, писал гр. Головину, что статс-секретарь Амело (Амелот) «мне учинил новое предложение о дозволении перемирия хотя на три недели, чтобы тем временем сенат шведский мог сейм созвать и получить от него кондиции к миру с Россией….» Плохие резоны французского министра легко были опровергнуты Кантемиром, который в своем донесении прибавляет, что «не столько мы просты, чтобы похотели авантаж свой из рук выпустить». Вместе с тем Кантемир дал понять своему французскому собеседнику, чтобы шведский двор не льстил себя надеждой, «чтобы её Императорское Величество это перемирие дозволила, меньше-же, чтобы похотела склониться к уступке хотя пяди земли». Кантемир предупреждал графа Головина, что домогательство перемирия клонится единственно к выигрышу шведами времени.

Шетарди, видя, что нет надежды на получение Швецией обратно завоеваний Петра В., предложил передать вопрос в руки русских министров, рассчитывая на поддержку гр. Ал. Бестужева. Но маркиз ошибся. Бестужев, по обычаю дипломатов XVIII в., принимал подарки от иностранных держав, но интересов России не продавал, а потому первый из министров выставил условия Ништадтского мира, как minimum русских требований. Бестужев же уговорил Государыню, для славы России, продолжать войну.

Когда затем война возобновилась, то А. Бестужев не признал даже нужным предупредить об этом Шетарди.

IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов

Зимой (с 1741 на 1742 г.) русские деятельно организовали свои силы. Эд. Финч писал, что к началу будущей кампании рассчитывали выставить в Финляндии армию из 30 армейских полков (= 45 тыс. чел.) 6.000 гренадер (из Новгорода), 5.000 гвардейцев, 2.500 кирасир, столько-же гусар, 16 драгунских полков (=16 тыс. чел.) — всего 70.000, да еще 6 или 7 тыс. казаков и калмыков, способных разорить страну). Цифры, очевидно, преувеличены. Выборгские магазины пополнили, не смотря на естественную дороговизну военного времени. За один пуд сена платили от 40 до 70 коп., а за четверть овса до 4 руб. Офицеры предпочитали поэтому иметь лошадь для перевозки запасов своей провизии, а сами шли пешком. Другие офицеры принуждены были употребить своих денщиков для носки за ними небольшого количества сухарей.

В действительности к началу июня 1742 г. по рапорту генерал-фельдмаршала «рейхс-графа Лессия» против «вероломного» врага по сухим путям «имело следовать 25.704 чел., хотя в войсках и на галерах по спискам числилось 32.733 чел., да кроме того нерегулярных 4.357, т. е. всего 37.090 чел. Во главе их вновь стоял гр. Ласси. В дни ноябрьского переворота, когда многие знатные иностранцы отправлены были в ссылку, он уцелел, благодаря удачному ответу. Посланный от цесаревны спросил: «к какой партии вы принадлежите?» «к ныне царствующей» — был ответ. При Ласси находился ген.-м. Шомилов, в качестве инженера. В русской армии имелось более 4 тыс. кавалерии. По этому поводу негодует ген.-м. Завалишин, заявляя: «В тот век педантство систематиков сильно действовало над умами генералов. Армии по большей части сооружались министрами, одними классическими правилами древних афинских военноучителей наполненными, а о практике и о том, на какой земле и каким войскам действовать надобно, мало кто имел надлежащее сведение». Большую конницу Завалишин находил ненужной в Финляндии, где, по его мнению, можно было действовать только пехотой.

В начале февраля 1742 г. русские министры и генералитет имели общее «разсуждение» об операции в Финляндии против неприятеля. Акт подписали князь Долгорукий, Ив. Трубецкой, фельдмаршал Басу, кн. Черкасский, генерал Джеймс Кейт, Ал. Бестужев-Рюмин, Wladimer Lövental general и др. План военных действий 1742 г. сводился к тому, чтобы армию сухим путем отправить по Боргоской дороге; галерный флот с таким же числом войск, имея под своим прикрытием брандеры, должен был следовать вдоль берега сквозь шхеры и быть неразлучным с сухопутной армией. Галиоты должны везти хлебный запас.

28 февраля 1742 г. русские прервали перемирие. Прошел слух, что к Фридрихсгаму приближается огромная 50.000 армия.

Сборным пунктам русских войск, предназначенных для похода 1742 г., был по-прежнему Выборг. Боевые силы хотели сосредоточить к концу апреля, но этому помешала поздняя весна. Кавалерия не могла фуражироваться в походе, почему его пришлось отложить до конца мая.

Поход имелось в виду открыть отправкой одной части войск из Нарвы через Финский залив по льду к Фридрихсгаму «для учинения поиска». Но суровая зима сменилась сильной оттепелью, разрушившей смелый план.

В начале марта 1742 г. русский отряд, под начальством генерал-майора Фермера, двинулся к Нейшлоту. Здесь он встретился с отрядом, который финляндцам удалось организовать, благодаря патриотизму ландсгевдинга Кюменьгородской губ. Шернстедта.

Нападения русских на приход (кирхшпиль) Иеескис и на земли, расположенные к югу от Вуоксы, начались в сентябре 1741 г., причем было спалено несколько дворов с амбарами и складами сена, и уведено несколько человек и лошадей, попавшихся под руки. Это повторилось в конце сентября и в начале октября. 6-го октября русские, ободренные успехом, показались еще в большем числе. Отряд казаков в 200–300 человек и толпа русско-карельских крестьян вторглись в кирхшпиль Руоколакс и деревню Раутиярви, сожгли до 40 дворов, захватили в плен часть жителей, других умертвили. Такая же расправа повторилась еще раз в Иеескис и Кирвус, откуда с богатой добычей вернулись в русскую Карелию.

Когда в 1742 г. перемирие внезапно было прервано русскими, и неприятельские действия должны были возобновиться, в распоряжении Шернстедта имелось около 2.000 резервных ополченцев, успевших получить некоторый внешний облик воинов; они были одеты в старые, оставленные за ветхостью, синие солдатские мундиры, чтоб внушить к себе большее уважение, ибо, по несколько хвастливому замечанию Шернстедта, русские очень боялись синих мундиров.

Из этого видно, что Карелия воспользовалась перерывом военных действий, чтобы создать, для своего обеспечения, ополчение.

Шернстедт переезжал с места на место, созывал население, ободрял его в защите и поднял его дух. Ему удалось возобновить часть поселенных полков, после Вильманстрандского погрома. Затем он воспользовался обещанием крестьян, данным на риксдаге, выставить резервных людей. Губерния дала таким образом около 5 тыс. чел. Шернстедт роздал кроме того населению оружие и амуницию, чтобы в случае нужды можно призвать его к обороне. Большинство созванного Шернстедтом люда было взято в главную армию, часть пошла на защиту Карелии и Саволакса, а часть была выслана против отряда Фермора (в Керимяки). Фермор вынужден был повернуть назад, разорив местность, где в селе Кидес выставлен был шведский пост. К отряду, высланному Шернстедтом, присоединились партизаны Карелии. Произошли две стычки. Финны «лыжники» храбро бросились на русских с копьями в руках, когда иссяк огнестрельный запас. Фермор оставил Карелию и ограничился незначительными пограничными набегами, во время которых карельские крестьяне по-прежнему играли значительную роль.

Все, сделанное Шернстедтом стоило ему больших усилий вследствие того, что помощи от правительства нельзя было ожидать. Риксдаг положил уплатить за почтовую гоньбу и доставку припасов для армии, но едва-ли шведские власти думали исполнить это обещание, так как у кригс-комиссариата не имелось для этого средств; еще менее обладал ими Шернстедт, вследствие того, что уже до его приезда все хлебные запасы оказались израсходованы на армию. В высшей же степени раздражало его то, что сумма в 42.000 талеров сер., без его согласия, была перемещена в военную казну. Поэтому, он не без основания говорил, что с самого начала представлял из себя «жалкого, день и ночь обремененного горем и заботами ландсгевдинга».

Особого внимания заслуживает отношение шведской Карелии к вопросу о народном ополчении. Названная область раньше принадлежала к Кексгольмской губернии и поэтому даже не причислялась к Финляндии, а составляла побочную страну Швеции и состояла в совершенно исключительном положении. После мира 1721 года ее присоединили к Финляндии, а в 1731 г. северный Карельский герац (уезд) первый раз имел представителей в шведском риксдаге, что являлось признаком присоединения её к государству; однако шведы все еще не надеялись, чтобы карелы сделались их верными подданными.

Радуясь своим успехом, Шернстедт был огорчен необходимостью донести королю о некоторых предателях крестьянах. Другое неприятное обстоятельство заключалось в том, что крестьяне не проявили склонности подчиниться офицерам и действовать совместно с регулярными войсками. По их мнению, офицеры недостаточно быстро наступали на неприятеля, и не дозволяли крестьянам удержать и делить между собой добычу.

При благоприятных обстоятельствах, крестьяне созывали способных носить оружие, в числе от 100 до 300 чел., и сами разоряя и грабя, переправлялись через границу по направлению к Сердоболю, и возвращались (с добычею) встретив казаков или русских ополченцев. На русской стороне крестьяне также стали принимать живое участие в этой продолжительной борьбе.

Шернстедт поспешил похвалить перед правительством карелов за их верность и храбрость и воспользовался обстоятельством, чтобы порисоваться своими гуманными воззрениями. Теперь, — писал он, — я имел бы случай отомстить русским разорением их области, но этого не хочу, ибо считаю «непростительным запятнать таким варварским отношением оружие вашего величества».

На деле же партии крестьян легли и грабили, когда к тому представлялась возможность. В июне 1742 г. «высокородному и высокопревосходительному господину генерал-лейтенанту члену Государственной Военной Коллегии и Санктпетербургскому обер-коменданту Игнатьеву» было донесено, что сильная неприятельская партия, в 500 человек, появилась около Сердоболя и все деревни сожгла и обывательский скот и прочее имущество ограбила». Полковнику Позднееву приказано было собрать всех обывателей, с имеющимися у них ружьями, копьями и косами «и как можно того неприятеля из наших границ выгнать». В Олонецком уезде ими было выжжено 5 деревень.

Русские отнюдь не всегда кончали свои нападения истреблением людей и имущества. В описании финляндского историка М. Шюбергсона находим следующее указание: «Взяты были (русскими) в плен также два пастора, которых через месяц отпустили и отправили домой с разными доброжелательными от Императрицы Елизаветы предложениями населению кирхшпиля».

Тщетно Шернстедт просил о присылке ему жизненных припасов и амуниции для своих ополченцев, у которых едва ли имелся иной провиант, кроме того, который они прихватили с собой из дому. Поэтому начальникам невозможно было в долготу удерживать ополченцев, которые большей частью бросали свои посты, и в силу необходимости война производилась лишь небольшими набегами (plundringstäg), на которые русские крестьяне (коих шведы называли разбойниками, а финны präskynat) отвечали набегами с не меньшей жестокостью. Напрасно Шернстедт и земская полиция пытались противодействовать дикому разгулу, который все более отличал эти набеги и схватки. Шернстедт пишет об них: «Я, конечно, запретил поджоги, производимые, крестьянскими партиями, но раздражение столь велико, что трудно их сдержать; они находят, что крестьяне с русской стороны, перейдя границу, вели себя беспощаднее, чем неприятельские войска». Те народности, которые таким образом раздирали друг друга, двадцать лет тому назад принадлежали одному скипетру.

В северной Карелии память о войне 1741–1742 гг. неослабно жила в памяти многих поколений. Жители её, которые до сих пор были чужды остальному населению Финляндии, теперь братски сблизились и делили друг с другом радости и горе. Под впечатлением событий 1742 г. они предложили, чтоб им, вместо повинности для содержания войска, дозволили устроить своеобразную оборонительную организацию, которая под названием Северо-Карельских вольных команд отличалась во время войны 1788–1790 гг., а еще больше в 1808 году.

В армии фельдмаршала Ласси не все обстояло благополучно; прежде всего не наблюдалось достаточной дисциплины. Гвардия состояла тогда почти сплошь из дворян, «начиная с офицеров до последних рядовых». Значение её в ХVIII в. особенно возросло, вследствие той помощи, которую она оказала влиятельным лицам в разные моменты нашей допетровской истории. «Здесь солдатчина (la soldatesque) и отвага нескольких низших гвардейских офицеров производят и в состоянии произвести величайшие перевороты», — писал маркиз Шетарди.

9 мая 1742 г. последовал Высочайший манифест, из которого видно, что в апреле того же года в Петербурге, в седьмицу святые Пасхи, «у солдатства между гвардией и армейских полков была не малая и такая ссора, что уже якобы неприятели рубились и кололи шпагами, причем и офицеров иноземцев не малое число смертельно порублено и поколото». Этот самовольный и «в противность наших законов и воинских регулов» совершенный проступок повелено было строго расследовать, виновных под «крепким арестом» содержать и экстракт исследования сего «озорничества» «наискорее прислать её Величеству».

В то же время влияние иноземного правительства тяжело сказалось на ходе последних событий. Подобными обстоятельствами легко объясняется печальный случай в армии у Ласси, когда она была расположена лагерем под Выборгом. Гвардейцы, негодуя на иноземных начальников, гордые и самоуверенные вследствие милостей, дарованных им и их товарищам лейб-кампанцам, предались всякого рода разгулу и наконец взбунтовались. В лагерь явились с письмом посланные шведами унтер-офицер и барабанщик. В фантазии некоторых гвардейцев сейчас же развернулась картина заговора, составленного против государства иноземцами. Сбежалось несколько сот преображенцев и семеновцев; они готовы были приступить к буйной расправе. Прибежали и офицеры, желая прекратить беспорядок; но солдаты их не слушали и отвечали криками: «нужно убить всех иноземных офицеров, находящихся в армии; после этого будут повиноваться офицерам своей нации». Явился генерал Кейт. Смело вошел он в середину мятежной толпы и, схватив одного из бунтовщиков, велел позвать священника для его последней исповеди перед расстрелом. Других арестовали. Сборище рассеялось. Потушив восстание в самом его зачатии, он обратился ко всем с речью, полной укоризны, и прибавил, что Миних никогда бы не допустил подобных беспорядков.

Для расследования дела был назначен Александр Иванович Румянцев и он, сделав летом 1742 года несколько длинных донесений Императрице, представляет его в иной окраске. Но еще больший интерес в данном деле представляет обширное частное письмо А. Румянцева из Выборга к своему другу, барону Ивану Антоновичу Черкасову, от 23 августа 1742 года. Тут все досказано и раскрыто. Доискаться своевольных зачинщиков не удалось. Но обнаружено, что беспорядок принял значительные размеры «от слабой команды гвардии майора Чернцова и офицеров». Накануне Троицына дня «меж гренадеров роптанье началось и неверность на генералитет». Оно продолжалось и утром до обедни 6 июня. Офицеры были дома, но солдат унять никто не хотел. В Измайловском полку был праздник и офицеры обедали у подполковника Кейта. При деташементе оставили капитана Юшкова, «который ребенок молодой, как Вы сами его знаете. Все ушли на обед, не уняв шума. «А как Вам известно, что солдаты в поход не пьяны не ходят». «А на завтра был праздник, то паки большая половина пьяна была». Приехал каптенармус для отвоза ящиков в Выборг. Пьяные ему ящиков не дали и вытолкали из роты. Вместо того, чтобы «заводчиков» наказать, Кейт позволил солдатам ящики взять в поход. Они и возомнили, что «штабы их боятся». Когда обедавшие офицеры узнали, что из конной гвардии солдаты своевольно под караулом увели присланных шведов в роту гренадер, все — генерал Кейт, Чернцов и офицеры — приехали к месту происшествия, но и при них крик не унимался. Фельдмаршала в лагере не было. Генерал Кейт рапорт фельдмаршалу «гладенек» подал, «почитай все закрыто». Ласси явился, но к его приезду все успокоилось. «Он сам и весь генералитет иноземцы в великом страхе были». Но «подлинно», что у шумевших злого умысла против «персоны» её Величества не было. Ящики с гранатами солдаты желали оставить при себе для «наилучшего против неприятеля сопротивления», не боясь, при этом труда ибо-де не на обед, а биться идут. В поход брали по три гранаты на человека, а 6 гранат имелось в виду отослать обратно в Выборг. В лагере шумели и наблюдался великий беспорядок. Распространился слух, что ядра не по пушечным калибрам, что в конной гвардии патроны без пуль, что в ставке генер. Ливена — шпионы. Солдаты возомнили, что командиры из иноземцев «неверно служат». расследование не обошлось без увещаний, застенка и «жестокого битья батогами». А. Румянцев предвидел, что Императрица, по сродному ей великодушию и материнскому милосердию, освободит виновных от наказания, почему он, «по своей присяжной рабской должности», сделал представление, что нужно на страх другим пресекать своеволие и держать солдат в дисциплине и послушании, и для оправдания всего иностранного генералитета, находящегося на службе её Величества, иначе он (генералитет) останется у народа в подозрении и подвержен будет постоянному страху; наконец, А. Румянцев стоял за наказание и ради того, чтобы «солдаты не мнили быть умнее своих начальников». В виду таких сообщений, А. Румянцев проектировал виновных «яко злодеев смертию казнить», а иных жестоко наказать за их предерзости.

В указе 14 апреля 1743 г. было сказано: «хотя все по суду смертной казни и прочих определенных наказаний достойны, однако мы, по нашему природному милосердию, от казни смертной и наказания оных освобождаем». 17 человек было разослано по сибирским заводам и дальним гарнизонам.

Шведы сосредоточились около Фридрихсгама. Не смотря на то, что Фридрихсгам обошелся шведской казне в 23 бочки золота, он представлял совершенно негодную крепость. Один из участников войны, долго квартировавший в городе, — пастор шведской гвардии Тибурциус, — дает следующее описание Фридрихсгама. Прежде всего, неудачно было выбрано место для крепости, так как по обеим сторонам её возвышались горы, с которых представлялась возможность не только обстреливать все её улицы, но и незаметно приблизиться к её стенам. Сама крепость, хотя она и возводилась под руководством директора инженерного ведомства Лёвена, имела ничтожное значение, вследствие того, что её валы состояли из песчаного торфа и дурного дерна, оползавшего от продолжительного дождя, а крепостные рвы, глубиной до 5 фут, не были заполнены водой и ограждены рогатками. Ворота не имели ни подъемного моста, ни защищавшего их равелина. Укрепления были разбросаны на столь обширном пространстве, что требовали для своей защиты гарнизона в 10.000 чел. Среди города помещался высокий деревянный цейхгауз, украшенный огромной вызолоченной двойной буквой «F», с королевской короной, которые могли служить прекрасной целью для неприятельских выстрелов, так как ярко блестели за пол-мили от города. Пороховые погреба были плохо устроены. Вода оказалась дурного качества и в недостаточном количестве. «Когда мы прибыли в Фридрихсгам, — прибавляет Тибурциус, — все дома были заняты больными матросами… «Около города находилось высокое песчаное поле, удобное для лагерного расположения, но наш полк разместили в болотистой местности, вдоль берега соленого озера, где сам по себе воздух был нездоровый и, кроме того, распространялся отвратительный смрад от плохо зарытых тел: здесь валялась нога, там из земли высовывалась рука и т. д.». Комендантом крепости состоял генерал-майор Буске (Bousquet). Левенгаупт начал исправление укреплений города с помощью запасных полков.

План Фридрихсгама

Шведы, сосредоточив около Фридрихсгама до 15.000 свежего войска, а всего имея до 25 тыс., тем не менее бездействовали, дав возможность русским стянуть свои силы в окрестностях Выборга. Вскоре жестокая горячка, проникшая в их лагерь, стала косить людей ежедневно сотнями. На здоровье войска влияла дурная пища, осенние погоды, тесное помещение и прежде всего крайне неосмотрительно выбранное место стоянки армии: «Землянки, в которых укрывались шведы, были так сыры, что платье плесневело на теле. Эти землянки стали заменять могилы: их наполняли трупами, сбрасывали с них крыши и засыпали землёй». Хоронили без почестей и церковных обрядов. В Кюменьгородском батальоне смерть взяла столь обильную жатву, что потребовалась могила в 100 локтей длины, 6 локтей ширины и 4 глубины. Естественными последствиями этого явились ропот и деморализация. Дезертирство перестало считаться позорным.

Некоторые роты в течение нескольких дней накапливали от 14 до 20 трупов и клали в сараи без дверей, где их нередко ночью пожирали собаки.

Солдаты роптали на то, что по приказанию майора Пфейля умершим не оказывали никаких почестей.

Болезнь и смертность настолько продолжали свирепствовать среди солдат, что в королевской лейб-гвардии осталось лишь 400 человек, из 1.500, пришедших в Фридрихсгам.

«Моя рота, — пишет граф Хорд, — состоявшая из 4 офицеров, 6 унтер-офицеров и 150 рядовых, помещалась теперь в 10 плохеньких крестьянских избах».

Если лагерь армии в течение зимы превратился в обширный лазарет, то флот представлял открытую могилу. Она особенно наполнялась теми пехотинцами, которых тысячами отправляли на суда, для укомплектования флота. Непривычка к судовой пище и к жизни под палубой приносила целые гекатомбы смерти и болезням.

Ни в армии, ни во флоте не имелось искусных врачей. Медицинская наука стояла на низком уровне развития; немецкие цирюльники и самые ничтожные знахари, с соответствующими аптекарями, являлись единственным персоналом, к которому можно было обращаться. К болезням в армии и флоте присоединились дурное настроение, вследствие несчастного начала кампании, смерть королевы, неподвижность, партийные раздоры. «Лучшим лекарством могла быть победа, но те доктора, которые должны были его приготовить, были в своем роде — цирюльниками».

Провианта было так мало, что полкам несколько месяцев приходилось питаться сухим хлебом, гнилой салакой и горохом. Естественно, что при таком жалком положении армии обнаружилось чрезвычайное недовольство, а беспорядки увеличивались..

Когда весть о прекращении перемирия дошла до шведских войск, среди них поднялась ужасная суматоха. До этого времени Левенгаупт ничего не предпринимал, ослепленный пышными фразами французского посланника Шетарди. Все потеряли голову. «Никто не принял во внимание, что (при первых слухах) снег был еще выше человеческого роста» и русские не могли двигаться.

«2-е марта — пишет очевидец — останется для меня памятным днем на всю жизнь; хотя ничего не было слышно о русских, но безумие переходило всякие пределы; каждый уходил, не спрашиваясь у начальства и не справляясь с приказаниями. Один смотритель магазина, подкрепив свой упавший дух водкой, дозволил каждому брать, что ему угодно, вследствие чего распространился слух, что магазин оставлен на произвол судьбы, и его, конечно, разграбили. Все орудия вокруг крепости были перевернуты; говорили, что орудия хотят взорвать, а крепость покинуть. Почти все жители бежали из города». — Никто не знал, приближается ли неприятель или нет. Нельзя вполне описать страха, царившего в армии. В шведском лагере все обезумели, и каждый делал, что хотел. Короче — среди шведов наблюдался «Terror panicus».

Между тем русская армия по прежнему пребывала неподвижно у Выборга. Партизан Лёвинг, доставивший это известие, громко и откровенно высказался о жалких распоряжениях шведского начальства. Оскорбленный подобным замечанием Левенгаупт приказал заключить Лёвинга в Тавастгусскую крепость, чем лишил себя последнего источника сведений о положении русских.

Неудовольствие в народе росло; генералы и их приказания, свидетельствует очевидец, пользовались малым уважением. Нарочных посылали из полков в полки и в некоторых из них (в особенности в гвардии, dalregementet и частью Зюдерманландском полку) поговаривали даже об отказе сражаться против герцога Голштинского, о котором утверждали, что он сопровождает русскую армию.

Самым дерзким офицером был майор Врангель, Он вызывающе грубо отвечал генерал-аншефу. К неприятелю он относился не особенно сердечно. «От солдат далекарлийцев, которые участвовали в деле при Вильманстраде, я слышал — пишет участник похода пастор Тибурциус, — что когда он неохотно шел вперед, то рядовые коленом подталкивали его сзади, приговаривая: вперед, каналья!».

Бездеятельное и без подвигов пребывание в нужде и недостатках является тяжелым испытанием для бодрости духа и стойкости войска. Этих испытаний шведская армия не выдержала с надлежащей твердостью. Шведские офицеры внесли с собой в лагерь слишком много привычек рыцарского дома (риксдага) и в их глазах Левенгаупт оставался ландмаршалом и руководителем партии, а не боевым генералом. Те, которые по своим политическим воззрениям примыкали к шапкам, выражали к нему во время кампании явную неприязнь. С другой стороны и шляпы, в особенности гвардейские офицеры, были слишком избалованы ухаживанием и лестью, испытанными ими во время риксдагов, они слишком привыкли к клубам и политическим рассуждениям, чтобы теперь посвятить себя выполнению воинского долга.

Почти все командиры полков принадлежали к шапкам, т. е. партии, не довольной войной.

Рядовой фузилер русской армейской пехоты (1732–1742)

Вообще среди офицеров очень рано послышались резкие голоса против похода. Офицеры флота в Карлскроне устроились с некоторым комфортом на английский манер, а теперь им приходилось участвовать в зимней кампании. Не прошло и 3 месяцев стоянки в Финляндии, как в пехоте вновь стали уходить в отставку.

29 июля 1741 г. состоялся приказ, чтоб 1.500 человек Королевской лейб-гвардии отправлены были в Финляндию. Те кому за три месяца приказано было приготовиться к походу, оказались неготовыми, и 5 или 6 капитанов подали в отставку, а вместе с ними без всякого основания покинули службу и несколько поручиков.

Офицер и рядовой русской гвардейской пехоты (1732–1742)

Уже до похода в Секкиярви, говорят, большинству начальников надоела война и они сожалели о том, что приняли в ней участие. Государственный переворот в Петербурге и перемирие в военных действиях дали им новый обильный повод заняться политическими комбинациями и планами.

Бесконечными темами для пылких дебатов среди походных шатров послужили: слух о сватовстве принца Конти к Елизавете Петровне, смерть королевы Ульрики Элеоноры и поездка герцога Голштинского в Петербург, где прибытие его было возвещено пушечной стрельбой и разными торжествами.

Но так как самым животрепещущим вопросом являлось избрание для Швеции наследника престола, то часть офицеров старалась достигнуть созыва риксдага: они отправляли домой письма, в которых изображали положение армии в самых темных красках и представляли общее бедствие столь великим, что его возможно было облегчить только посредством созыва сословий. Другие офицеры носились с мыслями о необходимости начальников вмешаться в дело престолонаследия. Об этом совещались в полках и пускались в ход разнообразные слухи. Болтали о том, что Левенгаупт протягивал руку к шведской короне, но сперва хотел овладеть Финляндией и создать из неё для себя отдельное герцогство с главным городом Петербургом. В Швеции он имел в виду царствовать под именем Карла XIII. Посредством подобной лжи обрабатывались умы. Сношения между Петербургом и шведской армией весьма оживились во время перемирия; а голштинские чиновники, которым правительство в Стокгольме довольно неосторожно дозволило держать путь в Россию через Финляндию, делали неторопливые и подозрительные визиты в зимних квартирах шведской армии. Лица, требовавшие в Стокгольме войны и кричавшие о ней на улицах, говорили теперь о мире, риксдаге и престолонаследии. По сообщению Акселя Ферзена, — одного из участников похода, — к Левенгаупту была снаряжена депутация, с уведомлением, что армия желает не драться, а выбрать в наследники шведского престола герцога Голштинского. Главой голштинской партии в армии считали полковника Карла Отто Лагеркранца.

Среди этих политических брожений Левенгаупт (25 февраля н. ст.) получил письмо от русского генерала Кейта, в котором неожиданно сообщалось, что перемирие через три дня прерывается и снова начнутся военные действия. Левенгаупт тотчас же созвал военный совет из генералов, полковников и подполковников и представил им опасность положения. Подполковник Спарре и полковник Вреде сделали между прочим предложение о том, чтоб отправить кого-нибудь, в качестве представителя, к русским с такими проектами, чтоб их можно было заставить остановиться. Лагеркранц предложил не только отправить посольство в Москву, но желал, чтобы кто-нибудь из армии «через два часа поехал также в Стокгольм, представил там бедственное положение армии и упросил», чтоб совет раньше не расходился, пока не примет верные меры к охранению государства. С этой целью Лагеркранц составил для короля в самых мрачных красках отчет о состоянии армии, причем утверждал, «что ранее конца апреля армия, флот и вся Финляндия должны оказаться во власти русских».

Генерал закрыл военный совет, объяснив, что посылать шведа вымаливать отсрочку у наступающего неприятеля слишком противоречит законам чести. Но Левенгаупт не был из тех, которые твердо стояли на своем решении, и уже вечером того же дня, на новом собрании, генерал дал шевалье Крепи уговорить себя и согласился поручить посольство полковнику Лагеркранцу. Шевалье Крепи доверено было передать письмо маркизу Шетарди.

Императрица сперва как будто сочувственно отнеслась к мысли о перемирии, но продолжительное молчание её сановников должно было предупредить Лагеркранца и Шетарди об отрицательном ответе. Наконец, представителям Швеции было заявлено, что переговоры могут продолжаться, но военных операций прерывать нельзя.

Тогда Лагеркранц дал понять, что у него имеется другое, более секретное, предложение, и приближенным Императрицы был показан имевшийся в запасе проект. Посланник главнокомандующего, для прекращения кровопролития, предлагал в обоюдных интересах заключение мира на тех условиях, которые выставлены будут самой Императрицей, ибо король был уверен, что Елизавета Петровна при мирных переговорах предоставит Швеции столь часто обещанные ею преимущества, или же доверится справедливости посредника. Для большей верности, Лагеркранц обязался в течение 6 дней доставить фельдмаршалу Ласси удостоверение своего заявления, подписанное генералом Левенгауптом и всеми находившимися в Фридрихсгаме старшими офицерами; пока же, по его мысли, надлежало дать знать русским генералам о приостановке военных действий; то же самое обязывался сделать Левенгаупт. Перемирие имелось в виду продлить до прибытия с обеих сторон уполномоченных, предназначенных для ведения переговоров. Русские власти ответили, что предложение заслуживало бы внимания, если бы не исходило от частного лица, которому не дано такого поручения; оно не приобретет никакой цены даже и тогда, когда сам генерал Левенгаупт и вся армия подпишут его, потому что подобные предложения исходят только от короля и совета. Лагеркранцу оставалось покинуть Москву. 12 марта (1742 г.) он выехал уже из Петербурга и по дороге будто бы встретил множество обозов и рекрут, предназначенных для русской армии. В Петербурге он якобы нашел в сборе весь генералитет. Все походило на выступление. Это, по его словам, подтверждали и находившиеся там в плену шведские офицеры. Без остановки Лагеркранц проехал в Фридрихсгам.

Гр. Левенгаупт сильно раздражался, слыша, как Лагеркранц в главной квартире ретиво превозносит превосходство русских, прекрасное состояние их армии, отличных офицеров различных национальностей, которые — прибавил он, — «не разговаривают о политике, а исполняют свою службу». Но что сказал бы Левенгаупт, если б увидел письмо, в котором полковник Лагеркранц рисовал для Шетарди в самых мрачных красках плохое состояние шведской армии и выставлял своего начальника — генерала — хвастливым безумцем без малейшей опытности в военном искусстве.

28 марта (1742 г.) собран был военный совет. Шевалье Крепи и Лагеркранц привезли из России известие о состоянии и численности русского войска, доходящего до 45.000 человек, и предсказывали, что в несколько дней оно придвинется к Фридрихсгаму. Генерал, мало веривший их словам, отдал однако приказание некоторым частям приблизиться к Фридрихсгаму. Число членов военного совета доходило до 28. Им Левенгаупт изложил поведение Лагеркранца, прочитал его инструкцию и предложение, сделанное им Московскому Двору; офицеры должны были признать, что он превысил свое полномочие. Но когда генерал попытался выразить свое презрение к изменническим замыслам в армии и выставить свою воинственность, его напыщенная речь на большинство совета не произвела никакого впечатления.

Если принять во внимание согласованность ложных известий о приближении неприятеля, которые с такой уверенностью доставлялись Левенгаупту (разными лицами, напр., ф. Менгденом, Геннингом, Гюлленборгом, Крепи и особенно Левингом), то приходится признать их вышедшими из одного общего источника и направленными к осуществлению одного и того же плана; а так как главная русская армия при окончании перемирия далеко не была готова снова начать неприятельские действия, то легко рождается предположение, что перерыв имел связь с партийностью в шведской армии. Мы не хотим, однако, сказать — продолжает шведский историк, трудом которого мы пользовались, — что шведы советовались об этом с неприятелем, так как к тому не имеется никаких доказательств.

В офицерской среде возвращение Лагеркранца и его рассказы значительно подняли брожение; «офицеры веселились в трактире и говорили о молодом герцоге Голштинском». Дерзость их во время одной попойки дошла до того, что они послали двух депутатов к генералитету с известием, что пьют за здоровье короля Карла XIII. — При таких условиях Левенгаупт не смел показать, что он признает поведение Лагеркранца в Москве преступным, почему оставил его на несколько дней в Фридрихсгаме, а затем поручил ему ехать домой и уведомить короля о состоянии войска. В то же время он распорядился, при посредстве заранее высланного офицера, арестовать его на дороге и отправить в Стокгольм. И так как одновременно был арестован Левинг, а один поручик при Dalregementet вынужден был подать в отставку, то этими мерами и благодаря еще некоторым серьезным замечаниям, сделанным Левенгауптом офицерам, ему удалось подавить смуту и восстановить порядок между офицерами.

Среди финских полков также проявилось неудовольствие, но по иной причине: в виду отдаленности их мест квартирования, они оставлены были в Фридрихсгаме и его окрестностях, для несения гарнизонной службы и работ по укреплениям. Из финских полков каждую ночь убегало домой от 30 до 40 чел. Тибурциус говорит, что русские из своего лагеря посылали финнов сманивать других, причем они превозносили благородство русских.

Стокгольмское правительство, недовольное Левенгауптом, прислало в Финляндию полковника Маркс-фон-Вюртемберга, для производства следствия, и приказало Левенгаупту ничего впредь не предпринимать без военного совета.

Когда общее безотрадное положение армии Левенгаупта сделалось известным в Швеции, рекруты, назначенные в Финляндию, неохотно покидали отечество, а 400 далекарлийцев, которых хотели отправить на театр военных действий, отказались следовать по назначению.

Наконец, 15 мая, во время пения вечернего псалма, им приказано было на следующее утро явиться на корабли; они сначала потребовали свои шинели и с шумом и гвалтом заявили, что не оставят города, пока не будут исполнены все их требования. Офицерам с трудом удалось водворить порядок, а на следующее утро далекарлийцы явились с большим опозданием, и, несмотря на приказание, вещи их не были уложены. Когда они и на этот раз, под ничтожным предлогом отказались взойти на суда, офицеры спросили их, с какой целью им желательно так долго оставаться в городе? Они ответили, что не намерены даром отдать себя, и не пойдут на войну без своего короля, как это бывало при Карле XI и Карле XII. Они желали признавать только одного Бога и одного короля, который должен взять с собой на войну корону и скипетр, чтобы таким образом они ведали, за кого жертвуют своей жизнью. За рыцарство же и дворянство они не намерены были сражаться.

Когда в указанное время рекруты собрались в городе, то полковнику Каульбарсу, во главе нескольких городских стражников, пришлось силой привести их к месту отправки. Заметив, что принимаются серьезные меры, никто не подумал проявить сопротивления. Рядом с кораблем, на котором они должны были отправиться, стояло, для обуздания их, вооруженное судно, обязанное во время перевозки сопровождать их в Финляндию.

Русский драгун

К 1 июня вся русская армия гр. Ласси была в сборе. Ее решили двинуть по дороге, ближайшей к Финскому заливу, чтобы не терять связи с нашими галерами, доставлявшими большую часть продовольствия. — Армия находилась в хорошем состоянии, чем воспользовались, чтобы, как бы случайно, показать ее шведскому офицеру, ехавшему в Москву (в начале июня) с предложением мира: войска продефилировали перед ним по мосту, при выходе из одного лагеря. Армия двигалась к Фридрихсгаму. 25-тысячный корпус Ласси шел по берегу, «не видя в глаза ни одного неприятеля» (ген.-м. Завалишин), а заливом следовала шхерная флотилия с 10 тысячным десантом. 13 июня армия подошла к Секкиярви; здесь начиналась неприятельская территория. Деревни были выжжены зимой отрядами наших гусар и казаков, дабы лишить шведские войска средств пропитания и убежища. Жители со своим скарбом удалились внутрь страны. По словам Тибурциуса, казаки во время своих набегов проявляли большую жестокость; они отрезали у своих жертв носы и уши, жгли солому на их груди, не щадили ни женщин, ни детей.

24-го июня шведы без боя покинули чрезвычайно выгодную для них позицию при Мендолаксском (Mendolaks) дефиле. Правая сторона окопов упиралась в море, а левая — в большое озеро. Поперек Мендолаксской долины протекала речка; мост шведы сломали и устроили большую засеку. Ласси решился напасть на окопы, и отряд Левашева предпринял боковое движение к засеке, но на позиции уже никого не оказалось.

Мендолакс нужно было брать с фронта, а между тем узкий подход к нему допускал прохождение в ряд не более 20 человек. Фреберг, вместо проявления стойкости воина, принялся строить гадательные предположения о том, что быть может русские от пленных узнали о величине его отряда и решили обойти просеку, а почему отстаивание позиции ни к чему не послужит, и на этом шатком основании полковник приказал отступить, не произведя ни одного мушкетного выстрела.

Трусливый и бездарный полковник Фреберг покинул позицию, вопреки всем приказаниям, хотя имел в своем распоряжении 2.000 человек. Русские войска расположились лагерем в неприятельском ретраншаменте. Чем более наш фельдмаршал рассматривал положение и укрепление этого поста, тем более удивлялся, что шведы покинули его без боя. Об этой позиции можно судить по следующему рассказу Манштейна. Он говорит, «что из любопытства послали несколько гренадер, дабы они вошли с фронта на ретраншемент; они употребили более часа времени на то, чтобы взобраться на верх бруствера. Легко себе представить, что случилось бы, если б их встретили сильным пушечным и ружейным огнем». Боковые скалы, речка на дне оврага перед позицией, болото, покрытое лесом и заполнявшее овраг, срубленные деревья, образовавшие непроходимый валежник — все это вывело бы из строя огромное число людей. «Где-же, наконец, защищаться — восклицали здравомыслящие шведы, — если уж Мендолакс оставлен»? Но шведы сдали позицию без боя… Такое малодушие неприятеля чрезвычайно ободрило русские войска, которые теперь только и просили, чтобы их скорее свели со шведами.

Фузилер артиллерийского полка

Граф Ласси в реляции своей (от 25 июня) доносил Императрице, между прочим, что место было укреплено, «засекой с постановлением пушек». В «консилии» видели, что «быть с неприятелем не малому делу». Решили, «призвав Бога в помощь, оную атаковать». Генерал Левашев получил приказание идти со стороны, а Ласси хотел следовать большой дорогой. Партия донесла, что «неприятель в засеке не имеется», что он «знатно оной ночью ретировался в город». «Если-б неприятель заподлинно оную оборонять вознамерился, хотя с тремя тысячи человек немалому быть у нас сражению и в людях не без убытка».

Шведы ошибочно считали нашу армию в 50–60 тысяч человек. «Сей порок немалый для генерала, — писал А. И. Бибиков, — когда он и силы стоящего против него неприятеля не знает, особливо в собственной своей земле, где каждый крестьянин служит ему шпионом». Фельдмаршал Ласси никогда не располагал и 30 тысячами человек.

Неровная местность от Выборга до Фридрихсгама благоприятствовала шведам, здесь пролегала только одна дорога, по которой русская армия принуждена была следовать, и с которой нельзя было своротить ни направо, ни налево; на пространстве пяти, а редко десяти, верст протекала река, через которую надлежало строить мосты; здесь не помогла бы никакая воинская хитрость, здесь сама земля представляла крепость, имеющую почти бесчисленные наружные укрепления, кои одно за другим надлежало брать приступом, и где корпус в 10.000 человек, действующий оборонительно, и «коего главный командир, зная военные шиканства», в состоянии был, если не совсем истребить армию, простирающуюся от 30 до 40 тысяч человек, то по крайней мере привести ее в совершенное бездействие.

Дорога от Выборга до Фридрихсгама «такого состояния, что если бы неприятель при всех гористых местах и переправах через малые речки, восхотел наблюдать свою должность, то бы по крайней мере прежде шести недель невозможно бы было и дойти до Фридрихсгама, да и то может быть с потерянием половины армии. Один проход сквозь засеку у Мендолакса, которая занята была 2.000 человек, стоил бы армии по меньшей мере тысяч 6 лучших людей». «Но шведы сами облегчили сии трудности».

Так рассуждали русские участники похода. В полном согласии с их воззрениями находится мнение шведа, командовавшего ротой, графа Хорда. Финляндия — писал он — не может много вмещать войска на одном месте; но положение местности имеет то преимущество, что не особенно много людей требуется тут для его защиты; стоит только захотеть; и, если не покидать, как это делали мы, все позиции одну за другой, за недостатком опытности, искусства или доброй воли, то здесь нечего опасаться быть обойденным.

Некоторые исследователи этой войны (как напр. ген.-м. Завалишин) склонны приписать действия шведов тому паническому ужасу, который охватил их после Вильманстрандского сражения.

16 июня Левенгаупт созвал на военный совет всех начальников. Только Будденброк, Буске (Bouspuet) и полковник Вреде держались того мнения, что необходимо отстаивать Фридрихсгам с его артиллерией и магазинами, в противном случае в руках русских он сделается опасным пунктом. Большинство, напротив, заявило, что эта крепость не имеет никакого значения, и что не следует подвергать армию опасности из-за каких-нибудь нескольких орудий. Многие имели в виду выиграть время; они все еще наивно продолжали верить в возможность изменения положения Швеции путем переговоров. Тот же расчет, который в марте заставил начальников послать полковника Лагеркранца в Москву, побуждал их теперь возлагать надежды на предстоящий риксдаг и на избрание им наследника престола.

Генерал-майор барон Дидрон предлагал отступление, вследствие несогласия, наблюдавшегося в армии. «Финны недовольны — говорил он; —нельзя рисковать действием, в котором они могут сложить оружие и бросить нас на произвол судьбы; мы должны будем тогда сдаться в плен, а это явится уже позором для всех нас».

Левенгаупт был прав, заявив в своем особом мнении на военном совете (16 июня 1742): «Если Фридрихсгам будет оставлен, мы лишимся всякой возможности воспользоваться благоприятными обстоятельствами, для заключения почетного и выгодного мира».

И, тем не менее, Левенгаупт покинул крепость… Левенгаупт был человек неудачи. Всех он подозревал, и ему казалось, что все предадут его, если он начнет действовать.

26-го Июня русская армия приблизилась к Фридрихсгаму. Для осады его потребовалась крупная артиллерия, и так как ее при армии не было, то сейчас же было отряжено несколько галер в Выборг за 6-18 фунт. орудиями и двумя мортирами.

Участник этого похода и очевидец всего происходившего около Фридрихсгама, Ал. Ил. Бибиков, рассказывает следующее: «Генералу графу Левендалю приказано было распорядить осаду; спросил он плана крепости, думая, что о доставлении оного, особливо такой близкой пограничной крепости, какова сия, и по причине бывшего уже с 1737 г. сомнения о искренности сего соседа, приложено было старание; однако в ответ получил, что нет ни плана крепости, ни её ситуации; и так поехал он сам осматривать крепость, сколько возможно было, и нашел, что только горы и голые камни ее окружают, что в земле траншеев делать нельзя. Того ради приказал он всей кавалерии, сколько оной при армии было, ехать в лес для делания фашин и привезти оные ввечеру в 8 часу на назначенное к тому место. Первый привоз состоял в 10.000 фашин, которыми хотел он в следующую ночь открыть аппроши, но вскоре оказалось, что нужды в том нет, ибо неприятель при захождении солнца сам зажег город и арсенал, причем несколько сот начиненных бомб и несколько тысяч гранат преужасный треск произвели. Фельдмаршал подумал, что шведы для лучшей обороны зажгли предместья, и что они, может быть, для начинки некоторого числа бомб и гранат имели в одном предместье небольшую лабораторию, не успев всего перевезти в крепость, может быть по излишеству в том, сами оные зажгли. Будучи я при генерале, коему поручено было управление атаки, должность моя требовала тотчас наведаться, что оный огонь значит; для того поскакал я к крепости, от которой стояли мы еще в 3 верстах. Я нашел, что все конные форпосты, которые еще за час пред тем стояли между крепостью и нашей армией, уже сведены; поехал я далее к крепости и приблизился к самым воротам, которые были заперты, а перед ними закинута рогатка, токмо без часового; потом проехал я около 100 сажен по гласису, но не видел на валу ни единого часового, ниже, что бы кто меня окликнул; тогда узнав прямо, что домы в крепости горят, и что шведы оную оставили, поскакал я назад для донесения о том моему генералу. Я застал моего генерала, стоящего с фельдмаршалом пред лагерем на камне, откуда смотрели они на пожар. Я донес ему и фельдмаршалу, что видел и о чем доподлинно знал; но фельдмаршал рассмеялся и почел сие за невозможное, так что и моему генералу, который всегда привык слышать от меня верные рапорты, несколько досадно было»…. Крепость оказалась покинутой, оставалось только занять ее и преследовать уходившего неприятеля.

«Таким образом, — заканчивает свой рассказ очевидец, — овладели мы Фридрихсгамской крепостью, не потеряв ни единого человека. Фельдмаршал, отправя 29 числа июня благодарственный молебен, не умедлил неприятельскую робость употребить в свою пользу и пошел с армией 30 числа вслед за неприятелем».

Итак, шведские пороховые погреба взлетели на воздух, провиант их уничтожило пламя. Загорелась и шведская кирка. Три четверти домов города, арсенал, лаборатория, ратуша и склады обращены были в пепел. В городе русские нашли 1.000 пуд. пороха, 130 орудий разного калибра, из коих некоторые были заряжены «до самого жерла». В число полков гарнизона входили Абоский, Эстерботнийский, Саволакский, Кюменьгородский, Нюландский и Тавастгусский. Из них — Эстерботнийский полк, уходя, забыл свое знамя. Манштейн говорит, что «фридрихсгамские укрепления многого не стоили». Это правда, но важно то, что город имел сообщение с морем, откуда подвозились припасы и подкрепления. Пользуясь этим, Левенгаупт устроил в Фридрихсгаме главные склады и магазины для армии. По количеству найденных остатков разных припасов и мешков видно, что город был хорошо снабжен. Допрос шведского фузелера (Эрика Дальстрема) подтвердил, что летом Фридрихсгам получил из Швеции много провианта и рекрут, для укомплектования полков, коих у Левенгаупта было десять финских и четырнадцать шведских.

Левенгаупт располагал достаточным войском (около 14 тыс.), чтобы «наилучшим образом вести войну оборонительную». Но шведы были недовольны своими командирами, роптали, потеряли доверие к ним, а «большая часть финских полков, которые обыкновенно считаются у них лучшими солдатами, разбрелись по своим домам, видя, что не дают им защищать свою землю».

К действиям на море русские начали готовиться с февраля, причем сделано было несколько хороших распоряжений. Камергеру и чрезвычайному посланнику в Копенгагене, Корфу (20 февраля 1742 г.), предписано было «недреманно и рачительно смотреть» за всем происходившим в шведском флоте, «и по прошлогоднему примеру одно или два судна под рукою сыскать и оные как для таких разведываний употребить», и в готовности держать для содействия эскадре Бредаля, шедшей из города Архангельска. Рескрипт, данный на имя т. с. и полномочного посла графа Александра Гавриловича Головина (в февр. 1742 г.), показывает, что штурманов по кондициям приглашали из Голландии. Тайный советник и полномочный министр кн. Иван Щербатов сообщил из Лондона, что к нему являлись охотники к каперству под русским флагом против шведских кораблей. Вопрос этот рассматривался в Адмиралтейской Коллегии, но результата его не знаем.

Отсутствие лоцманов являлось одним из серьезных препятствий для плавания в шхерах наших судов. Рескрипт её Императорского Величества, данный 1 июля 1742 г. на имя адмирала, повелевал озаботиться отысканием «на морских островах» таких лоцманов, которые были бы в состоянии проводить в шхеры прамы, бомбардирские и провиантские суда и галеры, так как в прошедшую шведскую войну прамы и бомбардирские суда находились при галерах и тогда лоцманов доставали». Из того же рескрипта видно, что, при указе за «отворчетою» печатью, острова Сискар и Левансари были отданы в аренду некоему Пильману (Пилману), с тем, чтобы на него секретно возложена была обязанность самому и через «маимистов» проведывать «о силе и движении неприятельского флота». Шведы, уходя из Финляндии, старались увезти с собой лоцманов, иные скрылись, третьи — вымерли. На своих постах остались весьма немногие. Русским приходилось вновь собирать их, обещая за честную службу, кроме прежнего жалованья, хлеб и особую плату. Над лоцманами был учрежден особый начальник. Периодически лоцманские станции проверялись нашими офицерами.

Нашим флотом командовал вице-адмирал Захарий Данилович Мишуков — любимец Петра Великого, участник многих его сражений со шведами, и, между прочим, — гангутского боя и взятия Выборга. — 3. Д. Мишуков родился в 1684 г. О его родителях и месте рождения сведений не имеется. Неизвестно также, где он обучался мореплаванию. Надо полагать, что Мишуков заслужил особое внимание Государя, так как он, находясь в Выборге, имел намерение выдать за него дочь бургомистра. В письме Царя из Риги от 30 июня 1712 г. к Выборгскому коменданту, Григорию Петровичу Чернышеву, значится: «Господин Бригадир. Я чаю, что вы помните, что Я, будучи в Выборге, говорил, чтобы отдать бургомистрову дочь за Захария Мишукова, для чего он к вам поехал; и в том, ежели он похочет, приложить труд, о чем и прошу». Почему не состоялся этот брак, неизвестно. В 1719 г. Мишуков женился на племяннице кн. Меншикова — вдове Леонтьевой. Этими семейными узами многое, вероятно, объясняется в последующей крайне небрежной службе Мишукова.

Офицеры русской ландмилиции (1736–1742)

Известно еще, что в 1717 г. Мишуков находился в плену у шведов, но выпущен на обмен. Из писем Берхгольца узнаем, что Царь часто посещал капитана Мишукова и праздновал у него иногда на именинах. В 1724 г. капитану Мишукову и лейтенанту Огерсону повелено было Государем описать весь Финский залив, что и было исполнено. Из одного предписания императрицы Екатерины I видно, что Мишуков при ней был в фаворе и на виду. Периодически ему покровительствовали гр. Ф. М. Апраксин и вице-президент Сиверс, гр. Остерман, барон Черкасский и Головин. Своеволие и непослушание, видимо, были присущими Мишукову, ибо в 1732 г. он без разрешения удалился в свои деревни, почему особым указом вынуждены были вычесть 15 месяцев из его службы и удержать с него соответствующее жалованье. В 1733 г. его делают советником адмиралтейств-коллегии в чине контр-адмирала и поручают ему управление разными заводами, а в их числе и Сестрорецкими.

И этому адмиралу, с указанным прошлым, но «яко верному и искусному флагману», в 1742 г. вручено было начальствование над нашим флотом, выставленным против шведов.

26 мая галеры с войсками, под командой генерала Левашева, вышли из Кронштадта и «хотя с противным ветром, но с малой погодой в надлежащий путь пошли». Корабельные же наши «эшквадры» снаряжались к походу с большим трудом. Прежде всего, поражает на них большое количество больных «морских служителей», почему «по необходимой нужде» «эшквадру» комплектовали, вместо матросов, людьми из Дербентского и Дагестанского армейских полков. В госпиталях по первое июня имелися налицо 3315 чел., и к ним каждый день прибывалось по 60 и по 80 человек, а «по выходе из тех (госпиталей) имеется самое малое число, и те так слабы являются, что оных скоро в работу определить невозможно». После отправления двух корабельных эскадр в море, к 13 июня Кронштадте осталось на якоре еще 7 линейных кораблей, совсем вооруженных, но не укомплектованных матросами «за множеством больных», отчего «никакого успеху и надежности нет», а «паче крайняя нужда» в людях. «С наличными же служителями не токмо в море отправить нельзя, но и стоя на рейде с нуждой якоря поднять и прочие корабельные работы исправить могут».

Наконец из Кронштадта вышло 23 вымпела; гребная флотилия состояла из 43 галер. К ним должна была присоединиться беломорская или архангельская эскадра вице-адмирала Вределя (в 10 вымпелов). Но ни одно судно этой эскадры не дошло до балтийских портов: все они оказались поврежденными штормом.

«И тако ныне флот Вашего И. Величества под главной командой адмирала Мишукова, действительно в море против неприятеля стоять будет:…. и не токмо себя оборонять, но с помощью Вышнего и счастием В. И. Величество над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно».

Мишуков, по соглашению с флагманами, занялся «экзерцицией пушками, ружьем и хождением под парусами между островами Левенсара и Нерва», где неприятель видеть не мог, «понеже служители морские не весьма искусны в должностях своих». Затем флагманами было решено «иттить далее к весту между островом Гогланда и Соммерса по фарватеру к острову Аспо для осмотру неприятельского флоту».

Мишуков вел всю кампанию 1742 г. до неузнаваемости вяло (ему было 58 лет), отговариваясь разными причинами: болезнями, ветрами, узкими фарватерами. Видимо, что он пережил свою известность и утратил всякую энергию. Помощи армии он никакой не оказал.

Гр. Н. Ф. Головин всеми зависевшими от него мерами старался побудить адмирала Мишукова к деятельности, но безуспешно. «А понеже вашему превосходительству, — писал граф уже 13 июня, — многие от меня наикрепчайшие предложения и ордеры были с довольным наставлением, дабы ко исполнению Высочайшего её Имп. Величества намерения в поиске над наприятелем всекрайнюю свою ревность оказали»…. Адмиралу сообщили, что «оной неприятель с несказанной торопостью бегством удаляется, раззоряя огнем не токмо деревни и знатные домы, но и самые крепости…. Фельдмаршал Ласси предписал Мишукову напасть на шведский флот и прикрыть нашу гребную флотилию. Адмирал созвал консилиум и, согласно его определению, ответил, что при первой возможности будет следовать к Аспэ для осмотра неприятельского флота; «что же касается до прикрытия галер, то этого выполнить никак не можно, ибо фарватеры неизвестны».

4 июля «с генерального консилиума» Мишуков рапортовал президенту адмиралтейств коллегии гр. Головину о своем «намерении, чтобы от нынешнего места, где со флотом лежит, проближиться к неприятельскому флоту и, по усмотрении сил, учинить над оным поиск, в котором предприятии, что учинится» — о том доносить. 11 Июля Головин послал Мишукову новый ордер: дабы он «на движение неприятельского флота недреманным оком надзирал, и по усмотрению доброго случая и силе его старался бы всевозможный над оным поиск учинить, как по ордеру ему о том от г-на генерала фельдмаршала (Лессия) повелено, без упущения».

Но со дня выхода в море, Мишуков в рапортах доносил лишь о провизии и о числе больных, почему гр. Н. Ф. Головин выразил, наконец, надежду получить от его превосходительства известие о прямых действиях, состоящего под его командой флота. Напрасно граф указывал на «робкие неприятеля поступки», на «вящую славу флота Российскаго», на неисполнение намерения генерального консилиума и т. п. Ничто не помогало; в расчеты адмирала Мишукова, очевидно, не входили истинные «поиски». Напрасно также наш полномочный министр в Копенгагене, Корф, сомневался в возможности шведского флота причинить какой-либо вред русским, «понеже шведы по сие число довольно оказали, что они пустыми химерами себя забавлять обыкли», флот свой укомплектовали «мужиками» и находятся в весьма невыгодном положении, вследствие недостатка в провизии и свирепствующих болезней. Инструкция, данная Мишукову, робко повелевала: «Ежели неприятельский флот будет состоять в такой силе, что против здешнего флота третьей частью меньше, то над оным, с помощию Божиею, всякие поиски чинить по морскому обыкновению»… Адмирал не вышел из границ этой осторожной инструкции. Другое положение инструкции предписывало адмиралу «поступать по согласию и совету с командующими флагманами». Правда, далее прибавлялось, «дабы хотя чего в инструкции не изображено, во всем поступать по тогдашним обстоятельствам, всеприлежно наблюдая к стороне лучших её И. В. авантажей и государственной пользы». Но все это, видимо, нашего адмирала не озабочивало.

Какой-то выходец из Германии, Гейлигер, предлагал для истребления неприятельского флота свою «зажигательную инвенцию», которая по проверке оказалась полной негодностью.

Не лучше действовал шведский флот.

Русские, по крайней мере, хорошо воспользовались открытием навигации (1742) и в обильном количестве снабдили припасами в Выборге как жителей, так и армию. Кроме того, русские галеры завладели Выборгским заливом. Тщетно Левенгаупт настаивал, в течение зимы, на том, чтобы при открытии навигации иметь флот под рукой. Шведское правительство в начале года отдало приказание, чтобы в Карлскроне снаряжено было 20 судов; в марте месяце оно посылало туда 9 напоминаний. В апреле все галеры были готовы, и, когда получилось известие, что море у финских берегов вскрылось, они в три приема — 4, 11 и 16 мая — могли выйти из Стокгольма. Кроме значительного экипажа из матросов, галеры доставили в Финляндию 3.700 чел. солдат. Галерам надлежало присоединиться к эскадрам, которые, под начальством Фалькенгрена, находились уже у Мустасари.

Обширная власть главнокомандующего над флотом была к этой компании значительно урезана. Каждое его приказание имели право обсудить; адмирал и флагманы, Правительство, видимо, надеялось, что Левенгаупт при таком условии не станет настаивать на каком либо движении, которое они признают опасным. Те же требования, которые он выставлял помимо их совета и согласия, надлежало излагать письменно. Левенгаупт никогда не мог решиться на столь ответственный и определенный шаг. 5 июня 1742 г. Левенгаупт призвал к себе в Кюменьгород начальников эскадры Фалькенгрена и Шёшерна. На свой запрос о том, не может ли флот из Аспэ передвинуться к Бьеркэ, и там соединиться со шведскими галерами, с целью запереть русскую галерную эскадру в Выборгском заливе, Левенгаупт покорно удовольствовался ответом Шёшерна, что море там слишком открыто для галер, и что внутри Реддала (Röddall) они не могут бросить якоря, потому что там стоят русские галеры. Флот остался па прежнем месте у печальной памяти станции прошлого года, где, как и раньше, экипаж вынес губительную эпидемию.

Русское ротное знамя (1741–1761)

Те военные советы, — в известную зависимость от которых поставлен был Левенгаупт и в своих сухопутных действиях — не походили на обычные советы, когда главнокомандующий добровольно вступал в обсуждение дела со своими подчиненными, для выяснения положения и для закрепления взаимного доверия. Эти обязательные военные советы приобрели некоторую власть. Во всяком случае, наступательные планы Левенгаупта ставились в зависимость от одобрения совета. Из слов Маркса Вюртембергского приходится заключить, что Левенгаупт все еще помышлял о наступательной войне. Между тем всякое наступление начальники отдельных частей признавали безумием, почему государственный совет поспешил обязать Левенгаупта перед каждым походом выслушивать начальников. Конечно, мнение большинства не являлось непременно обязательным, и энергичный главнокомандующий, выслушав офицеров, всегда мог бы поступить по своему усмотрению, но Левенгаупт был не из их числа. Поэтому военные действия велись с преступной нерешимостью и колебаниями, в зависимости от разнообразных по составу военных советов и от многочисленных их мнений и желаний.

О службе в шведском флоте много говорить не приходится. Она достаточно характеризуется следующими фактами. — Голландское судно, шедшее в Петербург, было взято (в октябре) призом, и поставлено среди шведского флота, со стражей из 6 человек при одном унтер-офицере. Ночью шкипер судна запер стражу в трюм, поднял якорь и паруса и ушел в Данциг, где, находясь уже на полной свободе, спустил шведов на берег.

В то время, когда лагерь расположен был (16 июня 1742 г.) в Кюменьгороде, Левенгаупт написал четыре письма к адмиралу Cronhawn’y, который с 6 кораблями стоял около Гельсингфорса, с приказанием явиться к нему, в Кюменьгород, но Cronhawn не изволил исполнить требования главнокомандующего.

Русские суда стояли между островами Соммарэ и Лавансари; с приближением шведских судов они уходили в более тесные воды, и шведы никогда не дерзали проникнуть туда без лоцманов. Нечто подобное происходило и с русскими. Они приближались иногда к форпостам шведского галерного флота у Курсамо, но при первых же выстрелах уходили обратно. В июле, во время общего отступления шведской армии, Шёшерна заявил о своем намерении передвинуть весь флот к Ганге. — На полученное от адмирала приказание, начальники эскадр ответили: так как берега теперь находятся в руках неприятеля, то они при первом попутном ветре должны отступить. Военный совет, которому были сообщены эти ответы, не усмотрел в них ничего неожиданного. Оправдание находили в тех болезнях, которые косили экипаж: нужно было отступить, пока имелось достаточно людей для быстрого поднятия якорей.

Между тем, Шёшерна узнал, что 15 судов русской эскадры сейчас же заняли прежнюю шведскую стоянку у острова Аспэ и, по-видимому, намеревалась идти к Ревелю. Шведы стали бояться, что русский флот оттуда захватит Гельсингфорсскую гавань, вместе с магазинами, и таким образом очутится между шведским военным флотом, находившимся у Ганге, и их галерами, стоявшими у Пелинге. При таком условии шведы имели бы перед собой значительный флот России, а в тылу — идущую вдоль берега галерную эскадру. Опасаясь подобного маневра, большинство государственного совета 16 июля одобрило спешную отправку как армии, так и галер к Гельсингфорсу.

Фактически галерная эскадра оказалась плохо защищенной в Гельсингфорсе, почему Левенгаупт, несколько дней спустя, предложил Шёшерне прислать большой флот для её защиты, но получил ответ, что по случаю множества больных не в состоянии тронуться с места.

С уходом флота из Аспэ правый фланг шведской армии, стоявшей у Абборфорса, оказался таким образом открытым.

«Скоропостижное» отступление шведской армии привело русских в недоумение; последние стали строить предположения о том, что шведы имели какое-либо «злое намерение». Носились слухи, что генерал Левенгаупт собирался в Гельсингфорсе всю свою армию «амбаркировать» на корабли и галеры. Для чего? По уверению одних для того, чтобы переправиться в Швецию, по догадкам других — чтобы произвести высадку в Ингерманландии, Эстляндии и Лифляндии, «для учинения отмездия» потерянного. Всех поражало оставление без боя столь крепких позиций, на которых с половиной шведских сил надолго можно было остановить всю русскую армию. Очевидно, — думали русские, — это делается с какой-либо затаенной мыслью. Когда при нашем дворе родилось опасение, что Левенгаупт на судах переправит свою армию на южный берег Финского залива, надежду спасения столицы стали возлагать на флот. Мишуков, верный своей тактике, созвал опять совет, который не спеша постановил, что «ежели неприятельский флот будет под силу, тогда, учиня генеральный консилиум, над оным всякие поиски чинить». Но «пока советовались и потом служили вероятно попутственный молебен, ветер зашел и сделался противный», — пишет наш морской историк Ал. Соколов. Силы русских на море оказались равными шведским, но помня слова инструкции, — предписывавшей бой только тогда, когда неприятель будет третьей частью меньше, — Мишуков уклонился от сражения. Не искали его и шведы.

Вскоре Мишуков вновь созывает консилиум флагманов и капитанов, который решил: так как «по ордеру генерал-фельдмаршала велено о движении неприятельского флота иметь крепкое смотрение недреманным оком, — а понеже по то время, подлинно и аккуратно о числе и величестве шведского флота известия еще не имеется, — то наперед послать три корабля и велеть им осмотреть неприятельский флот, как возможно аккуратнее».

Флот проследовал вперед несколько по направлению к Гельсингфорсу. На одном корабле ломается бизань-мачта. Корабли стали на якорь, и Мишуков доносит: «а как получим благополучный ветер и погоду, то для осмотра неприятельского флота к Гангуту пойдем, ежели усмотря будет под силу, то поиски чинить будем».

Ласси и президент коллегии гр. Н. Ф. Головин беспрестанно указывали Мишукову на необходимость действовать наступательно против шведского флота, обессиленного болезнями и неповиновением команд, но ничто не помогало. Головин, недовольный бездействием Мишукова, сделал наконец предложение сенату, не угодно ли будет поручить ему, Головину, команду? Сенат ограничился посылкой Мишукову «нарочного из генералитета», чтоб разузнать о всех обстоятельствах нового ордера.

Начальник шведского флота вице-адмирал Шёшерна и флагманы, по отсутствию энергии, оказались достойными противниками Мишукова. Оба флота проявили преступное бездействие, тем не менее, обе стороны брали, хотя и совершенно случайные, призы, причем русским достался 24 пушечный фрегат «Ульриксдаль», а шведы увели в плен флейту «Соммерс».

В Фридрихсгаме русским войскам досталась обширная неотправленная почта. Разобрав ее, они получили много полезных для себя сведений.

«В скверное и жалкое время живем мы, — писал майор Лагеркранц, — у нас плохие бездарные генералы; глупые головы, они теснят всех порядочных и храбрых людей, производят мальчиков в офицеры, не думают о защите страны, но при приближении неприятеля всегда отступают, бегут и верно побегут до самого Гельсингфорса, а оттуда на судах уйдут в Швецию».

В другом частном письме из Фридрихсгама от 28 июня читаем: «Я, братец, о такой плохой войне никогда не слыхал, не видал и не читывал, и желал бы лучше умереть, нежели в таком постыдном состоянии себя видеть».

В третьем письме говорилось: «Финляндия ныне уже потеряна…. Прежняя шведская слава весьма исчезла»…

Во многих письмах давались советы скорее выехать в Або или Стокгольм.

Особенно своеобразным является заявление Матиаса Литина из Фридрихсгама к его жене (от 27 июня 1742 г.): «и тако чаятельно будет один Государь в обоих государствах, Российском и Шведском; однакож о сем не отзывайтесь ни к кому». Надо полагать, что подобные известия значительно ободрили наших начальников.

Русские войска, продолжали наступление. Шведы остановились у Кюменьгорода. Здесь Левенгаупту представился редкий случай исправить все свои прежние ошибки. Но шведы, опасаясь, что русские, перейдя реку Кюмень у Аньяла, в состоянии будут отрезать им пути отступления, решили покинуть и эту крепкую позицию. Меньшинство среди них, а в том числе и ген. Будденброк, предлагали дать сражение, в виду ропота, начавшегося среди финских полков, видевших, что их родина бросается на произвол судьбы.

На военном совете восторжествовало мнение трусливого полковника В. фон-Палена: «Вступая в бой с русскими, сказал он, мы не можем надеяться на победу. Драться с ними дело рискованное. Лучше и полезнее для безопасности Швеции сохранить армию и флот».

В это время недовольство среди финских солдат проявилось очень ярко; они едва отдавали себе отчет в своих поступках, «бросали оружие, особенно те, которые принадлежали к карельскому полку, и исчезала». Среди карельских драгун насчитывалось лишь 73 чел., и чем ближе к своему дому прибывали остальные полки, тем больше среди них оказывалось дезертиров. С каждым отступлением увеличивались потери, с каждым шагом назад росло неудовольствие солдат и их презрение к начальству. Обнаруженное уже в марте неуважение офицеров с каждым днем становилось беззастенчивее.

Фельдмаршал Ласси приказал 20 плотникам ночью на берегу реки Кюмени рубить лес, желая тем показать, что намерен строить мост для переправы… Эта военная хитрость оказалась излишней: Левенгаупт отступил.

Русские были уже за рекой Кюмень, когда из Москвы прибыл курьер и доставил Ласси Высочайшее указание (в июле 1742 г.) о том, как действовать, если шведы укрепятся здесь. Не лучше ли, — говорилось в Высочайшем рескрипте, — не перебираясь через реку, у устья «сделать крепость» для пресечения коммуникации с морем. Этой мерой имелось в виду причинить более страха неприятелю и тем скорее склонить его к миру, а также избавить наши войска от трудностей дальнейшего похода. Очевидно, что двор в Москве не знал действительного положения дел на театре войны, иначе не последовало бы подобного указания. Граф Ласси созвал военный совет. Мнения разделились: одни находили необходимым исполнить Высочайший указ, другие настаивали на продолжение преследования неприятеля. Обстоятельства ясно показывали, что необходимо воспользоваться благоприятными условиями и следовать к Гельсингфорсу. Так и поступил Ласси.

Из этого видно, что тактика обоих главнокомандующих была совершенно различна: Левенгаупта не могли остановить в его отступлениях; Ласси, напротив, вопреки указу из Москвы остановиться, продолжал наступление. Общие же условия между тем были таковы, что, остановись хоть раз Левенгаупт, с твердой решимостью дать отпор, положение дел в Финляндии могло сильно измениться в пользу шведов.

Придворно-военный совет, — в состав которого входили кн. Долгорукий, кн. Ив. Трубецкой, кн. Черкасской, гр. Салтыков, гр. Чернышев, ген. Ушаков, гр. Алексей Бестужев-Рюмин, — иногда вмешивался в ход дела на театре войны. 18 мая 1742 г. он предложил, например: 1) Ласси усилить преследование, узнав, что финляндские полки не желают действовать против наших войск, а намерены из Гельсингфорса разбежаться по домам; 2) доставать нужный провиант из Выборга и Фридрихсгама водой; 3) постараться очистить путь от шведского флота и т. п. Но совет, сознавая всю невозможность давать точные указания фельдмаршалу, в своих заключительных строках предоставлял обыкновенно Ласси действовать по его собственному усмотрению.

Характерной особенностью ведения этой войны явилась излишняя осторожность шведов. У них постоянно шла речь о сохранении армии и флотов, почему они поочередно отступали. Но не было принято во внимание, что ничто так деморализующе не влияет на дисциплину, как подобные опрометчивые отступления. В военном совете царило постоянное колебание и дряблость, граничившие с трусостью.

Положение шведов при Борго было относительно недурное. Правда, жители города, узнав от приближавшегося обоза об отступлении армии от Кюмени, в страхе сначала бежали. Но горный хребет, снабженный брустверами, мог служить прекрасной защитой армии, тем более, что находившиеся впереди болота были недоступны русской кавалерии. Когда на следующий день показались гусары, они с уроном были отбиты на аванпостах.

Левенгаупт отступал и отступал. Его не удержал даже строгий ответ, полученный при Борго от правительства, на рапорт из Лилла-Абборфорс от 8 июля, в котором он сообщал, что пока все уходил от русских, считая необходимым следовать мнению большинства созванных им военных советов; впредь же он просит положительной инструкции. Король сожалел о непонятных отступлениях; особенно его удивляло, что генерал только теперь впервые просит инструкцию, тогда как сам должен был предложить какие-либо средства выхода из затруднений, и это тем более, что до сих пор не давал отчета правительству ни о силе и положении армии, ни об её потерях и нуждах. Армия не для того только была послана в Финляндию, — писал король, — чтоб быть сохраненной там; такая цель лучше достигалась оставлением её дома, и если она неспособна была завоевывать ранее потерянного, то, по крайней мере, обязана была защитить Финляндию, составляющую треть Шведского королевства, утрата которой сделала бы русских хозяевами Ботнического залива, а защиту Швеции— совершенно тщетной. Сколько бы армия ни отступала, она принуждена, наконец, дать сражение, а это лучше сделать до её уменьшения и ослабления. Генерал никогда не был связан большинством в военных советах, так как правительство учредило их только для наступательных действий. Отступление зависело единственно от осторожности и ответственности генерала.

30 Июля 1742 г. русская армия заняла Борго.

В маленьком этом городе имелись тогда каменная кирка с колокольней, ратуша, кордегардия, ветряная хлебная мельница, амбары, сараи и пр. Генералу Ласси здесь явилось 102 человека, да «из земли жителей»—499 ч. В кирке нашли старинный русский колокол, на котором имелись русская и шведская надписи, из коих первая указывала на принадлежность его ко времени Иоанна Васильевича. Главная русская армия двигалась вдоль берега, а небольшие отряды действовали в различных направлениях, с целью беспокоить неприятеля. Они встречались то с частями регулярных шведских войск, то с «дублирунгом», которые, по свидетельству казаков, «ружьем действовать не могли», то с «мужиками, кои с оружием противились». В этих стычках и схватках деревни сжигались, скот уводился, «противящихся немало покололи». Чтобы беспокоить шведов с фланга, на тавастгусскую дорогу послана была бригада Краснощекова. Ему было лет 70, но воинский пыл в нем не остыл.

О настроении отступавших русские могли судить по следующему ироническому письму неизвестного шведа, написанному из Борго 12 июля 1742 года. «Я бы почел долгом поспешить обрадовать вас, милостивый государь, известием о наших успехах, если бы не был вполне уверен, что слух о наших славных подвигах не только уже долетел до Швеции, но даже успел распространиться по всему миру. Кто теперь не узнает в нас славных потомков храбрых Свевов и Готов? Подумайте, мы в несколько часов сожгли в виду неприятеля Фридрихсгам, не потеряв при этом важном подвиге ни единого человека. Воображаю, как русские были изумлены, когда увидели, что мы смели у них перед носом сжечь несколько тысяч центнеров пороху, прекрасный цейхгауз, наполненный провиантом магазин и т. д. Вам, милостивый государь, не возможно себе представить, какая удивительная была иллюминация, когда в цейхгаузе лопались тысячи бомб и гранат, и множество 24-х фунтовых пушек разрывало между шведской и русской армиями. Окончив исправно эту иллюминацию, мы в довольно хорошем порядке прибежали до реки Кюмени, где начались новые иллюминации селами, пильными и мукомольными мельницами… Нельзя достаточно нахвалиться осторожностью наших генералов, которые умели все это исполнить без малейшего кровопролития, не смотря на то, что солдаты были взбешены, осыпали проклятиями трусость своих начальников и готовы были плакать с отчаяния, что им не позволяют драться. Если мы будем так продолжать, то я надеюсь скоро увидеться с своими друзьями в Стокгольме, да так скоро, что они даже вряд ли успеют окончить триумфальные ворота к нашему прибытию».

10 июля.1742 г. шведские войска расположились около деревни Стаффансбю. «Когда я вечером, — пишет пастор Тибурциус, — читал молитву королевской лейб-гвардии, то заметил что офицеры, стоявшие на коленях у своих барабанов, постоянно оглядывались на гору, находившуюся на другой стороне горы, в расстоянии 200–300 шагов позади меня. Это сильно возбудило мое любопытство, почему я, как только окончил молитву и войско запело псалом, оглянулся и увидел на горе весь русский генералитет, стоявший с обнаженными головами и молившийся вместе с нами; воздух был так тих, что русские могли слышать каждое слово».

«Мы стояли в болотистой яме, — продолжает Тибурциус, — где нас могли уничтожить артиллерией. Деревня Стаффансбю занята была полком Буске, но он не в состоянии был бы удержать этого поста, а остальная армия не могла подать ему помощи, в случае быстрого нападения русских. Шведов легко было отрезать от Абоской дороги, догадайся только русские снять небольшую стражу у моста при Гаммельстаде, и всем неизбежно пришлось бы сдаться на милость победителя. Вскоре генерал-аншеф заметил, что его обманули и утром 10 августа мы стали прокладывать новую дорогу к западу и, благодаря этому, удалось выйти на Гельсингфорсский путь. Счастье благоприятствовало нам: хитрый русский генерал Левендаль недостаточно исследовал местность, в чем сам сознался при капитуляции Гельсингфорса».

«Дело в том, что ниже моста берег залива был столь мелок, что рядом могли пройти от двух до трех сот человек, не погружаясь в воду ниже пояса. Если бы генерал Левендаль принял во внимание эту возможность, то мог бы в течение получаса беспрепятственно овладеть Гельсингфорсом со всеми нашими магазинами и упреждениями».

У Гельсингемальма шведы вновь обрели одну из прекраснейших позиций, которыми так изобилует Финляндия. Правый их фланг прикрывало море, левый — река Ванда. Перед фронтом находилось обширное болото с узким проходом, по которому могли одновременно следовать не более 8-10 человек. По мнению Манштейна, на этой позиции можно было задержать русскую армию на несколько месяцев. — Гр. Ласси со своим штабом не раз осматривал позицию и пришел к выводу, что нападение на нее невозможно.

Здесь, недалеко от Гельсингфорса, Левенгаупт, казалось, намеревался решить свою судьбу. Письмо правительства освободило его от обязательства выслушивать мнение командиров. Он обратился с трогательной речью к финским полкам, по поводу их значительных побегов. Генерал сказал, что даст им теперь случай сразиться с неприятелем. «Дай Бог, чтобы это случилось», — отвечали финны. Они были довольны подобным решением и обещали не сдаваться.

Однако, приняв во внимание ряд других обстоятельств, Левенгаупт отдал приказание отступать.

Между начальниками господствовала заметная рознь, офицеры продолжали уезжать на риксдаг. Солдаты пали духом. Последние отступления вызвали новые побеги. Когда значительная часть Нюландии оставлена была на произвол судьбы, солдаты этой местности каждую ночь уходили большими партиями, не смотря на угрозы генерала. Болезни продолжали свирепствовать. 440 гвардейских рекрутов и 476 выздоровевших солдат составляли все то подкрепление, которое примкнуло к армии у Гельсингемальма.

Но главная причина нового отступления та, что Левенгаупт пал духом, и такому человеку нигде не найти достаточно сильной позиции и достаточно стойкой армии. В ожидании боя, главнокомандующий начал волноваться и теперь прекрасная позиция шведов в его глазах оказалась «несколько узкой», а река Ванда, имея лишь один мост, могла преградить отступление, в случае неудачи. В болоте генералу представились пески, по которым могли пройти целые дивизии. Тут же нашелся лес, который мог прикрыть наступление русских. Нет! Отступать, отступать — решил Левенгаупт…

V. Гельсингфорсская капитуляция

После незначительных схваток около высот Стаффансбю шведы вошли в самый Гельсингфорс, причем сожгли за собой Бробергский мост и расположились укрепленным лагерем на Кампен. Отступление это было произведено «в крайнем беспорядке». При посредстве обходного движения, русским удалось отрезать шведам путь дальнейшего отступления. Как совершено было это обходное движение — с точностью не известно. По рассказам одних, вечером 11 августа к Ласси пришел финляндский крестьянин и сообщил, что шведская армия готовится выступить к Або, но ей легко преградить отступление, если воспользоваться дорогой, проложенной сквозь лес 30 лет назад Петром Великим. — Дорога успела несколько зарасти, но кустарник нетрудно вырубить. Ласси не пренебрег указаниями крестьянина. Дорогу отыскали и исправили. Генерал Левендаль получил приказание опередить шведский авангард. Маневр русским удался, — «Левенгаупт пришел в совершенное изумление», читаем в рукописной истории ген. Завалишина. В «Записках» Манштейна встречается подтверждение описанного факта; но сам Ласси умалчивает о нем в своей реляции, указывая лишь, что для обхода пришлось воспользоваться узкой дорогой, ведшей по скалам и болотам. — Генерал же Ал. Ил. Бибиков, составляя примечания к этой войне, говорит, что обходная дорога была отыскана и указана фельдмаршалу бригадиром Краснощековым. Это же последнее обстоятельство подтверждает и составитель «Экстракта о военных действиях».

Как бы то ни было, но путь отступления был отрезан, русские расположились у Хуплакса. Шведы принялись укреплять свой гельсингфорсский лагерь. Гельсингфорс являлся в то время местом пребывания Нюландского ландсгевдинга. Этот маленький и довольно правильно распланированный город состоял, примерно, из 300 деревянных, домов, хорошо построенных по местному образцу; некоторые отличались даже красотой. Город обладал лучшей гаванью в Финляндии. Гельсингфорс имел 1.300 жителей. На площади Стурторьет, составлявшем центр города, находилась деревянная церковь, построенная в 1727 г., с отдельно стоявшей колокольней, выведенной из булыжника; около церкви находилось кладбище; на севере площади стояла ратуша (1726), гауптвахта, амбары и провиантские магазины.

Укрепления города были немногочисленны и не отличались особенной силой; но сама по себе позиция, занятая шведами, оказалась крепкой, вследствие пресеченной местности и заливов, способствовавших прикрытию флангов. На позициях выставлено было до 90 орудий. Левый фланг шведской армии упирался в Ульрикасборгский мыс, у нынешнего Брунспарка, а правый— оборонял перешеек и дорогу, ведущую к Або. Пролив между берегом и северной частью острова Дегерэ завалили каменьями. Южные же проходы между Скансландом (ныне Александровским), Кунгсгольмом (Михайловским) и Сандгамом (Лагерным) оставались загражденными со времени Петра Великого, когда тут затоплены были ящики с каменьями. Остальные проливы были свободны. Шведский корабельный флот удалился к Гангеудду. Фалькенгрен со шведской галерной флотилией не решился защищать Гельсингфорса и отступил к западу. Шведская кавалерия страдала от недостатка фуража; все терпели от усилившейся болезненности и упадка духа.

Между казаками и гусарами, отрезавшими путь отступления к Або, и отрядом майора Шаумана произошла стычка, во время которой погиб храбрый Краснощеков. Об этом участник войны — Савва Порхомов — пишет в своих записках: «И прошед наша армия вперед версты четыре и виден был Гельсингфорс чрез залив и суда шведские, из которого места послан бригадир Краснощекой с казаками для проведывания дороги от Гельсингфорса к Або, чтобы шведов не выпустить из Гельсингфорса, где и поехал в леса и болотами, маленькими дорожками, то от шведских солдат оной Краснощекой уйти не мог, — в болоте лошадь увязла, то тут его солдаты ранили и взяли в полон и привезли его в Гельсингфорс к генералу Левенгаупту».

Едва гр. Ласси узнал о плене храброго воина, как написал Левенгаупту, дабы «бригадир Краснощекой содержан был как честный человек». Из ответного письма шведского главнокомандующего узнали, что бригадир «от ран умре» и вслед за этим тело его с офицером было прислано в русский лагерь.

Задолго до прихода русских, Гельсингфорс оставлен был наиболее влиятельной частью его жителей, которые с женами, детьми и драгоценностями бежали отчасти в Стокгольм, отчасти на острова и в леса.

В Гельсингфорсе шведы были заперты небольшой русской армией. «Здесь мы очутились, как бы в мешке», — пишет участник похода, граф Хорд. Через два-три дня в лагере стал ощущаться недостаток в сене и соломе. Стали убивать лошадей, а часть их отпустили на волю, и они достались в добычу казакам. Жизненных припасов было в избытке, потому что плавучий магазин стоял в гавани, в виде шведских нагруженных галер. Значительный недостаток ощущался в дровах, почему в Гельсингфорсе срывали некоторые дома и увозили их в лагерь на топливо.

Вообще положение шведов было безопасное. Но пал дух в армии. Солдаты, желавшие сражения и обманутые в своих надеждах постоянными отступлениями, были озлоблены и среди них рождалось подозрение и презрение к начальству. Русские старались чрез разведчиков заманить к себе финнов, отвлечь их от шведских знамен и поселить среди них сомнения; с этой целью, между прочим, распространяли слух, что Императрица намерена сделать герцога Голштинского князем самостоятельной Финляндии. У большинства офицеров, по-видимому, мысль о наступающем риксдаге заглушила всякое чувство воинской дисциплины и военного долга. Король приказал, чтоб каждый полк, находившийся в походе, выслал только одного офицера в риксдаг, и чтобы те, которые являлись главой дворянского рода, уполномочили оставшихся дома родственников занять свои места в рыцарском доме. Несмотря на это, офицеры уже в начале июля толпами отправились на риксдаг, одни с разрешения Левенгаупта, другие, не спрашивая его согласия. Старшие офицеры подавали дурной пример. Поводья все более и заметнее выпадали из слабых рук Левенгаупта, особенно после того, как некоторые офицеры безнаказанно не исполнили его требований. В конце кампании он жаловался, что офицеры неаккуратно представляли ему рапорты, и что они не достаточно быстро повиновались ему. Он пал духом и полагал, что его предали. Во время отступления от Думарбю он разъезжал под пулями в белом плаще и, казалось, в отчаянии искал смерти воина.

Фельдмаршал Ласси и генерал Кейт, осмотрев позицию шведов у Гельсингфорса, убедились, что атака её представляет большие трудности в виду того, что приходилось наступать по дефиле, подверженному сильному огню шведских батарей. Граф Ласси заметил, что неприятель своими флангами примкнул к заливам; впереди их лагеря находилась крутая гора, вооруженная орудиями. В заливе виднелось немалое число их судов. На консилиум был созван весь наш генералитет, решивший, что атаковать рискованно. Неприятель был в то же время окружен нашими силами и уйти он мог только морем, если наш флот ему не воспрепятствует. Шведам, очевидно, оставалось или уйти на судах, или «акордоваться», или, наконец, пробиться сквозь наши ряды.

«Как я от всех приезжих слышу и сам сколько могу помнить, что Гельсингфорсская ситуация весьма крепка», — писал А. Румянцев, — и потому фельдмаршала не обвиняли за то, что он не отважился на атаку.

Положение обеих сторон заставляло желать мирного исхода. От дезертира узнали, что «мира все охотно желают». О финских полках ходили слухи, что они при известных условиях лучше готовы сдаться на аккорды, нежели драться. Начались переговоры о капитуляции.

Итак, борьба воюющих сторон сосредоточилась около Гельсингфорса. В это время русский флот имел случай оказать решающее влияние на исход кампании, если бы во главе его не стоял адмирал Мишуков, проявлявший систематическое пассивное сопротивление всем предъявленным к нему требованиям. По «всенижайшему рассуждению» гр. Н. Ф. Головина, шведским кораблям, вошедшим в Гельсингфорсские шхеры, угрожали немалые трудности, вследствие узких выходов и входов. Но адмирал Мишуков, — придерживаясь своей прежней тактики «консилиумов», а также ссылаясь на неблагоприятные ветры и на отсутствие провизии, — не торопился и ничего полезного для хода дела не предпринимал.

14 июля 1742 г. капитан флота Бараков взял в плен два шедших из Гельсингфорса шведских судна и захваченные с них письма прислал в адмиралтейств-коллегию. «В тех письмах писалось о худом состоянии сухопутной и морской неприятельских сил… ибо финляндцы из армии непрестанно, бегут, а офицеры почти без остатку от полков в Швецию едут, а флот наивящше в крайнем состоит бессилии от многого числа умерших и в протчем от недостатку, и единым словом бедствие свое за гнев Божий сами чувствуют». По письму шкипера Беткиера из Гельсингфорса, господину Шварцу в Стральзунде от 26 июля видно, между прочим, что «в Финляндии шведы разоряют свою землю больше, нежели неприятель». В письме от 27 июля г. Клопштоха из Гельсингфорса к отцу в Стральзунд говорится: «рядовые люди с охотой желали бы биться, но генералы ордера не имеют, и когда принуждены были идти назад, то рядовые зубами скрыпели, так что пена у рта стояла, и плакали; да и много из офицеров, смотря на них, принуждены были плакать». Общее положение шведов таким образом несколько определилось.

Однако 26 июля Головин послан к Мишукову лейб-гвардии премьер-майора Соковнина, чтобы взять о флоте «обстоятельное известие». Почти в то же время (29 июля) Головин, рассмотрев ведомости Мишукова, донес Государыне, что у него «в служителях от убылых болящих хотя и является недостаток, однако-ж оный весьма малый» и «препятствия от него службе Вашего Императорского Величества быть неуповательно».

1-го августа, когда возвратился курьер гр. Головина от Мишукова и привез рапорты, граф доложил Государыне, что в них «довольного резону не показано», також и о «чаемых к поиску над неприятелем весьма полезных случаях».

Мишуков проявил, наконец, признаки движения и написал (3 авг.), что стоит с флотом в готовности и как благополучный ветер и погоду получат, то «для осмотру и поиску над неприятельским флотом к Гельсингфорсу, а то и… до Гангута следовать будут». Так гласило сообщение. Фактически он тронулся к месту лишь 10 числа, а 13 августа вновь, «за сильными северо-западными ветрами и за малоимением воды», лег на якорь между островами Наргеном и Суроп, причем часть судов (5) отправил в Ревельскую гавань, «для исправления оных от течи и иных повреждений, а прочий флот де довольствуется водою».

19-го августа граф Головин получил известие от генерала и кавалера А. Румянцева из Выборга, что в Гельсингфорсском заливе находятся «разные суда и близ оного лежат военных 5 кораблей и весьма б полезно было, ежели бы её Императорского Величества корабельный флот к Гельсингфорсу приблизился и над неприятелем поиск учинил»… Помощь флота являлась настоятельно необходимой, но адмирал Мишуков не был этим озабочен.

Шведы были окружены. Прошло две недели. 18000 русских войск концентрически расположились перед шведскими позициями, отрезав им всякое сообщение с внутренней Финляндией. Только с моря Левенгаупт сохранил связь со Швецией. Если бы адмирал Мишуков приблизился к Гельсингфорсу, то армия шведов была бы совершенно заперта; но наш флот оставался в бездействии около Ревеля. Прибыла только галерная флотилия и расположилась около Дегерэ. 24-го августа адмиралу Мишукову дано было знать, что наше дело требует его прибытия к Гельсингфорсу и он на «генеральном консилиуме» решил следовать туда «с первым благополучным ветром». Но это решение сопровождалось большими оговорками и пояснениями. «Однако-ж, как время стоит осеннее и ночи темные, и по большей части ожидать должно великих ветров; к тому же оные места тесные, а флот состоит в немалом числе судов, и в ночное и туманное время дрейфовать и лавировать за опасностию никак невозможно, того ради всему флоту приходить к острову Наргену и ложиться на якорь». Так наши власти и не добились никакого содействия со стороны Мишукова….

«Весьма сожалительно, — писал впоследствии Ласси графу Головину, — что флот за незнанием фарватера в то время подойти к Гельсингфорсу не мог…. Когда бы наш флот стал в виду города, то неприятельские галеры из того узкого места должны б были отступить и сухопутному их войску не без великого б страху было»… Граф Головин прибавляет, что Мишукову не нужно даже было входить в залив, а надлежало только с флотом приблизиться к линии неприятеля, т. е. показаться. Все это имело бы значение и заставило шведов отступить.

26-го августа Мишуков донес графу Головину, что некоторые корабли были посылаемы к Гельсингфорсу, но оттуда они к флоту возвратились без действия с неприятелем.

На Мишукова пытался воздействовать также Совет, под председательством кн. Долгорукова, предложив ему (29 авг. 1742 г.) возможно скорее отправиться к Гельсингфорсу и устроить там поиск над неприятелем. 30-го августа Мишуков, не получив еще предложения Совета, донес гр. Головину о своем намерении идти к Гельсингфорсу, для «утеснения неприятеля», Но 30-го же августа Головин получил уже известие о капитуляции Гельсингфорса и сообщил в тот же день об этом Мишукову, все еще лежавшему на якоре у острова Наргена.

Капитуляции шведской армии гр. Ласси добился без содействия флота следующим образом.

Из Гельсингфорса 12-го авг. 1742 г. Нолькен, сопровождавший шведские войска вдоль берега на своей яхте, прислал ему письмо, выражая удивление, что операции со стороны русских «неотменно продолжаются», что нынешняя война «иной вид получила, нежели оная при своем начале имела», и пр. — Речь явно клонилась к «мирной негоциации» и Нолькен просил свидания с гр. Ласси для объяснения. Он готов был приехать в любое место «под пристойным конвоем». Ответ гр. Ласси был уклончивый; он писал, что «толь меньше вижу, чтоб при свидании между вашим превосходительством и мной я в состоянии находился в чем-либо с вами согласиться».

Нолькен, видимо, надеялся свиданием с фельдмаршалом остановить действия нашей армии. — По поводу этого «хитрописаннаго» письма, А. Румянцев донес Государыне: «хотя оный Нолькен, по сродной шведам гордости, не может оставить своих на ветер основанных угроз, но знатно при том великий страх имеет».

Гр. Ласси предпочел переговоры с главнокомандующим шведской армией. Из лагеря при Лилла Хуплакс (17 авг. 1742 г.) он отправил письмо к генералу Левенгаупту, указывая, что держит гор. Гельсингфорс «взаперти», что шведское войско на сухом пути отрезано, что русские силы превосходят их, что «никакой иной ретирады» нет, кроме той, которую «ваше превосходительство может предпринять водою».

Земля будет разорена набегами нашей нерегулярной кавалерии. Своими войсками вам ее не защитить. Вы навлечете на себя «плач и вопли бедных страждущих обывателей». «В рассуждение приимите, что земля, с обретающимися в оной крепостями Фридрихсгамом и Нишлотом, взята, кроме одного местечка, на котором ваше превосходительство, с состоящей под вашей командой армией, заперты. Великое герцогство Финляндское почитай вовсе занято». На основании этого гр. Ласси предлагал «снисходительную капитуляцию» и ожидал «незамедлительного ответа».

На другой же день гр. Левенгаупт ответил. Вез «апробаций» он не мог высказаться. Указал, что ведутся мирные переговоры, что он не может быть ответственным за вопли и плач многих неповинных…

Неизвестно, имели ли успех о переходе к Ласси соблазнительные его предложения, распространявшиеся у Гельсингфорса среди начальников и солдат финских полков. Но, несомненно, что равнодушие к службе высшего шведского начальства заметно возрастало. Когда офицеры, не уехавшие в Стокгольм на риксдаг, сказались больными, то Левенгаупту трудно было найти полковника, могущего отправлять службу генерал-майора. Протокол военного совета показывал теперь совершенно другие имена, чем в Кюменьгороде; капитаны несли службу полковых командиров. Равнодушие шведов граничило с явной изменой. Здесь и там стали раздаваться неясные речи о капитуляции, на которую хотели склонить генералов. Пехотные офицеры обратились уже к Буске, прося его передать генерал-аншефу их письменное прошение об этом; но Буске офицеров не принял и прошение их не прочел. За пехотными офицерами последовали кавалерийские начальники, явившиеся к Дидрону. 16 августа офицеры настолько подняли свои голоса, что их заявления походили на открытый бунт. Видно было, что Ласси не оставался без внушения со стороны шведов, так как его адъютант Бестужев, прибыв 17-го к аванпостам шведского лагеря, стал предлагать им сдаться на честных условиях. Как образец шведам предлагали принять недавно заключенную капитуляцию Нейшлотского коменданта.

План города Гельсингфорса 1742 г.

Граф Левенгаупт созвал генералитет. Старый Буске вызывался встать во главе войска, чтоб ударить на врага, находя, что лучше умереть с мечом в руке, чем сдаться; но другие указывали на то, что нельзя достичь значительных успехов с несогласной и негодующей армией, начальство которой уже несколько дней настаивает на таких же предложениях, какие сделаны графом Ласси. Предвидели, что все более заболевающая армия, как бы она ни была готова к обороне, к осени неизбежно будет находиться еще в более затруднительном положении. Однако, без представления всего вопроса на заключение правительства, никто не соглашался на капитуляцию; хотели предложить Ласси перемирие на несколько недель и испросить паспорт для отправки курьера в Стокгольм. Майор Горн, побывавший с письмом об этом в русском лагере, вернулся оттуда с устным заявлением, что русские не могут дать ответа на предложение Левенгаупта и ожидают от него иных депеш, так как предложение о перемирии имеет в виду исключительно интересы одной Швеции.

Граф Левенгаупт вновь созвал совет, на который собрались 26 офицеров и генералитет. Он сообщил им ответ Ласси и уговаривал не спешить.

Среди этих переговоров из Стокгольма прибыли вице-адмирал Риддерстольпе и Каульбарс с повелением от короля, чтобы граф Левенгаупт и ген. Будденброк явились в столицу и дали государственным чинам отчет о своих действиях. Власть над армией перешла в руки Буске (Bousquet).

Престарелый генерал Буске верно служил шведской короне с тех пор, как в битве при Фрауенштадте, в чине капитана, попал в плен к шведам. Опытный и образованный он являлся воином по призванию, о котором говорили, что у него львиное сердце. Теперь во главе шведской армии находился начальник, который мог служить прекрасным примером для подчиненных, но было уже поздно…

Граф Ласси подавал вид, что намерен обрушиться на шведские окопы и своими приготовлениями, вероятно, немало подействовал на ослабевший дух осажденных. 20 августа по первой дивизии состоялся приказ о том, что «завтрашнего числа армия её Императорского Величества… вероломного и гордого неприятеля атаковать имеет», при этом «под смертною казнию запрещается, чтобы ни единый верноподданный её Императорского Величества не утруднился в обдирании побитых мертвых тел…». Переговоры о капитуляции тем не менее продолжались и, наконец, 24 августа заключено было следующее условие:

Девять финских полков или отправляются в Швецию, или, сдав оружие русским комиссарам, расходятся по деревням. Шведская пехота, сохраняя оружие, могла сесть на суда и плыть в Швецию по русским паспортам, выданным фельдмаршалом Ласси, а кавалерия могла вернуться через Торнео. Артиллерию и припасы Гельсингфорса подлежало сдать нашим комиссарам.

26 августа русские гренадеры заняли городские караулы Гельсингфорса, а наши войска расположились на позициях шведов. Русским досталось 30 знамен, 90 орудий, 300 бомб, 650 пудов пороха, много снарядов, и пр. Манштейн утверждает, что если бы шведы «не согласились на эту постыдную капитуляцию и русские атаковали их расположение, то непременно потерпели бы поражение, вследствие выгодной и хорошо укрепленной их позиции». Это, конечно, не более как предположение одного из очевидцев, но этой догадке сильно противоречит все поведение шведских войск в течение описанной кампании.

Естественное любопытство побудило русских и шведов воспользоваться после капитуляции случаем, чтобы осмотреть армию друг друга. Начались взаимные посещения. «Расположение лагеря русских, — пишет граф Хорд, — чрезвычайно удивило шведов, так велик был контраст между ними. Войска и лошади русских находились в наилучшем состоянии; жизненных припасов было в излишестве; даже лавки имелись вокруг главной квартиры, в этой почти опустошенной стране; все это привлекло наше внимание и смущало нас».

«Сегодня, 25 августа, стоял у Абоского пехотного полка, — читаем в записках Тибурциуса, — и слышал, как майор Фок спрашивал у солдат, желают ли они сопровождать его в Швецию, или вернуться домой к своим рутам; все ответили, что желают отправиться домой. Такой же ответ получен был от всех финских полков». Реляция графа фон-Ласси подтверждает это обстоятельство. «Из финских полков ни один полк ехать в Швецию не пожелал, а оставшиеся в лагере финские полки начали переходить к российскому лагерю и в тот день их перешло драгунских три и пехотных три же полка, а на другой день и достальные по смене с судов, которых по званиям всех десять полков и оные в подданство её Императорского Величества к присяге приведены» и «в домы отпущены». Всего людей в тех полках было 7019 человек, «из них 94 офицера». Драгунских лошадей—1789.

Неудачи продолжали преследовать шведов: буря потопила несколько их судов, а противные ветры сильно затруднили плавание, во время которого смертность росла и губила остатки армии. — По сухому пути вернулось на родину только 1.200 человек кавалерии.

Войска, возвращавшиеся в Стокгольм, разместились на 47 судах, которые, следуя друг за другом, тянулись сквозь шхеры к родным берегам. Всюду на галере, — пишет очевидец, — было страшно грязно. Солдаты страдали кровяным поносом; снасти, палуба и кровати, все было испачкано кровяной грязью и распространяло страшный смрад. Другой участник этого печального похода, граф Хорд, указав на огромную потерю людей во время плавания, выражает уверенность, что защита Гельсингфорсских позиций потребовала бы меньших жертв.

23 сентября 1742 г. последовал Высочайший указ о том, чтобы, по силе учиненной в Гельсингфорсе капитуляции, отпускать шведские военные и ластовые суда, кои будут случайно прибиты к русским берегам и предъявят паспорт от генерал-фельдмаршала Ласси. Исключение делалось для тех судов, на которых могут оказаться среди других лиц генералы Левенгаупт и Будденброк, а также «регерунгсрат» Нолькен. Эти суда повелевалось заарестовать, даже в случае предъявления ими надлежащего паспорта, и донести Двору или Сенату. Подобное же предписание получил и адмирал Мишуков.

7 августа без осады сдалась князю Мещерскому крепость Нейшлот, с гарнизоном в 225 чел., откуда ландсгевдинг Саволакс Карельской губ. Карл Эгаль Стертет бежал в Стокгольм.

Последнее (из имевших значение) укрепленное место в Финляндии, Тавастгус, сдан русским 26 августа, после того как команда, напуганная падением Фридрихсгама, большей частью дезертировала. Гарнизон Тавастгуса (комендант М. Ф. Битнер, 9 офицеров и 243 нижних чина) выразил, через депутатов, желание вступить в русское подданство, боясь «напрасной храбростью» навлечь на себя гнев её Императорского Величества. «И тако, — писал гр. Ласси в своей реляции, — милостию всех благ Подателя, Творца Бога, и Всевысочайшим Вашего Императорского Величества тщанием, сие Великое Княжество в Высочайшее Вашего Величества подданство, с великим мироломному неприятелю пред всем умным светом вечным стыдом и с зело чувствительным убытком, напротиву-же того, с нашей стороны без всякого в людях урону и кровопролития, покорено и овладено».

Неудачи преследовали Швецию и в другом отношении. По сведениям, сообщенным из Парижа князем Кантемиром (15 июля 1742 г.) графу И. Ф. Головину, Франция очутилась в бедственном положении.

Тавастгусский замок, основанный в 1249 г.

«Прусский мир сломил шею всем здешним проектам… бедность народа и истощение казны таковы… что шведский (двор) напрасно отсюда помощь ожидать будет, так что министерство шведское должно одно исправлять начатую свою шалость, и нам обещается столь свободнейшее благопоспешение».

Кейт двинулся к Або. И, так как флоту Мишукова нечего было делать у Гельсингфорса, то Кейт предложил ему устроить поиск шведских судов у Гангеудда. В то же время Головин предписал Мишукову охранить ожидавшуюся Беломорскую эскадру. «Но Мишуков, около месяца стоявший за противными ветрами, теперь стоял за попутными… Да! за попутными!.. Идти в сторону Гельсингфорса, отвечал адмирал, «точию весьма опасно, ибо вышереченными (попутными) ветрами, со всем флотом, ежели ветер не переменится, отойти будет не можно»… К Гангеудду был послан один корабль «для осмотра, подлинно ли там неприятельский флот», а так как от шкиперов не получалось известий о Беломорской эскадре, то консилиум постановил, что «никакой нужды не признается, чтобы всему флоту напрасно опасности восприять».

Правительство вынуждено было еще раз преподать главе флота самое элементарное правило службы. 26 сентября 1742 г. вице-адмирал Мишуков получил Высочайший указ, чтобы проведывать о шведском флоте даже и в том случае, если от генерал-фельдмаршала не прислано будет особого приказания.

Правда, по «Экстракту, учиненному из содержанных на корабле эскадры Мишукова журналов», видно, что с 23 июня по 24 августа 1742 г. из 64 дней 42 дня были «противные и не малые ветры», когда эскадра должна была почти все время стоять на якоре. Тем не менее трудно без негодования читать о действиях адмирала Мишукова, остававшегося неуязвимым. Ему удалось каким-то образом исхлопотать Высочайший указ о том, чтобы от него, Мишукова, «журналов не требовать, и что определено было взять у него известие (через Соковнина), то оставить», а ему, Мишукову, повелено поступать по инструкции и по ордерам генерал-фельдмаршала Ласси. Когда Мишуков без всякой причины удалился от берегов Финляндии к Готланду, и когда Государственная Адмиралтейств коллегия строго потребовала от него объяснения, то он, ссылаясь на названный указ, заявил, чтобы от него «такого известия и журналов не требовать», а лейб-гвардии Семеновского полка премьер-майору Соковнину, «по силе оного указа», отправиться в полк.

Гр. Н. Ф. Головин сильно не благоволил адмиралу Мишукову и настойчиво добивался проверки его действий. — Мишуков чувствовал это и прибег к заступничеству барона Черкасова.

В своих письмах к барону адмирал объяснял и оправдывал свои действия, и выражал в то же время надежду, что Черкасов усмотрит из этих объяснений «немилостивого моего командира ко мне злобу». Из этой частной переписки видно, что гр. Головин требовал от Мишукова флагманских и капитанских журналов и приказал сделать из них экстракты. Адмирал опасался, чтобы граф по «злобе» не представил на него «какой лжи», почему всепокорнейше просил бар. Черкасова: «ежели какие от него (графа), будут представления», его, Мишукова, «милостию вашею где возможно охранить». Экстракты о действиях флота были составлены и граф Головин сделал на них свои замечания, клонившиеся не в пользу Мишукова.

Только в мае 1762 г. этот сильный своими покровителями адмирал был, наконец, Императором Петром III уволен от службы без прошения и пенсии, а в декабре того же года Захар Дан. Мишуков скончался 78 лет от роду и «честно погребен» в Александро-Невском монастыре.

9 сентября (1742 г.) генерал-майор граф Брюс донес графу Ласси, что с полками прибыл в Або «и от тамошнего магистрата купецких и духовных людей и прочих чинов учинена ему была зело многолюдная встреча и по объявлении им Вашего Императорского Величества о протекции Всемилостивейшего указа с великой радостью оной слушали». Того же числа в Або спокойно происходила многолюдная ярмарка, «без всякой опасности и помешательства торговли»… Присяга принималась также спокойно.

24 сентября (1742 г.) князь Мещерский донес гр. Ласси, что комендант Каяноборга выразил желание вступить «под Высочайшую Вашего Императорского Величества державу» и принести присягу. Он доставил ключи от цейхгаузов, и все присягнули. В Каянобургской крепости оставлено было 200 чел. казаков, под командой полковника Орлова.

Носились смутные слухи о том, что посланные из городов и селений Вестерботнии приезжали в (финляндскую) Эстерботнию, с целью разузнать у русского начальства, могут ли они, добровольным подчинением, рассчитывать на такое же мягкое обращение, какое испытали тогда жители Эстерботнии. По мере того, как русские успехи в Эстерботнии достигли до самого Кеми, наш главнокомандующий, надеясь на благоприятное настроение, велел письмом уговорить градоначальство в Торнео искать защиты русской императрицы. Но бургомистр передал письмо начальнику шведского отряда Фрейденфельдту, и он ответил на него ударом меча, покончившим с попытками возбуждения населения. В Кеми стоял русский отряд в 350 чел., преимущественно казаков. Жителей созвали для принесения присяги императрице. Но прежде, чем они успели последовать призыву, Фрейденфельдт напал на русских в 2 часа утра (24 ноября 1742 г.), изрубил 50 чел., а остальных отогнал настолько далеко, насколько шведские лошади в состоянии были преследовать, причем шведы завладели запасом нашего сена и отобрали от 30 до 40 казацких лошадей.

Таким образом, северная часть Эстерботнии была пока отрезана от русских. Остальная Финляндия находилась в их руках.

По окончании войны, Правительствующий Сенат рассматривал предположение фельдмаршала графа фон-Ласси о расположении в Финляндии русских войск на винтер-квартирах и при этом, — приняв во внимание, что страна, «как от российской, так и от шведской армии не без разорения была», и что фуражного довольствия там не достает, — определил оставить в Финляндии весьма незначительное число наших войск. Часть казаков и калмыков решено было расположить в стороне Олонца (в Белозерской провинции), а грузинцев совершенно отпустить домой. В резолюции сената между прочим значилось: «ноне же оные (грузинцы?) в Финляндии потребны были для разорения неприятельских деревень и прочих мест, а ныне уже к тому нужды нет, ибо Финляндия вся пришла в подданство её Императорского Величества». Галер в Финляндии для охраны берегов оставлено было всего 24; они находились в Гельсингфорсе и Фридрихсгаме. Остальные силы (3 кирасирских, 16 драгунских и 33 пехотных полка) вернулись в окрестности Петербурга и в Эстляндию, а часть драгун даже в Москву для «урекрутирования». Корабельный флот зимовал в Ревеле и Кронштадте, а галеры частью в Петербурге.

Капитуляцией в Гельсингфорсе великая драма была окончена. Остальные события 1742 года интереса не вызывают, почему можно перейти к некоторым итогам.

Кампания 1741–1742 гг. была потеряна Швецией. И неудивительно. «Я не видел и не помню похода, — говорит один из участников его, — в котором вели бы себя менее умно и сделано было больше ошибок». Еще резче отозвался другой её участник, Тибурциус. По его мнению, «вся война представляется цепью глупостей, чтоб не назвать ее изменой». В том же смысле высказались многие менее известные современники. «До того дошли, что неприятели никакого сопротивления себе не видят, но им дали волю во всей земле до Фридрихсгама жечь и палить».

Граф П. П. Ласси

«Ныне я увидал и вижу, и по коже меня подирает, в какой генеральный страх наши (шведские) люди пришли». «И все домой и только мира желают». «Начальники в такой страх приведены, что и супротивления чинить в состоянии не находились». «Финляндия ныне совсем уже пропала». «Прежняя шведская слава весьма исчезла» и т. д.

Иногда шведы отступали столь быстро, что в течение нескольких дней их положение высматривалось при помощи зрительной трубки. У Гельсингекирки шведы застоялись; по ним дали выстрел из пушки, и они побежали в беспорядке. Финляндия была ими оставлена, потеряна…

Несомненно, что кампания велась шведами самым несообразным образом. Об этом двух мнений быть не может.

Чувство национальной гордости воинственных и храбрых шведов было оскорблено. Неудачи повергли население в уныние. Общественное мнение требовало наказания виновников гибельной войны. Но кто же они, главные виновники позора? Каждый определял их по-своему. Одни осуждали трусость финнов, другие винили Левенгаупта, третьи не могли слышать имени Будденброка.

Участник войны, граф Хорд, удрученный досадой и беспокойством за положение шведов, сравнивал тех из них, которые жили в начале (XVIII) столетия с современниками печального похода. «Сорок лет прошло с тех пор, как Карл XII с 8.000 шведов разбил 80.000 (?) русских: правда, что образ правления должен влиять на характер и нравы общества и моральную невозможность совершать великие дела в государстве, ставшем теперь добычей партий, каждый отдельный член которых следует лишь своему произволу и тщеславию».

Пастор Тибурциус, также участник неудачного похода, первый из шведов написавший обстоятельный очерк войны 1741–1742 гг., первый же подвел итоги тем ошибкам, которые, по его мнению, допущены были разными лицами. Его перечень не лишен односторонности. Как современник событий, он поддался общему мнению, осуждавшему прежде всего несчастного Будденброка. Но тем не менее перечень недочетов, сделанный Тибурциусом, заслуживает внимания.

Карл Эмиль Левенгаупт был, — пишет он, — бесстрашный воин и честный швед, но слишком добродушный человек, чтоб управлять кучкой головорезов, и не достаточно хитрый, чтоб заметить тайные их замыслы. Кроме того, он никогда ничем не командовал, исключая своего полка; но тогда полагали, что Лагеркранц, Синклер и другие старые опытные офицеры помогут ему своими советами и услугами.

Первоначально Будденброк заслужил всеобщее доверие, и этим положено было начало всему тому несчастью, которое заставило Швецию, вместо того, чтобы надеяться на возвращение утерянного, опасаться утраты всей Финляндии. Генерал-лейтенант Будденброк, состоя временно главным начальником в Финляндии, изменнически(?) делал зло, а затем совратил графа Левенгаупта на ложный путь, чтобы таким образом легче прикрыть свои ошибки, допущенные в начале войны. Все магазины, которые граф Левенгаупт надеялся найти наполненными, были пусты. Будденброк слишком поздно собрал армию и слишком поспешил переслать в Россию декларацию о разрыве.

Когда генерал-майор Врангель прибыл в Вильманстранд и там был атакован русскими, Будденброк, получив известие о положении дела, оставался целых два дня в Кварнбюмальм, расчищая лес и выравнивая землю, а не воспользовался горячим желанием людей сразиться с неприятелем.

В своих обвинениях, возведенных на Будденброка, пастор Тибурциус совершенно неправ. В 1853 г. профессор Гельсингфорсского университета Вил. Гарб. Лагус в сочинении «Заметки о финской войне 1741–1742 гг.» (Anteckningar rörande 1741 och 1742 ärens Finska krig) специально занялся исследованием действий Будденброка и документально доказал его невиновность.

Левенгаупту пастор Тибурциус еще приписывает следующие ошибки. Главнокомандующий расположил всю армию около Фридрихсгама и тем изморил ее, вместо того, чтобы разместить солдат в Кюменьгордской губ. и Карелии, где можно было получить все необходимое как для людей, так и лошадей. Арест полковника Лагеркранца, весьма любимого и популярного в армии, вызвал большое негодование и обнаружил общее неудовольствие. Левенгаупт слишком поздно собрал армию, тогда как давно было известно о приближении русских сил. Что касается защиты прохода у Мендолакса, то Тибурциус недоволен тем, что здесь расположили роптавших финнов, тогда как шведы лежали в безопасном месте за рекой Кюменью.

В Фридрихсгаме хотели взорвать пороховой погреб и орудия; но так как погреб взлетел раньше времени, то забыли исполнить все остальное, почему многое попало в руки русских.

За большими реками положение шведской армии было прекрасное, но этими естественными и крепкими позициями шведы не воспользовались. «Гельсингфорс находился за нами, а Або был прикрыт. Поле было удобно для действий, на горах прекрасно можно было расставить орудия, но граф приказал отступать», жалуется очевидец.

После постоянных отступлений, раздражение людей естественно росло, шведские полки уменьшились благодаря болезням, и ничего другого не оставалось сделать, как отступать и капитулировать. У Гельсингфорса ждали атаки со стороны неприятеля, но он не настолько был глуп, — продолжает пастор, — чтоб проливать кровь там, где видел, что его противник находился уже в тисках, в которых должен был погибнуть.

Однако причины шведских неудач не исчерпаны Тибурциусом. Он едва коснулся деморализации шведских войск, а между тем, она являлась почти всеобщей. Приказания часто вовсе не исполнялись и в этом кроется одна из главных причин шведских неудач.

Вопреки приказанию, Фреберг оставил редкую позицию при Мендолаксе. Караулы при Кельтисе и Аньяла, не смотря на письменное приказание оставаться на своих местах, ушли по одному устному распоряжению полковника Фрейденфельта, не имевшего, как было известно, никакого права ими распоряжаться. Из Хусуля нужно было послать партию солдат за провиантом. Их отправили без оружия в Фридрихсгам, а в лагере оставили одних знаменщиков и небольшую стражу на мосту. Налетели казаки, и посланные дорого заплатили за свое непродолжительное удобство.

Особенно велико было неповиновение во флоте.

Деморализация в шведских войсках была настолько велика, что нередко малейшие случайности наводили на них панику. Русский участник войны, есаул Савва Пархомов, рассказывает, как на Аландских островах, при приближении наших галер, шведы бежали с такой торопливостью, что не захватили с собой зарезанных баранов, а кашу и горох вылили из котлов на землю.

Другие более существенные причины шведских поражений прекрасно отмечены русским участником войны Ал. Ил. Бибиковым. Он пишет:

«Сия война, начатая шведами с таким во всей Европе разглашением, что приуготовления для той учинены с благоразумным основанием, а производимо будет с чрезвычайною и стремительною силою, была с их стороны совершенным противоречием всем правилам и планам военных действий. Не собрав еще в Финляндии 10.000 человек, которыми бы можно было действовать, объявлена была уже война. Сей малый корпус не имел при себе ни осадной, ниже полевой артиллерии; ибо находившагося при оном малого числа полковых пушек в счет положить не можно; а магазейны их так мало снабдены были хлебом, как и прочия их распоряжения будто бы нарочно учинены были худо. К сему подлежит присовокупить мнимую их геройскую гордость, основанную на победах первых лет владения короля Карла XII и на тогдашнем малом регулярстве и неискусстве в войне Российских войск, вместо чего приличнее бы им было воспомянуть состояние Российской и Шведской армии после 1709 году и до коликого совершенства военная наука с того времени в России достигла, а напротив того у шведов упала».

К довершению всего, главнокомандующему среди войны не дали никакой власти, а при нем учредили какой-то «уродливый военный совет», в котором дела решались по большинству голосов, причем глава армии пользовался одним голосом, наравне с младшим полковником. В совете происходили бесконечные прения, а иногда приходилось посылать его заключения в Стокгольм для утверждения. К приходу того или другого решения, военные обстоятельства могли существенно измениться. Можно ли при таких условиях винить армию и строго осуждать гр. Левенгаупта в несчастном исходе кампании?

Итак, ошибок допущено было много. Требовалось произвести обстоятельное и беспристрастное расследование дела, но тут власти заспорили между собой. Дворяне желали, чтоб все военные вопросы были расследованы и решены законным генеральным военным судом, учрежденным Его Королевским Величеством. Не смотря на это, организована была комиссия из государственных членов риксдага (ständernas Commission). Это произошло вследствие упрямства низших сословий, особенно крестьян; они заставили на этот раз дворян соображаться с своими желаниями. Как крестьяне, так и горожане риксдага постановили, чтобы комиссия, составленная из представителей от всех четырех сословий, по принесении судейской присяги, расследовала все обстоятельства ведения войны. Представители духовенства на риксдаге находили достаточным, чтобы депутаты каждого сословия лишь присутствовали на совещаниях военного суда, Решение крестьян и горожан, очевидно, основывалось на недоверии к дворянам, т. е. к сословию, к которому принадлежали все члены военного суда, и которые поэтому могли скрыть истину, ради спасения виновных. Левенгаупт и его друзья требовали, чтобы расследованы были не только военные операции, но и политическая сторона событий, стоявшая в прямой связи с ходом военных действий.

Следствие по делу Левенгаупта производилось быстро и непрерывно, но едва ли можно сказать, что оно было беспристрастно. Члены комиссии принялись за дело с известным предубеждением. Кроме того, они оказались под воздействием депутаций, присланных из провинции и настаивавших на скорейшем наказании генералов, иначе крестьяне грозили не отпускать в поход оставшихся дома солдат. При таких условиях мало было надежды на то, что расследование чрезвычайного политического суда окажется беспристрастным.

Против Будденброка негодование, по-видимому, было сильнее, чем против Левенгаупта, не смотря на то, что он, в качестве главнокомандующего, много заботился о войсках, своим голосом в военных советах отклонял постыдные отступления и советовал мужественную оборону. — Ему поставили в вину несчастье при Вильманстранде, которое его собственно и погубило. Полки, участвовавшие в этом сражении, считали, что он бросил их в жертву врагам, и шведы, кроме того, поверили в самые ложные слухи о предательских его сношениях с неприятелем. Даже Тибурциус утверждал, что он переписывался с Будденброком — начальником Выборга, тогда как в этом городе никакого Будденброка не существовало. Врангель был более Будденброка виновен в поражении, но храбрость на поле сражения сделала его предметом общего почитания. Таким образом, составилось общественное мнение, которое потом выразилось в приговоре комиссии.

Правда, что Будденброк был плохо осведомлен о предприятиях русских и не понял их намерения, однако это не заслуживало смертной казни, как не заслуживала ее и попытка генерала защитить Вильманстранд и Фридрихсгам. Повторенное в смертном приговоре утверждение, что он своими представлениями зимой 1740–1741 гг. способствовал объявлению войны, являлось совершенно несправедливым, но этому верили только вследствие того, что он принимал участие в военных приготовлениях на риксдаге 1739 г.

13 мая 1743 г. в комиссии производилось голосование о виновности Будденброка; большинство членов признало его заслуживающим лишения жизни, чести и имущества. Будденброка казнили. Он мужественно встретил смерть. Решение судьбы Левенгаупта несколько затянулось; приговор о нем состоялся только 20 июня потому, что друзья дали ему возможность убежать из заключения. Но при переправе из Швеции в Германию он был задержан. Мотивы этого приговора были более основательны. — Нельзя было отвергнуть, что Левенгаупт «добровольно покинул крепость, проходы, страну и города»; но за то его попытка возложить часть ответственности на начальников флота и членов созванных им военных советов заслуживала более внимания, чем она удостоилась. Левенгаупт старался показать, что ход кампании в значительной мере определялся движениями флотов, и что их начальники не следовали его приказаниям.

И Будденброк, и Левенгаупт во многом провинились, но, тем не менее, они пали жертвой, главным образом, установившего тогда в Швеции дурного режима. Королевство сделалось добычей политических партий, каждый отдельный член которых следовал лишь своему произволу и своему тщеславию, как справедливо отметил современник, граф Хорд. Члены провинившихся партий творили суд над несчастными военачальниками.

Решение комиссии поэтому никого не удовлетворяет. Нет историка, который признал бы её приговор правильным. Она действовала явно лицеприятно. Она оправдала, например, полковника Лагеркранца, трусливое мнение которого остается неизгладимым пятном в совещании 1 марта 1742 г. Из его писем вытекает, кроме того, что он за пенсию одновременно продался разным партиям.

Едва ли также можно вполне согласиться с выводами комиссии о поведении финнов. В числе протоколов комиссии имеется один — от 9 июля 1743 г., — в котором рассматривается поведение финских войск и «финской» нации. Главными обвинителями финнов во время расследования были граф Левенгаупт, генерал Дидрон и др. Когда неблагоприятные отзывы их сделались известными путем печати, отдельные лица и разные депутации из Финляндии выступили с живейшими протестами. В Швеции тогда редко было слышно о «финской нации», но обстоятельства времени придали значение её возражениям и «признано было за лучшее, — как пишет Топелиус, — в период неспокойствия стольких элементов не раздражать против себя чувство чести финнов. В этом указании — ключ к уразумению снисходительных выводов комиссии о финнах и слабости ее мотивов.

В протоколе говорится, что никто не обвинял финскую нацию в нахождении «под влиянием русского манифеста, и если случались неудовольствия в финских полках, то причина их кроется в постоянных отступлениях армии, разобщившей их со своими домами; их негодование, проявленное в Фридрихсгаме, вытекало из предложения оставить там 500 финнов не для того, чтобы сражаться, а чтоб капитулировать. Комиссия из свидетельских показаний, данных под присягой, а также другими способами вполне узнала, что рядовые и крестьяне в стране по собственному побуждению предлагали сопротивляться неприятелю, и исполнили это на деле, да кроме того охотно заменяли ушедших из полков. Вместе с тем эти полки были употреблены для самых трудных командировок и показывали полное желание стоять до последнего человека, вплоть до того времени, когда шведская военная сила, вследствие несчастных обстоятельств, вызванных её начальниками, принуждена была капитулировать и очистить страну. Все это ясно показывает, что финская нация, как достохвальная и почтенная, не только в последнюю войну, но и всегда прежде, оказывала постоянное усердие, послушание и верность шведской короне, и бывшие высокохвальные монархи, даже при самых трудных обстоятельствах и военных тягостях милостиво почитали мужество, неустрашимую храбрость и верность этой нации и употребляли ее в славнейших победах; в виду сего, комиссия государственных чинов находит, что никакого подозрения относительно упомянутой финской нации не может быть допущено, и тем менее мнение бывшего генерала Левенгаупта или кого либо другого должно умалить честь и добрые свойства, коими упомянутая нация по настоящее время заслужила признательность Шведского государства».

Граф П. П. Ласси дешево пожинал обильные лавры. Ему достался слабый противник и счастье сопровождало его начинания. В очерке Тибурциуса приведена своеобразная беседа, которую он вел с пастором Бузовым перед самым отъездом из Гельсингфорса, после капитуляции шведской армии. В беседе сделана попытка общей оценки кампании.

«За два часа до моего ухода на корабль, — пишет Тибурциус, — я был у шведского штаб-пастора Убеккель, у которого находился пастор (русского) генерала Левендаля, некто Бузов (Buzou), уроженец Карлскроны, долго проживший в Швеции и потому хорошо владел её языком. С ним я имел продолжительный и удивительный разговор, найдя в нем разумного, набожного и честного человека. Вздыхая, он прохаживался по комнате и, наконец, спросил меня, почему мы убежали, и неужели шведы так трусят? Я ответил, что никакой боязни нет, что люди, напротив, очень недовольны тем, что им не дали возможности сразиться, но, вероятно, генералы имеют на то свои тайные причины. Затем он спросил меня, известно ли мне, или знают ли наши войска, насколько сильна русская армия? Думаю, ответил я, что она едва ли сильнее нашей. Тогда он уверил меня, что в ней находилось не более 14.000 человек, и что русские очень опасались поражения. Среди них происходило соревнование и у Мендолакса они готовы были пожертвовать всей своей гвардией. Большинство было недовольно правительством и генералы, в начале похода, находились в опасности в собственных палатках. Далее Бузов рассказывал, что русские из опасения четыре раза отсылали назад свои подводы, когда мы показывали вид, что намерены противиться. Он также говорил, что генерал Ласси получил приказание от своего двора идти только к Фридрихсгаму, или если счастье улыбнется, не далее Гегфорса. Я спросил: почему же генерал, не смотря на приказание, пошел дальше? Он ответил: когда мы пришли в Фридрихсгам, то нашли там несожженным ваш почтамт, а в нем много писем, предназначенных к отправке в Стокгольм и другие местности королевства. Эту неотправленную почту отнесли к генералу Ласси и в ней находилось письмо, написанное неким Лагеркранцем на вашей галерной флотилии к своей жене. Письмо вложено было в конверт, адресованный к почтмейстеру в Фридрихсгаме, со следующим содержанием: Так как времена теперь таковы, что нельзя писать правду, то я адресую его к вам, как к другу, который озаботится его верной доставкой. Содержание письма было приблизительно следующее: Мы живем в жалкое время и имеем плохих генералов, глупых голов, которые несправедливы к хорошим и отважным людям, назначают офицерами конюхов и мальчишек, и никогда не думают о защите страны, а когда приближается неприятель, то не противятся ему, так дойдут до самого Гельсингфорса, а оттуда морем убегут в Швецию и т. д. Это письмо отослали в Москву и оттуда получено было приказание завершить дело. Он (Бузов) еще прибавил: это письмо вы, найдете распубликованным во всех газетах, когда вернетесь домой».

Я спросил, как русские относятся к смерти Краснощекова? «Они рады, что избавились от такого тирана».

«Капитан Дрентельн подтвердил рассказ Бузова, относительно письма Лагеркранца и сказал, что сам видел это письмо. Он еще прибавил, что русские во всех лагерных местах, покинутых нами, находили большие пачки с известиями о шведской армии и из них почерпнули полезные сведения о её силе и положении.

Бузов уж очень просто объяснил весь успех графа Ласси. С русской стороны проявлено было более предусмотрительности и труда, чем это представилось духовнику нашего генерала. Русский флот пришел в большой упадок, но армия обладала хорошими боевыми качествами. Если русскому правительству и гр. Ласси было относительно легко действовать в Финляндии, то не объясняется ли это тем, что лишь за несколько десятилетий до них в крае воевал Петр Великий. Его уроками, вероятно, воспользовались теперь главные деятели войны 1741–1742 гг. Задатки успеха имелись как у полководца, так и у армии: Ласси был известен своей энергией, распорядительностью и заботливостью о войске, а войско это, будучи вполне национальным, отличалось сплоченностью и хорошим снаряжением.

VI. Манифест 1742 г

Вражда шведских политических партий ослепляла их членов: для торжества своих видов и планов, часто узкоэгоистических, они готовы были жертвовать всем. Благодаря резкой партийности, риксдаг давно уже превратился в ярмарку. «Все торгуются, — писал еще в 1726 г. наш чрезвычайный посол Долгорукий, — и один про другого рассказывает, кому что дано; только смотрят, чтобы на суде нельзя было изобличить, ибо наказание — смертная казнь». Деньги — главный двигатель; золотом устанавливались решения риксдага. Этим же оружием велась борьба Франции с Россией в Стокгольме.

В 1741 г. на политических весах Швеции перетянуло французское золото. Франция прилагала все старания, чтобы побудить шляп к войне с Россией. «Наши друзья» — шапки, желая отомстить своим политическим противникам, стали спекулировать Финляндией. «Шапки того мнения, — значится в депеше графа Бестужева от 5 марта, — что если иные средства не помогут, нужно обескуражить противников отнятием Финляндии». Если дело дойдет до вмешательства других держав, то русское правительство может объявить о своей готовности возвратить Финляндию, когда получит удовлетворение от шведского министерства и будет иметь гарантию безопасности за будущее. — Члены шведской оппозиции советовали занять Финляндию русскими войсками; по прошествии года, — говорили они, — легко будет овладеть краем, так как население, утомленное шведскими притеснениями, охотно покорится господству России. — Шапки мирились с мыслью, что потерянного по миру в Ништадте не возвратить, да и вся остальная Финляндия рано или поздно перейдет могущественному соседу. По словам М. Бестужева, «добрые шведские патриоты» совершенно предоставляют усмотрению русского правительства, покорить Финляндию или оставить ее Швеции.

Если «шапки, — утверждает современный финляндский историк Р. Даниельсон, — руководились подобными мыслями для достижения мира с Россией, то они безупречны; но если они содействовали отделению Финляндии от Швеции только в целях поражения своих противников, то они не только изменники, по вместе с тем, — насколько это зависело от них — они признавали за финским народом право отказаться от соединения со Швецией и идти своей особой дорогой».

Но и господствовавшая шведская партия шляп не была озабочена судьбой Финляндии: с одной стороны она жила надеждой на возвращение завоеваний Петра Великого, а с другой— находила потерю или разорение всей Финляндии для Швеции несущественной.

Все это учитывал гр. М. Бестужев. Он верил шапкам. Еще летом 1740 г. он, — очевидно с их же слов, — упоминал о замеченном большом недовольстве среди финнов и утверждал, что они готовы перейти к русским, если начнется война. В следующем году, — в донесении из Гамбурга, — он высказал надежду на внутренние беспорядки Швеции, вследствие тайного недовольства, которое особенно велико в Финляндии. Последние сведения, вероятно, сообщены были Бестужеву Акселем Гюлленшерна, служившим в Финляндии.

Когда русское правительство поручило Бестужеву образовать в Стокгольме столь сильную русскую партию, чтоб шведская политика не могла причинить России опасности, то он ответил, что ненависть к России так велика, что этого невозможно сделать, и что в Петербурге нельзя обезопасить себя со стороны Швеции иначе, как установив «естественные границы между обоими государствами у Sinus Botnicus».

«Конечно, — заявляет проф. Даниельсон, — недовольство в Финляндии было значительное. — Оно происходило от тягости приготовления к войне и от причин национальных. Шведский язык оставался официальным и книжным языком края. Швеция поставляла должностных лиц для администрации Финляндии. На каждом почти риксдаге представители Финляндии просили правительство назначать на судебные и другие должности лиц, знакомых с финским языком. Королевское постановление 16 марта 1739 года осторожно допускало исполнения этого условия, но практика, оставалась прежней, ибо, несомненно, что правительство имело в виду превращение Финляндии в чисто шведскую провинцию. Финляндские города много терпели вследствие торговой политики Швеции, особенно в начале периода свободы. Тайный комитет в 1738 г. воспретил финнам употребление слово «нация», дабы между Швецией и Финляндией не было никакой разницы, так как жители их составляют один и тот же народ и имеют одни и те же законы и устройства. Несомненно также, что подобное запрещение косвенно свидетельствует о пробуждении у финнов того времени национального чувства и о наличности тревоги у правительства, при обозначившемся различии народностей в государстве. Финны были чужды шведам по происхождению и по языку. Географическое положение также мешало полному слиянию Финляндии со Швецией. В той постоянной борьбе, которую Швеция вела вместе с Финляндией против России, финны неизбежно почувствовали, что они составляют известную политическую силу и это, тем более, что шведы нередко бросали их на произвол судьбы, вызывали их партизанские действия, или давали им возможность формировать свои особые финские отряды и отдельные ополчения. Все это не прошло бесследно в деле пробуждения народного самосознания.

«И действительно, — пишет критик труда профессора Даниельсона, — потеря Финляндии не составляла для Швеции худшего из зол: это доказал расцвет края после 1809 г. Вместе с тем потеря Финляндии служит доказательством, как слабо были связаны между собой оба народа в течение пяти столетий.

Искры недовольства, и во время войны 1741–1742 гг. зловеще сверкали то здесь, то там. Война вновь главной своей тяжестью обрушилась на Финляндию, и население, где могло, не скрывало своего чувства. В записках современников нередко сквозит недоброжелательное отношение финнов к шведским властям и шведскому пришлому войску.

«В начале кампании назначен был постой в Гельсингфорсе, — читаем у пастора Тибурциуса. Горожане не оказались благосклонными. Наконец, офицеры и священник получили обед за 2 далера у гражданина Т., однако хозяин угостил их больше ругательствами, чем едой; в страшных выражениях он заявил особенное неудовольствие против короля и государственных чинов, объявивших войну».

«Недалеко от Гельсингфорса офицеры с несколькими солдатами укрылись от непогоды в харчевне, чтоб немного обсушиться у большой печи; в это время некоторые из офицерских денщиков, сопровождавших их из Гельсингфорса, взяли за плату немного сена в пасторском доме, напротив харчевни. Это раздражило население и, несмотря на то, что подполковник приказал заплатить за все, посетители харчевни (krögarfolket) разразились ругательствами, в которых сказалось их настроение. Да, они говорили, что готовы лучше помогать русским, чем нам, шведам. Удивленный подобной выходкой, я сказал: не может быть, чтобы вы серьезно утверждали это, потому что ранее, в петровскую войну, находившиеся здесь русские жгли, умерщвляли и страшно безобразничали, чего шведы, как ваши братья, не могут и не желают сделать. На это они с горечью отвечали: «Тому виноваты были шведские сиссары, партизаны, сами же русские — хороший народ».

«22 сентября назначено было выступление, но мы, — продолжает свой рассказ шведский пастор, — принуждены были остаться на месте, потому что привезшие нас крестьяне, сбежали, а новых почтовых лошадей не выслали. Нельзя было найти ни одного земского полицейского; все они скрылись в лесах, а причиной тому была, как говорили Ости Вестготская кавалерия, которая проходя здесь, била земскую полицию.

«Рано утром 23 сентября командировали мы солдат за лошадьми; в лесу они нашли большое число лошадей и телег; открыли их захваченные крестьяне, почему в 9 часов мы были в состоянии выступить и во время прибыли в Борго, в 2^1/2 милях от Сиббо. Борго — довольно красивый город, но что особенно обрадовало нас, так это то, что мы в нем нашли чрезвычайно хороший народ и честных шведов. Здесь опять начались недоразумения из за лошадей; старых почтовых лошадей более не оказалось, а тех, которые привели, квартирмейстер Лейб-Гвардейского полка силой отнял у ленсмана, да еще вдобавок выругал его».

Судебное расследование по делу ген. Дидрона установило, что его повар запряг в воз содержателя станции в местечке Мёрском.

Подобные отношения истекали отчасти из общего недовольства финнов войной, отчасти из народного антагонизма. Недовольство войной, особенно в первое время, являлось всеобщим среди населения Финляндии.

Об этом недовольстве финнов шведское правительство, конечно, знало, так как жители не скрывали своих чувств. Некоторые финляндские семейства бежали в Стокгольм, где, — как пишет Н. Тенгберг, — «говорили, что многие финны готовы были променять шведский скипетр на русский». «Во время войны, — читаем у того же исследователя кампании 1741–1742 гг. — шведским генералам трудно было получить необходимые сведения, тогда как русским, сказывали, известно было, благодаря крестьянам малейшие движение шведской армии». Другие писатели прибавляют, что лучшие сведения гр. Ласси получал от выборгских граждан, которые, имея родственников в остальной Финляндии, сносились со всеми её городами.

Н. Тенгберг высказывает предположение, что часть лагеря при Мартилла была сожжена и ограблена местными крестьянами. О настроении населения дает, наконец, весьма определенное представление тот факт, что крестьяне в тылу армии, у Абборфорса, покушались сжечь мост, чтобы таким способом воспрепятствовать отступлению и принудить шведскую армию к принятию боя. Швед бросал чужие поля, финн терял родной приют и отчий дом.

Отношения между финскими и шведскими войсками, также заставляли желать значительных улучшений. Эпизод, отмеченный в записках Тибурциуса, в данном случае довольно поучителен. Один из словоохотливых офицеров финского полка, зная, что разговаривает с пастором шведской гвардии, насмешливо отзывался о ней, и когда пастор долее не пожелал слушать его обидных слов и собирался уйти, офицер прибавил: могу сказать о гвардии, как генерал Дюринг выразился о своей невесте: Werf sie hinter meina — sie ist nicht niits.

Подобные воззрения неизбежно должны были мешать тесному и искреннему братству по оружию. Тормозило его, конечно, и поведение финских воинских частей во время этой войны. Медленно они собирались в поход из своих рут и рустгальтов. При Вильманстранде они первыми покинули поле сражения; под Фридрихсгамом роптали, по поводу возложенной на них службы, находя, что она неравномерно распределяется меледу финскими и шведскими частями. Недовольные распоряжением начальства, — большинство которого происходило из шведов, — финские солдаты бросали ружья и разбегались по своим домам. Бегство их настолько развилось, что в один день из Нюландского полка дезертировало 31 человек. Иногда они сказывались больными, но болезнь их была особого рода: в полной амуниции они шли к лодкам и отправлялись в Гельсингфорс, или же, купив вина во флоте, напивались до пьяна и начинали рубить друг друга. Наконец, под Гельсингфорсом финские полки отделяются от шведских, приходят в русский лагерь и принимают присягу. Имея перед собой ряд подобных фактов, шведский историк Н. Тенгберг вынужден был признать, что «поведение финских полков у Вильманстранда, во время отступления и при капитуляции в Гельсингфорсе не очень-то свидетельствовало о любви к шведским знаменам».

Все указанные отношения имели свои корни в прошлом и не могли народиться в один день или в течение одной кампании. Тут, очевидно, сводились старые счеты, разряжалось накопленное ранее недоразумение.

Истинные отношения финнов к шведам, особенно в периоды войн, не составляли тайны для русского правительства, и оно учитывало их при своих политических ходах и мероприятиях военного времени.

Итак, с одной стороны в Финляндии распространялось сознание, что она «оплот» шведского королевства, а с другой — особенно после несчастных войн, когда финское население оставлялось стокгольмским правительством без всякой военной поддержки, все более и более углублялись борозды национального недоверия и недовольства. С течением времени шведы и финляндцы поняли, что между ними лежит не только Ботнический залив, но и нечто иное. Финны считали себя преданными шведским королям, но в то же время и угнетенными тем правительством, ради которого они жертвовали своей кровью….

Припомним еще, что Левенгаупт, перейдя границу и надеясь приблизиться к воротам столицы Империи, пытался смутить русское население своими воззваниями, старался воздвигнуть между народом и властью возможное средостение. Приняв во внимание это обстоятельство, а также имея в виду донесения М. Бестужева из Стокгольма и указанные отношения финнов к шведам, Императрица Елизавета Петровна признала полезным ответить на воззвание — воззванием. Таким образом появился манифест 1742 года.

«Мы, Божиею милостию, Елисавета Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем сим всем и каждому, а особенно государственным чинам и жителям Княжества Финляндского.

На каких несправедливых основаниях настоящая война уже в продолжение нескольких лет была замышляема Швециею против России, и наконец объявлена, и начата сею Короною, про то достаточно известно всему свету, и легко поймут даже и все те шведские подданные, которые не совсем отказались от размышления и внемлят голосу здравого смысла. Почему и было бы совершенно излишнее распространяться здесь обо всем этом, так как самый ход войны, и видимое благословение Божие, которое с самого начала даровано Господом русскому оружию, уже ясно доказали, что Бог никогда не посылает своего покровительства неправому предприятию, и в несправедливо начатой борьбе и раздоре ниспосылает свою Божественную помощь только правому.

Мы, при вступлении Нашем на Наш отеческий Всероссийский престол как по искреннему нашему желанию жить в мире и согласии с Нашими соседями, и утверждением внутреннего и внешнего спокойствия привести Наших подданных в более и более благоденственное и цветущее состояние; так и особенно по благорасположению, которое Мы всегда питали к граничащему с Россией Шведскому Государству и его жителям, не мало соболезновали о сей продолжительной войне и о бедствиях, претерпеваемых вследствие того подданными обеих стран, такожде и о великом кровопролитии; почему Нами усердно и употреблены были все во власти Нашей находящиеся средства, чтобеи прекратить эту войну и Богу противные бесполезные распри, и возобновлением мира восстановить прежнюю дружбу и утвердить, на прочных основаниях, всеобщую безопасность. Таковые Наши искренние намерения и доброжелательную готовность возможно содействовать сему полезному делу Мы всячески старались ясно доказать всевозможными со стороны Нашей уступками; прекратили на значительное время военные операции в минуту самых блистательных успехов Нашего оружия, и в продолжение целых четырех месяцев напрасно ожидали мирных предложений со стороны Швеции, оказывая между тем шведским подданным, при всяком встречающемся случае, всевозможную дружбу и всякия услуги, и делая, одним словом, все, что могло служить к восстановлению мира, в надежде, что сии доказательства Наших дружелюбных намерений побудятшведскую корону платить Нам тем же, и наконец, через совокупные действия, и искреннее желание мира, можно будет во-время остановить дальнейшее распространение пагубных бедствий, разорение стран и мирных жителей, и всего прочего, от войны происходящего, зла, а также восстановить Богу приятные мир и согласие.

В таком Нашем благосклонном расположении Мы еще более утвердились тем, что нам не безызвестно, что настоящая несправедливая война начата не по общему желанию и согласию всех государственных чинов и подданных Швеции, но что значительное число их имело совершенно иные мысли и чувства; что они, приняв по сему в должное соображение пагубные последствия несправедливо начатой войны, всегда гнушались поступками и замыслами тех лиц, которые без стыда и совести своевольно решились разорвать свято заключенный вечный мир, и для частных целей и удовлетворения себялюбивых видов непростительно жертвовали общим счастием и благосостоянием отечества. И как очень естественно, что к числу не желавших войны принадлежат и жители Княжества Финляндского, то они имеют тем больше повода желать скорейшего окончания войны, ибо они сами, их страна и имущество при настоящей войне совершенно невинно первые подвергаются жестоким бедствиям, и всякого рода разорения и потери претерпевать должны. Мы же в таковых ими претерпеваемых несчастиях, по христианскому состраданию, тем более великодушно принимаем участие, что, по Нашим миролюбивым склонностям, не имеем ни малейшего желания и намерения распространять Нашу власть и делать новые завоевания, и не требуем от Швеции ничего, кроме продолжения доброго согласия и мира, почему, так как сия бедственная война и кровопролитие должны, вопреки Нашего желания, еще продолжаться и Наше доброжелательство и миролюбивые склонности не имели желанного успеха, отчего Мы и вынуждены снова послать Нашу армию в пределы Финляндии, то Мы и находим теперь нужным, о таковых Наших намерениях, а также и том, что сии Наши войска посланы туда не для того, чтобы завоевывать или занимать что-либо, объявить сим Нашим манифестом и декларацией всем государственным членам и жителям Княжества Финляндского. А также, доброжелательно представив всем и каждому из них собственную пользу и пользу их отечества, твердо и нерушимо обещаем, что если они во время настоящей войны будут держать себя мирно и покойно, не будут принимать никакого участия в военных операциях и во всех до сего касающихся предприятиях, не позволять употреблять себя для враждебных действий противу Нас и Наших войск, а также не будут помогать чем бы ни было шведской армии, но свое намерение жить с Нами, как с добрыми соседями, в дружбе и согласии, на деле ясно докажут, то в таком случае помянутым государственным чинам и жителям Княжества Финляндского с Нашей стороны не будет причинено ни малейшего вреда, и что всякий не только вполне будет продолжать покойно владеть своим движимым и недвижимым имуществом, не будет терпеть каких бы то ни было притеснений, кроме того, будет всячески пользоваться Нашей протекцией, покровительством и защитой, но Мы, сверх того, по Нашему искреннему расположению, и как Мы не имеем ни малейшего желания и намерения присваивать себе даже и шагу чужой земли, охотно дозволим и всячески содействовать будем, чтобы помятое Княжество Финляндское могло достичь своей цели, если пожелает освободиться от владычества Швеции, чтобы ему и впредь, как в настоящее время, чрез эгоистические виды нескольких лиц, не подвергаться опасностям губительной войны и первым бедствиям оной, и если оно захочет, как свободное и ни от кого не зависящее государство быть под собственным, избранным самими финляндцами правлением, пользуясь всеми к тому относящимися правами, привилегиями и льготами, которые, для их собственной пользы и твердого основания их независимости, будут ими признаны нужными и полезными, то Мы им, для защиты и охранения таковых их новых учреждений, во всех случаях, и когда только встретится нужда, Нашим войскам усердно помогать будем, посылая им его, когда и сколько потребуется; а также и в прочих их просьбах, относящихся до всего могущего содействовать таковым их намерениям, с которыми они найдут нужным обратиться к нам, обещаем охотно и с милостивой благосклонностью помогать и содействовать.

Таким образом и чрез сие средство Финляндия, когда она вышеупомянутым путем будет иметь собственные законы и свой образ правления, сделается границею и преградою между русскими и шведскими границами, чрез что именно и уничтожатся все беспокойства и опасения, которые Швеции причиняет близкое соседство Русского Государства; почему и сама сия Корона, по справедливости, и если она действительно желает впредь сохранять дружбу и доброе согласие с Россией, не может найти ничего дурного в оном предложении.

Впрочем Мы, с Нашей стороны, для большего удостоверения государственных чинов Княжества Финляндского в том, что всемилостивейше данное Нами им обещание свято соблюдено и исполнено будет, готовы заверить его самыми формальными удостоверениями и положительными доказательствами, какие они только сами пожелают. Но если же, вопреки всем справедливым ожиданиям, сие Наше доброе расположение и благое намерение не будет с готовностью принято Княжеством Финляндским, и жители оного, из неуместного упрямства, станут при настоящей войне враждебно действовать противу Нас и Наших войск, и будут чем бы то ни было помогать шведской армии, то Мы, хотя и противу Нашего желания и склонности, будем вынуждены приказать разорить эту страну огнем и мечем. О чем Мы для надлежащего сведения и руководства, всех и каждого чрез сей Наш манифест опубликовать приказали.

Дан в Москве 18-го марта 1742 года.

ЕЛИСАВЕТ».

Препровождая этот манифест к своему главнокомандующему, Императрица писала: «Понеже мы причину имеем уповать, что чины и обыватели Герцогства Финляндского в продолжение нынешней войны, будучи они первые такому великому разорению и опустошению подвержены, не охотно видеть и для того к принятию тех способов, чрез которые от такого бедства и притерпения освобождены быть могут иногда еще склонны будут. А шведы чрез такое финляндцев от них отступление без сомнения не мало отревожены быть могли б, того ради мы не бесполезно быть рассудим! что, при нынешнем вновь выступлении войск наших в Финляндию, тамо в народе некоторый манифест опубликовать, и через оный тамошних обывателей о нашей протекции и благоволении, ежели от шведского подданства освободиться и в неприятельских действиях и поступках против нас никакого участия не взять, но в тихости и в покое себя удержать хотят, — обнадеживать. Мы оный манифест здесь сочинили в такой силе как (слово неразборчиво) приложенного при сем экземпляра купно с переводом, усмотрите, вы имеете приказать оный манифест в С.-Петербурге на швецкий и финляндский язык, к чему иногда полициймейстерской канцелярии советник Гехт, да сенатский секретарь Крон, или кого вы еще к тому за способного найдете употреблен быть может, — перевесть, потом как на сих двух языках, так и на немецком по приложенному при сем переводу при Академии Наук тайно напечатать. И напечатанные экземпляры через приличные и удобные по вашему рассмотрению и старательству способы надлежащим образом в шведской Финляндии между обывателями также при шведской армии обнародить и публиковать. Вы сами наилучше знаете, каким образом в том поступить и какие в том способы употреблять и для того произведения того дела вашему попечению рекомендуем, а ежели сей манифест желаемо действо возымеет и финляндцы на учиненное им предложение поступая к Вам с какими требованиями отзовутся, то вы по обстоятельствам дела и по усмотрению истинного им в том намерения всякое потребное защищение и вспомоществование во всем, ежели к наилучшему получению нашего при том намерения служить может им показывать, а при том сюда и к нам обо всем происходящем всегда доносить имеете, еже все наипаче вашему радетельному распоряжению и доброму искусству передаем. И токмо сие еще прибавить имеем, что сие дело до времени и до воспоследуемой публикации как собой разумеется, в тайне содержано, следовательно при переводе и напечатании оного манифеста потому же поступлено быть имеет, и Мы прибываем вам впрочем Императорской милостью благосклонны. Дан в Москве марта 20 дня 1742 г. Подпись: Елизавет.

Для правильного толкования, мы привели в дословной передаче два важнейшие документа того времени.

Мысль об отторжении Финляндии от Швеции возникла, как мы видели, в Стокгольме. Ее подсказали шведы партии шапок. Русское правительство, восприняв внушенную мысль, рассчитывало на недовольство финнов шведским режимом. Кроме того, эта мысль сама по себе являлась для русских вполне естественной. На нее наводила близость Финляндии, которая к тому-же географически была более связана с Россией, чем со Швецией.

Коллегия иностранных дел предписала адмиралу Головину (3 мая 1742 г.) напечатать манифест в типографии Академии Наук, в количестве тысячи экземпляров, на финском, шведском и немецком языках и возможными способами распространить его среди населения. Ясно, что русское правительство, прибегая к обещаниям, изложенным в манифесте, желало повлиять на финнов и притупить острие их враждебности к России. Это обыкновеннейший прием военного времени и с этой точки зрения прежде всего необходимо оценивать манифест. Правительство хотело задобрить население края, в котором приходилось воевать русским.

Манифест составили в марте. В июне фельдмаршал Ласси перешел границу. Дойдя до Гельсингфорса, он распространил среди финских войск сведенья о намерении Императрицы устроить герцога Голштинского князем самостоятельной Финляндии. Весть об этом, впрочем, опередила его. Манифест распространился по стране с редкой быстротой. Головин отпечатал еще 2.000 экз.

Раздражение против Императрицы было так сильно, что некоторые члены государственного совета Швеции из мести желали сделать ее ненавистной собственным подданным, разоблачением её сношений с Нолькеном и Шетарди; но другие отсоветовали столь непоправимо оскорбить ее, пока еще имелась надежда на мир. Исподволь ей старались дать понять, что Швеция, своим согласием на перемирие, заслуживала лучшего обращения, что правительство королевства избегало непримиримых ответов, которых Россия заслуживала, сделав войну ожесточеннее и отсрочивая мир. Кончилось тем, что король ответил на манифест Елизаветы Петровны растянутым объяснением, в которое старался ввести оправдания своих военных действий и комментарии своих отношений к России. Получилось очень скучное и бледное писание, которое никакого влияния на население произвести не могло. Король делает ссылку на декларацию о причинах войны и отсылает к этому документу своих подданных, желающих убедиться в справедливости его действий и в злостных намерениях русских. Неприятель, — прибавляет он, — до сих пор не мог опровергнуть выставленных в шведской декларации доводов. Король сообщает, что намерен обнародовать еще более подробный перечень причин, побудивших его воевать с Россией. Далее ведутся счеты и пререкания с Елизаветой Петровной: она предложила перемирие, она сказала, что в первые дни своего царствования не желает проливать крови, она обещала быть справедливой и снисходительной при переговорах о мире. Но все эти обещания не исполняются. Напротив, государыня первая прервала перемирие, хотя Франция уже бралась быть посредницей. Король же все время высказывал согласие вступить в переговоры о мире. Его армия вошла в русские пределы и имела возможность проникнуть еще далее. Дело под Вильманстрандом заставило русских удалиться, при приближении шведских войск. И даже теперь король со спокойной совестью всячески готов доказать свое миролюбие, готов потушить пламя войны. Далее он доказывает, что война начата была с дружного согласия чинов риксдага. В заключении следуют выражения уверенности, что его подданные в Швеции и Финляндии дадут единодушный отпор дерзкому врагу, отомстят ему за несправедливости и угнетения, и что русские на границе его владений встретят твердый оплот против всяких насилий. Как только время года позволит переправить шведскую силу через границу, король обещает показать, что кровавые угрозы императрицы будут сведены к нулю.

На манифест ретиво ополчился еще Кюменьгородский ландсгевдинг Шернстедт; он опубликовал объявление, в котором говорил: «пусть даже Россия и исполнит свои большие обещания, — для чего у неё нет ни желания, ни средства, — но может ли все это быть поставлено рядом с потерею души, блаженства, чести и славы». Он молил своих «возлюбленных братьев и земляков: закройте глаза и уши перед такими соблазнами, и лучше убегайте не надолго с своим имуществом в леса и пустыни, пока пройдет буря, и уговорите своих собратий сделать то же самое, чтоб жестокий враг не мог найти для себя добычи, которой он ищет, и таким образом, по необходимости, вынужден будет оставить вас в покое». Но Шернстедта глубоко огорчало то, что крестьяне, которые столько раз в предыдущем году оказывали неустрашимую храбрость, теперь посылали депутатов к русским начальникам, с просьбой оказать покровительство. Смелый поступок Шернстедта во время войны тем более обращал на себя внимание, что все остальные начальники губерний оказались или бессильными, или трусами.

Представители иностранных держав обратили внимание на манифест и следили за его воздействием на население Финляндии. Кн. Антиох Кантемир просил графа Головина сообщить ему «следствии последне опубликованного в Финляндии манифеста её Императорского Величества от 18 марта, который здесь (в Париже) не гораздо понравился и чаю отчасти поводом был вышеупомянутого предложения о перемирии» (сделанного французским двором в июне 1742 г.).

В апреле 1742 г. К. Вейч писал лорду Картерету: Царица распространила между жителями Финляндии манифест. «Смысл и цель этого акта — пригласить финляндцев к отторжению от шведского подданства и к водворению новой формы правления, дабы Финляндия, управляемая собственным герцогом или главой, могла служить преградой между Россией и Швецией, меледу тем как, оставаясь соединенной с Швецией, она при всех столкновениях России с Швецией, всегда будет подвергаться вторжениям, служить театром войны»…. Если жители на это согласны, Императрица обещает им свое покровительство, в противном случае вынуждена разорить всю страну огнем и мечем… «Он вероятно не произведет желаемого впечатления, да — полагаю — здешний двор на это и не рассчитывает, а только счел уместным ответить на манифест Левенгаупта»…

Русский историк войны 1741–1743 гг., ген.-м. Завалишин, упомянув о рассылке «объявления» по Финляндии, прибавляет, что «финны, по сю сторону Кюмени обитающие, хотя и не много умны, не ясно выразумели всю валеность делаемого им внушения и как будто предвидели, что, приемля обнадеживания России, тем повинуются законной своей государыне». Первым последствием всего этого было то, что Левенгаупт, проведав о таковом расположении финнов, перестал им доверять и вследствие сего лишился одного из способов получения сведений о русской армии. «Сие немало послужило к приобретению над ним последовавших успехов».

Манштейн уверяет, что на значительную часть финляндцев манифест произвел большое впечатление и поэтому явился причиной того, что во время похода на них в шведской армии смотрели недоверчиво. Несомненно, что искусно написанный и широко распространенный манифест возбудил общее внимание и наделал много шуму. «И хотя финляндцы не оставили прежних своих властей, — пишет военный историк Зотов, — но доверенность между ними и шведами уже исчезла с тех пор». — Таково первое и очень важное последствие манифеста 1742 г. Второе не менее значительно. Манифест своим обещанием снисходительного обращения с мирными финнами весьма существенно помог делу оккупации края.

Из лагеря при Купписбрубю граф Ласси, 14 июля 1742 г., обратился с воззванием к пасторам Саволпкской и Нишлотской губ., предлагая им оглашать манифест Императрицы, высылать к нему депутации, уговаривать население не сноситься со шведами. При указанных условиях, безопасность каждого будет гарантирована и всем розданы охранные листы.

Первоначально часть привилегированных классов бежали в Швецию. Но после манифеста отношения к русским заметно изменились. В Фридрихсгаме, Борго и других местах население доверчиво обращалось к гр. Ласси, выражая покорность и прося покровительства. Всех приводили к присяге и отпускали домой с охранными грамотами. В реляции из лагеря при Перно-кирке, гр. Ласси доносил, между прочим, что «здешние обыватели в подданство Вашего Императорского Величества день ото дня приходят, между которыми были присланы депутаты Боргоского уезда, от Сюсминского погоста, да от Нюландского и Таваст-Густского уездов, а каковы с ними присланы были письма, с оных перевод всенижайше при сем прилагаю».

Первое прошение, подписанное несколькими дворянами, бывшими военными, духовенством и некоторыми крестьянами, исходило из прихода Сюсме (средней Финляндии) и гласило: «Высокоучрежденный господин рейхс-граф и генерал-фельдмаршал, Милостивый государь.

«Как изданной Пресветлейшей Державнейшей Императрицы Всероссийской всемилостивейший манифест, от 18-го минувшего марта, здесь в Великом Княжестве Финляндском и в Таваст-Густском дистрикте известен учинился, коим её Императорское Величество Всемилостивейше объявлять изволит, еже и самая истина есть, что никто из обывателей сия земли никогда войны не хотел, и на оную не соизволял, которую Швеция против России предприяла, но отправленными уполномоченными на сейм весьма тому супротивляясь, усильно требовали, дабы мы в согласии и дружбе с великим и сильным Всероссийским Империем пребывать могли, то все здешние жители такой её Императорского Величества к сей земле имеющей высокой Императорской милости всеусердно порадовались, и вследствие сему как шляхетной и духовной, так и крестьянской чины при своих домах и имении остались в твердом и несомненном надеянии, что мы, по Высочайшей помянутой её Императорского Величества нам обещанной милости, при безопасности живота и имения нашего соблюдены будем; а ныне всевышний Бог праведное её Императорского Величества оружие против шведского войска благословил, еже мы с своей стороны за милостивые всемогущего Бога знаки и защищения поставляем и признаваем. Чего ради мы единодушно усердное наше желание распростираем, дабы её Императорского Величества оружие и далее процветали к славе её Императорского Величества и сильной Российской Империи; еще ж мы все обыватели в сем Сюсменском приходе и Таваст-Густском дистрикте обязуемся со всякою подданническою ревностию и послушанием, по крайней силе и возможности, её Императорскому Величеству вспомогать, и тако высокоурожденного господина рейхс-графа и генерала-фельдмаршала нижайше просим, да благоволит высокоурожденный господин рейхс-граф и генерал-фельдмаршал нам такую милость показать, дабы мы сими нашими депутатами милостивейшие ваши охранные листы на сей Сисменской приход порознь для показания Российско-Императорским войскам, или казакам по приближении их получить могли, чтоб те партии от Императорского войска, кои в сии места посланы быть могут, нам в животе и имении вреда не чинили, но в настоящей нашей нынешней земской экономии беспрепятственно дали нам исправляться. И хотя мы от наших жилищ в некотором удалении обретаемся, дабы следующие за Императорскою армиею казаки с нами зле не поступали, однако ж вас высокоурожденный господин рейхс-граф и генерал-фельдмаршал нижайше просим не вменить нам сего запротивно, а особливо здесь уведомленось, что высокоурожденный господин рейхс-граф и генерал-фельдмаршал, по имеющей своей к нам безоружным обывателям милости, благосклонное увещание к тому подали, пока мы упрошенных охранных листов не получим, о чем паки всенижайше прося, с наивящшим послушанием и униженностию до гроба пребудем.

Высокорожденный господин рейхс-граф и генерал фельдмаршал,

За себя и, именем всех Сисменского приходу обывателей, нижайше послушнейшие слуги». (Следуют подписи).

Второе прошение было подано от восьми различных приходов, большей частью расположенных в Нюландской и Тавастгусской губерниях. Оно гласило: «Нюландского и Таваст-Густского уездов, высокоурожденный господин граф и генерал-фельдмаршал. Милостивый государь!

«Вашему высокографскому сиятельству всенижайше о нашем бедном и сожалетельном состоянии представляем живущие в нижеписанных селах и приходах, генерально и каждый двор особливо. Каким образом мы при сих времян обращениях всякими налогами отягощены, так что весьма изнуренных себя видим, ежели ваше высокографское сиятельство, как по христианскому сожалению, так и по изданным её Императорского Величества всемилостивейшим манифестам и обнадеживаниям (на которые мы весьма положились), к нам милосердия своего не покажете. Мы же притом по нашей бедной возможности всенижайше тому себя подвергаем, что её Императорское Величество на нас соизволит милостивейше положить: токмо бы мы от жестоких казацких и гусарских поступков в животе, в имении и в свободном промысле нашем всещедро пощажены и в милостивую её Императорского Величества протекцию и защищение приняты были, к чему у вашего высокографского сиятельства высокосклонных охранных листов по приложенной росписи за себя и братиев наших с сими депутатами нижайше просим; инако же мы в своей настоящей земской экономии, которая по сие время весьма запущена была, во все раззоримся. Ожидая на сие милостивого услышания, с глубочайшим почтением пребываем,

«Вашего высокографского сиятельства всенижайшие послушные слуги,

«Как шляхетные, так подлые всех нижеписанных сел и дворов Нюландского и Таваст-Густского дистриктов».

Среди подписавшихся видны имена дворян, пастора, викария и отставных офицеров.

В реляциях главнокомандующий не раз отмечает принятие подданства группами местного населения. Так, в рапорте гр. Ласси от 4 июля 1742 г., из лагеря при р. Кимис, имеется указание, сделанное со слов финнов, что многие из населения проявляли склонность к русскому подданству, почему гусарам и казакам было подтверждено «жителей, кои ружьем не противятся, не токмо не побивать и не грабить, но и жилищ их не жечь и не разорять».

Донесение гр. Ласси от 21 июля 1742 г. дает основание предположить, что к склонению местных обывателей в подданство русские власти относились довольно заботливо. 24 июля 1742 г., из лагеря при Купписе, гр. Ласси доносил: «Из здешних жителей, каждого дни не малым числом ко вступлению в подданство Вашего Императорского Величества сюда приходят, между которыми состоят пасторы и отставные офицеры, и по учинении им о бытии в подданстве Вашего Императорского Величества надлежащей присяге, обратно в их домы с данными манифестами и публикациями отпускаются, причем салвогвардии листы им, о нечинении им разорений, всем даются». Общий порядок был таков: приходившие местные жители приводились к присяге и отпускались по домам «с манифестами и публикациями». По бумагам А. Румянцева до 20 июля 1742 г. их явилось 170 чел. Отдельно явилось два депутата (Лапптреской кирки) Нильс Юрансон и Генрик Вуз и им даны на весь уезд 11 салвогвардий по числу деревень. С 21 по 24 июля присягнуло еще 92 человека. Полковой аудитор Юган Гирн заявил, что буде Финляндия «достанется под протекцию Российской Империи, то и он под тою-же протекциею быть желает». Такое же заявление сделано им о полковнике шведского Выборгского драгунского полка. 3-го августа 1742 г. к А. Румянцеву вновь явилось 207 чел. финнов. Их отпустили домой с билетами или свидетельствами для лучшего охранения от «своевольств гусарских и казачьих». «Под высокославную её Императорского Величества державу шведских финнов в подданство пришло и к присяге приведено в Выборге» по 10-е августа 1742 г. — всего 504 чел. Кроме того генерал А. Румянцев удостоверяет (23 авг. 1742 г.), что в Выборг и Вильманстранд много приходило финнов для принесения верноподданнической присяги. А. Румянцев выдал более двух тысяч охранных листов. Кейту и Левашеву явилось 478 чел. — В Фридрихсгаме Кейт привел к присяге 388 чел.

Из сведений, которые имелись в распоряжении Тенгберга, по манифесту в Лапптреске присягнули 230 крестьян, 14 привилегированных лиц, 19 солдат и 6 ремесленников. 40 поименованных лиц не присягнули «по болезни». — «Pastor in loco Porthanus» удостоверил, что все жители приняли верноподданство; в числе подписавшихся находилось 16 драгун, которые отмечены как «дезертиры».

По мере того, как русские войска подвигались вглубь Финляндии, доверие к ним росло, и депутации умножались.

13 сентября пробст из Инсальм Генрих Гельсингиус сообщил графу, что распространил манифест среди своих сослуживцев и друзей в Каянской губернии и Эстерботнии и, как на результаты своей деятельности, пробст указывал на надежду сдачи Каянаборга и на бывшую депутацию от губернии, которая просила о помиловании и защите. На встречу русской власти выходили еще двое граждан из Улео.

Коминистр из Якобстада и Педерсё Захарий Даль в 1742 г. послал Императрице всепреданнейшее поздравление с новым годом, называя себя её подданным, её оружие победоносным, её личность священной.

В октябре 1742 г. представители Нюландского и Абоского дистрикта и Эстерботнии обратились к гр. Ласси, с просьбой разрешить отправить свои депутации к Императрице. Правительствующий сенат заслушал донесение фельдмаршала о том, что «Нюландского ланц-гауптманшества из отставных финских офицеров такоже из обывателей и пасторы просят, дабы позволено было им депутацию к Высочайшему её Императорскому Величеству двору послать, яко в нашем пришедшим в подданство с поздравлением и прошением о своих нуждах, признали оного Нюландского ланц-гауптманшевства обывателям такоже и от Абовского и от Стербоцкого ланц-гауптманшества такия прошения будут во отправление ко двору её Императорского Величества депутатств позволить, только б те депутаты были из таких, кои в тех ланц-гауптманшествах знатнее других находятся и о том к нему генералу-фельдмаршалу и кавалеру графу фон-Лассии послать указ».

Некий гражданин в Гельсингфорсе присягнул Елизавете в ратуше 15 декабря 1742 г. и обязался уплатить 6-ую часть своего имущества, в случае, выселится из края. Один финн отрекся 20 ноября от всяких сношений со шведами и обязался открывать их замыслы.

«Молодые люди Юлистароского капелянского прихода (Ylistaro kapell) от 12 лет и старше присягнули на верность её Императорскому Величеству 6 января 1743 года»; следующие дни присягали «деревни Каукола, Торкола и Топпарла».

«В следующую затем зиму (1743 г.) как привилегированные сословия, так и крестьяне Финляндии, по-видимому, почти повсюду присягнули верности не только Императрице, но и будущему наследнику престола».

Присягало не только население, но и местные власти. Известно, что в стапельном городе Гельсингфорсе 4 марта 1743 г., в местной кирке, принял присягу обер-комиссар Гельсингфорсской губернии Генрих Иоган Тунцельманэдлерфон-Адлерфлуг на верность службы, как подданный русской Императрицы. При присяге, в качестве свидетеля, присутствовал «работник слова» (Arbetare i ordet) Аксель Гельсинберг.

В присяге, которую произносило покоренное население, Императрица Елизавета Петровна называлась самодержавной, и ничего не говорилось о политическом положении Финляндии.

В прошениях, которые подавали гр. Ласси, нет намека на самостоятельность Финляндии. Политическая сторона манифеста обходится молчанием представителями приходов. Финляндский историк говорит, что жители прихода Сюсме надеялись лишь, что герцог Голштинский, которого они уже величают «своим возлюбленным королем и господином», будет возведен на шведский престол.

Тот же писатель утверждает, что гарнизон Тавастгуса капитулировал ради герцога Голштинского. Мы этих указаний не нашли. Представители города Улеоборга и северного прихода Ийо (Jjo) просили коменданта Нейшлота, кн. Мещерского, устранить всякое насилие. Они говорят далее в своих прошениях, что узнали о решении Императрицы возвести на шведский престол герцога Голштинского и выражают свою готовность подчиниться такому решению. Генерал А. Румянцев, находившийся тогда в Выборге, получив эти прошения, направил их в Москву, прося Императрицу указать, какой ответ должен последовать на подобные прошения, особенно в тех случаях, когда они будут поступать из мест, которые Государыня не предполагает подчинять своей державе. Румянцев по-видимому полагал, что население всех местностей скоро выскажет свое мнение относительно предложенной самостоятельности. Но этого не случилось.

В сентябре явились в Выборг два духовных лица из Саволакса, Сигнеус и Аргеландер, с целью просить Румянцева объяснить, не будет ли герцог Голштинский согласен взять Финляндию под свою защиту и быть монархом этой страны, которая по смыслу манифеста должна быть возвышена в автономное государство. Таков первый отзвук на мысль манифеста о самостоятельности Финляндии. Проповедники высказали свое мнение чиновнику Кромпейну, так как к Румянцеву не имели доступа. Через Кромпейна Румянцев ответил, что коль скоро Финляндия будет завоевана русским оружием, то только одной русской Императрице принадлежит право распоряжаться будущностью края, а так как Царица и герцог близкие родственники, то для финнов должно быть безразлично, будут ли они под господством той или другого.

Около этого времени русскому правительству пришлось впервые после манифеста высказаться по вопросу о том, как оно желало бы устроить политическое положение Финляндии. 28 августа на имя Румянцева последовал рескрипт. Он главным образом касался требований, которые имелось в виду предъявить при заключении мира, куда Румянцев посылался одним из представителей России. При этом заходит речь и о самостоятельности Финляндии. Императрица заявляет, что она готова исполнить данные ею в манифесте обещания, если земские чины Финляндии этого действительно желают, и если потребные для этого средства могут быть ими представлены. Но она сомневается, чтобы земские чины высказали подобное желание, в виду бедности страны, да и шведы наверное только в крайнем случае дадут свое согласие. Если это дело осуществится, то оно будет причиной вечной ссоры между Россией и Швецией, и первая принуждена будет, в случае присоединения Финляндии, держать там значительное число войск, как для того, чтоб отразить нападение со стороны Швеции, так и с целью обеспечить себе верность земских чинов.

Донесение Румянцева по поводу прошений жителей Улеоборга и прихода Ийо побудил наше правительство еще раз вернуться к вопросу. Императрица, подписывая манифест, и давая инструкцию Румянцеву для ведения мирных переговоров, одинаково оставалась при убеждении, что финнам выгоднее состоять в непосредственном подчинении России, так как они могли видеть, что все подвластные Империи народности пользовались своими прежними правами и свободами. Соответственно такому взгляду, повелительница и теперь продолжает настаивать, в ответе Румянцеву (28 окт. 1742 г.), главным образом на том, что автономия Финляндии возможна только под покровительством России. Следовательно, при первой необходимости перехода от слов манифеста к практическому их осуществлению, русское правительство определеннее выразило свои мысли о том, как оно представляет себе будущее политическое положение Финляндии, когда само население возьмет его в свои руки.

Ответ явился несколько уклончивым, но другого и ожидать нельзя было. Россия предлагала оказать Финляндии свое содействие при известных условиях. Между тем она не видела, чтоб финляндцы со своей стороны сделали что-либо определенное для своей самостоятельности, и чтобы они чем-либо облегчили России ведение войны со Швецией. Что же оставалось делать русскому правительству? Гарантировать прежде всего свои интересы.

Вскоре русскому правительству пришлось встретиться с новой попыткой практического осуществления обещания манифеста. 18 октября состоялось земское собрание или своего рода сейм (landtdag) в главном городе Або. Это собрание образовалось из выборных представителей всех четырех сословий — дворянства, духовенства, горожан и крестьян — но только от Абоского и Бьернеборгского округа и они не могли, следовательно, считаться представителями всей Финляндии. Несмотря на это, они старались выступить, как действительные представители народа, и выбрали депутацию из двух членов от каждого сословия, которая должна была отправиться в Москву к Императрице и ходатайствовать, чтоб герцог Голштинский был назначен великим князем Финляндии. Этот шаг собрания вызвал недоумение тогдашнего представителя гражданского управления в крае, генерала Якова Кейта. Он сделал запрос Ласси, и получил указание удержать депутацию, пока не получится специальное повеление от Двора.

При наличности рескрипта от 28 августа и правительственного разъяснения от 28 октября (1742 г.), Румянцев дал знать Кейту 7 ноября, что, так как Финляндия завоевана оружием, то жители не могут уже более ссылаться на манифест, изданный прошедшей весной, почему всяким депутациям воспрещается отправление в Москву. Кроме того Кейт вполне справедливо указал собранию, что ему, как окружному представительству, никоим образом не подлежит высказывать желания от имени всей страны. Наконец, в виду близкого родства между Императрицей и герцогом Голштинским нет большой разницы, будут ли финны подданными русскими или подданными герцога.

Собрание поняло, что ему оставалось поручить своим депутатам добиваться только облегчения податей и налогов.

Кейт же, как он сам пишет, при удобных случаях напоминал всем, что Финляндия является уже покоренной страной, в которой Императрица распоряжается по своему усмотрению. На основании этого принципа устанавливались все отношения к Финляндии. Присяга повсеместно приносилась Императрице, как русской самодержавной Государыне.

Местные жители коснулись еще однажды манифеста при следующей обстановке. Представители духовенства, чиновничества и разных городских должностей Эстерботнии собрались в г. Вазе. От них потребовали присяги. Представитель духовенства заявил при этом, что присягнут только при условии разрешения им сослаться на удостоверение Императрицы, сделанное в её манифесте от 18 марта.

Нет ничего удивительного, что после завоевания пограничной между Швецией и Россией страны русское правительство отказалось от высказанной в манифесте мысли о самостоятельности Финляндии. В период войны русские власти не встретили той поддержки со стороны финляндцев, которая ставилась условием особой заботы об их стране, а потому попытки некоторых финнов после того поднять вопрос и привести его в исполнение, не встретили со стороны русских должного сочувствия. С краем обращались как с русским завоеванием, как со страной, принадлежащей к Империи. А присяга Императрице и великому князю, которую русское правительство потребовало как от крестьян, так и господ, вероятно в известной мере беспокоила и связывала совесть.

В ноябре 1742 г. молодой герцог Голштинский принял в Москве православие и объявлен был, под именем Петра Феодоровича, наследником Всероссийского престола. Финны должны были присягнуть ему, как наследнику, и таким образом прекратились последние надежды и предположения о нем, как о монархе самостоятельной Финляндии.

VII. Русское господство в Финляндии

В октябре 1742 года Ласси уехал в отпуск в Ревель, сдав командование А. Румянцеву.

Но вскоре (в ноябре того же года) начальствование над войсками в Финляндии перешло в руки Кейта, а А. Румянцеву пришлось отправиться в Або, для ведения мирных переговоров.

Русские заняли Финляндию. Желание шведского правительства, высказанное во многих предписаниях финляндским властям, заключалось в том, чтобы должностные лица края оставались на своих местах, где, более чем прежде, нуждались в поддержании порядка, и наступала надобность в их знаниях и благоразумии. — Но память о пережитом во время «Великой Разрухи» или Великой Северной войны (Stora ofreden), говорят финляндские писатели, была слишком свежа, чтобы последовать советам из Стокгольма, и уже 23 июля ландскамерир и ландс-секретарь в Гельсингфорсе, заведовавшие делами области во время отсутствия ландсгевдинга Гюлленшерна, объявили, что, в виду грозящей крайней опасности, они должны уйти в Або или Швецию. Подобным же образом поступили высшие должностные лица повсюду в Финляндии. Когда русские приблизились к Або, члены гофгерихта, служащие в губернском правлении, университетские учители и большинство духовенства покинули страну. Несколько раньше епископ Валениус возбудил в консистории вопрос, насколько удобно духовенству бежать из края; при этом только старший пастор финского прихода в Або, профессор Иоган Валениус, указал, что долг пасторов оставаться на своих местах. В предписании от 12 августа правительство разделило его мнение и выразило свое удовольствие по этому поводу; но сослуживцы Валениуса тем не менее бежали, и он один остался на своем посту. Младшие должностные лица последовали примеру старших. — Купцы и горожане в значительном числе искали убежища в Швеции. Крестьяне вообще не выселялись. Только год спустя часть аландцев и жителей юго-западных шхер прибыли в Швецию. Из списков эмигрантов видно, что переехавших в Швецию в октябре 1742 г. было только 192 отдельных лиц или семейств; но затем выселение продолжалось, и с каждым судном, уходившим из южной Финляндии в Стокгольм, следовало некоторое число беглецов. Даже в течение зимних месяцев, когда переправа на парусных судах сделалась опасной и трудной, переселение не прекращалось. В апреле 1743 г. число внесенных в списки возросло до 488, но после сего лишь немногие прибыли в Швецию, отчасти, вероятно, вследствие того, что существовали прочные виды на близкий мир, отчасти потому, что, узнав миролюбивое поведение русских, перестали опасаться их; в июле 1743 г. число эмигрантов дошло до 508. Дети и прислуга в списки не заносились.

Таким образом ясно, что бегство было далеко не всеобщим. Покинули свои места преимущественно высшие чиновники края и лица привилегированных сословий. Некоторым в это время предстояло принять участие в заседаниях открывшегося риксдага.

Когда в Гельсингфорсе русские генералы узнали о готовившемся переселении из Або, туда отправили несколько драгунских полков; они прибыли в город 29 августа, в то время, как колокола созывали к вечерне. Служба не состоялась. Народ позвали в ратушу, где ему прочитали манифест Императрицы и принята была верноподданническая присяга. Больше недели спустя, 7-го сентября, прибыл туда генерал Кейт; его сопровождали генералы Стоффельн (von Stoffeln) и Брюс с большим отрядом драгунов. Настоятель финского прихода, профессор Иоган Валениус, а с ним духовенство и магистрат, пошли прибывшим навстречу до Пемара (Решаг) (у Виста, т. е. 27 верст от Або). На следующий день конница гренадеров вошла в город попарно с еловыми сучьями на шапках в знак победы.

В 1742 г., когда возник вопрос о назначении Кейта начальником войск, расположенных в Финляндии, то в Кабинет её Величества повелено было представить из военной коллегии сведения о том, в каком году и каким чином он принят в российскую службу, и копию заключенных с ним кондиций. Из этих справок видно, что в 1728 г. в верховном тайном совете слушали мемориал, поданный в коллегию иностранных дел от «полномочного Шпанского министра Дука Деливия», в котором он рекомендовал для службы её Императорскому Величеству генерал-майора Кейта, «породою из Шкодии (Шотландии), знатной фамилии, который был в службе короля Шпанского лет с десять, но понеже он веры аглииской, то за то более в Гишпании службу продолжать не может. В 1734 г. Кейт был произведен в генерал-лейтенанты, а в 1738 г. в генералы полные». Иных сведений в военной коллегии не оказалось. Между тем известно, что Яков Кейт родился в 16 9 6 г. в Шотландии. Детство его протекло в шотландском замке на берегу сурового северного моря. В Эдинбургском университете он пополнял свое образование. Несмотря на свой протестантизм, Кейт принял сторону католического короля Якова III в его борьбе за престол.

Генерал Яков (Джеймс) Кейт

Участие в этой партийной борьбе лишило девятнадцатилетнего Кейта его имущества и прав. Братья поселились в Париже, где Яков Кейт настолько усердно отдался наукам, что сделался членом Академии. Во время пребывания Петра В. в Париже, Кейт представлялся Монарху и просил о принятии его в русскую молодую армию, но получил решительный отказ. По другой, едва ли достоверной, версии, Петр В. пригласил Кейта на службу, но тот, будучи поклонником Карла XII, не пожелал сражаться против него. Кейт вновь встал под знамена короля Якова; новая неудача побудила Кейта искать убежища в Голландии, откуда он отправился в Рим, а затем в Мадрид, где служил в войсках Филиппа, участвуя в неудачной осаде Гибралтара, который испанцы пытались отнять у Англии. Еще раз он обратился к родине, но там поставили условием командования полком наемных солдат принятие католичества. Ценой отречения от своей церкви Кейт не пожелал купить места. Щедро награжденный королем Испании и заручившись рекомендациями, Кейт, летом 1729 г., прибыл в Кронштадт. Изысканное воспитание и благородный характер скоро выдвинули его при русском дворе. Ему дали в командование два полка, а затем последовательно ставили во главе измайловцев (в учреждении полка коих он принимал непосредственное участие), московского гарнизона, и в 1739 г. делают инспектором всех войск. В этом звании тридцатишестилетний генерал объезжает границы Азии и Польши, путешествует вдоль Волги и Дона. В подведомственных ему частях вводится порядок и справедливость. Впоследствии, под начальством своего соотечественника Ласси, он участвовал в походе к Рейну против Франции, а под начальством Миниха, находясь в течение двух часов под страшным огнем Очакова, был ранен, и, если избежал смерти, то только благодаря преданности своих солдат. Раненому Кейту пришлось распоряжаться здесь действиями 20 тысячного отряда. Императрица наградила его чином генерала-от-инфантерии и подарком в 5 тысяч руб. Рана побудила его отправиться в Париж за медицинской помощью к знаменитому хирургу. Императрица навестила больного перед отъездом, сказав ему, что охотнее готова потерять 10 тысяч войска, чем генерала Кейта. Прусский Король Фридрих Вильгельм I в Берлине прислал за больным собственные носилки, желая увидеть шотландского героя. После мира с Турцией, Кейта назначили правителем Украины, а после смерти Анны Иоанновны он командовал частью войск, расположенных в Петербурге.

Кейт был среднего роста, смуглолицый, с высоким лбом и орлиным носом. Густые брови оттеняли карие глаза. Осанка его внушала уважение и доверие. Жил скромно. Держался правил строгой честности. Его происхождение выработало в нем самоуверенность и замкнутый характер. Согласно воззрениям своего времени, он служил ради доблести и чести. Став под знамена того или другого государства, он честно обнажал меч в его пользу и безупречно отстаивал его интересы. В 1737 г. Миних донес Императрице: «Кейт такой генерал, которого поступки и поведение одушевлены верностью к престолу, храбростью и благородством: нельзя ни в чем попрекнуть его характера». Когда Елизавета Петровна вступила на престол, Кейт немедленно привел войска к присяге и устроил в их среде празднества. Назначенный начальником Финляндии, Кейт поселился в Або.

Со слов путешественника Верха, мы узнаем, что Або того времени был довольно значительный город, состоял большей частью из деревянных домов, причем только некоторые оказались выкрашенными красной краской, как это принято в шведских городах. Встречалось также немало каменных низких домов с железными ставнями. Те дома, которые приходились на перекрестках, имели обрезанные углы, а ворота устроены были на подобие ниши, что казалось весьма странным, но однако имело свои удобства, потому что с обеих улиц одинаково было близко к входу в лавки, которые обыкновенно помещались в этих домах, и потому легко отыскивались всеми.

Для своего времени Або являлся довольно значительным городом и насчитывал до 6 тыс. жителей. Або переживал то «доброе старое время», когда горожане вставали в 5 ч., обедали в 12 и кончали свои занятия в 8 ч. вечера. На больших общественных собраниях, исключая свадеб и увеселительных поездок, мужчины и женщины держались отдельно. Правда, женщина рвалась уже из своего тесного замкнутого круга, но её попытки не проходили без осуждения и протестов. Ландсгевдингом Або состоял в 1741 г. Икскуль, и, как старый царедворец, старался водворять вокруг себя обычаи стокгольмского двора.

С наступлением войны, сотни семейств со своим имуществом покинули город и переправились на Аланд или в Стокгольм. Архивы и драгоценности были вывезены или запрятаны в безопасные места. Стране угрожала серьезная опасность, ибо король мог быть заменен русской Императрицей. При таких условиях бегство для служащих граничило с изменой, но над этим не задумывались.

Крик: «русские идут!» приводил их в ужас. Чаще, чем прежде, взоры жителей обращались к старому собору — безмолвному свидетелю (с 1292 г.) протекших столетий. Поколение за поколением воспевало хвалу Всевышнему. Звуки его органа казались теперь более привлекательными, чем когда-либо. Сюда оставшиеся жители устремлялись за утешением. Под гром войны молитва сделалась теплее. Сколько раз этот собор был ограблен неприятелем, страдал от пожаров и разила его молния. Пожар 1681 года сильно попортил собор, но его возобновили. Башня была плоха, алтарь сделан из дерева, выложен мрамором и вызолочен. В ризнице Абоского собора лежала на столе большая шведская библия 1703 года, которую подарил православный священник. В библии собственноручно на латинском языке довольно пространно изложил, как он, после основательного изучения религии, нашел в ней много заблуждений по вопросу о почитании икон, по обращениям к святым, по упованию на силу собственных дел и т. д. За подобные мысли, от которых он по совести не мог отречься, был заключен в тюрьму, но затем освобожден Императором Петром I и назначен полковым священником при русской армии в Финляндии. В соборе совершали богослужения как шведский, так и финский приходы.

В Або генерал русской службы Кейт стал известен, как «снисходительный и высокочтимый начальник». Яков Кейт соединял редкое благодушие со строгостью начальника, и потому его полюбили и подчиненные, и жители. В древнем (с 1157 г.) главном городе Финляндии генерал Кейт принял временно управление краем и стал организовать рассеянные учреждения. Вначале русские не знали, как устроиться, и произошла некоторая двойственность власти, ибо старший начальник Ласси оставался в Гельсингфорсе, но он ведал преимущественно военным делом. Вскоре он вернулся в Петербург.

Распоряжения Кейта отличались особой заботливостью о населении и исходили из желания облегчить тягости его положения.

В немецкой биографии Кейта говорится, что солдаты привели к нему, вместе с другими пленными, известную красавицу Эву Мертен (Merthen), которая вскоре овладела сердцем генерала. Она была дочерью бургомистра в Або, Карла Мертена; отец её, назначенный асессором гофгерихта, вскоре умер (1743 г.), и девушка осиротела. Кейт нанял ей учителей из России.

Кафедральный собор города Або. Основан в 1292 г., освящен в 1300 г.

Общественные предубеждения помешали генералу жениться на ней, хотя он нежно любил ее. — Установившаяся связь сделалась предметом общих разговоров, и жало злословий, конечно, не пощадило ее; тем не менее она сделалась посредницей между Кейтом и своими согражданами и постоянной их заступницей. Эва Мертен была прозвана «герцогиней Финляндии», что достаточно определяет её значение. Она сопровождала Кейта после мира в Россию и далее во время его жизни, богатой военными подвигами, окончившимися на службе у Фридриха Великого. Впоследствии она вышла за Страсбургского коменданта Рейхенбаха и умерла в 1811 г.

Надо полагать, что эта сердечная привязанность Кейта к финляндской девушке не прошла бесследно в его отношениях к Финляндии. Но, помимо того, благородство и возвышенность взглядов составляли отличительные черты этого воина. Он умел уважать неприятеля, сложившего оружие, он знал цену дисциплине. Быть может также гористая и озерная Финляндия напомнила ему родную суровую Шотландию…

Население скоро присмотрелось к русским, лично убедилось в их дисциплинированности и гуманности и настолько прониклось доверием к ним, что большими массами из окрестностей съезжалось на очередную ярмарку в Або.

У горожан не имелось основания жаловаться на русских, и, если бы не постой и снабжение их продовольствием, Або не знал бы об их существовании.

Финляндцы очень скоро освоились со своим новым положением, созданным завоеванием, и русское правительство в короткое время правления Кейта приобрело много друзей. «Край сей был бы неблагодарен, — читаем в местном издании «Мнемозин», — если бы не отдал всем Российским генералам и начальникам должной похвалы за великодушие, дисциплину и справедливость». Среди прочих генералов Кейт сделался незабвенным.

Для Финляндии было бы счастьем, — читаем у местного историка, — если бы Кейт остался главным её начальником. Но Правительствующий сенат, рассматривая в сентябре 1742 г. представление графа Ласси о разных предметах завоеванного края, «разсудил её Императорскому Величеству представить», чтобы ландсгевдингом назначить ген.-м. ф. Кампенгаузена, в виду того, что он при Петре Великом «в некоторые знатные коммиссии употребляем был», причем, для поощрения, пожаловать его генерал-поручиком и определить жалованье из финляндских доходов. Кампенгаузену разрешалось избрать в Финляндии город для жительства, по его усмотрению: «а в команде (подчинении) ему состоять Правительствующего сената». Затем его личному усмотрению предоставлено было избрание лагманов из Лифляндского и Эстляндского дворянства, а также из финляндских жителей. Избранных кандидатов он обязан был представить на конфирмацию сената; прочих чинов он имел право утверждать сам.

Иван Бальтазар фон-Кампенгаузен (lohann Balthasar) родился в Эстерботнии (1689 г.) и ранее служил в канцелярской коллегии Его Королевского Величества в Стокгольме, почему шведская система управления была ему хорошо известна. Учился в рижском лицеуме, участвовал в Полтавской баталии, состоял при Карле XII в Бендерах. Затем, в 1711 году, он перешел на русскую службу и поселился в имении около Риги. Первоначально Кампенгаузену пришлось быть не только гражданским начальником, ландсгевдингом, но и президентом гофгерихта, канцлером академии, епископом и старшим бургомистром. Деятельность И. Б. Кампенгаузена в Финляндии сделалась обширной, так как он ведал всем, что касалось экономии, правосудия и церкви; он отправлял все королевские обязанности, раздавал королевские паспорты, назначал судей других должностных лиц и пр.

В средине октября (1742 г.) Кампенгаузен прибыл в Кюменьгородскую губ., а оттуда постепенно направлялся к западу, приводя в порядок, по дороге, правительственные дела страны. 2-го января 1743 г. он приехал в Або, после чего Кейт оставил свое правление и остался начальником войск, а фон Кампенгаузен принял все остальные дела. Разделение власти на военную и гражданскую было произведено в особой заботе о благосостоянии Финляндии.

Профессором Валениусом новый генерал-губернатор описывается так: «Имел хорошие качества, но желал показать свое усердие русской короне, был вспыльчив, имел беспокойный нрав и нечистую возбужденную совесть, почему, кажется, против своего убеждения сделал то зло, которое совершил».

Первоначально русской власти в силу необходимости пришлось назначать на разные гражданские должности чинов войска, но по мере возможности офицеры устранялись из администрации, и она передавалась в руки лиц, более знакомых с краем. Первый проект об этом составил гр. Ласси. Высших должностных лиц он желал получить из Петербурга, а на низшие должности — назначать из местных жителей. Правительствующий Сенат одобрил такое предложение, и в силу его состоялось указанное назначение Кампенгаузена генерал-губернатором Финляндии, Аланда и Эстерботнии. низшие места, по указу Императрицы, замещались финнами. Шведов она запретила назначать. Наши власти заботились о том, чтобы ко всем делам, которые касались народа, приставлены были лица, знакомые со своеобразными учреждениями, обычаями и языком страны. Этому наиболее соответствовали офицеры бывшей финской армии, которые, согласно капитуляции при Гельсингфорсе, пользовались полным окладом жалованья и были освобождены от военной службы; этим лицам давались теперь разнообразные поручения, как-то: осматривать дороги и мосты, организовать почтовое ведомство, сопровождать транспорты и проч. При генерал-губернаторе находились две канцелярии: одна шведская, другая русская. Официальным языком оставался шведский язык. Из русских учреждений писали, конечно, по-русски. Во всей администрации держались шведских законов и порядков, в той мере, в какой они не нарушали интересов её Императорского Величества Повелительницы России. Желанием русских было привести в движение прежний шведский механизм и при его посредстве восстановит порядок. Только высшие лица администрации края были поставлены в зависимость от русских учреждений. Главные комиссары и другие чиновники обычно присягали в присутствии начальников русских войск. От прибалтийцев, призванных на должности в Финляндии, требовали знание шведского языка. Это показывает, что русские желали примениться к прежнему укладу местной жизни и возможно оберечь нужды жителей. И действительно, «интересы финского народа соблюдались; этого нельзя отрицать», пишет исследователь эпохи «Малой Разрухи».

У Кампенгаузена проявлялась придирчивость, но он любил порядок и стоял на страже закона. Некомпетентных лиц он к должностям не допускал. Всем разрешено было обращаться непосредственно к нему с жалобами, как к высшему представителю русской власти. Правивший Кюменьгородской провинцией, Кромпейн, не проявлял склонности к той кротости и гуманности, которые желательны были русскому правительству, и Кампенгаузен, видимо, удвоил свое наблюдение за ним. Кромпейн пожелал, например, взять крестьян на работы по возведению предназначенного для него казенного дома, но Кампенгаузен воспретил эту меру, указывая на лишения, понесенные крестьянами от войск.

Замок г. Або, основан около 1157 г.

Простереть далее внимание и заботливость к вчерашнему врагу едва ли возможно. За всякую нечестность, допущенную при сборе контрибуции и вопреки присяге, русская власть грозила смертной казнью. Другой видный представитель русской власти, генерал Киндерман, оставленный во главе администрации Эстерботнии, проявил особую строгость в соблюдении порядка и редкую благосклонность по отношению к населению, которое часто и охотно обращалось к нему со своими жалобами и просьбами.

Прежде всего, русское господство утвердилось в Саволаксе, куда, уже в начале августа 1742 г., послали правительственного чиновника и священника из Выборга для приведения населения к присяге. Посланные имели при себе 500 присяжных листов и обязаны были знать местный язык. В Саволаксе и Карелии в 22 приходах верноподданническую присягу приняли всего 9.608 чел. Они отмечены были на присяжных листах, отосланных в Россию. Отсутствовало около 400 чел. Приводившим к присяге содействовали немдеманы и пасторы.

С Восточной Финляндии русские начали также свою организационную работу. Главная власть сосредоточивалась здесь сначала в руках генерала А. И. Румянцева, жившего в Выборге. Ему, до приезда в край Кампенгаузена, был подчинен Кромпейн. После сдачи 8 августа Нейшлота, кн. Мещерский сделался не только комендантом крепости, но и начальником округа. Он энергично собирал нужные припасы и отбирал у населения оружие, розданное Шернстетом. Всего было возвращено 590 ружей, 388 штыков и 334 шашек. В должности коменданта он вскоре был замещен Давыдовым. В Тавастгусе военная и гражданская власти были объединены в руках полковника Рязанова.

Как во «время великой разрухи», так и теперь намеревались поставить «законников», которые в одно и то же время были бы и ландсгевдингами, и судьями. В силу необходимости в нескольких губерниях определены были одновременно с законниками, так называемые, обер-комиссары вместо прежних ландсгевдингов. Этих новых чиновников набирали частью из Эстляндии, частью из жителей самой Финляндии. Лагманом и начальником управления Таваст-Нюландской губернией назначили некоего Тунцельмана Эдлер фон Адлерфлуг, родом из Дерпта, он же назывался обер-комиссаром. Обер-комиссаром Кюменьгородской губ. назначили ландскамерира из Выборга Карла Кромпейна, который своей резиденцией избрал Валькиалягорд (Walkiala gard), потому что Вильманстранд лежал в развалинах. Ландсгевдингом Абоской и Бьернеборгской губ. остался сам Кампенгаузен. Эстерботния же на всю зиму предоставлена была как в гражданском, так и в военном отношениях управлению фон Киндермана; в начале весны для военных дел туда послали лагманом Якова Хугберга, бывшего майора финских войск.

Порядок старательно водворялся во всем и при том мерами самыми разумными и справедливыми. Вот тому новое доказательство. При отправлении на подводах провианта из Гельсингфорса в Або между командированными из полков чинами и обывателями происходили несогласия, вследствие незнания русскими местного «обыкновения» и языка. Под влиянием угроз, обыватели бросали подводы и разбегались. Других подвод командированные люди в деревнях не доставали. — Чтобы впредь подобной «конфузии» не происходило, ландсгевдинг фон-Кампенгаузен предложил иметь финского обер-офицера при одной тысяче кулей и по одному местному унтер-офицеру при каждой сотне подвод, а «для смотрения над обывателями и подводами» меньшего числа иметь — выбранных старост из мужиков («из лучших крестьян»). При таких условиях, начальник края полагал, что провиант будет перевозиться «без всякой конфузии». Так делалось во времена шведского владения. Обери унтер-офицеров надлежало оплачивать. Затрата небольшой суммы устраняла беспорядок и замедление в перевозке. Этих же финских обери унтер-офицеров Кампенгаузен предлагал приставить к присмотру за вывозкой леса для строения галер.

Разрушенные церкви и общественные здания восстановлялись, мосты и дороги вновь устраивались, и туда, где народ, вследствие войны или неурожая терпел нужду, доставляли хлеб из продовольственных магазинов русской армии. Даже в незначительнейших делах старались удовлетворить общественное мнение, почему можно сказать, что русское правительство желало продолжать свое завоевание путем симпатий. Предыдущие риксдага в Стокгольме сильно ограничили, например, полупраздники и дни апостолов, и это ограничение оскорбляло старинные обычаи и понятия народа. Из всеподданнейшего донесения А. Румянцева (от 25 окт. 1742 г. из Выборга) видно, что финнам разрешено было праздновать апостольские дни. Чинам гофгерихта сохранили жалованье. Предполагалось еще выдавать из магазинов заимообразно провиант, но, вследствие безнадежности его возвращения, эта мера была оставлена.

В церковном управлении в начале произошел заметный беспорядок, потому что оба епископа, Валениус из Або и Даниэль Юслениус из Борго, и многие члены консистории скрывались в Швеции. Этим положением дел хотела воспользоваться для расширения своей епархии Выборгская консистория. Императрица повелела Кампенгаузену организовать церковные дела во всем завоеванном великом княжестве совершенно самостоятельно. Для церковного управления была учреждена одна общая консистория в Або; председателем назначили профессора Валениуса, который в то же время исправлял должность епископа обеих епархий. Главным начальником управления, как духовного, так и светского, оставался Кампенгаузен. Централизация власти вызывалась военным положением края.

К чести русских приходится отметить, что они с особой осмотрительностью вмешивались в духовные дела Финляндии. Постановления русской власти в этой области носили временный характер. Правда, во главе церковного управления оставался генерал-губернатор, но при первой же возможности он сосредоточил все духовные дела в консисториях, куда, с разрешения Императрицы, и обращались со своими нуждами местные деятели и жители.

Само собой разумеется, что не все учреждения в течение одного года могли быть вполне организованы, а многое было сделано наполовину. Однако высший суд страны, который теперь назывался «Императорский» Абоский гофгерихт, приведен был в некоторый порядок; взамен бежавших членов назначены были новые, частью из младших чиновников Того же учреждения, частью из судебных учреждений провинций. Кроме того отыскивали еще нескольких подходящих господ в Выборгской губернии. Они являлись уроженцами Финляндии, но после «великой разрухи» сделались подданными России, как например Гюлленгоф (Gyllenhof), Будберг и др. Руководительство гофгерихтом поручено было герадсгевдингу Ленеусу, в звании вице-президента.

Труднее было вновь восстановить университет. Из описания Верха известно, что университет в Або имел три академических аудитории, из которых одна была перегорожена и доктором Спёрингом превращена в theatrum anatomicum. Остальные по объему были обширнее, чем того требовало малое число студентов, редко достигавшее до 300 чел.). Королевских стипендиатов было 60, что составляло лишь половину Упсальских стипендиатов. Профессорский гонорар был ничтожен, вследствие бедности большинства студентов. Доктор Спёринг жаловался, что studium medicum в этом университете находился в полном пренебрежении, и если б он читал только медицину, то у него не было бы аудитории; но благодаря philosophiam experimentalem он привлекал молодежь, интересующуюся приборами и опытами.

В начале войны большинство университетских преподавателей бежало в Швецию. Однако некоторые из профессоров оставались в Або, и Кейт уже осенью назначил в университет других подходящих лиц, почему по крайней мере кафедры, необходимые для образования духовных лиц, были замещены. Кейт оказался настолько расположенным к университету, что даже удалившиеся профессора сохранили свое жалованье.

Вообще все мероприятия правительства показывали, что не намерены были отступиться от завоеванного края. Все жители должны были присягнуть на верноподданство Императрице и когда 7-го ноября 1742 г. герцог Петр Голштинский (Готторпский) объявлен был наследником Российского престола, под именем Петра Феодоровича, финны и ему должны были принести верноподданническую присягу. Для приведения к присяге по стране разосланы были чиновники и пасторы. Присягали все, даже несовершеннолетние. В Або приводил к присяге полковник Каминов. Его невидный и оборванный отряд выстроился на площади города. — Приведение к присяге не являлось насилием, придуманным только для финляндцев. Когда в 1757 г. русская армия находилась в Восточной Пруссии, то местное население также было приведено к присяге русской Императрице, а область обращена в русское генерал-губернаторство.

Едва прекратилось действие оружия, русские стали принимать меры к охранению населения. В конце октября генерал «маэор» Киндерман донес А. Румянцеву, что, согласно условию, заключенному с полковником Фрейденфельтом, шведы отправились водой из Эстерботнии, а их лошади (688) — вокруг Синуса Ботника; при этом ген. Киндерман потребовал, чтобы «крестьянам никакой обиды не чинилось».

До русских, по Финляндии проследовали шведы и всюду оставили свой заметный след. «Сия земля собиранием на неприятельскую армию провианта и фуражу немало опустошена», к тому же сенокосные луга «большей частью и пашни потравлены». Снятие хлебов производилось плохо, «ово за страхом» от наших жили в лесах, «ово» неприятелем из домов были выгоняемы; лошади отбирались под тяжести и артиллерию.

«Разоренная уже до начала войны двухлетним содержанием значительного корпуса шведских войск, Финляндия, при окончании её, дошла до страшной нищеты».

Разорителями Финляндии явились сами шведы. В ужаснейшую распутицу они привели свою армию в движение и эта армия «жестоко истребляла жизненные соки Финляндии», писал проф. Фр. Сигнеус. Это замечание подтверждает швед, граф Седеркрёйц, который рассказывает, как шведские полки отбирали всех крестьянских лошадей.

«Вопли несчастного края против таких действий, и жестокость, — о которой доносили в походе, что даже крестьяне и коронные служители запрягаемы были в телеги, когда лошади падали, — не могли дойти до высшего правительства». «И эти ужасы насилия, — продолжает проф. Фр. Сигнеус, — производились не упоенным победой вождем торжествующей армии, а графом Карлом Эмилем Левенгауптом и его подчиненными».

Крестьяне в Финляндии были истязуемы прежде всего собственными войсками, вследствие чего по общим жалобам (Kongl. Resol. pä Allm. besvär), — согласно королевской резолюции, последовавшей уже после войны (10 сен. 1743 г.), — было постановлено, «что Королевское Величество с неудовольствием узнал об обращениях и жестокостях, причиняемых против его верных подданных в Финляндии её собственным войском, почему должно быть произведено расследование дела». Уже в начале войны крестьяне жаловались, что им не уплачивалось за все то, что они поставляли для армии; вследствие чего другой резолюцией по общим жалобам (1 сент. 1741 г.) было постановлено, «что надлежит расследовать, сколько всего в действительности не уплачено, и кто в том виновен, чтобы заставить уплатить следуемое сполна». Крестьянам не скоро пришлось воспользоваться тем, что им по праву причиталось. Из генерал-губернаторского отчета от 8 дек. 1751 г. риксдагу видно, что крестьяне в Сиббо жаловались, на невыдачу им вознаграждения за казенную почтовую гоньбу и налоги во время войны. По этому поводу ландсгевдинг заявил, что не только Сиббо, но и вся губерния чувствует эти убытки. Из резолюции по общим тяжбам также вытекает, что «за доставки во время войны еще до сих пор не везде уплачено». Все это следы действия шведских войск.

Для армии повелено было заготовить 2.848.480 пудов сена. В поставке его сначала принимала участие одна только Эстерботния. Но этого сена не хватило. Потребовались дополнительные поставки. Где сена не имелось, предлагали заменить его овсом и ячменем. Поставка сена оказалась очень тяжелой повинностью, вследствие тех злоупотреблений, которые широко тогда практиковались. Немдеман (заседатель уездного или лагманского суда) из Лойма Э. Чильман сопровождал партию подвод с сеном из Абоских приходов в Тавастгус и удостоверяет, что крестьяне, доставившие сено, по целым неделям ожидали приемщиков. Когда, наконец, они являлись, то принуждали бедных крестьян сдавать три и четыре пуда за один. Без взяток сдача не производилась. Подкуп, видимо, был в большом ходу. Крестьяне оказывались настолько притесненными, что не всегда осмеливались даже просить квитанций. За недогадливость к вручению взяток крестьян избивали. В Тавастгусе, говорили крестьяне, не осталось более ни справедливости, ни честности. Чильмана, за сделанные возражения, арестовали и от дальнейших преследований он спасся только бегством.

Не менее тяжелыми явились шведская постойная и подводная повинность. Войска расквартировывались преимущественно вдоль дорог и в городах. Войска пользовались помещением, отоплением и освещением. За все это полагалось незначительное вознаграждение, но его или вовсе не выдавали, или приходилось ожидать долгие годы. Пребывание шведских войск в пределах Финляндии являлось тяжким наказанием для населения еще вследствие самовольничанья солдат. Войска не жалели крестьян. Шведские солдаты взламывали двери крестьянских изб и брали все, что в них находилось. От страха жители разбегались по лесам и пустырям, чтобы не подвергнуться насилию. Шведы часто обходились с Финляндией как с неприятельской страной.

Еще более изнурялись крестьяне исполнением разного рода подводной повинности. Из каждой губернии лошади требовались сотнями и тысячами. На них совершались многочисленные переезды и перевозки без перерыва. Лошади падали. Хозяева их страдали от голода и холода, от несправедливостей и отсутствия всякой гуманности.

Шкиперов привлекали к перевозке припасов из Швеции в Финляндию.

14 Июля 1741 г. состоялся королевский указ о том, чтобы не прибегать к насильственной вербовке. Власти имели в виду предоставить поступление в войска сверхкомплекта добровольному усмотрению каждого. Но эти правила стали нарушаться в самом начале войны, когда сразу потребовали на службу двойное против положенного число людей. Сверх назначенного брали в Нюландской и Тавастгусской губ. Но особенно круто и принудительно требовал людей и средств Кюменьгородский губернатор Шернстедт, напоминавший главнокомандующего предыдущей войны Нирода.

Жалобы на шведские притеснения и неполучение вознаграждения раздавались с разных сторон. Жаловались королю, риксдагу, губернаторам. Все напрасно. Насилия и беспорядки не прекращались. Все оставалось в прежнем виде до прихода русских.

Финские войска также дурно вели себя на родине в дни борьбы с Россией. В воспоминаниях Тибурциуса записано: «пока шведы стояли в Веккелаксе, все оставалось в целости, плетни, дома и проч. сохранялись неприкосновенными, но как только их сменили финны, плетни оказывались разобранными и сожженными, полы выламывались, уничтожались печные задвижки, разбивались стекла». И во многих других случаях видно было, что финны «в собственном своем крае были хуже неприятеля; а затем все свалили бы на шведов, и поднялся бы общий крик о тех, кто начали войну».

Русские власти, напротив, принялись за упорядочение внутреннего устройства Финляндии и всеми средствами старались облегчить местному населению перенесение невзгод войны.

В приказе (dagorder), помеченном Куппис Бро-бю (Kuppis Bro-by), около реки Кюмени, 14 июля 1742 г., русский главнокомандующий де-Ласси возобновил обещания манифеста 18 марта о том, что жители Финляндии, если они будут вести себя «хорошо и спокойно» («stilla och roliga»), не потерпят никакого вреда.

Бесцельные насилия никогда не были в духе русской армии;. Кейт, Ласси и другие её вожди чуждались их и отдавали самые строгие приказания казакам и калмыкам, которые пользовались особенно дурной славой среди местного населения. И только финляндцы, страдавшие в периоды многочисленных шведско-русских войн, склонны были верить разным нелепостям о дикости русских. Вот два образчика, рассказывали среди них, что «во время пребывания русских в Або, однажды калмыки, вступившие в город с казаками в день ярмарки, разъезжая по улицам, остановились у дома Сиркена и, вонзив кляче в грудь длинный нож, дудками высосали кровь; а потом распоров лошади брюхо, бросили ее там же на съедение собакам». Со времени Великой Северной войны среди финнов ходили слухи о том, что калмыки морили детей и съедали их. «От многих русских офицеров я узнал, пишет швед-граф Хорд, что Краснощеков сильно пьянствовал, и по природе своей был до того жесток, что иногда, для забавы, заставлял приводить к себе десятками пленных, которым отрубал головы саблей, желая лишь, показать свою ловкость».

История устанавливает ряд фактов иного характера. 2 августа 1743 г. последовал указ, которым повелевалось: «всех преступников из шведов за убийства и грабеж не казнить натуральной смертью, но, по отсечении правой руки у виновного, вырезав ноздри, ссылать его в вечную работу».

Финляндский историк Ирье-Коскинен должен был признать, что строгая военная дисциплина в русских войсках, сдерживавшая нижних чинов от насилий, явилась величайшим благодеянием для страны. У историка Швеции Malinström’a читаем: Вообще русские обращались с необычайной для них снисходительностью и человечностью; за исключением первых набегов казаков, упоминается лишь о немногих насилиях над жителями края.

Особенно добрую память в Финляндии оставили по себе генералы Кейт и Киндерман; последнего подчиненные ему драгуны шутя называли «кумиром эстерботнийцев», а на Кейта солдаты жаловались, что он к ним строже относился в Финляндии, чем дома. «Едва ли русское войско могло быть в отчизне содержимо так строго, как у нас». Говорят, что недовольные этим склоняли ген. Брюса жаловаться на Кейта Императрице. О Кампенгаузене также можно сказать одно хорошее. Его правление показывает, что русская власть намеревалась охранить силу законов во всех делах. Лишь некоторые единичные случаи политического подозрения побудили наших властей прибегнуть к мерам строгости.

Тяжелое обращение вынес старший пастор (капеллан) в Малаксе, Яков Викар, когда его по недоразумению отправили (на месяц) в заключение в Абоский шлосс. — Оказалось, что эстерботнийский землемер, его однофамилец, в письме к своей дочери в Швецию, тайно сообщал о состоянии русской армии и специально об её слабости. Но и это дело разрешилось к общему довольствию. Виновник же успел скрыться. Русские вообще не выказывали мелочного подозрения. Народ и солдаты сходились довольно хорошо, а в Або зимой офицеры устраивали блестящие балы, украшением которых являлись местные барышни.

Швед Альгот Скарйн (Algot Scarin), состоявший профессором в Або, писал в 1744 г. своему другу в Швецию, что ни один русский не позволил себе такого насилия против населения, какое было учинено шведами. Не было бы удивительно, если б финская нация оказала большее расположение своему соседу, чем к своим собственным собратьям.

Проф. гельсингфорсского университета Ф. Сигнеус, собравший обширный материал по войне 1741–1743 гг., но написавший лишь вступление к своему исследованию, пришел к такому же заключению, как современник войны Скарин: «Горько сознание, — но горечь заключается в истине его, — что «естественные защитники Финляндии (т. е. шведы) иногда, даже обычно, поступали гораздо суровее, нежели русские, имевшие оправдание своего поведения в строгих правах войны, которой они не желали».

Даже один из современных нам финских историков, К. О. Линдквист, произведя общую оценку периода войны при Императрице Елизавете Петровне, признал, что эта война оставила в Финляндии менее печальную память, чем предыдущая.

Народ страдал единственно от содержания русского войска, которое местами ложилось тяжелым бременем, хотя значительные облегчения делались, смотря по обстоятельствам.

Прежде всего, в виду бедности Финляндии большинство нашего войска было отправлено назад в Россию. В Финляндии осталось не больше 9000 чел., которых разместили по разным губерниям. По иным подсчетам, число оккупационных войск доходило до 14 или 15 тыс. Более других пострадала от войны Кюменьгородская губерния, и она была совершенно освобождена от постоя. В Тавастландию послали только один драгунский полк, начальником которого состоял полковник Рязанов, временно управлявший губернией. Те же местности, на которые можно было ожидать нападение со стороны Швеции, т. е. побережье западной Нюландии, Або и Бьернеборгская губерния, Аланд и Эстерботния, были снабжены более значительными русскими силами.

10 сентября 1742 г. Сенату было доложено всеподданнейшее донесение генерал-фельдмаршала гр. Ласси, в котором он указывал на то, что «в прежде бывшую» (при Петре В.) войну со шведами, когда Финляндия была завоевана, «для сборов с земли коронных доходов» определяемы были ландсгевдинг или лагман и другие «земственные правители». Теперь опять явилась надобность в них, но так как он (гр. Ласси) их не имеет, то просит определить знающих людей для производства «сборов без всякого упущения». Но тут же обращает внимание Императрицы, к которой обращается с ходатайством, что многие тамошние жители разорены, во-первых, шведской армией, бравшей у них скот и пр., и русскими войсками, несмотря на «крепкое за ними наблюдение». В виду этого, гр. Ласси просил этим людям «некоторое облегчение учинить», и, до назначения ландсгевдинга и других земских управителей, сборов с земли не брать, кроме провианта и фуража.

Сенатская контора в свою очередь предлагала в Выборге и его окрестностях поискать комиссарских и земских писарей, знающих шведский и финский языки.

Затем Сенат предписал Кампенгаузену представить ведомости о том, какие денежные и прочие доходы собирались с жителей края в шведские времена, «что ныне с них сбирать надлежит» и определить, кто из них, вследствие разорения от войны, не в состоянии платить и какие можно будет устроить для них облегчения. Все это Кампенгаузену надлежало сделать по совещании с местными земскими управителями и представить в Сенат на «опробацию». До этой опробации, разрешалось собирать только один провиант и фураж, «а кроме того ничего с них не брать».

Земские комиссары ставились в подчинение Кампенгаузену. Сенатской конторе надлежало дать им по этому поводу инструкцию, но ее он обязан был сообразить с местными условиями.

Этот акт, подписанный князем Долгоруким, кн. Ив. Трубецким, кн. Черкасским, гр. Чернышевым, Андр. Ушаковым, кн. Куракиным, Алексеем Бестужевым-Рюминым, Александром Нарышкиным и др. и утвержденный затем Императрицей, показывает, как справедливо и как заботливо наше правительство отнеслось к финляндцам. Если Кампенгаузен, Кейт, Киндерман и др. проявили большую заботу о крае, то она прежде всего была предписана им с высоты престола.

Кампенгаузен отыскал поземельные или оброчные книги и по ним обложил жителей податями для армии. Таким образом, население не произвольно было обложено, а по известной норме, применительно к порядку, существовавшему в крае.

Подати остались, следовательно, те же, что в шведское время, с той только разницей, что подушные подати (bevillningarna) прекратились. В Эстерботнии на содержание войска употребляли собственно земельные подати, что служило большим облегчением для крестьян. Во многих местах народу приходилось уплачивать требуемое провиантом, сеном и повинностью перевоза.

В виду того, что Кампенгаузену приказано было Сенатом установить способы содержания войска «по совещанию с местными земскими управителями», в городе Вазе созвано было местное земское собрание. Это земское собрание, единственное в своем роде за те времена, состоялось в Вазаской ратуше, в течение первой недели октября 1742 г. После принятия присутствующими присяги, генерал ф. — Киндерман от имени Императрицы обещал управлять губернией по шведским законам. Известно еще, что в Кюменьгородской губернии состоялось совещание 3 декабря 1742 г. в присутствии Кампенгаузена, пасторов и коронных чиновников. — Здесь предложено было брать личный налог с более зажиточных и присутствовавшие на это согласились. В других губерниях не совещались с населением в таком порядке; но всюду старались следовать указаниям справедливости и действующего закона. В Або Кейт сообщил особым объявлением, что он два раза в неделю, в положенные часы, принимает прошения и жалобы населения.

Восстановить полную картину сбора контрибуции невозможно, при отрывочности наличных данных. Известно приблизительно, что Киндерман взял с Эстерботнии 13.066 талеров серебром, 4,968 четвертей овса и 264,530 пудов сена, 2,030 четвертей муки и ржи. Но и относительно этих цифр в счетах и книгах наблюдаются противоречия.

Но зато имеется длинный ряд распоряжений и прочно обоснованных фактов, свидетельствующих о том, что русские обходились с финнами при сборе контрибуции и всяких налогов в высшей степени добросовестно и гуманно.

Размер контрибуции был определен, но в виду бедности населения, ее нигде полностью не взыскали. «Большая часть налогов осталась не собранной», читаем у финского писателя. Всюду оставались большие недоимки. В одной из наиболее богатых губерний — Нюландской — едва собрали одну треть. В Абоской губернии получили одну четвертую часть налогов и процент лагманских сборов. В других губерниях собрали еще меньше. Особенно щадили местности, расположенные вдоль больших дорог, зная что они пострадали при прохождении войск. Уже в 1742 г. в Вильманстрандском округе были прощены некоторые налоги. В 1743 г. там же сложили постоянные подати с земли и требовали лишь личный налог и лагманские (судейские) деньги. Русская власть воспретила в уплату налогов опустошение усадеб, увод скота или отнятие жизненных припасов. С разных сторон поступали ходатайства об освобождении от налогов. Заявления проверялись, и при удостоверенной бедности Кампенгаузен слагал недоимки. Он не раз в своих инструкциях по сбору податей и налогов предписывал справедливость и кроткое обхождение. Правда, этот приказ сохранялся в секрете, и даже воспрещено было говорить, что он исходил от генерал-губернатора, но обязательность его от этого не уменьшалась. Если бы он сделался в свое время общеизвестным, то пришлось бы упразднить сборщиков податей и от населения в казну не поступило бы ни одного талера. Другое секретное предписание, отданное Кромпейну, требовало, чтобы сборы производились сообразно с достатками каждого. Народ слышал угрозы и строгие приказания, но они не приводились в исполнение.

Результат такого гуманного отношения к населению не трудно предвидеть. Он обозначен в следующих строках финского писателя. «В виду бедности и желания возможно щадить народ, русским приходилось в большинстве случаев содержать свои войска в крае на собственные средства».

На замиренных жителей, сейчас-же по приводе их к присяге, возлагалась обязанность довольствовать фуражом наши воинские части.

Кирхшпили (приходы) заготовляли сено, как контрибуцию. Но те, которые при этом отягощали жителей более положенного, штрафовались. «Сия на них, финнов, положенная ныне контрибуция весьма невелика, — писал А. Румянцев 10 августа 1742 г. из Выборга Государыне, — а хотя по разорении многих деревень и разбеге крестьян не очень много оного фуража соберется, однако и то малое дело в будущую зиму вспомоществовать в довольствии кавалерии имеет».

Более других имели основание жаловаться жители шхерных приходов в юго-западной Финляндии. Весной 1743 г. русские начали постройку галер, с целью усилить свой флот, на случай возможного столкновения с неприятелем. Население в шхерах и юго-западной Финляндии было принуждено возить строевой лес и исполнять поденщину, в качестве плотников; даже из Эстерботнии взяли крестьян, известных своим искусством в судостроении.

Такова версия финляндских историков, например, М. Шюбергона. По обыкновению они не договорили весьма существенного. Галеры действительно приказано было строить, но русское правительство сразу озаботилось тем, чтобы не требовать более того, что молено, «чтобы людям разорения не было».

Установилось это правило таким образом:

В собрании Правительствующего Сената обсуждался вопрос о судах, потребных для продолжения кампании. При этом граф Ник. Федорович Головин указал, что в прежнюю (Петровскую) войну со Швецией построено было в Финляндии немалое число галер. В заготовлении леса и постройке их принимали участие солдаты разных полков. Адмиралтейство присылало мастеров и подмастерьев, а на некоторые работы употреблялись финны и шведские арестанты. В виду такой справки, 5 февраля 1743 г., в присутствии Императрицы, постановлено было: повелеть генералу Кейту и генерал-поручику ландсгевдингу фон Кампенгаузену сыскать в Финляндии удобные места для постройки, заготовить леса на 50 пеших и на 12 конных галер. Последние должны были вмещать не менее 40 лошадей каждая. По усмотрению Кейта, следовало назначить из полков солдат и командиров; по соглашению с ландсгевдингом, допустить тамошних обывателей «помогать» людьми и лошадьми, а Адмиралтейской коллегии отправить в Финляндию, без всякого замедления, мастеров и подмастерьев. — Генералу Кейту «для плотничных-же работ определить из полков же солдат; кузнецов, столяров и пильщиков определить из тамошних финнов; железо, конопать, смолу и прочее, что в тамошних крепостях сыскать можно, употребить в дело». В заключение повелевалось: «а обывателям, которые при вывозе леса и при строении тех галер будут, справясь ежели наперед сего бывшем при таких работах заработанные деньги даваны, то и ныне давать».

Галеры строились, следовательно, не только обывателями, но и нашими солдатами). Из Гельсингфорса, где их не строили, высланы были в Або пехотные солдаты, чтобы не изнурять населения. Разный материал приказано было приобретать за надлежащую плату, такую, какая «при шведском владении состояла». Мещан и мужиков поощряли «денежною заплатою и провиантом». Им давались «крепкия обнадеживания, что денежною заплатою и провиантом оные удовольствованы будут». Работников имели по договору и за условленное вознаграждение.

Смола доставлялась из разных мест, и ее накуплено было более 6 тыс. бочек, стоимостью от 10 до 16 талеров за каждую. Доски получались от Бьернеборгских купцов, которые доставляли их морским путем. Пакля привозилась из Нюландии. Железо — с заводов Тейо и Коски. Рабочих набирали ото всюду. Способных тогда брали «без всяких рассуждений». За работами наблюдали унтер-офицеры. Работы шли не ходко. В Або построили всего 6 галер. Шведы своими набегами старались препятствовать постройке судов; иногда им удавалось сжечь материал и увести в плен рабочих, иногда рабочие сами дезертировали.

Когда русские явились обладателями Финляндии, они привлекли часть её населения к исполнению одной государственной повинности. Среди жителей «Оболенской» (Абоской) провинции и Эстерботнии решено было произвести набор, для укомплектования нашего флота матросами. Гр. Ласси исходил в этом важном деле из следующих соображений. Ему стало известно, что прежде Финляндия ежегодно давала для флота до 400 человек, «знающих матросское искусство». Для содержания и пропитания матросов по их бостелям, край был разделен на Оболенский (Абоский) и Аландский дистрикты и по числу главнейших островов (Паргас, Кимито, Ного, Корпо и др.). Они ставили и содержали матросов. В тех случаях, когда корона требовала также из Эстерботии матросов, она ставила «от трех одного человека». Матросы, во время нахождения на службе в русском флоте, должны были получать надлежащее жалованье, если же они оставались в бостелях, то имели право на известное обеспечение (2 бочки ржи и 2 талера деньгами). Чтобы возможно облегчить повинность, а также обеспечить лиц «по их знаемости тех островов» и по их привычке «к морскому хождению», гр. Ласси, зная, что многие бостели разорены, проектировал возвратить бостели тем, которые их имели прежде, а тем, у которых их вовсе не было, дать для «их удобства, некоторое награждение». — Все это делалось в расчёте, что «гораздо более своею волею во флоте службы просить будут». В Эстерботнии, — говорил гр. Ласси, — и других местах, с которых прежде не производилось (постоянного) сбору матросов, «а платили (обыкновенно) вместо оных деньгами, ныне, рассуждаю, тех дистриктов обыватели, за их разорением с лучшей охотой дать могут матросов, нежели деньгами». Этих людей гр. Ласси имел в виду удовлетворить средствами из местных доходов и отправить в Петербург, а по окончании кампании тех из матросов, которые не пожелают продолжать службы, отпустить «на прежния их жилища, дабы через то оным лучшую охоту к службе во флоте можно придать». Имелось также в виду брать матросов с «купецких судов» именно потому, что коммерции у них во время войны не было.

Большей справедливости и заботливости к своим врагам едва ли можно проявить по обстоятельствам военного времени. Все предположения гр. Ласси удостоились утверждения правительства, причем в Высочайшем указе было объявлено: «а с которых провинций не сопрано, с тех и ныне не брать». Для приема людей откомандировали двух морских офицеров, а на довольство тех матросов адмиралтейской коллегии надлежало выдать генералу Кампенгаузену 2 тысячи «рублев».

Набор матросов для русского флота шел крайне неуспешно. Их явилось очень незначительное число. На Аланде их собралось более; но шведы, придя туда ранее русских, увезли их с собой. Жители шхер, уверенные, что к ним трудно проникнуть, не обращали внимания на русские объявления. В мае 1743 г. матросов, набранных в Финляндии, во флоте числилось всего 116 человек. В августе в Петербург прислали еще 102 человека. (По другим сведениям всего 310 чел). Но так как кампания успела окончиться и с шведской короной был заключен мир, то родился вопрос: что с ними делать? Решено было означенных финских матросов содержать и жалованьем довольствовать, а тем временем навести справки, каких они городов и дистриктов, очевидно, с целью роспуска их по домам.

Финский историк утверждает, что большая часть этих матросов дезертировала.

В военное время, ямская повинность явилась, пожалуй, одной из труднейших. В лошадях для своих подвод нуждались как шведы, так и русские. После сражения при Вильманстранде шведы заставляли крестьян тащить их повозки. Русская армия, отойдя далеко от границы и заняв обширную территорию, естественно, нуждалась в большом количестве лошадей. Одна доставка хлеба для войск Восточной Финляндии требовала до 850 лошадей. Из Кексгольма через Нейшлот провиант отправлялся в Каяну и Улеоборг. До Або и Гельсингфорса припасы доставлялись на судах, но далее, при отправке их к Тавастгусу и другим местам, требовались опять лошади. Помимо того, войска часто передвигались. Фохты, немдеманы и даже сами комиссары разъезжали по губернии, отыскивая лошадей. Отбывших ямскую повинность старались щадить. Крестьяне, спасаясь от ямской повинности, укрывались в леса. Убегавших иногда наказывали пятью парами прутьев. Бывали случаи, когда фохтам, за недоставку лошадей, грозили даже «лишением жизни, чести и имущества».

Уже в октябре 1742 г. гр. Ласси приказал устраивать постоялые дворы по дороге из Або в Гельсингфорс, Фридрихсгам и Выборг. Другая почтовая дорога пролегала через Эстерботнию до Улеоборга. Крестьян, занятых почтовой гоньбой, освобождали от других повинностей, согласно указа Сената от 12 окт. 1742 г. — По дороге из Вильманстранда через Тавастгус и далее следовали преимущественно курьеры, отправляемые полномочными министрами, ведшими мирные переговоры в Або. Когда в Або ехал ген. Румянцев, то 200 лошадей было сосредоточено в Вильманстранде и 200 — на второй половине пути.

За порядком на постоялых дворах наблюдали офицеры. Начиная с сентября 1742 г., была учреждена особая должность директора почтового ведомства. Дороги были испорчены уже шведами, часть мостов разрушена и сожжена. Для ремонта пути крестьяне вызывались даже с далекого севера.

Кроме общих для всего края повинностей существовали еще некоторые местные специальные. Так, например, гр. Ласси приказал восстановить укрепления Корсгольма; в разных частях края было построено до 12-ти хлебопекарен; в Або обязали горожан дать заимообразно и временно для госпиталя постельные принадлежности.

При всех стеснениях, давались и льготы. Разрешили вывезти некоторые грузы в Голландию и Любек. Финляндцы были освобождены от морской пошлины. Внутреннюю таможню, которая не оплачивала даже своих чинов, отменили.

Два обывателя Якобстада заявили русским властям, что они строят фрегат в 115 фут длины, на котором можно иметь 60 орудий. Они рассчитывали продать судно купцам, торговавшим с Испанией и Ост-Индией. Теперь они просили взять фрегат в русский флот или же разрешить им сбыть его в Ригу или Ревель. Адмиралтейств-Коллегии приказано было осмотреть фрегат и, если окажется пригодным, взять его во флот, «заплатив деньги по настоящей цене». Корабельный мастер, освидетельствовав судно, признал его непригодным для русского флота и Адмиралтейств-Коллегия постановила «обывателям дать на волю продать в Ревель или Ригу тамошнему купечеству».

С пленными, — пишет финляндец К. О. Линдквист, — наблюдается более мягкое обращение, чем во время Петра Великого. Правительство Елизаветы Петровны старалось облегчить их участь, и если, тем не менее, случалось, что пленные претерпевали невзгоды и страдания, то причинялись они без ведома властей. Только часть жителей гор. Вильманстранда была уведена в плен; другие обыватели взятых финляндских крепостей и городов этой участи более не подвергались. Впоследствии даже солдатам разрешалось поселяться в своих местах жительства. Арестовывались иногда только подозрительные личности. Под охраной войска, пленные доставлялись к местам назначения.

Часть их была оставлена в Петербурге, часть отправлена в Ревель, но большинство их расселили внутри России. Передвижения эти, по условиям того времени, представляли большие трудности. В письме пленного офицера, отправленном из Валдая 18 ноября 1741 г., говорится, что ему приходится жить среди умирающих людей, так как сильная лихорадка и кровяной понос ежедневно уносили от 20 до 30 жертв. Из 1.100 человек, находившихся в его партии, осталось в живых едва ли более двухсот, но и они большей частью больны. Причиной такой смертности и болезненности являлась теснота: люди помещались, как сельди в бочке, и им приходилось дышать ядовитыми испарениями больных.

Подполковник граф Васаборг из того же Валдая обратился с письмом (от 21 ноября 1741 г.) к гр. Ласси и указывает на то, что пленным пришлось 6 недель остановиться на одном месте, вследствие большего скопления больных, причем три и четыре офицера жили вместе с конвойным, крестьянином и его малолетними детьми, таким образом в одном помещении сосредоточивалось всего от 10 до 15 человек. В виду этого он просил графа Ласси похлопотать, дабы офицеров отделяли от солдат, и чтобы новые конвойные проявляли менее строгости. По докладе графа Ласси этих обстоятельств Императрице, последовал указ от 1 декабря 1741 г., повелевший избегать всяких беспорядков при перевозке пленных. Офицерам разрешено было ранее других отправиться в Москву; воспрещалось оскорблять их; в пути надлежало оказывать им хороший уход и отводить приличные помещения. Граф Васаборг содержался сперва очень хорошо в Петербурге; но он позволил себе дерзкие суждения о правительстве и русском народе, почему его выслали из столицы.

Пленные финляндцы были распределены главным образом в Москве, её окрестностях, а также в Коломне и Серпухове. По поручительствам пленным разрешалось свободно проживать и служить у частных лиц и определяться на казенные работы.

Правительство имело в виду настолько смягчить участь пленных, чтобы побудить их к добровольному поступлению на службу в России. — Отношением от 15 сентября 1741 г. Правительствующий Сенат был уведомлен, что в среде пленных некоторые выразили уже желание определиться на службу Императрицы. Такие лица немедленно выделялись из числа прочих пленных, причем им выдавалось по одному и даже по два рубля, сверх установленных суточных, «дабы прочие, при виде того, также соблазнялись к поступлению на службу». Изъявивших согласие отправляли в самые дальние полки, исключая расположенных на границе Турции и Полыни, и Остзейской команды.

Правительство, охотно принимая на службу финляндцев и возвращая офицерам и солдатам шпаги, не прибегало ни к каким принудительным мерам. Напротив, даже до окончания войны, оно разрешало желающим возвращение на родину и приказало немедленно отправлять их по месту жительства, в сопровождении охраны.

Когда первоначально (18 окт. 1742 г.) в Сенате возник вопрос об увольнении пленных финляндцев, то постановлено было предварительно осведомляться через генералитет в Финляндии, «подлинно-ли они тех мест, как в сказках их показано»; но такие справки требовали много времени, а между тем, «по рассуждении» Того же Сената, выдачей им денег и провианта, «наносился напрасной казенной убыток», а посему Сенат приказал «всех шведских пленных финских жителей», офицеров и солдат, и «прочих военных чинов людей», которые службы её Императорского Величества принять не пожелают, также «чухон и крестьян мужеска и женска пола», отпускать в Финляндию «с надлежащим в провожании конвоем», «который от города до города давать от Губернских и Воеводских Канцелярий», предоставлять им ямские подводы и прогонные деньги из Штатс-Конторы. Все это делалось на том основании, что жители, находившиеся в Финляндии и перешедшие в русское подданство, «при прежних своих жилищах находятся», а потому было бы несправедливо лишать пленных права вернуться на родину в свои дома.

Естественная предосторожность побуждала правительство брать с каждого отпускаемого обязательство, — с угрозой при нарушении его лишиться жизни, — не сражаться в течение текущей кампании против русских. Распоряжения относительно освобождения пленных были отправлены 8 декабря 1742 г. генералу Кейту. В этом объявлении говорилось, «что все шведские пленные, указавшие на свое финляндское происхождение» и желающие возвратиться на родину, могут быть отправляемы в Финляндию, хотя бы они и не изъявили желания поступить на службу её Величества, но выразили лишь готовность принять присягу верности. Принятие присяги являлось обязательным. Конвой сопровождал пленных до границы у Вильманстранда. Иные воспользовались разрешением правительства и возвратились домой, иные остались в России.

Согласно «со второго на десять» артикула мирного трактата в Або (7 авг. 1743 г.), военнопленные могли «без всякого выкупа» отправиться на родину. До границы они имели право пользоваться «безденежно» подводами. Это же правило распространялось и на всех «во время сей войны в здешнем Великом Княжестве (Финляндии) навербованных и взятых людей», которые теперь могли «без помешательства» или остаться, или отправиться домой.

Выполнение всех этих правил, видимо, сопровождалось значительными осложнениями, так как переписка по освобождению пленных и матросов продолжалась долго после заключения мира. Правительство требовало справок о том, не приняли ли пленные православия, и ранее получения удостоверения по этому вопросу не выдавало им паспортов. Принявших православие на родину не отпускали. Выдача указанных удостоверений представила разные затруднения, почему шведский посланник И. К. Дюринг (I. Cz. Düring) хлопотал о том, чтобы беспрепятственно отпускали всех, о которых не имеется подлежащих сведений. По-видимому, правительство уважило это ходатайство. Позже (в 1745 г.) шведский министр фон Борк, между прочим, указывал, что пленных принуждали к принятию православия. На это последовало возражение Великого Канцлера, что православная церковь не признает принуждений, а лишь добровольное соглашение, а потому считает обвинение лишенным основания. Историк Финляндии, занявшийся вопросом о пленных, склонен заключить, что если по отношению к ним допускались какие-либо несправедливости, то это делалось помимо правительства и их следует приписать произволу частных лиц.

Тем финнам, которые эмигрировали в Швецию, или отправились туда на риксдаг, было объявлено, что они через полгода должны вернуться и присягнуть Императрице, если желают сохранить свое имущество. В Швеции, кроме чиновников, искали убежища около 500 частных семейств. Русские не только не признали нужным конфисковать имущества скрывшихся, но, напротив, взяли его под свой надзор, до возвращения владельцев. Брошенные усадьбы были сданы на аренду желающим, а плата взималась русскими. Оставленные имущества обыкновенно описывались в присутствии немдеманов, русских офицеров, пасторов или других и сдавались на хранение доверенным лицам. Желавшим полупить обратно свое имущество надлежало вернуться до 1 мая 1743 г. Таково было первое постановление русских, широко опубликованное, согласно указа Елизаветы Петровны. По-видимому, возвратились немногие. Однако, имущество не конфисковалось. Вероятно, по ходатайству Кампенгаузена, срок возвращения был продлен до 1 августа, по особой милости её Величества, изложенной в постановлении Правительствующего Сената от 27 мая 1743 г. Таким образом, последовало новое положение о бежавших. Но в августе был уже заключен мир, и потому новая угроза лишилась всякого значения.

Но и этого мало.

Кейт предложил уплатить населению убытки, причиненные во время войны русскими, а граф Ласси проектировал выдавать крестьянам из русских запасов хлеба на пропитание и для посева. Оба предложения были уважены русской властью. Строго наблюдали лишь за тем, чтобы помощь получали лица, действительно нуждавшиеся в ней. Для этого собирались справки и сведения от немдеманов и пасторов, требовалось, чтобы поручители гарантировали возвращение хлеба. Подобная гарантия и наблюдение за крестьянами являлись тем более необходимыми, что они проявляли большую склонность к винокурению. Русская власть строго воспретила его и тем оказала, конечно, истинное благодеяние населению, склонному к пьянству, ведшему, в свою очередь, к несчастьям и злодеяниям. Киндерман настолько строго преследовал винокурение, что грозил ослушникам присылкой гусар для расследования.

Так как солдаты финских полков после гельсингфорсской капитуляции, по принесении ими присяги, распущены были по домам, то возник естественно вопрос, не имеется ли возможности извлечь из них какую-либо пользу.

Сперва родилась мысль «приговаривать» их, не желают ли поступить на действительную службу, «дабы они с земли не туне жалование и провиант получали». Правительствующий Сенат прежде всего высказался против того, чтобы их определять в русские полки, расположенные в Финляндии, и чтобы их не неволить, так как это «будет тамошней земле озлобление». Кроме того, сенат указал, что весь план противоречит гельсингфорсской капитуляции, по которой они распущены по домам. Всем ясно было, что финские солдаты не могли выступить во время войны против своего отечества. Наконец, определение в наши полки чужого элемента представляло известную опасность: финны могли давать нашему неприятелю «подлинные известия». Лучше было их довольствовать землей по-прежнему; а если определять вновь на службу, то в полки, расположенные вне Финляндии.

В октябре 1742 г. ген. А. Румянцев донес Правительствующему Сенату, что офицеры и солдаты, отпущенные по домам после капитуляции и по принесении присяги, а также вдовы умерших и убитых финских воинов требуют денежное и хлебное содержание от крестьян, как это установлено было во время шведского владения. Обыватели отказались исполнить их требования.

Возникло сложное дело. Русское правительство старалось удовлетворить просителей и для этого требовало от Кампенгаузена справки, «поскольку крестьян на человека приписано и почем с них хлеба и денег на каждого человека положено». Но сведений этих русской власти не удалось добыть, «понеже после шведов здесь в (Або) никаких ведомостей ни о чем не осталось».

Граф Ласси, держался того мнения, что просьбы финских солдат, офицеров, а также вдов лиц, погибших на войне, нет надобности удовлетворять, так как коронные бостели определялись вместо жалованья тем, которые состояли на действительной службе. Доход с бостелей надлежало собирать в казну, а вдовам, в их крайней бедности, помочь лишь в виде милости её Императорского Величества.

Сдержать воинской дисциплиной ни в мирное, ни в военное время всех конечно невозможно. Нарушения закона всегда бывали и неизбежно будут. Случаи грубых выходок наблюдались, разумеется, и во время нахождения русских в Финляндии. На Аланде русские солдаты, ограбив лодку с товарами, потопили находившихся в ней 8 или 10 человек. Но русские власти не были склонны мирволить подобным злодеям и двое из них сейчас же были повешены: один на мачте судна, дабы шведы узнали, что преступление не осталось безнаказанным, а другой— на месте совершения преступления. Остальные подверглись менее строгим взысканиям. Вообще же случаев русского произвола было немного и потому вполне можно доверить заявлению Тавастгусского губернатора (от 3 окт. 1743 г.), гласившему, что «произвол русских не был слишком тяжел». Все показывало, что наше правительство особенно похвальным образом заботилось о заживлении ран, причиненных войной.

Ласси рекомендовал «наикрепчайше подтвердить» русским войскам в Финляндии, что местным обывателям ни разорения, ни обид чинить не будут, «дабы чрез то не подать случаю тем обывателям к уходу в Швецию», а датчанам и прочим земским правителям подтверждалось, чтобы они, «кроме положенных доходов, взяток и прочего излишнего не брали, чрез чтоб те обыватели не могли напрасно приведены быть к пущему разорению».

Наиболее пострадала та местность, по которой совершались многочисленные передвижения шведских и русских войск, т. е. побережная полоса; оккупация же в западных губерниях миновала без особого вреда. 9 мая, между прочим, объявлено при пароле «о нечинении от солдат отнюдь во время следования в шхерах обывателям обид и разорений под опасением немалого штрафа».

При пароле 14 июня 1743 года было приказано, «чтоб, по силе именного блаженные и вечно достойные памяти Государя Императора Петра Великого указа, во время с шведами войны, под смертной казнью, кирок разорять, а паче жечь, отнюдь никто не дерзал, под опасением по оному смертной казни». Неоднократно приказывалось и подтверждалось «накрепко, чтоб в бытность в пути обывателям никаких обид и разорения отнюдь чинено не было, под опасением жесточайшего штрафа».

В октябре 1742 г. русское правительство приняло меры, чтобы купцы, «отправлявшиеся из Петербурга в Выборг и далее» (в Финляндию) при проезде, как водой, по шхерам, так сухим путем, «тамошним обывателям никаких обид не чинили и безденежно у них ничего не брали».

В ноябре того же года последовал указ об осмотре на брандвахтах «маркитентеров» и других проезжающих, «не имеют ли они от жительствующих на берегу Лифском и на островах Финлянских мужиков чего пограбленнаго».

Императрица предписала Кейту наблюсти за тем, чтобы со стороны войск не причинялось населению какой-либо несправедливости.

Указ Елизаветы Петровны от 10 ноября 1742 г. предписывает Кейту соблюдать особую гуманность. «Если вы заметите, — говорится в этом замечательном акте, — или до вас дойдет сведение, что кто-либо из жителей известной местности, очутившись под вашей властью, проявит неприязнь или непослушание, вам надлежит всеми средствами мягкого обращения побудить его к подчинению и послушанию. Если это не повлияет, и если окажутся люди явно враждебные и станут оказывать помощь неприятелю, они должны быть судимы по военным законам, но и в подобных случаях вам вменяется в обязанность строго наблюдать, чтобы с нашей стороны не было дано каких-либо поводов к подобному непослушанию или бунту».

Ясно, что наши власти сделали все, что могли, для облегчения участи финляндцев и если не всегда в этом успевали, то в виду разных неблагоприятных обстоятельств: не было людей, желавших им помочь, нельзя было достать надлежащих сведений и т. и.

Для определения взаимных отношений во время войны немалый интерес представляет сочинение неизвестного автора того времени, изложенное в форме разговора двух солдат. — Один из них, между прочим, говорит, указывая на то, что долго простояли в пустом месте, где «не можно на пищу ничего достать». «А видим по островам финского скота шатается много без пастухов, и жителей в деревне нет, а брать его не велят, и от такова недовольствия в полках весьма больных умножилось, да и мрут, а главные наши командиры о довольствии нашем не стараются, и в хорошие места не приводят… Если бы таким образом случилось шведам войти в наши российские места, то бы они по своей гордости и к нам зависти не только скот наш не пощадили, но и жен и детей наших мучительски обругали и церковь осквернили, как то в прежде бывшую войну от них в Малороссии было»…

Перед уходом из края, Кампенгаузен желал дать всем удовлетворение за обиды, причиненные войсками. Особым объявлением он вызывал к себе тех, которые по каким-либо причинам не покончили счетов с войсками.

Говорят, что русские, к концу своего пребывания в Финляндии, сделались более раздражительными и строже стали обходиться с населением. Удивляться этому не приходится, так как в крае готовился обширный заговор, рабочие убегали с постройки галер, матросы уклонялись от набора и т. п. Пастор Валениус оправдывает русских, говоря, что они не без основания подозревали финнов. Известно, что один пастор укрывал шведскую шайку, другой — корреспондировал со шведским партизаном, один фохт стал на сторону народа и содействовал его сопротивлению русской власти, другой — в г. Борго — не только отказался дать лошадей офицеру, но еще ограбил его.

Причина большего заговора против русских крылась не столько в тягостях разных контрибуционных повинностей, как в желании финнов сбросить русское владычество и в сознании, что русские обессилили себя, отослав главные свои части из Финляндии. В конце 1742 г. шведскому правительству было донесено, что от 50 до 60.000 чел. финнов могут быть немедленно вооружены, если из Швеции вышлют морем от 3 до 4-х тыс. чел., оружие и прочие припасы. План внезапного уничтожения русской армии обдумывался в конце 1742 и в начале 1743 гг. Финские войска также вызывались напасть на русских. Затем надеялись захватить русские провиантские магазины и амуницию в Або, Гельсингфорсе и Тавастгусе, и, наконец, казну, хранившуюся в доме кригс-комиссара Коллина.

Зачинщиком тайного плана называли адъюнкта абоской академии Исаака Росса, но ближайших сведений об этом не имеется. Народное восстание, поддержанное вторжением Фрейденфельта в Эстерботнию и нападением на Аланд, могло обещать значительный успех, если бы имелась в распоряжении достаточная военная сила. Но её не было.

Шведы считали, что русская сила, начиная с марта 1743 г., не превышала 2.000 чел., разбросанных в Эстерботнии, и 5.000 в остальной Финляндии. Но указывалось затем, что русские, опасаясь осложнений, увеличили свои войска присылкой нескольких полков. — Говорили, что надеялись поднять крестьян, путем пасторских подстрекательств. Имелось в виду произвести резню на святой неделе, когда русские особенно предаются бражничеству и разгулу. рассчитывали, что русские гусары, и особенно венгерский полк, перейдут на сторону финнов, вследствие своего недовольства невыдачей им жалованья. Ходили еще слухи, что триста человек, под командой одного поручика, скрывались в лесу. Швеция внимательно прислушивалась к движению, так как ей важно было помешать русским перейти весной в Вестерботнию. Выполнение этого плана открывало русским путь в Швецию. О существовании подобного плана шведы заключили из той описи лодкам, которая была произведена русскими, и из тех наборов, кои они производили среди матросов. Шведы предполагали, что финские полки восстановлялись для гребли на галерах, предназначенных для опустошения шведских берегов. Пронесся, наконец, слух, что русский двор, не считая себя более в состоянии удержать Финляндии, отдал якобы приказание изрубить до ухода всех молодых мужчин и увести в рабство жен и детей. Разные лица, звания которых не дозволяли им принять открытого участия в этих замыслах, были однако осведомлены о них и подговаривали других к выполнению плана, советуя лишь осторожность и согласование своих действий с указаниями из Швеции. Седеркрёйцу — одному из представителей Швеции на конгрессе в Або — приказано было сообщаться с финнами, готовящимися к восстанию. Шведский историк Н. Тенгберг рассказывает, что Седеркрёйцу принадлежит совет выступить одновременно во всех пунктах, в начале мая, пока флот России но успеет показаться в море, и прогнать русских из Финляндии быстрее, чем они туда пришли.

По другим версиям, напротив, шведское правительство остановило замыслы, чтобы не ухудшить положения Финляндии, ибо снисходительное обращение с ней обещано было русскими, под условием совершенно мирного поведения населения.

Маленькое революционное движение обозначилось в окрестностях г. Або, где захвачен был казенный фохт и отправлен на шведские галеры. Местные драгуны, кажется, знали о плане, так как из Петербурга последовало предписание предать их гофгерихту. — Состоявшийся мир пресек дальнейшие расследования дела.

Надо полагать, что заговор не имел широкого распространения, потому что часть благоразумных и спокойных финляндцев рассуждала подобно пастору Серениусу, сказавшему, между прочим, в своей проповеди (дек. 1743 г.): «Не бойтесь их (русских). После того своеволия, которое возобладало у нас, мы все-таки имеем более порядка и ожидаем от них большего, чем от многих из своих. Не презирайте их. Ибо они явились сюда не по собственной воле, а призваны нашим верховным правительством… Словом: они присланы Богом, чтобы убедить нас в нашем высокомерии и беспорядочности, кои нельзя было смирить иным способом…».

20 августа 1742 г. в Швеции собрался риксдаг; он продолжался до 12 сентября 1743 г. Представители Финляндии, не смотря на войну, собрались в обычном числе; невзирая на бедствия, которые обрушила на них партия шляп, они остались ей верны. За несчастный исход войны партия свалила вину на генералов Левенгаупта и Будденброка, которых возвели на эшафот. Оба бессердечно и невинно были казнены.

Следующим большим очередным делом риксдага явился вопрос о престолонаследии. Королева Ульрика Элеонора умерла, не оставив наследников. Нить жизни старого и больного короля Фридриха могла ежечасно оборваться, и нужно было подумать о преемнике. Намечено было два кандидата: партия шляп выдвигала герцога Голштинского, партия шапок стояла за датского кронпринца Фридриха, избрание которого могло продлить военное положение. Избрание первого было в интересах финляндцев, так как оно содействовало к скорейшему миру с Императрицей Елизаветой Петровной. Но в это время герцог Голштинский Петр Ульрих был избран будущим Повелителем России и его кандидатура таким образом отпала.

Шляпы остановились на принце младшей Голштинской линии — Адольфе Фредрике — герцоге-епископе Любском. Довольная этим, Императрица России согласилась предложить Швеции выгодные условия мира. В марте 1743 г. разгорелась борьба между партиями. Братья Вреде особенно горячо высказались за Адольфа Фредрика. Фабиан Вреде грозил даже отпадением Финляндии от Швеции, если она сделается датской. Смысл его заявления таков: «Финский народ сохранит верность, пока у него будет надежда остаться за Швецией; но когда шведы хотят сделаться датчанами, то Финляндия будет навеки оторвана от Швеции, потому что Россия силой удержит завоеванные ею области, и финнам в этом случае лучше добровольно признать владычество России». Подобные заявления, а еще более надежды на успех начатых уже мирных переговоров, склонили три высших сословия в пользу Адольфа Фредрика.

До созыва риксдага и ранее Абоского мира финляндцами велась заметная агитация в пользу Голштинского принца.

Университетские преподаватели с берегов реки Ауры, большей частью находившиеся в Стокгольме, с неослабным интересом и напряжением следили за ходом событий. Один из их среды принял участие в начатой борьбе финляндских дворян против датского кандидата на шведский престол. Это был известный в то время профессор истории Абоского университета Альгот Скарин. Он выступил в Стокгольме с публичной лекцией, в которой, между прочим, заявил, что следовало бы, прежде чем помышлять о новом датском союзе, хорошенько осмотреться, дабы «вместо того, чтоб избавиться от внешнего врага, не повергнуть государство, как внутри так и извне, в горшее беспокойство, не причинить ему нового угнетения и не вызвать более тяжелого преследования». Русские переросли как Швецию, так и Данию, почему лектор рекомендовал осторожность, чтобы не быть опрокинутыми таким могущественным соседом. Скарин не отвергал, что власть России угрожала северным соседям, но он был поражен тем, что державы, которые так заботились о равновесии в Европе, совсем не думали о равновесии между северными государствами. Скарин полагал, что соседние державы, имевшие свою торговлю и расположенные у Балтийского моря, никогда не согласятся на новый союз (Швеции с Данией). Россию слишком встревожило бы подобное объединение и оно дало бы повод для новых враждебных действий. Скарин не довольствовался тем, что указал на возможность потери Финляндии; он подчеркнул значение этой потери и малую надежду когда-либо вернуть потерянное. Он сказал: «Вред, который союз Финляндии с Россией причинил бы не только Стокгольму в торговом и хозяйственном отношении, но и всему государству в отношении его силы и значения, может каждый предвидеть и чувствовать. Кому не известно, что жители в обоих Великокняжествах (innevänarena af bägge Storfurstendömena) гораздо выгоднее поставлены в своем союзе по вопросу о защите, чем объединенные Дания и Швеция. Оплот страны в этих местностях уже раньше находился в руках русских. И если входы, особенно в Гельсингфорсскую гавань, неизбежно будут укреплены, и таким образом стоянка для русской морской армады обеспечена, к чему нация давно стремилась, то все это, особенно при верности жителей, послужит к защите страны, и нечего будет и думать о каких-либо больших преимуществах и силе. И естественно, что в таком случае Финляндии и России легче будет защищаться против Дании и Швеции, чем этим последним, при посредстве транспортов, перевозимых через обширное и открытое море, для нападения на союзников. Свойство Норвегии и Финляндии и местоположение этих обеих стран относительно Швеции нам не безызвестно. А также и то, как тщетно Швеция старалась завоевать Норвегию. Но еще труднее будет взять Финляндию, если нация свыкнется с русским игом, и она забудет о шведском правительстве. Не говорю о других обстоятельствах, которые подтверждают то же самое…».

В то время, когда волны партийной борьбы на риксдаге поднялись особенно высоко, финны стали хлопотать о возмещении своих убытков, причиненных последней войной. В августе 1742 г. в Швеции учреждена была комиссия подачи помощи переселенцам (flyktingskomission), т. е. тем, которые во время войны эмигрировали из Финляндии. Комиссия состояла под председательством Л. И. Эренмальма. Устроили церковный сбор и сбор пожертвований по особым книжкам. Поступления оказались недостаточными.

В Швеции в это время сознали, что Финляндия в период войны была брошена почти на произвол судьбы. Кроме того стали опасаться за её отпадение. В шведах пробудилось сочувствие к финнам, которое не ослабевало затем лет десять.

Чтобы облегчить составление и подачу жалоб и заявлений, риксдаг дал право финнам, прибывшим в Стокгольм, собираться на особые сходки, называвшиеся «сходками нации» (nationens sammankomster); благодаря этому образовалась корпорация, которая в делах того времени известна под именем «финского общества». На прошения и ходатайства всякого рода финны всегда были очень подвижны. Поданные ими петиции скоро стали столь многочисленны, что они едва могли рассматриваться обыкновенным порядком на риксдаге, почему предложено было организовать специальную «финскую депутацию» (finsk besvärsdeputation) для принятия жалобы и для дачи заключений, какими средствами наилучшим образом удовлетворить просителей.

Решением этих вопросов занято было 30 человек. — Финны жаловались на то, что их страна сперва пострадала от шведской армии, а затем без особой нужды оставлена была неприятелю, в чем сами жители были совершенно неповинны. Они просили вознаграждения за провиант и содействие продовольствию шведских войск, просили льгот по освобождению от налогов, взывая при этом к братскому чувству и христианской любви; они указывали, что цель, почему люди объединяются в общества, заключается в предоставлении каждому его члену безопасности и благополучия, и что все те, которые образуют государство, с первой минуты обязались внутренне быть друг другу в помощь и содействие, а также нести одинаковую долю той тягости, которую возлагает на них общество. Вслед за этим последовали новое представление, новые прошения и счеты. Города просили об освобождении от всяких налогов и поборов на 10–12 лет.

Величайшим затруднением для удовлетворения всех претензий являлось отсутствие денег. Никто не мог указать источника для возмещения убытков.

Финляндских беглецов нашли возможным освободить от чрезвычайных податей и других личных уплат.

Едва сделалось известным, что предварительные переговоры закончились, как был возбужден вопрос об учреждении еще одной депутации по финским делам для обсуждения всего, касающегося восстановления прежнего порядка в стране, оказания воспособления земледелию, хозяйственной части и т. п. — Эта депутация, получившая название «депутации по упорядочению финских дел» («deputationen öfver Finska ärendernas reglerande»), состояла из 15 членов, в большинстве финских представителей риксдага; она собралась в первый раз 13 июля 1742 г., под руководством ландсгевдинга Эстерботнии, графа Густава Крейца, и продолжала свои работы до окончания риксдага.

Создалась, наконец, еще «депутация по упорядочению». Здесь Эстерботния хлопотала о приобретении стапельного права для своих городов. Денежной поддержки просили Саволакс и Карелия, как наиболее почувствовавшие несчастья последней войны. Эта депутация завела речь об учреждении ссудных магазинов (länemagasin), о разделении на судебные и административные округа, об устранении малонаселенности путем вызова колонистов из Швеции. Но так как у депутации не имелось достаточно времени для решения столь важных вопросов, то она просила об учреждении хозяйственной комиссии (ekonomie-kommission). В одной записке, внесенной в «депутацию по упорядочению», «финские жители» выразили живейшее уверение в своей лояльной преданности государству, но в то же время упомянули о том, что они должны бы пользоваться защитой и доброжелательством в такой же мере, как и остальные граждане. Как в продолжение последней «несчастно окончившейся войны, так и прежде финны мужественно, верно, с честным усердием и всяким послушанием служили своим властям», но они также надеются, что будут, «наравне со шведами, с одинаковой милостию, правом и благосклонностию защищаемы».

Финляндцы такими путями выпросили себе столько льгот, что шведскому правительству разными способами и ухищрениями пришлось вскоре отобрать некоторую их часть.

VIII. Война и мир 1743 г

В мае 1742 г. Нолькен посетил Москву, и с этого времени стал питать надежду на то, что подготовительные шаги к мирным переговорам сделает Россия. В Стокгольме ждали, что Неплюев привезет королю Фридриху официальное возвещение о вступлении на престол Елизаветы Петровны, а оставленный при русском дворе капитан Дрентельн прибудет с известием о месте, избранном для переговоров, и с именами представителей, назначенных Россией. Нолькен, обещавший в июле вернуться в Москву, отправился в Финляндию, чтоб быть под рукой, в случае Россия действительно предложит начать переговоры.

Перлюстрация была тогда в большом ходу во всей Европе; следили, конечно, и за Нолькеном. Из Москвы Алексей Бестужев-Рюмин 12 мая 1742 г. писал от имени Государственной Коллегии Иностранных дел адмиралу гр. Головину, чтобы письма и пакеты, присылаемые «из неприятельской земли от шведского генерала Левенгаупта» в Москву к Нолькену, отдавались почтдиректору (Ашу) «с таким наставлением, чтобы он такия письма и дела искусным и бесприметным образом распечатав как то, что в цифрах писано так и прочее все списав и потом паки оные письма хорошенько и так, чтоб никак узнать было неможно запечатав, со взятыми с того копиями вашему сиятельству отдавал». Прибавим кстати, что подобные же меры предосторожности были приняты и по отношению к депутации, прибывшей в Россию с уведомлением о выборе наследника шведского престола. По приезде к русскому Двору графа Николая Бунде, барона Отто Гамильтона и Фридриха Шефера, адмирал получил повеление принять их «и приставить к ним такого человека, кто б знал шведский и прочие иностранные языки, яко немецкий, французский, дабы он был при том, как они с кем говорить будут, и вас о том рапортовал, а без него никто с ними из посетителей в Петербурге говорить допущен не был и так их содержать до Нашего прибытия» из Москвы.

Шведы мирных переговоров в 1742 г. еще не желали, а имели в виду лишь затянуть время, что старательно скрывали от русских. Даже тогда, когда они потеряли Фридрихсгам. члены государственного совета не усматривали необходимости изменять своих воззрений на дело и вносить поправки в те требования, которые были заготовлены риксдагом для предъявления России, так как шведская армия поражения не потерпела, и флот оставался целым. Только тогда, когда Левенгаупт из Малого Абборфорса запросил, должен-ли он стоять до последнего человека, государственные советники с душевным прискорбием решили, вопреки прежде высказанного желания государственных чипов, принять Ништадтский мир, как основу переговоров; лучше, рассуждали они, будет подвергнуть себя немилости риксдага, чем исполнением его предписаний погубить королевство. Король выразил лишь желание, чтоб тот, кто от его имени руководил войной, подписал также и мир. К этому времени устранены были все трения по принятию титула русской монархини. Нолькен находился при шведской армии и отступал вместе с ней. — Он уведомил графа Ласси, что ожидает только русского паспорта, чтобы договориться с князем Черкасским об условиях встречи с русским представителем в Выборге. Нолькену ответили пустыми фразами и гр. Ласси продолжал наступление.

Капитан Дрентельн вернулся, наконец, из Москвы с письмом от князя Черкасского к Нолькену, в котором говорилось, что Швеции надлежит предложить место конгресса, назначить полномочных, и без посредников обсудить главный трактат, условия которого, конечно, могут быть изменены в случае успехов русского оружия. После этого Ласси уведомил Нолькена, что генерал Румянцев, назначенный для переговоров с ним, находится в Выборге. Нолькена отозвали в Стокгольм, для вручения ему новых инструкций.

Уполномоченными Швеции назначены были государственный советник Седеркрёйц и Нолькен, получивший титул статс-секретаря. Прибывших в Або шведских уполномоченных русские начальники встретили очень вежливо; им засвидетельствовали также свое почтение университет, гофгерихт и магистрат.

Граф Александр Иванович Румянцев

Из русских представителей в городе еще никого не было, но наши генералы намекали министрам о дружелюбии к Швеции императрицы и о влиянии избрания наследника престола на ход переговоров о мире. Русскими уполномоченными на Абоском конгрессе были Александр Иванович Румянцев и, по влиянию Лестока, генерал-аншеф барон Люберас.

23 января прибыл в Або Румянцев и сперва один повел переговоры, так как генерал Люберас лежал больной в Петербурге; но уже в средине февраля и он был на месте.

Переговоры о мире затянулись вследствие того, что к ним присоединен был вопрос об избрании для Швеции наследника престола. Такая искусственная связь двух различных дел крайне не нравилась заседавшему в Стокгольме риксдагу. Если эта связь действительно имеется, — говорили члены риксдага, — то можно поручить представителям в Або приискание короля, или же подождать открытия навигации, и тогда русские, явясь сюда, посадят кого-нибудь на престол.

Частное письмо, отправленное из Стокгольма 1-12 сентября 1742 г., свидетельствовало, что духовенство и горожане риксдага были склонны к миру. В виду неблагоприятных известий из Финляндии, в Швеции опасались её потери. Кроме того, весьма распространен был страх возможного посещения российскими войсками самой Швеции, почему по берегу залива возводились батареи и снабжали их орудиями.

Румянцев подчинился сварливому конгресс-секретарю Неплюеву, чрез которого вынужден был вести сношения со шведами. Люберас, зная шведский язык, вступал в непосредственные сношения с Седеркрёйцом и Нолькеном. Вообще Люберас выказывал более склонности к миру, чем Румянцев. После приезда Любераса, русские сделались сговорчивее. Они, между прочим, сознались, что Россия уже в 1739 году решила, в случае нападения на нее, для будущей своей безопасности, завладеть Финляндией. Теперь подобное требование они признали несообразным. Наконец, Люберас доверчиво намекнул, что Румянцев не находится в особенно хороших отношениях с русскими властями, и что наше правительство с своей стороны охотно отказалось бы от избрания епископа Любского на шведский престол, лишь бы добиться больших завоеваний, но императрица обещала уже Карлу Петру Ульриху, — (который, тронутый её слезами, согласился сделаться наследником русского престола), — провести избрание его родственника в Швеции. Для достижения этой цели она готова была возвратить Финляндию и обещать Адольфу-Фредрику Голштинскому помощь в его борьбе с враждебной партией. Пререкания об избрании наследника продолжались долго между представителями конгресса.

Барон Иоган Людвиг Фон Люберас

Вопрос о заместителе трона служил также яблоком раздора между партиями на риксдаге. Лагеркранц не соглашался добиваться мира посредством отсрочки избрания. В страстной и необузданной речи он излагал свои возражения. Должно ли, — спрашивал он, — основывать избрание короля на особых стечениях обстоятельств, на покупке мира, или на чем-либо другом? «Мы таким образом самые жалкие рабы во всей вселенной; это также означает, что мужество, честь и достоинство Свей и Гёта потеряны. Сдадим лучше государство на аукцион, восклицал оратор. В таком случае я желаю, чтоб избрание отложено было до наступления страшного суда». Если желают купить мир, пожертвовав честью, то можно ли вообще надеяться на пустые изъявления послов непостоянного русского правительства? Если же имеется в виду только свобода государства, то время кажется настало, если обратить внимание на положение внешних и внутренних дел. Наступающей весной можно из Эстерботнии в Швецию перебросить военную силу, которая, быть может, имела бы последствием ультиматум России. Всякие второстепенные намерения следует оставить; желание исчислить все последствия было бы не мудростью, а высокомерием. Тот Бог, который отыскал пастуха Давида, может даровать нам и Карла IX, XI или XII.

Представители России и Швеции заседали в Або, но договориться не могли, почему наше правительство решило побудить Стокгольм принять условия мира. Для этого приходилось перенести войну на берег Швеции. Отсюда становится ясным постановление нашего сената (5 фев. 1743 г.): «С помощью Божиею главное действо в кампании 1743 г. против мироломного неприятеля шведа надлежит по большей части и почти все флотом производить». — Но флот не был в порядке. По штату в нем полагалось около 9 тысяч чел., но, — доносило начальство, — на лицо такого экипажа не состояло, а из наличных 4 тыс. новобранцев никто «на море в дальних практиках не бывал», почему за добрых матросов их нельзя было признать. Для пополнения недочета предлагалась петровская мера: переименовать в матросы несколько армейских полков. Указом сената, велено набирать матросов в Финляндии «таким образом, как оное при шведском владении чинено было, и сверх того, которые на купеческих судах имеются матросы, не обходя никого брать». Забили тревогу и стали принимать экстренные меры, чтобы достичь «наисильнейших действ», а при вскрытии льда «ничего не мешкав» отправить корабли. — Производство флотских офицеров было усилено; в Кронштадт искусственно привлекали рабочих, обновили начальство и т. п.

Прежде на работы сгонялись силой; но, как писал генерал-майор Румянцев, из сего выходит только «народное отягощение, без всякого плода». К тому же плата от казны — 4 р. 50 к. в месяц — являлась скудной. Рабочих приказано более «силою не держать», а перейти к добровольному договору. Однако, сенат, объявляя о добровольном найме, прибавил, что «кроме Кронштадта они нигде работы не сыщут».

Проект плана кампании 1743 г. был составлен фельдмаршалом Ласси. Основная его идея заключалась в том, чтобы, — после общего сосредоточения войск в окрестностях Або, — высадить пехоту гребной флотилии в Швецию, на «Стокгольмскую сторону», под прикрытием корабельного флота.

Начальство над флотом передано было президенту адмиралтейств-коллегии гр. Николаю Федоровичу Головину, выражавшему недовольство медлительностью Мишукова. Гр. Головин — сын знаменитого сподвижника Петра Великого — генерал-адмирала Ф. А. Головина. Он начал службу волонтером во флоте Голландии и Англии. Был чрезвычайным послом при шведском дворе. Занимал ряд других видных постов, пока не сделался президентом адмиралтейств-коллегии. При всех правительствах он держался в милости, что составляло удел лишь немногих вельмож. Встав во главе флота, он написал начальникам ревельской и беломорской эскадр:… «всеусердно желаю… благополучного успеха и счастия, и лучшей чести, а не бесчестия, не так как в прошедшей кампании было, дабы как флоту российскому, так и себе славу достать могли».

По сухопутным войскам также последовал ряд распоряжений. Обер-офицеров освободили, ради собственного исправления к настоящей войне, от вычетов из жалованья. Воспрещены были увольнения в отставку. Полки сосредоточивались ближе к театру войны. Ямские подводы разрешалось брать неволей. А главное — именным указом 11 февраля 1743 года — повелевалось по всему государству, не исключая Финляндии, произвести рекрутский набор, «не чиня никаких зачетов, дабы все верноподданные равную тягость несли». Страшной грозой проходил указ о рекрутском наборе по России. По воскресеньям он повторялся в городах и селах, в церквах и на ярмарках, чтобы никто не мог отговориться его незнанием. «С купечества, крестьян, дворцовых, ясашных, черносошных, сунодальных, архиерейских, монастырских, церковных, иноверцов и разночинцов, с трех сот тридцати душ требовался один человек». Набирать следовало здоровых, от 20 до 35 лет. Поставку рекрут надлежало произвести в два месяца. Кто уклонялся от службы при посредстве членовредительства, тех «бить кнутом», вырезать ноздри и ссылать в каторжную работу. «Бить нещадно кнутом» и тех приемщиков, которые брали взятки. Рекрут кормить так, чтоб они безвременно не помирали. Таков был дух времени. Заколачивание палками на смерть было обычным явлением, например, в прусской армии Фридриха Вельгельма I.

С открытием рекрутского набора начиналась покупка и продажа людей. Человек в начале шведской кампании стоил сто рублей.

Набор распространен был и на побежденную Финляндию. Рекруты отсюда, по представлении Ласси (от 16 марта), поступали в матросы; во флот брали также людей с купеческих судов. Те и другие, по окончании войны, буде не захотят продолжать службы (а Ласси в том сомневался), могут возвратиться домой.

Впоследствии Петр Ив. Шувалов ввел новый порядок отправления рекрутской повинности. Десять великороссийских губерний были разделены на пять частей, и эти части, по очереди, должны были укомплектовывать армию. Этим была значительно облегчена рекрутская повинность. Для предупреждения побегов ввели печальной памяти обычай — брить лоб. После беспорочной восьмилетней службы рядовой, по желанию, отпускался домой. Жалование рекрута было 50 к. в месяц, плюс провиант.

Граф Николай Федорович Головин

Военные действия шведов 1743 года начались тем, что полковник Маркс фон Вюртемберг, в конце марта, с отрядом в тысячу человек, переправился на Аланд и захватил этот остров у незначительного передового русского поста капитана Мансурова.

В общей картине Аландского архипелага, где открылись военные действия, наблюдалась некоторая своеобразность. Отметим ее. «На Аланде имелись хорошие пастбища, а следовательно и запасы молока, о чем свидетельствовал доставляемый оттуда в Швецию сыр. Однако главный доход крестьян получался от ловли салаки и рубки дров; во время войны последний доход значительно уменьшился, так как леса и даже целые церковные приходы выжигались». «Жители очень бедны, — отметил путешественник; живут в плохих избушках, двери которых так низки, что верхний косяк доходит до подбородка мужчины, а порог до колен, почему очень трудно войти в избу. У них в обычае много излишних приветствий и поклонов; эти обычаи переносят на работы, которые производятся поэтому очень медленно. Доказательством их бедности может служить и то, что они не употребляют сальных свечей (исключение при гостях), а сухия лучины, которые они называют pärta, хотя подобное освещение употребляется в большей части Финляндии, но составляет большое неудобство для путешественников, которые почти задыхаются от дыма, если они стоят в избе: обстоятельства побуждают их поэтому сидеть на лавках».

Нападением шведов на Аланд, план русских был расстроен. Шведы получили значительные преимущества: они могли угрожать высадкой к северу от Або, могли корабельным флотом занять вход в шхеры у Гангеудда и, наконец, отряды Кейта и Ласси могли быть разобщены и разбиты по частям.

Фрейденфельдту надлежало действовать в Эстерботнии. В начале апреля он продвинулся к югу, вытеснил русских из Ийо и подошел к Келло, откуда тревожил наши отряды в самом Улеоборге. В то время, когда ледоход мешал здесь военным действиям, Фрейденфельдт поспешил назад в Умео, чтоб ускорить перевозку оттуда остальных войск. Но там он наткнулся на большое затруднение. Подчиненный ему Гельсингский полк (Helsinge regemente) уже в марте получил приказание выступить походом в Вестерботнию. Но дух возмущения успел овладеть этой окраиной и крестьяне в Гельсинге во многих местах не соглашались отпустить своих солдат, а те в свою очередь не исполнить приказания о выступлении. Только 360 чел. последовали за своим полковником до Ратана — сила слишком незначительная, чтоб с ней произвести высадку в тылу русских. Поэтому Фрейденфельдту пришлось изменить свой план: он послал часть гельсингцев и вестерботнийцев для усиления войск северной Эстерботнии. Сам же он намеревался через Ботнический залив привести отряд наездников, но слишком рискованно пустился в наносный лед; его корабли были затерты льдинами, сам он и большая часть его спутников потонули (20 мая).

Поход русских 1743 года начался весной при весьма торжественной обстановке. 3 Мая галерный флот, состоявший из 34 галер и 68 канчебасов, на которых было посажено 9 пехотных полков, стоял перед зимним «домом» Императрицы.

Галера Ласси, украшенная флагами и вымпелами, помещалась в средине. Государыня из адмиралтейства отправилась на галеру главнокомандующего, где слушала «Всемогущему Богу молебенное пение». «Для доброго начатия дела», она повесила на шею Ласси крест с частицами мощей и вручила ему бриллиантовый перстень. Офицеры были допущены к руке. Раздались выстрелы и троекратно крики: «виват». 7-го Мая Императрица посетила флот в Кронштадте, где все шло по апробанному церемониалу. При первом попутном ветре (8 мая) все снялись с якоря.

В указе графу Н. Ф. Головину (от 24 апреля) предписано было идти к Ламеланду и атаковать неприятеля даже с равными силами. 12 мая Ласси пришел в Фридрихсгам, где учредил запасный магазин; 23 числа главнокомандующий находился в Гельсингфорсе.

В числе подготовительных мер к дальнейшему походу было приказано: «обретающемуся ныне в Финляндии ландсгевдингу генерал-поручику фои-Кампенгаузену, через имеющиеся реки и переправы мосты заблаговременно велеть починить и в добрую исправность привесть через тамошних обывателей, понеже и в шведское владение на них то было положено, дабы во время марширования полков ни малейшей остановки последовать не могло». По другому ордеру, данному фон-Кампенгаузену, ему надлежало «приложить крайнее старание» к отысканию лоцманов.

Начальник шведской галерной эскадры Фалькенгрен напал 20 мая на русскую галерную эскадру при Корпо.

В отряде генерала Кейта (10 мая 1743 г.) «на прамах, галерах и ластовых судах сухопутных и морских служителей» состояло всего 5.070 человек, из них сухопутных 4.495 человек.

Усмотрев еще ранее неприятеля, генерал-аншеф, лейб-гвардии подполковник и кавалер Кейт (6 мая 1743 г.) учинил в своем присутствии консилиум, на котором положено было: следовать к Юнгферзунду, и, чтобы не дать неприятелю усилиться и не потерять времени, заметив его желание приблизиться, «без отлагательства атаковать», имея в виду наше превосходство в численности прам, коих у нас было две, а у него одна. — Кейт заметил, кроме того, что «солдатство весьма храбро и охотными себя оказывает». Произошло сражение. 23 мая от генерала Кейта был получен «приятный рапорт», из которого узнаем, что утром 20 числа шведский галерный флот «имел к российскому галерному флоту разные движения». Неприятели сблизились, и открылась пушечная стрельба с шведских галер и прамы. Кейт приказал отвечать пушечной пальбой с прам. Некоторые шведские галеры, видимо, пострадали; замечено было, что галера адмирала «два раза с немалою конфузией за острова ретировалась, знатно будучи повреждена от ядер». — По исправлении повреждений, она вновь вступала в бой. Кончилось тем, что шведские галеры, «оставя свое отвалено перед начатое российских галер атакование», отступили. — Местоположение не позволило у Корпо выставить суда, кроме двух прам, почему генерал Кейт приказал заранее на окрестных высотах воздвигнуть две «с брустверном батареи» и поставить на них всего восемь орудий, снятых с галер. Эти батареи особенно содействовали победе, ибо наши галеры совершенно лишены были возможности действовать на плесе за прамами. — В сражении с шведской стороны участвовала одна прама и 18 галер. Шведы ушли. За их движением наблюдали наши шлюпки.

В сражении при Корпо большое значение имели прамы. Современник оставил описание этого типа судов, и надо полагать, что русские прамы ничем существенным не отличались от шведских. Виденная Тибурциусом шведская прама представляла изрядную крепость. Она, конечно, совершенно непригодна была для плавания или для дальнего буксирования. Снаружи кругом по краям, она была снабжена сундуками, наполненными воздухом, которые держали на поверхности всю эту тяжелую громаду. Сколько бы прама ни была пробита пулями, ей не угрожала опасность затонуть. Передняя и задняя части прамы были высоко приподняты и на этих возвышениях устанавливались небольшие орудия. Эти платформы прекрасно снабжались многосложными железными брусьями, на которых держалась деревянная крыша, покрываемая красной медью, благодаря чему праму можно было считать защищенной от бомб. Бока прамы устраивались гораздо ниже; с каждой её стороны ставились 10 24-пудовых железных пушек. Внутри находилась лестница, на которой можно было стоять, а сзади её помещался вал с мушкетами. Посередине прамы стояла 40 пудовая мортира для метания бомб, почему в узких водах трудно было иметь дело с подобной машиной.

Позиция у острова Соттунга осталась за русскими, но Кейт, с бывшими у него войсками, не решался атаковать шведов на Аланде. Потери русских при Корпо были незначительны.

Ласси, узнав затем, что шведский флот (в 18 вымпелов), под начальством адмирала фон Утфаля, сосредоточился у Гангеудда, приказал графу Н. Ф. Головину атаковать его, но президент коллегии на это не решился, имея 13 вымпелов. Головин искусно укрывался за решениями консилиумов и ловко пользовался данной ему инструкцией, которой он предостерегался от «газардования» и, кроме того, ему вообще рекомендовалось «движение флотов иметь с надлежащим бережением людей и кораблей». Всякое же смелое наступательное действие неизбежно являлось «газардованием» и сопряжено было с опасностью утери команды и судов. Мешали ему, как и его предшественнику, болезни во флоте, темные и длинные нота, недостаток провизии и т. п.

В начале июня шведский флот, после ничтожной перестрелки с нашими судами, ушел в Карлскрону, «благодаря от всего сердца графа Головина, — как пишет генерал-майор Завалишин, — что он их отпустил с целыми руками и ногами пользоваться жизнью и тем, чем Бог благословил». Непростительная ошибка Утфаля! Не уйди он домой, а останься у Ганге, русский флот Ласси и Кейта не могли бы соединиться и результат кампании был бы иной. Соединенные же силы Ласси и Кейта составили 70 галер с 20.000 корпусом.

Итак, Головин бездействовал и не атаковал шведов при Гангуте. Головин ссылался на плохие суда и на постановление консилиума. Без консилиума тогда в нашем флоте ничего не предпринималось, не смотря на заявление Елизаветы Петровны: «этих бесплодных советываний в нынешнюю кампанию столько было, что, наконец, самое слово совета омерзит».

В течении войны 1741–1743 гг. русский флот решительно ничем хорошим себя не проявил. Корабли были плохи. Команды на столько слабы, что не могли вытащить своего якоря из воды и обрубали канаты. Насколько несостоятельной оказалась шведская армия, настолько же предосудительным было действие нашего флота.

По уходе шведского флота, путь к Аланду был открыт. Фельдмаршал Ласси этим отлично воспользовался и требовал, чтобы флот графа Н. Ф. Головина прибыл к Аланду, но он удалился к Рогервику. С острова Ламеланда Ласси намеревался перейти на шведский берег; но граф Головин не явился к нему на помощь.

Чтобы дорисовать характеристику графа Головина, прибавим, что его запросили (5 июля 1743 г.) именным указом о возможности отправления нашей эскадры для прикрытия, вместе со шведским флотом, транспорта вновь избранного коронного наследника из Стральзунда в Карлскрону. — Головин начал с указания на наступавшее осеннее время и предстоявшие темные ночи. Адмиралтейств коллегия предписывает немедленно снабдить суда графа Головина провизией и крейсировать с эскадрой ближе к шведским и датским портам. Адмирал отвечает, что генеральный консилиум решил отправить в море лишь несколько судов, а остальные вести в Кронштадт для починки. Ему вновь (24 авг.) именным указом предлагается идти с флотом к Карлскрону, на что адмирал упорно заявляет, «что в повеленный вояж до Карлскроны идтить флоту никак невозможно», почему он послал для разведок один фрегат «Россия».

Успехи русского оружия в финских шхерах для жителей Аланда, — которые год тому назад подчинились русским, но при наступлении шведов присоединились к ним, — явились, конечно, неприятными, так как им пришлось пережить чувство страха пасть жертвами неприятельского мщения. К выселению побуждало прежде всего само шведское правительство многочисленными публикациями «с угрожением, что от российского войска имеют быть все побиты и разорены». Аландцы массами поэтому побросали родину и искали убежища в Швеции. В одном списке значится 3.852 человека, которые, в течение 4 дней, имели квартиру и продовольствие на общественный счет Стокгольма.

Так как гр. Ласси удалось соединить свои войска с пехотой Кейта (в половине июня), то теперь все было готово к выполнению плана высадки на шведский берег. Дело останавливалось только за бездействием корабельного флота гр. Головина.

Конгресс тянулся с января 1743 г. В феврале Императрица повелела русским вельможам (их было 21 чел.) подать свои мнения об условиях мира со Швецией. Большинство высказалось за присоединение Финляндии. Из этих мнений заслуживают внимания следующие. Фельдмаршал кн. Долгорукий находил, что из Финляндии можно уступить только каменистую, отдаленную, не хлебородную Эстерботнию. К этому мнению примкнул и фельдмаршал Ласси. Если же риксдаг изберет в наследники престола герцога Голштинского, епископа Любского, — то еще Абоскую область. Фельдмаршал кн. Трубецкой держался того воззрения, что следовало удержать всю Финляндию. Этого требовали слава оружия, а также благополучие и безопасность Империи. Опасность исходила от близости границы. Уступить Финляндию значило в следующей войне опять иметь против себя финнов. Во всяком случае он требовал Гельсингфорса и Нейшлота. Такое решение было по душе также адмиралу Головину, в том случае, если нельзя установить живую границу по Ботническому заливу. Он напомнил, что Императрица несколько раз высказала свое желание устроить из Финляндии барьер меледу Швецией и Россией. Князь Трубецкой останавливался также на соображениях об удовлетворении Швеции денежной суммой и о том, чтобы выговорить условие, дабы Финляндия была отдельным государством под властью нейтрального государя. Эту же мысль, хотя несколько в иной форме, высказал вице-канцлер гр. Бестужев-Рюмин. Он начал с того, что отстаивал условия uti possidetis — т. е. сохранения того, чем кто владеет в момент заключения договора. Он прибавил, что Россия желает не расширения владений, не умножения доходов, а тишины на севере. Если же эти условия не приемлемы, то установить в Финляндии такую форму правления, которая бы устранила с обеих сторон неприятельские столкновения, на что исходатайствовать от других государств гарантию.

Бестужеву казалось, что финляндцев такое решение особенно удовлетворит, освобождая их в то же время от мстительности шведов. Тайный советник Бреверн был против присоединения Финляндии, находя, что Швеция вновь будет добиваться её возвращения, а другие державы не останутся равнодушными к такому расширению русских границ. Для защиты Финляндии нужно будет содержать в ней много войска, в виду её обширности, а в то же время она не в состоянии прокормить их; на финские же войска надеяться нечего. Граф Михаил Бестужев советовал поступить по примеру Петра Великого: удержать Финляндию, уплатив за нее деньги. Перечислив некоторые другие свои условия, он прибавил: если их нельзя исполнить, то назначить епископа Любского владетельным князем Финляндии под русским покровительством. По мнению стат. сов. Веселовского, было бы желательным, в случае нельзя удержать за собой всей Финляндии, объявить ее самостоятельным государством, под управлением собственного князя, или же республикой.

Уполномоченные в Або долго пререкались о земельных уступках. Проницательная Царица не допустила французского посредничества в переговорах о мире; она мыслила и действовала исключительно по внушениям вице-канцлера Бестужева и его помощника Бреверна, которые Франции не любили. В апреле дело переговоров стояло так дурно, что готово было рушиться, и русские думали, что гордого врага можно усмирить только силой оружия. Но в то же время Императрица сильно желала возведения на шведский престол епископа Любского, и все напряженно ожидали мира.

Еще до сообщения о готовности государственных чинов Швеции избрать наследником престола Адольфа-Фредрика, русские уполномоченные в Або заявили, что, как только такая склонность будет проявлена, они дадут определенный ответ о тех условиях мира, на какие можно согласиться. Наконец Люберас сказал, что за избрание епископа можно возвратить только Эстерботнию, но, при выраженном шведами изумлении, Румянцев прибавил, что можно отдать и Бьернеборгскую губ. с Аландом. Люберас по секрету намекнул шведам, что можно добиться лучших условий, хотя едва ли границей согласятся сделать реку Кюмень. На конференции, созванной 5 апреля, довольно открыто заявили, что можно ожидать еще дальнейших уступок; но шведское правительство запросило немало: за избрание епископа оно требовало возвращения всей Финляндии. 11 апреля опять прибыл курьер из Петербурга к русским, после чего они объявили, что теперь находятся в гостях у шведов, иначе говоря, Императрица уступила и Абоскую губернию до самого Ганге.

Не успели еще новые представления шведов дойти до Елизаветы, как отослано было в Або уведомление, что возвращается Карелия, Саволакс и Тавастланд, а удерживается лишь Нюландия и Кюменьгородская область, но все это в предположении, что будет избран герцог Адольф-Фредрик. Его избрание Императрица из деликатности не приписывала себе, а ставила в зависимость от свободного выбора государственных чинов. Подобным приемом Елизавета Петровна хотела показать, что в её намерение входит лишь обеспечение России от будущих нападений.

Герман Седеркрёйц

Настал уже май. Переговоры в Або приостановились в ожидании новых указаний из Петербурга и из Стокгольма. 20 мая новая конференция происходила под гул орудий, сверкавших при Корпо. Корпо отстоял от Або 7 или 8 миль. Все ожидали исхода сражения. 24 часа Кейт продержал их в томительном ожидании. Шведы не могли допустить, чтоб русский генерал так долго не донес о победе, если она досталась ему. Шведы, узнав о победе, заговорили о разделении Кюменьгородской области между коронами и просили русских довести до сведения Императрицы их просьбу о возвращении Нюландии. Когда Румянцев и Люберс сообщили, что нет надежды на уступку Нюландии, Бестужев заметил: «худые пророки». Шведы не хотели сообщить об этом государственным чинам из опасения, что они тотчас после такого известия приступят к избранию наследника престола.

Делу мира помог Седеркрёйц. — Он в прежнее время находился в большой милости у Елизаветы Петровны и теперь, по совету самих посредников мира, написал письмо, доставленное в её собственные руки, в котором он, льстя её тщеславию, умолял восстановить мир на севере. Говорят, что это письмо ускорило решение Императрицы отказаться от требования Нюландии. Об этом Седеркрёйц и Нолькен были уведомлены 1 июня, но с прибавлением, что Россия вместо того желает удержать за собой не только Кюменьгородский округ, но и весь Саволакс и Карелию.

Шведские уполномоченные упорствовали в своих домогательствах. Им приказано было уехать и сложить всю ответственность за дальнейшее кровопролитие на Россию, если их ультиматум об уступке Кюменьгородской губ. до западного рукава реки не будет принят. На представления озадаченных русских, Седеркрёйц и Нолькен снисходительно обещали затянуть приготовления по своему отъезду настолько, чтоб Императрица, просившая скорее сообщить ей, довольны ли шведы предложенными условиями, имела возможность прислать новые указания. И опять Люберас подал им надежду на благоприятный исход их домогательств.

Швеция, казалось, находилась в тисках: с одной стороны гремели русские орудия при Корпо, с другой — слышался шум брожения далекарлийцев. Но представители Швеции не могли не видеть странного поведения России: она распиналась за чужие интересы и ради кандидатуры епископа Любского отдавала одну часть своих завоеваний за другой.

12 июня русские представители в свою очередь грозили отъездом, если Швеция не согласна уступить, вместе с Кюменьгородской губ., или Нюландию, или Нейшлотскую губернию. 14 июня состоялась конференция, с целью формального роспуска конгресса, при чем Румянцев проронил замечание о том, что и прерванные конгрессы возобновлялись. Конгресс был распущен. Русские и шведы ожидали паспортов, но первые явно давали понять, что готовы на дальнейшие уступки. Когда 15 числа все собрались у Седеркрёйца, русские отказались, sub spe rati, от притязаний на Саволакс, выговаривая для императрицы только г. Нейшлот и шлосс с берегом озера. Шведы также на свой риск положили уступить шлосс и город. В это время гр. Ласси с флотом миновал Гангэ. Это обстоятельство побудило Седеркрёйца и Нолькена не ставить более затруднений, особенно после того, как Румянцев, несколько раз приложившись к кресту, удостоверил приказание Императрицы не делать дальнейших уступок. Согласие было, наконец, достигнуто. Немедленно послали в армию приказание прекратить враждебные действия.

Общее впечатление от обзора занятий на конгрессе складывается не в пользу стойкости наших представителей. Объяснение кроется, очевидно, в том влиянии, которое оказывал на них русский Двор.

Из Або Румянцев писал однако А. Бестужеву, что лучше война, чем «безчестный и нерезонабельный мир». Но когда Императрице указали однажды на Румянцева, как на человека способного вести иностранные дела, Елизавета Петровна сказала: «может быть, он добрый солдат, да худой министр».

Итак, стороны, наконец, договорились. «Свейский король уступил… в совершенное непрекословное вечное владение и собственность»… из Великого Княжества Финляндского провинцию Кюменьгород, с находящимися в «оной городами и крепостями Фридрихсгам и Вильманстранд, и сверх того часть кирхшпиля Пюттиса, по ту сторону и к востоку последнего рукава реки Кюмени или Келтиса обстоящую, который рукав между большим и малым Аборффорсом течет, а из Саволакской провинции город и крепость Нейшлот с дистриктом и со всеми принадлежностями и правами».

Предложение Швеции об уступке Кексгольма и Выборга, с уплатой 3 мил. вознаграждения за военные издержки, с негодованием отвергнуто её Величеством.

«В уступленных, как напредь сего Нейштадским, так и нынешним мирным трактатом, землях, не имеет никакое принуждение в совести введено быть, но паче Евангелическая вера, кирки и школы, и что к тому принадлежит, на таком основании, на каком при последнем Свейском Правительстве были оставлены, и содержаны будут, однакож в оных и вера Греческого исповедания, впредь, також свободно и без всякого помешательства отправлена быть может и имеет.»

«Ея Императорское Величество Всероссийское обещает при том, что как все жители прежде присовокупленных по Нейштадскому миру ко Всероссийской Империи, Провинции Эстляндия, Лифляндия и острова Эзеля, так и вновь приобретенной Кюменьгородской провинции города и крепости Нейшлота с дистриктом принадлежащие обыватели Шляхетные и не Шляхетные, и в тех провинциях обретающиеся городы, магистраты, цехи и цунфты, при их под Свейским Правлением имевших привиллегиях, обыкновениях, правах и справедливостях, постоянно и непоколебимо содержаны и защищены будут».

После этого 1 августа состоялось подписание прелименарного мира, который был окончательно утвержден в Або 27 августа 1743 года. Уступленные земельные участки не являлись столь значительными, чтобы положение Швеции вследствие этого поколебалось; но нравственное влияние совершившихся событий было велико.

Швеция начала войну без всякого повода и тем не менее условия «вечного мира» не сделались для неё обременительными потому, что в это время в Стокгольме состоялось избрание в преемники бездетному королю Фридриху I — родственника Императрицы Елизаветы Петровны принца Голштинского (Готторпского) Адольфа-Фредрика, носившего титул епископа Любского. Он являлся братом умершего жениха Елизаветы Петровны.

Уступленная России область равнялась 226 кв. геогр. милям, была бедна и во время войны совершенно истощена.

Война стоила Швеции около 11 мил. рублей и около 40.000 чел., из них от болезней во флоте умерло до 7^1/2 тыс.

Россия, таким образом, никаких существенных выгод не приобрела: три ничтожные крепости и земельные приобретения, конечно, вознаградить её не могли. Положения своего в международном отношении она этой войной не подняла.

Вся Финляндия находилась в наших руках. Но о безопасности Петербурга мы не позаботились, а заняты были обеспечением шведского престола. Родственный русскому двору претендент был водворен, но он же явился главным тормозом всей нашей политики в Швеции. Чтобы поддержат голштинскую партию, пришлось подкупать и интриговать, т. е. действовать неразборчивыми средствами, вследствие чего симпатии нации не были приобретены. Представители же Голштинии, заняв престол, не могли поддерживать интересов России, так как нельзя было забыть, что она явилась виновницей недавних унижений Швеции.

Мир со Швецией заключен был не без стараний недавнего пришельца и случайного деятеля Лестока, который заправлял всем этим делом из Петербурга. А его чувства и мысли едва ли были заняты исключительно нуждами России.

Наследник шведского престола Адольф Фредрик

Заключение мира население города Або приветствовало, как милость Провидения и отпраздновало торжественно. Очевидец рассказывает, что мир объявлен был при звуках труб и литавр, музыки и стрельбы из пушек. Вечером город был иллюминован. Генерал Люберас, живший в здании гофгерихта, повесил на стене огромную картину, на которой было изображено две протянутые друг к другу руки, с подписью: «мир и вечный союз» (Pax et Aeternum foedus»). На площади Або возвышалась огромная пирамида, сложенная из пшеничных булок. Рядом стоял огромный, покрытый скатертью, стол, а на нем находилось лишь одно блюдо, но зато какое! На горе Пуолала горел огромный костер, и на нем жарился большой, хорошо откормленный бык, облитый маслом. Когда он прожарился, русские солдаты притащили его на санях к площади, при громких кликах ура; быка с позолоченными рогами поставили на стол во всю его величину, гарнирован он был жаренными утками с позолоченными клювами. Народ, торжествуя, вращался вокруг колоссального блюда, запах которого ощущался по всей площади. Не упустил народ посетить также дом Седеркрёйца у собора, где вино лилось по тонким трубочкам, под которые жаждущая толпа подставляла шапки и посуду.

Не зная о заключении мира, наше правительство подтвердило свое запрещение пропускать в Россию шведов, вследствие того, что камергер стокгольмского двора (Норденфельт) пробрался в Петербург по паспорту рудокопа. Когда сделалось известным, что мир будет подписан, наше правительство приняло, между прочим, меры к скорому и секретному вывозу из Финляндии захваченной шведской артиллерии, при этом дорожили, конечно, не чугунными, а медными орудиями.

Курьеры скакали тогда верхом (после 1760 г. они стали ездить). Когда Петербург узнал о мире, Казанский собор наполнился именитыми сановниками.

Парадирующие полки вытянулись линиями на площади. По прибытии в собор Императрицы, обер-секретарь сената прочел особое заявление о «приращении высочайшей славы её величества», о «благополучии её империи», о «соседственной дружбе». Далее следовал молебен. По окончании его, когда Императрица вышла из церкви, народное приветствие слилось с музыкой, барабанным боем, колокольным звоном, беглым ружейным огнем войск, или, как тогда выражались — пальбой «из мелкого ружья», пальбой артиллерии с судов и крепости. Весь день гудели колокола. По улицам ездил кортеж конной гвардии; во главе его находился генерал-майор с лавровой ветвью, за ним следовал хор литаврщиков и трубачей. На главных перекрестках секретарь оглашал объявление о мире. Вечером в летнем саду все вместе с Императрицей «веселились до полудни, при игранной и спеванной итальянской преизрядной музыки». Девять дней кряду город был иллюминован.

Особам, имевшим въезд ко двору, дан был бал и при этом в «галереи Императорского Дома, — как говорилось в описании его в прибавлении к «С.-Петербургским Ведомостям» (1743 г.), — был приуготовлен, более нежели на сто пар, зело пребогатой, на подобие партера и пренарядно семью фонтанами и разными оранжерейными деревьями и цветами, со множеством свеч и хрустальных малых и белого воску горящих лампад, стол». Столы украшались еще «сахарными пирамидами». Ужин происходил «при игрании преизрядной италиянской вспеванной музыки». Устроены был также маскарад, иллюминация и «преизрядный фейэрверк, при котором, как верховных, так и водяных ракет, лусткугелей и других огненных машин множественное число зжено было»…

Через год главное торжество по случаю мира происходило в присутствии Императрицы в Москве. 15-го же сентября в Петербурге опять состоялся молебен. Епископ Стефан произнес напыщенный панегирик и в нем «все матерьния попечения о России новой Юдифи пространно показал и изъяснил». Затем следовали пальба, бал, маскарад, фейерверки и пр. Балы и пиры у шведских и русских послов происходили несколько дней. У графа Седеркрёйца лилось вино; генералы Румянцев и Люберас на дощатых возвышениях поставили двух жареных быков с позолоченными рогами, а доставшему рога определили награду.

Главные деятели войны Ласси и Кейт были щедро награждены бриллиантовыми шпагами, табакерками, добавочными окладами. Румянцеву — за переговоры в Або — пожаловано графское достоинство. Впоследствии Ласси был генерал-губернатором Лифляндии и умер в Риге (в 1751 г.).

Торжество увековечено золотой медалью; на одной стороне — портрет государыни, на другой — река Кюмень, на ней мост, из облаков протянуты две руки с лавровым венком и в нем связаны государственные гербы России, Швеции и Голштинии. В надписи значилось: «крепчайшим союзом, в память заключенного с Швецией вечного мира в Або 1743 года, августа 7-го дня».

Вслед за ратификацией мира, русские войска начали выходить из Финляндии и в первых числах октября (1743 г.) они очистили страну.

В 1744 году, января 14-го, Сенат испрашивал не соизволит ли Государыня Императрица утвердить представленное тогда новое «учреждение» о новозавоеванных в Финляндии провинциях, — «сочинить вновь губернию» — Выборгскую — «для вечной её Императорского Величества славы и незабвенной памяти»; Сенат представлял первым губернатором — «за достойнаго» ген.-л. князя Юрия Репнина, с одним «губернаменстратом». Последовала Высочайшая резолюция: «Быть по сему».

IX. После войны

Едва заключен был мир, как часть русских войск, под начальством Кейта, получила повеление на галерах следовать в Швецию. Адмиралу Головину велено было с флотом отправиться в Карлскрону. Причина таких распоряжений была следующая.

Узнав об исходе переговоров в Або, Дания стала вооружаться, имея в виду получить обратно Шлезвиг. Шведское правительство просило у России помощи; оно желало, чтобы русский флот появился вблизи Зунда, а Архангельская эскадра — в Немецком море против Норвегии и зимовала в шведской гавани Марштранде. «Время позднее, — сказал Бестужев, — разве людей поморить и флот разорить; к тому же в чужой гавани, кроме опасности (отваги) содержать зиму не в одни сто тысяч Рублев станет». Шведские уполномоченные в Або просили еще о высылке сухопутного войска. Вся это затея не нравилась А. Бестужеву. По его мнению, «сии скоропостижные голштинские угрозы впутать могут в новую войну, которая будет без всякой прибыли».

Императрица повелела (22 авг. 1743 г.) созвать совет, дабы «апробовать», как помочь Швеции и сохранить нашу честь и наши государственные интересы. «Консилий» решил дать немедленно предписание генералу Кейту следовать, с находящимися под его командой войсками, прямо к Стокгольму и там зимовать. Генералу сказано было, чтобы в Швеции «ни у кого в команде не быть, разве как у самого короля шведского и токмо от Его Величества указы получать». Генералу Кейту надлежало с 10.000 чел. на 29 галерах и 25 кончебасах «без малейшего укоснения» выступить в поход, дабы не быть задержанным «поздним годовым временем».

«Ныне», повелением от 7 сентября, за «собственною её Императорского Величества рукою» «указали мы оному генералу Кейту на выше писанных галерах итить в Стокгольм и там зимовать».

20 сентября флотилия подняла паруса, предварительно «отделив галеру и два кенчебаса для препровождения обер-комиссара армии с денежной кассой и еще два других (кончебаса), для нагрузки медной монеты, переданной генер. Кампенгаузеном финляндской контрибуции». «Никто, кроме Кейта, не справился бы с подобной экспедицией; ему приходилось бороться не только с противными ветрами, бурями и холодом, но даже с флотскими офицерами, которые часто заявляли о невозможности плавания в такую позднюю пору. Он принимал возражения, совал их в карман непрочитанными и приказал дать сигнал к отплытию». Все предвещало осложнения. Шведы не могли отнестись к чужому войску дружелюбно; в Стокгольме нельзя было разместить всего корпуса; большая дороговизна на месте и запоздание наших галиотов с хлебом рисовало темную будущность… — Так как Швеции грозила войной Дания, то ген. Кейт получил секретный указ (23 сентября 1743 г.), что он «наиглавнейше» послан для поддержания у шведов внутренней тишины, и чтобы в поход против датчан не выступал.

7 и 10 сентября граф Головин получает два царских повеления следовать к шведской крепости Карлсарона для устрашения Дании. Сперва Он ответил донесением о том, как во флоте отпраздновано было тезоименитство Государыни, а через несколько дней прибавил, что выступит в поход, «ежели ветры не воспрепятствуют». Шторм мешает отплытию эскадры и Головин, настаивая на своем, доносит, что решено оставить в море семь кораблей, а с остальными возвратиться в Кронштадт. Мера терпения Императрицы переполнилась и она выразила (26 сент.) свое «неудовольствие и удивление». «Того ради повелеваем вам, как скоро сей указ получите, немедленно с флотом в море выступить… А для чего вы не по силе Наших указов поступали о том вам ответствовать». Но Головин не смущается и продолжает прикрываться ссылками на «жестокие» ветры, во время которых легко можно флот её Величества «растерять», и так как он все подобные «газардные случаи» предупредил, то флот у него в целости. Однако, указывая на болезни и старость, прибавляет, что «ныне меня в нестоянии нахожу не токмо командиром быть, ниже под командою, мочи моей нет». — Головин сходит на берег и намерен ехать в Петербург, но получает весьма резкого характера указ, отправиться немедленно в Ревель, где его присутствие при эскадре признается «необходимо надобно». Тем не менее, Головин следует сухим путем из Ревеля до Нарвы…

В сочинении Кирхгофа «Влияние морской силы в Балтийском море» имеется указание, что адмирал Головин был предан суду за то, что не атаковал шведского флота при Гангеудде в то время, когда Ласси со своими галерами мог оказать ему значительную помощь. Головин оправдывался ссылкой на морской закон Петра В., в котором говорилось, что русским не следует вступать в бой со шведами иначе, как при условии явного над ними превосходства в силах, дабы на два шведских корабля приходилось по три русских. — Головин был оправдан. Шведы судили Утфаля и наказали его лишением полугодового содержания.

Охлаждение императрицы и двора заставили графа Николая Федоровича Головина испросить в 1744 г. отставку. Он избрал местом жительства Гамбург, где скончался 15 июля 1745 г. — Граф Головин завещал все свое движимое имущество одной шведке и двум прижитым с ней детям; но Государыня именным указом закрепила все за законной его супругой и дочерью.

Его заменил контр-адмирал Барж, который, немного покрейсировав около Гангеудда, за недостатком провианта, и за наступлением морозов возвратился в Ревель. Кейт, не смотря на ноябрьские бури и ропот части экипажа, доставил в Швецию свой отряд и 400 тыс. руб. субсидии. 12 Октября 1743 г. эскадра Кейта прибыла к берегам Швеции у Фурзунда, откуда он сейчас же отправился в Стокгольм.

30 ноября 1743 г. Ростовский и Казанский полки торжественно вошли в Стокгольм, с музыкой и распущенными знаменами. «Старый король выражал большое удовольствие, и все удивлялись бодрому и военно-храброму виду солдат, которые, несмотря на продолжительное и трудное пребывание на галерах, шли бодро и в хорошем порядке. Король сказал: «Я очень доволен, что прежде смерти имею счастье видеть перед собой и под своей командой войска столь могущественной и славной императрицы, и в случае нужды я никому не уступлю чести командовать ими». Получая от Корфа и Кейта грамоту императрицы, король поцеловал ее.

Ген. Кейт был радушно принят королем, восхвалявшим дружбу её Величества — повелительницы России. Так как нашего представителя при стокгольмском дворе в данное время не было, то Кейту вскоре предписано было (11 дек. 1743 г.) иметь за всеми делами «бденное смотрение». «И под рукой искусным образом сондировать» особенно мнение короля и коронного наследника. Кейт поселился в Стокгольме.

Отряд, сильно пострадавший от дурной погоды во время перехода, расположили сперва в приходе Эленабю. Затем гренадер перевели в Нючепинг, а других расположили в Зюдерманландии, в Нордчепинге и в Эстраготландии. Труднобольных водворяли в стокгольмских госпиталях. Галеры поставили в удобной гавани Стеке, в 2-х милях от Стокгольма. Провиант выдавался из коронно-шведских магазинов. Окрестное дворянство отнеслось к нашим войскам весьма предупредительно и в некоторых случаях помогало им. Как отнеслись к ним другие сословия — неизвестно. Знаем только, что 2 декабря 1743 г. состоялся особый королевский указ, которым объявлялось всем верноподданным, что «некоторая часть из подлых без рассуждения», вместо приязни непристойным порядком, как словами, так и делом «противности» российским военным людям оказывают. Между тем русское войско явилось по требованию короля и шведских государственных чинов. А посему повелевалось проявлять учтивость, приязнь и всю самовозможную ласковость» и напоминалось, что это дисциплинированное войско все «на готовые деньги покупает и настоящей ценой» за все уплачивает. Наконец, за нарушение сего королевского предписания, устанавливались штрафы и предлагалось без ясных доказательств жалоб не вчинять.

Кейт отличался предусмотрительностью и даже в мелочах строго соблюдал достоинства вверенного ему русского отряда. Ожидая возможных совместных действий нашего войска со шведским, он испросил у императрицы указания, следует ли уступать правый фланг шведам в тех случаях, когда будут в походе, и когда сам король примет начальствование над армией. Последовал ответ: «гвардии королевской правую руку уступать, а у прочих шведских войск оную вам брать надлежит».

Укомплектование наших войск весной не потребовалось.

Так как Дания отказалась тревожить Швецию и внутренние беспорядки затихли, то указом 10 июля 1744 г. Кейту предписано было вернуться тем путем, который он признает «за наиспособнейший». Сборным пунктом он назначил урочище Романсо, откуда на 96 судах разных наименований все переправились в Ревель.

Здесь нам приходится расстаться с храбрым, умным и симпатичным генералом Кейтом.

Генерал Яков Кейт

Он подал (в 1747 г.) в отставку и с него, под угрозой ареста, требовали подписку ни прямо, ни косвенно не служить против России, а при нарушении обета будет подлежать суду по русским военным законам. Объясняется это тем, что Военная Коллегия его не любила, а гр. А. И. Бестужев — Рюмин оставался недоволен его действиями. Двадцать лет служил Кейт в России, любил военное дело, всюду вводил хороший порядок и всеми был любим. Штаб и обер-офицеры приходили прощаться с ним. «Зело было удивительно», что иностранец такую заслужил честь, «что с ним со слезами прощались». И он в свою очередь не мог сдержаться и плакал.

В Сентябре 1747 г. Кейт был принят Фридрихом II Великим на прусскую службу и получил звание фельдмаршала и должность губернатора Берлина. Его знания использованы были теперь для выгод немецкого государства. В военных вопросах, касавшихся России, совет Кейта имел, конечно, особое значение. Шведская кронпринцесса обратилась с письмом к королю, прося его прислать заключение Кейта о том, как наилучшим способом и с наименьшими силами возможно было бы защитить Финляндию. Кейт высказался, и его план через короля был передан Швеции.

В октябре 1758 г. Кейт (63 лет от роду) был убит в сражении при Хохкирхе. Он упал на руки беззаветно преданного ему слуги-англичанина, но в пылу сражения тот был отброшен от своего господина, и победители (хорваты) преследовавшие прусаков, прошли по трупу убитого фельдмаршала. Труп был затем ими же ограблен. Неузнанный, нагой, прикрытый одним плащом, его на тачке, вместе с другими убитыми, привезли в сельскую церковь. Когда австрийский полководец Даун вошел в церковь с офицерами и откинул плащ, ген. Ласси воскликнул: «Это лучший друг моего отца — Кейт». Даун приказал похоронить героя с воинскими почестями. Через год труп перевезли в Берлин…

Его храбрость и его доброе сердце обеспечили ему хорошую память в потомстве.

С уходом Кейта из Стокгольма, политика Швеции резко стала меняться не в пользу России. Государственный Совет Швеции не пожелал более следовать указаниям из Петербурга. Ставленник России — Адольф-Фредрик — поддержал Совет. Слабевший король Фридрих I потерял всякое значение. Центром политической жизни сделался молодой двор, в котором выдающуюся роль стал играть изящный гр. Карл Густав Тессин. Партия шляп вновь подняла голову, а с ней усилилось неприязненное отношение к России. Враг Швеции — Алексей Бестужев — сделался канцлером и повелительным тоном стал добиваться воздействия русской власти на королевство. Барон Иоган Альбрехт ф. — Корф, назначенный в 1746 г. нашим представителем в Стокгольм, оказался покорным орудием канцлера. А король шведский, мать которого была Курляндской принцессой, изволил называть Корфа «полуземляком». Подобно гр. А. Бестужеву, барон Корф надеялся, что финские депутаты риксдага подчинятся его руководству, но этот «глупый и невежественный народ» предпочел противников России. С 1747 г. (т. е. после назначения генерал-губернатора Розена) надежды барона Корфа на неудовольствия финнов снова возросли и он даже полагал, что они «ждут случая отделиться от Швеции». Но сведения его агентов оказались ложными. Наследнику шведского престола от имени Елизаветы Петровны дано было указание не следовать советам гр. Тессина, мешающим установлению добрых отношений между соседними государствами. Такое вмешательство во внутренние дела Швеции возбудило общее неодобрение и сильный отпор, сделанный в национальном объявлении о том, что сословия добровольно избрали Адольфа-Фредрика наследником престола. Партия шляп вновь отдалась под покровительство Франции и неудовольствие бароном Корфом возросло в такой мере, что наше правительство заменило его графом Никитой Паниным (в мае 1748 г.).

Барон И. А. фон Корф

Граф Никита Иванович Панин родился в Данциге в 1718 г.; детство его прошло в немецком городе Пернове. В царствование Анны Иоанновны мы видим его в конной гвардии, а в первые годы царствования Елизаветы Петровны он играл уже при дворе столь заметную роль, являясь соперником Разумовского и И. И. Шувалова, что его — молодого человека — назначили посланником в Данию. В 1747 г. его перевели из Копенгагена в Стокгольм, где он пробыл почти 12 лет на трудном посту представителя России. В интересах последней было препятствовать восстановлению в Швеции самодержавия. Это повело к соперничеству с Францией.

В то время, когда в Швеции находился Бестужев, Россия, согласно Ништадтскому миру, имея право и долг («как изволили милостиво указать шапки») поддерживать шведскую Форму Правления, хотела послать в Финляндию войска. — Финляндию подумывали тогда или превратить в пустыню или, под тем или иным видом, отделить от Швеции.

Под предлогом желания поддержать свободную шведскую Форму Правления, русское правительство теперь вновь вмешалось во внутренние дела Швеции. От имени Императрицы Елизаветы министр Панин внес 18 января 1749 г. в государственный совет письменное заявление (декларацию) о том, что Императрица узнала о склонности Швеции, после смерти Фридриха I, изменить систему управления, а потому она выражает, что такое мероприятие является вредным для спокойствия на севере и может вынудить ее к принятию зависящей от неё меры, для сохранения в Швеции прежней Формы Правления и недопущения единовластия.

Позднее, в августе 1749 г., последовало новое заявление, в котором Императрица уведомляла, что она решила, как только старый больной король Фридрих I скончается, ввести в Финляндию русский отряд, на тот случай, если попытаются изменить Форму Правления, без единогласного соглашения сословий. В то же время носились слухи о значительных русских вооружениях. Несколько русских полков было сосредоточено в Выборге.

В Финляндии шведское правительство возобновило должность генерал-губернатора, забытую с прошлого столетия. На эту должность назначили гр. Густава Фридриха фон Розена (Rosen), старого воина, спутника Карла ХII в Турцию. Он получил инструкцию определить значение разных местностей края в стратегическом отношении, составить карты, наблюсти за поселенной системой, составить проект учреждения постоянной милиции в Шведской Карелии, побудить крестьян выставить резервных людей, присмотреть за крепостными работами и т. п. Ясно, что шведское правительство проникнуто было стремлением поднять оборонительные силы Финляндии, создав из неё более прочную стену против России.

Генерал-губернатор фон Розен во время этих натянутых отношений был занят проектами защиты Финляндии, но кроме того на него возложили новую задачу, разоблачать те замыслы, которые затевались Россией. Русский посланник Панин и особенно его секретарь финского происхождения Иван Симолин, делали все, что могли, чтобы раздачей денег и иными средствами вербовать сторонников России, и потому естественно, что их внимание особенно было обращено на пограничную землю — Финляндию. Однако, в Финляндии они имели еще меньший успех, чем в Швеции, и гр. Розен и ландсгевдинги время от времени доносили, что в крае все спокойно. Несколько лиц сделались предметом судебного преследования, но, как оказалось, совершенно не основательно. Настоятель в церкви в Воно — Томас Паккалениус — осенью 1748 г. был заподозрен в сочувствии русским; но подозрение не подтвердилось: доказано было, что он вел совершенно невинную переписку с одним родственником, жившим в русских владениях. После двухлетнего судебного разбирательства Паккалениус был оправдан.

При Панине начал большую политическую интригу некто Фреденшерна. Не смотря на то, что Панин его поддержал, вся затея никакой пользы России не принесла. Но в виду того, что Фреденшерна яркий прототип местных политических авантюристов ХVIII в. — расцвет коих проявился в лице Г. М. Спренгтпортена, — полезно рассказать о плане сего типичного финляндского изменника времени Елизаветы Петровны.

Адам Шютц, возведенный в дворянство в 1726 г. под именем Фреденшерна, родился в Выборге в 1685 г.; был президентом Свеа гофгерихта; умер в 1772 г.; обладал большими познаниями, как должностное лицо. Он принимал участие в деле водворения свободного правления. Его воззрения совпадали со взглядами других руководителей партии шапок.

Когда в январе 1749 г. Панин подал свою первую декларацию шведскому правительству, надворный советник Фреденшерна со слезами на глазах благодарил русского представителя. Фреденшерна спросил, могут-ли патриоты рассчитывать на помощь Императрицы, если они постараются предупредить занятие престола наследным принцем. Панин ответил, что сейчас не может точно высказаться по этому вопросу, так как никто из патриотов раньше открыто не говорил о таком плане. Панину хотелось, чтобы почин в деле принадлежал шведам.

Чтоб покончить с господством шляп в Швеции, Фреденшерна, между прочим, проектировал следующее: Россия должна занять своими войсками Финляндию и объявить себя её властелином. Это легко исполнить, вследствие неудовольствия, питаемого финнами к притеснителям-шведам, особенно в периоды войны, когда бедные финны бывают обложены тройными против Швеции тягостями. Лишь немногие лучшие люди Финляндии получали какую-нибудь почетную должность, и редко случается, чтоб финн был представлен в Швеции к чину; не говорим уже о стесненном положении, в которое поставлена финляндская торговля со Швецией. Это настроение, подкрепленное воспоминаниями о дружественных отношениях русских в последнюю войну, стало бы, по мнению Фреденшерна, еще более прочным и глубоким, если б русская Императрица соблаговолила в изданной прокламации шведской и финской нациям удостоверить:

— что единственная цель её состоит в том, чтоб не допускать нововведений в Форму Правления или какого-либо насильственного притеснения свободы и привилегий государства и чинов риксдага;

— что не имеет в виду препятствовать членам риксдага в их стремлениях к улучшению и безопасности государства, а напротив, по возможности способствовать им;

— что ни для себя, ни для какой-либо иностранной державы пяди земли шведской или финляндской приобретать не станет;

— что не будет требовать контрибуции, за понесенные расходы во время похода в Финляндию и Швецию;

— что Императрица, после того, как шведское государственное устройство будет налажено и она сама получит полное удовлетворение от шведского министерства, немедленно отзовет свои войска; а также,

— что она каждому гарантирует улучшенную систему и Форму Правления.

Далее Фреденшерна (в своем Срочный проекте) дает детальные стратегические указания, каким образом следует русским (и датским) войскам вести себя, чтобы преодолеть все препятствия на суше и на море. Если возможно будет, — продолжает автор мемориала, — поход против Финляндии должен начаться безотлагательно в трех направлениях: через Нейшлот, через Кельтисстрём и Дегербю. Успех будет вполне обеспечен, так как генерал-губернатор края ненавидим населением и не пользуется доверием войска, край же, без проходов и крепостей, открыт для нападения. Когда финские полки будут обезоружены, потребуется оставить в Финляндии не более 5–6 тыс. русского войска.

Вышеупомянутые русские прокламации должны быть распространены во всем крае и вместе с тем необходимо, чтоб Императрица в письме к королю, повторила свое уверение дружественных намерений и в особенности просила его, возможно скорее, созвать риксдаг в Швеции.

В то же время свободная торговля между финнами и шведами не должна прекращаться, что подымет доверие шведского народа к России.

Замысловатая записка Фреденшерна — классический пример изворотливости. В ней нет ни одного слова, которое намекало бы на намерение вожаков шапок взять на себя инициативу великого переворота. Но этой именно инициативы и ожидало от них русское правительство. Обе стороны подталкивали друг друга к принятию решительных мер, но никто не трогался с места.

Осенью 1749 г. Фреденшерна, приняв подарок в 1.000 червонцев, в переговорах с Паниным дополнил свой план новым предложением: если только Императрица приведет в исполнение свою декларацию и займет Финляндию войсками, то возможно было бы созвать сейм великого княжества. Страна имеет те же основные законы, как и Швеция, и государственное устройство таким образом зависит «от добровольного согласия свободной и независимой нации».

Граф Никита Иванович Панин

По исследованию профессора Р. Даниельсона, гр. Панин воспринял эту идею и стал составлять комбинацию об отделении Финляндии от Швеции. В своем донесении правительству он указывал на историю Финляндии, откуда следует, что страна, не столько посредством оружия, сколько по добровольному соглашению, была присоединена к Швеции. Поэтому она освобождается от своего союзного положения, коль скоро Швеция перестанет исполнять свой долг. Сейм в Финляндии также не представил бы ничего нового, потому что в предыдущих столетиях подобные собрания земских чинов являлись довольно обыкновенными. Принимая во внимание, что Финляндия может опасаться войны с Россией, и что французская партия крайне слаба в крае, Панин предлагал объявить финскому собранию земских чинов, что они должны решиться защищать сами свою свободу, и если не успеют в своих домогательствах, то порвать соединение с Швецией. Граф Панин, хотя и сочувствовал известному направлению и внял Фреденшерна, но был умен и осторожен. Он, видимо, держался того мнения, что вообще невозможно добиться отделения «сей нации» от подданства Швеции и присоединения её к империи. Правительство наше с своей стороны тем не менее не оставляло, кажется, мысли о создании для Финляндии нового положения. Оно не забывало также манифеста, изданного во время последней войны. Но никакой инициативы оно на себя взять не желало, повторяя, что станет соблюдать требования Ништадтского трактата. Иное дело, если б финляндцы, утесняемые злонамеренной партией Швеции в своих правах и вольностях, решили через депутатов обратиться к русскому правительству, прося заступничества; тут они встретили бы сочувствие и получили бы помощь. Их охотно приняли бы в русское подданство, или готовы были бы создать из Финляндии особую политическую единицу, состоявшую под покровительством России, при чем финляндцам готовы были предоставить выбрать себе самостоятельного главу с русской лишь «апробациею», или, как гласит текст секретного рескрипта от 22 ноября 1749 г.: «вы можете им (финнам) все те авантажи обещать, кои они токмо резонабельно от нас потребовать могли бы, ежели они прямо в подданство нашей Империи придти похотят. Мы также не отречемся, но готовы будем то сделать, чтобы они весьма особливым княжеством отделены были, особливого герцога по их выбору с нашею апробациею имели, и только под нашей протекциею находились». Короче, к ним относились чрезвычайно сочувственно и доброжелательно.

Таким образом, задача Панина сводилась к тому, чтобы склонить Финляндию к отделению от Швеции, без предварительного нападения со стороны России, или к присылке депутации, с ходатайством о покровительстве императрицы. Ему было дано понять, что этим он оказал бы большую услугу и проявил необычайную ловкость.

Чтоб достичь подобной цели, он, согласно данного ему рескрипта от 30 ноября 1749 г., не только должен был обещать финнам исполнения всех их основательных требований, при условии, что они будут русскими подданными, или же Финляндия будет автономным княжеством, под русским покровительством, но на его усмотрение правительство предоставляло также послать в Финляндию эмиссара и на покрытие потребных для этого издержек отпустило 50.000 рублей. Рекомендовалось объяснить финнам разницу в положении русских и шведских подданных: первые живут в мире, без притеснений и без внешних опасностей, последние, напротив, обложены тяжелыми податями, притеснены соперничающими партиями, а главное — им угрожает внешнее нападение, при котором финны будут первыми его жертвами.

Польщенный оказанным доверием, Панин объяснял в своем донесении от 11 января 1750 г., каким способом можно будет достичь цели. Для того, чтоб начать дело, Панин хотел сперва навести разные справки в архивах, вызвать из Финляндии в Стокгольм одного или двух надежных людей, для доклада ему о положении финских дел и о влиятельных там лицах. Когда это будет сделано, можно будет приступить к образованию активной партии в Финляндии.

Единственное мероприятие, к которому решился прибегнуть сотрудник Панина (Симолин) заключался в том, что он отыскал, сбившегося с пути герадсгевдинга Вийкмана и отправил его с русскими воззваниями в Финляндию. Иоганн Генрих Вийкман был бургомистром в Брагестаде и судьей в Саволаксе, а также состоял представителем Брагестада на риксдаге 1738 г.; затем, дела его запутались и за хорошее вознаграждение он взялся действовать в Финляндии, в целях Симолина. В апреле 1750 г. он отправился в Финляндию, захватив с собой несколько экземпляров русской декларации, чтоб раздать ее населению, и кроме того обещал завербовать дворянина, духовное лицо и крестьянина, которые должны были отправиться в Петербург, в качестве депутации, с целью просить императрицу созвать съезд, дабы он воспрепятствовал восстановлению суверенитета в Швеции. Как видно из судебного дела, Вийкман ничего не сделал для достижения цели. На суде он объяснил «что нет преступления в том, чтоб надуть русского». Но его окончательно погубила переписка с Симолиным, секретарем Панина, из которой можно было заключить, что он занимался изменнической агитацией. Его присудили к смерти и в сентябре 1751 г. казнили.

Столь же маловажное значение имели и некоторые другие темные попытки подобного рода; идея финской самостоятельности мерещилась лишь в немногих и довольно ограниченных головах.

Через год Панину пришлось донести, что предложенной ему задачи он не в силах выполнить, и что иноземному послу трудно стоять во главе партии.

Фреденшерна ставил непременным условием, чтобы императрица, при вступлении её войска в Финляндию, объявила о своем полном нежелании ни расчленять, ни отнять ни пяди земли у Швеции и Финляндии. России предоставлялось только благодетельствовать и при том совершенно бескорыстно. Какую же пользу извлекала в таком случае империя? Она должна была содействовать торжеству партии шапок над партией шляп. И для этого государству предлагают лить кровь и золото своих подданных.

Столь наивно Россия не могла, конечно, отнестись к проекту Фреденшерна. Гр. Никита Панин был редкий по уму дипломат, чтобы возиться с утопиями или детски незрелыми проектами. Россия, пытаясь вмешаться в дело, имела в виду: или увеличить число своих подданных, или создать из Финляндии политическую единицу под своим покровительством. Фреденшерна, как политический делец, также должен был это понимать, и в таком случае его план, как финляндца — план изменника, какими бы оговорками он не сопровождался. Такими же изменническими предложениями являлись и проекты других членов партии шапок, желавших русского завоевания Финляндии, в период нахождения М. Бестужева в Стокгольме.

Дельцы типа Фреденшерна в Финляндии не вымирали. Мы их встретим в изобилии среди аньяльских заговорщиков (1789 г.) и в той группе эмигрантов, которые в царствование Александра I образовали шведскую колонию в Петербурге. Они смело шли к осуществлению своих фантастических планов. В реальной политике Екатерины II они встретили должный отпор, но космополитические стремления венценосного ученика Лагарпа явились благодарной почвой для развития вредных для России домогательств. В Спренгтпортене мы вновь узнаем Фреденшерна, но более политически созревшего и изворотливого.

О возвращении областей, утерянных по Ништадтскому миру, в Швеции более не думали. Но зато весьма серьезно занялись упрочением оборонительных средств Финляндии.

Свеаборг. Варген со стороны Стура-Остер-Свартэ

Свеаборг. Густавсверд со стороны Скансланда

Давно уже родилось сознание необходимости укрепления финляндских форпостов, но дело откладывалось за неимением денег. Теперь решено было поставить Финляндию в такое положение, чтобы она могла в течение значительного времени отражать нападение собственными силами. За осуществление этого плана взялись два выдающихся деятеля, гр. Ганс Генрих фон-Ливен и подполковник артиллерии Августин Эренсверд.

Впереди г. Гельсингфорса раскинут целый ряд островов; на юг от них расстилается Финский залив, а на севере, благодаря им, образовалась обширная и глубокая гавань, удобная для большего флота. В 1550 г. Густав Ваза обратил внимание на природные удобства этой местности и пожелал основать здесь город. Но избранный им для этой цели песчаный остров Сандгамн не понравился жителям и они скоро перебрались на материк, к устью реки Ванды, где и заложили «Гельсингфорс». В 1616 г. Густав Адольф посетил новый город и открыл в нем экстренное заседание шведского риксдага. Однако и тут местные условия оказались недостаточно благоприятными, почему при королеве Христине, в 1639 г., город был перенесен Пером Враге верст на 5 к западу и после этого Гельсингфорс остался на том месте, где он красуется и развивается в настоящее время.

С военной точки зрения на указанную местность впервые обратил внимание Петр Великий. — 31 мая 1713 г. он составил «Пункты о настоящей кампании, каким образом оную продолжать» и в них прежде всего было сказано: «Гельсингфорс весьма надобно укрепить… также один корабельный вход (где могут неприятельские корабли к Гельсингфорсу с левой стороны пройти) засыпать каменьем»…

16 июля гр. Ф. М. Апраксин сообщал Боцису, что, на месте сожженного Гельсингфорсского посада, начали строить крепость, а 19 июля генерал адмирал доносил Государю, что «первые острова, где большой корабельный ход по обе стороны, людьми осажены, и редуты, где пристойно делать начали и чаем с Божиею помощью в скорости поспеем, только, Государь, кроме того устье, где кораблям ходить можно, осмотрели два устья глубоких, и каковую крепость начали строить посылаю до Вашего Величества с артилерным подполковником Геником чертежи, который оные устья и где заложена крепость осматривал и о всем Вашему Величеству устно донесет».

«Ежели, Государь, изволишь при других устьях делать редуты и батареи, то не чаем и до сентября месяца скрепить; работа превеликая — рубить все из брусья и землю надобно навозить не из ближних мест, а на тех местах, где надлежит делать крепость, земли ничего нет, и пушек надобно число довольное…».

«Есть и третье устье, воды 12 фут, которое, по нашему мнению, крепить не надобно, малыми кораблями ничего сделать не могут, а большим пройти немочно».

«Ежели Ваше Величество за каким случаем прибытием сюда изволишь умедлить, то о строении здесь крепости и о укреплении устьев изволь Ваше Величество указать чрез подполковника Геника».

Надо полагать, что работа велась очень спешно, так как уже 5 августа того 1713 г. Государь, прибыв в Гельсингфорс, осматривал работы по возведении батарей, защищавших вход в гавань. Тогда же Государь писал кн. Меньшикову из Гельсингфорса: «Отсель нового писать не имею ничего, токмо что здешний изрядный гавань укрепили также и фортецию сделали».

Здесь же, в Гельсингфорсе, по просьбе всех чинов армии Петр Великий принял чин генерал-аншефа «за понесенные как во всех прошедших, так и в том 1713 г., многие труды в воинских делах».

С этого времени Гельсингфорсская гавань и позиция, с прилегавшими к ней островами, приобрела особое значение. Таким образом, задолго до возведения здесь Свеаборга, островная позиция играла важную роль в военных операциях Петра Великого. События кампании 1713 г. и особенно 1741–1743 г. г. видимо побудили шведов окончательно избрать место перед Гельсингфорсом опорным пунктом будущих своих действий. Россия своим утверждением на Балтийских берегах явилась серьезной угрозой тем шведским провинциям, которые отделялись от неё водами Ботническим заливом, и, очевидно, прежде всего Финляндии. Швеции ставилась поэтому серьезная задача: укрепить свои провинции, находившиеся за морем.

У шведов мысль создать из Гельсингфорса укрепленный пункт впервые была высказана в 1723 г., т. е. вскоре после мира в Ништадте. Шведы оценили теперь береговое положение Гельсингфорса и возможность снабжения армии запасами с моря. Отсутствие средств помешало осуществлению столь нужного для них плана. По той же причине желания особой комиссии сократились до крайне скромных размеров; она предложила для начала, при входе в Гельсингфорс, с целью прикрытия военных судов, построить лишь один редут. — Король с своей стороны предписал находившемуся в Финляндии генералу Стакельбергу, для обеспечения Гельсинфорса, отправить туда из Стокгольма несколько галер и других судов.

В 1734 г. вновь усиленно заговорили о необходимости укрепления Гельсингфорса; внимание военных властей на этот раз привлекла коса, выдающаяся в море. Прекрасную гавань признали удобной для расположения всего галерного флота. — Новый план особенно поддерживал генерал Стакельберг, справедливо исходя из того положения, что вся Финляндия со стороны моря открыта для неприятеля, который может приплыть в течении нескольких часов, как из Петербурга, так и из Лифляндии. Береговую полосу Финляндии естественно было поэтому укрепить. Другие находили полезным, в видах обеспечения своего господства в Финляндии, иметь там для шведского флота хорошо укрепленный порт. Этой цели как нельзя лучше удовлетворяла Гельсингфорсская гавань, которая могло вместить половину всей Стокгольмской эскадры.

Депутаты риксдага признали все приведенные указания справедливыми и в то же время находили желательным перемещение шхерного флота в Гельсингфорс, но предварительно, — говорили они, — надо укрепить возвышенности и острова, окружающие город. А так как для этой цели требовалось несколько бочек золота, а его не имелось, то проект пришлось опять отложить.

В 1737 г. генерал Аксель Асвен повторил старые соображения о необходимости Швеции иметь в Финляндии, для обеспечения за собой этой провинции, такую укрепленную гавань, в которой можно было бы высаживать войска, выгружать транспорты, завести магазины, построить арсеналы и пр. Секретная Комиссия 1738 г. и оборонительный департамент с своей стороны признали еще раз подобную гавань вполне необходимой для Финляндии, но от слов к делу не перешли.

В 1739 г. комиссия по крепостям постановила возвести фортификационные сооружения около самого города Гельсингфорса, в том числе несколько небольших шанцев на о-вах Лонгерне и Варгшере. Однако и это постановление, за неимением средств, не было приведено в исполнение.

После мирного договора в Або, в 1743 г. военный инженер Вержино представил новый проект укрепления Гельсингфорсской гавани. Но в это время находился уже в обращении наиболее замечательный из всех планов долгого периода, протекшего с Ништадта до мира в Або — проект Эренсверда.

Полковнику Г. Г. Ливену (Н. Н. Liewen), подполковнику Эренсверду и еще одному офицеру было поручено произвести, в течении лета 1747 г., тщательные расследования в Финляндии. Затем они подали свое заключение, которое положено было в основание крепостных планов, утвержденных королем 9 ноября под именем одного из «всеподданнейших проектов Эренсверда о создании плацдарма у Гельсингфорса», после чего Эренсверду, хотя и офицеру артиллерии, поручено было с большими полномочиями руководить новыми постройками. Риксдаг постановил отпускать ежегодно на постройку Свеаборга по 16 бочек золота, в течение четырех лет.

Знаменитый строитель Свеаборгской крепости Августин Эренсверд родился в Вестманланде в 1710 г.; он был сыном одного из самых выдающихся воинов Карла XII. В раннем возрасте он поступил в артиллерию и во время продолжительных путешествий приобрел обширные познания, почему 30 лет от роду он был уже секретарем академии наук. В 1741–1742 гг. он участвовал в финской войне, в 1745 г. сопровождал армию Фридриха II, а в 1746 г. занимал место среди дворян в рыцарском доме, где, благодаря своим выдающимся качествам и общественному положению, вскоре сделался одним из самых доверенных лиц партии шляп. Августин Эренсверд был особенно богато одарен от природы; одновременно он проявил таланты поэта и живописца; он легко усваивал почти все науки и художества; отличался высоким бескорыстием, почему, несмотря на то, что миллионы проходили через его руки, он жил и умер бедняком. При своей несловоохотливости, он отличался особенным богатством мыслей. Возведение крепости Свеаборга сделалось великой целью его жизни; здесь он проявил много энергии, проницательности и патриотизма.

В своем проекте Августин Эренсверд исходил из того положения, что вести зимнюю кампанию в бесплодной и малонаселенной Финляндии являлось бесполезным делом. Единственным возможным театром военных действий в Финляндии, по его мнению, оказывалась береговая её полоса. На ней он и сосредоточил все свое внимание. Далее он рассуждал так: доставка помощи людьми и всякими средствами ложилась на обязанность Швеции, для чего она должна была обеспечить за собой обладание морем. Это в свою очередь вело к необходимости создания не только сильного боевого флота, но и прочного убежища для него на финском берегу. В выводе получалось требование построить такую крепость, которая могла бы служить опорой для армии и флота. «Так как Швеция, — писал Эренсверд, — имела для поддержки Финляндии единственно только водный путь, и никакая война с ней не могла вестись иначе, как вдоль побережья, то ясно, что для плацдарма в Финляндии, который должен лежать на берегу, удобнейшим местом являлся Свеаборг с Гельсингфорсом». Свеаборг — Гельсингфорс и сделался краеугольным камнем первоначального проекта Эренсверда. Он мечтал единовременно располагать «галерной эскадрой, пограничной крепостью и легкими войсками» и все это ему хотелось «связать воедино во взаимном соперничестве, при обороне Финляндии». Эта двойная крепость должна была служить опорой и складом армии, а также убежищем и гаванью для флота. Она должна была служить преградой на главной береговой дороге. Около города имелось в виду разбросать еще несколько мелких укреплений.

Августин Эренсверд

В 1747 г. на островах производилась вырубка леса. Работы же по общему плану Эренсверда начались в 1748 году и продолжались с большим успехом до 1750 г., когда политический горизонт со стороны России омрачился несколькими тучами. Запрошенный тогда строитель крепости ответил, что оборона её должна ограничиться Варгшерскими островами, где достраивались Густавсвердские укрепления.

В первый же год на островах было возведено много деревянных служб: казарм, лазаретов, пекарен, ветреных мельниц, бань и т. п. — Творение Эренсверда успешно возводилось, благодаря тому, — как он сам выразился, — что природа на этих островах создала все, кроме стен.

По общему плану Эренсверда предлагалось укрепить еще Ловизу (Дегербю) и Свартгольм, а также перешеек между озерами Пейяне и Весиярви. В Тавастгусе намечался складочный пункт для провианта и фуража. — Безлюдные и бедные Саволакс и Карелия не удостоились особой заботы знаменитого строителя.

Что касалось собственно Свеаборга, то здесь имелось в виду укрепить важнейшие острова Кронобергского рейда или Гельсингфорсской гавани. Так как Финляндия собственными силами отстаивать своей территории не могла, то в строящейся Свеаборгской крепости местные войска и флот должны были иметь временное укрытие, в ожидании прихода подкреплений из Швеции; в то же время требовалось, чтобы Швеция получила в проектированной крепости и гавани удобное место для высадки своих сил. Этим условиям должна была удовлетворить крепость, возведенная на островах. Согласно указанным требованиям и созидал свое творение Эренсверд.

Цитадель Густавсверд возведена на самой высокой скале Варгшера и предназначалась для защиты входа в гавань и обстреливания соседнего острова Скансланда, дабы не допустить неприятеля укрепиться на нем. Здесь взрывались скалы и таким образом приобретался нужный строительный материал. Кирпич при возведении стен вовсе не употреблялся. Стены делались от 1, 2 до 3 метров высоты и затем еще насыпались сверху землей. — На Густавсверде в углу куртины находится мраморная доска с надписью: «Эта доска, мои товарищи, прибита в 1775 г. в знак дорогой памяти о том, что ваше усердие и единодушие помогли мне так скоро окончить эту постройку. Август Эренсверд». В другом углу куртины на доске значилось: «Сила, труд и единодушие Бьернеборгского и Тавастгусского полков создала их родине эту твердыню, а их прилежание — этот памятник чести». — Судя по следующей надписи, усердным помощником строителя Густавсверда явился капитан Иоган Густав Киленбек: «В честь Киленбека, — значится на одной мраморной доске, — который неутомимою рукою в тяжелые минуты помог мне положить первый камень в основание Свеаборга: он умер на работе, и Провидение дает мне возможность воздвигнуть ему в благодарность этот памятник. Свеаборг 25 октября.1 753 г. А. Э». — Очевидно, что в воздаяние за труды этого помощника Эренсверда, одно укрепление (теналь) названо «Киленбек». Так как в надписях отражена история Свеаборга, то приведем и остальные, помещенные по сторонам королевских ворот. — Эти надписи гласят: «Здесь Король Фредрик приказал заложить первый камень в 1748 г. и король Густав возложил последний камень» (год не обозначен). «Свеаборг, который касается моря одним краем и берега своим другим, дает возможность мудрому господства над морем и землей». «Из пустыни эти Варгшерские острова превратились в Свеаборг. Потомство, стой здесь самостоятельно и не надейся на помощь других». На Густавсверде была устроена печь для каления ядер, здание непроницаемое для бомб, предназначенное для порохового магазина. Он вмещал до 63.000 килогр. пороха. На острове Варгшер находился резервуар для хорошей воды, рассчитанный на гарнизон в 10.000 человек.

Густавсверд считался сильнейшим укреплением всего Свеаборга.

На остров Скансланд строители крепости постоянно оглядывались потому, что он являлся единственным пунктом, откуда можно было ожидать штурма Свеаборга. В лощинах Скансланда можно было укрыть от 5 до 6 тыс. человек. Одна из скал Скансланда явно командовала над Густавсвердом. — В виду этого, комиссия 1767 г. рекомендовала озаботиться укреплением Скансланда. Правительство видимо думало стать твердой ногой на этом острове, о чем свидетельствует заложенный им в 1774 г. «равелин», который, однако, не был достроен.

На острове Варген работы по возведению укреплений начались в 1749 г. На нем, вне цитадели, по плану заместителя Эренсверда — Спренгтпортена предполагалось построить несколько укреплений. Спренгтпортен хотел превратить Варген в сильнейшее укрепление всего Свеаборга.

Цитадаль, как и на Густавсверде, возведена была из взорванных скал. Один бастион достигал высоты 11,4 метра.

На Варгене находилось шесть хлебопекарных и три сушильных печи, коневая мельница для перемола муки и коневая водокачка, а также обширный пороховой погреб. На этом же острове обрел себе могилу знаменитый строитель крепости — Эренсверд.

В куртине Гамельтон — Седеркрёйц расположены были шлюзы к сухому доку (60 метров в квадрате и 6,6 метра глубиной). Из дневника Хюльфорса, путешествовавшего летом 1760 г., узнаем, что в названном доке могло поместиться до шести судов; вход и выход в док запирались особого устройства паромом, по проекту инженера Тунберга. Галерный док был настолько велик, что мог вмещать в себе одновременно до 20 галер. В 1767 г. лейтенант русской службы Стибольт, описывая Свеаборг, с особым восторгом останавливается на сооруженных доках (верфях). Подводная часть галерного дока устроена была в камне. Шлюз состоял из трех отделений и, когда являлась необходимость выпустить воду из дока, «то надлежало снизу или сверху тронуть имеющийся в том шлюзе камень, который тотчас давлением своим приводил сей шлюз в действо», и вода выливалась; все это требовало малого усилия, «а посему и почитается противу прежних изобретений искуснейшим и полезнейшим средством». Искусно был устроен также док для фрегатов. При нем находилось приспособление, при помощи которого в 24 часа и при содействии двух мельничных лошадей, особо к этому приученных, можно было высушивать док, направив воду в помещение соседнего дока. Вода зимой в доках никогда не замерзала; это достигалось беспрестанной топкой двух каминов. Мельница, имевшаяся в Свеаборге, пилила стоячие бревна и доски, она выливала воду из доков, молола рожь и сама подтаскивала бревна для распилки, и все это могло производиться одновременно. Когда закончены будут все укрепления, — прибавляет Стибольт, — крепость Свеаборг можно почесть за наилучшую в свете». Мраморная доска указывала, что «без Тунберга Эренсверд не выстроил бы этого дока». Другая доска гласила: «Тунбергский док воздвигнут из бездны Дальским и Эстготским пехотными полками». — Внутренняя оборона Варгена признавалась менее хорошо оборудованной, чем на Густавсверде.

На Стураэстер-Свартэ постройки начались в 1748 г. По первоначальному плану на этом острове предполагалось немного укреплений и здания для нужд гребного флота. Усиленные работы поведены были лишь после 1774 г., когда король Густав III утвердил полный план его вооружения. — Многое из задуманного не было исполнено даже к 1808 г. — В память Эренсверда здесь был заложен кронверк, в 1780 г., в присутствии короля. На острове находилась конюшня на 48 лошадей. — Чтобы застраховать остров от атаки открытой силы в зимнее время имелось в виду укрепить еще горжу. Против серьезной бомбардировки эта часть крепости вообще признавалась слабой.

Постройка Свеаборгской крепости

План укрепления острова Лиллаэстер-Свартэ принадлежал Эренсверду. В 1774 г. план был дополнен. Здесь желали иметь все необходимое для нужд артиллерии, как-то: разные мастерские, казематы, цейхгаузы и т. п.

Укрепления Вестер-Свартэ начаты были в 1749 г. но плану Эренсверда. Верки здесь должны были заканчиваться «магазинами в форме бастионов», но они остались не возведенными. Остров не был защищен от штурма открытой силой, а внутри загроможден разными постройками. Он считался самым слабым пунктом всего Свеаборга.

Укрепления Лонгерна предназначались для обороны проливов, ведущих к Гельсингфорсскому рейду. Здесь план Эренсверда был выполнен в значительной его части; не возведенными остались лишь внутренние верки.

Сообщение между островами крепости являлось довольно затруднительным, почему предполагалось устроить каменные мосты. С моря Свеаборг считался недоступной крепостью. В зимнее же время его можно было взять штурмом, но для этого нужно было штурмовать единовременно все его верки.

В 1750 г., неожиданно для Эренсверда, король утвердил изменения в его первоначальном плане, которые свелись к воспрещению дальнейших работ в самом Гельсингфорсе на Ульрикаборге и Скансланде. Отсутствие денег, разросшиеся интриги и постоянные колебания правительства стали сильно тормозить продолжение Свеаборгских работ. Дело дошло до того, что, после поездки в 1752 г. короля Адольфа-Фредрика в Финляндию, он издал особый протокол, в котором «в самых нелестных выражениях критиковал осмотренные им крепостные постройки в Свеаборге и доказывал полную почти их ненадобность». — Не без известного основания указывалось при этом, что целесообразнее было бы укреплять остров Скансланд, как господствующий своими высотами над укрепленными уже островами. Густавсверд король нашел запутанным и тесным, амбразуры его узкими, а строительный материал плохим. Королю представлялось более полезным укрепить Ганге.

Во время этой поездки в Финляндию, Король Швеции и Императрица Елизавета Петровна обменялись любезными приветствиями. «В презент» за уведомление о приезде Короля выдано одному полковнику 2.300 р. — Тогда-же «на дорожный проезд» отправленному от Императрицы Елизаветы с поздравлением полк. Мельгунову — 1.000 р.

Враги Эренсверда не замедлили указать на недостаточно экономное расходование им денег. Строителю крепости пришлось писать обширное объяснение. Сатирические замечания врагов и обвинения были им легко опровергнуты. Талант и справедливость восторжествовали.

Но партийная интрига не дремала. С 1765 по 1766 г., когда на риксдаге восторжествовала партия шляп, Эренсверд не только был отставлен от работ, но от него отняли даже командование над шхерным флотом.

Но вскоре особая крепостная комиссия признала его действия правильными. Насмешки умолкли, и пристыженные враги вынуждены были допустить его вновь к работам и к начальствованию над шхерным флотом.

Шесть островов — Лонгэрн, Вестер-Свартэ, Лилла Эстер-Свартэ, Стура Эстер Свартэ, Варгэ, а также Густавсверд — были укреплены. Были устроены гавань для шхерного флота, большой док, цейхгаузы, казармы и магазины. Работы производились поселенными войсками; позднее вербованными солдатами. Работало от 6 до 12 тыс. чел. Из многочисленных помощников Эренсверда выделился инженер Тунберг.

В 1750 г. вновь возведенные укрепления на островах перед Гельсингфорсом получили гордое наименование опоры Швеции — Sveasborg — Свеаборг.

Со стороны материка никаких укреплений не возводили, почему крепость оказалась доступной с суши, как показала кампания 1808 г.

В октябре 1772 г. граф Августин Эренсверд умер, достигнув фельдмаршальского чина. Этого «шведского Вобана» похоронили сперва в гельсингфорсской городской кирке; но в 1783 г. Густав III приказал торжественно, в своем присутствии, перенести прах славного строителя Свеаборга в созданную им крепость, где над его могилой по сей день сохраняется прекрасный памятник (творение стокгольмского скульптора Сергеля), украшенный военными атрибутами и надписью: «здесь покоится граф Августин Эренсверд, фельдмаршал, кавалер и командор орденов Е. К. В., окруженный своими созданиями: свеаборгскими укреплениями и армейским флотом». На другой стороне памятника значится: «Но повелению Густава III и по его идее воздвигнут MDCCL XXXVIII (г. 1788) на вечную память заслуг полководца и гражданина, вложившего свои таланты и сердце на пользу родины». Памятник предназначался также и для того, чтобы «одушевлять ум и сердце любовию ко благу отечества». При указанных обстоятельствах возникла крепость, составлявшая гордость Швеции, пока на башне её развевался желто-синий флаг.

В год смерти (1772) Эренсверда укрепления Свеаборга были почти окончены, за исключением Вестер и Стура-Остер-Свартэ. После Эренсверда работами стал заведовать Яков Магнус Спренгтпортен. В 1791 г. генерал-квартирмейстер и начальник инженеров Маннершанц донес, что Свеаборг можно считать готовым для наступательной войны. — Общая стоимость работ по Свеаборгским укреплениям определена в 25 миллионов риксдалеров.

Таким образом возникло циклопическое сооружение, известное под именем «Свеаборг», вызывающее до сих пор удивление его посетителей. Свеаборг — величественный памятник военно-строительного искусства средины XVIII ст. Желание сохранить свои прежние завоевания побудило Швецию соорудить эту огромную крепость, но географическая необходимость в известной мере предопределила судьбу Финляндии, а история утвердила ее. Потерю Финляндии для Швеции надо считать исторической неизбежностью.

Свеаборг. Варген

Свеаборг. Густавсверд со стороны Варгена

В характере Елизаветы Петровны — этой странной государыни — уживались и беспокойство, и леность, любовь к веселью и показной интерес к делам. Иногда долгие часы уходили на туалет, и указы месяцами ожидали её подписи. До конца своих дней она не знала, когда нужно было вставать, обедать, работать. Это была женщина властная, чувственная, набожная до религиозной экзальтации, суеверная. «От вечерни она шла на бал, а с бала к заутрене». Особенности русской природы сквозили во всем, и в малом, и в большом, в царственных делах, и частной жизни. Во всем мешались культурные начала Запада с остатками отечественной старины. Она в одно и то же время являлась послушной дочерью своего духовника Дубянского и французского танцмейстера Рамбура. Из пышных зал, где происходили балы, маскарады и куртаги, она уходила в тесные и неряшливые покои, где двери плохо затворялись, где из окон дуло.

24 ноября 1742 г. Елизавета в подмосковном селе Перове была повенчана с Алексеем Григорьевичем Разумовским, бывшим пастухом, а затем придворным певчим. Повенчаться уговорил суеверную и богомольную императрицу её духовник, умный и ловкий Дубянский, дабы охранить повелительницу от искателей её руки — иностранных авантюристов вроде инфанта Португальского, принца Конти, графа Саксонского и др. Благодаря браку русская партия — Разумовского, гр. Бестужева, архиепископа Льва Воронежского и др. — окрепла. Впоследствии, когда императрица Екатерина II пожелала получить документы, удостоверявшие этот брак, честный малоросс гр. А. Г. Разумовский сжег их в камине.

Вступление на престол Елизаветы Петровны знаменовало собой торжество русского начала. До неё Россия захвачена была иноземцами. Для обрисовки положения русских того времени, характерен разговор двух солдат Симона и Якова, принадлежащий перу неизвестного автора.

«…Был у нас главным командиром генерал Лассий, который ныне фельдмаршал, хотя иноземец, только человек добрый. Миних природный немец и не нашей веры, стал жестоко с нами, российскими солдатами и с офицерами, поступать… Вот стали у нас оба фельдмаршалы иноземцы, чего с начатия России и при милостивейшем отце пашем, императоре Петре Великом, не было… Вот Петра Великого законы начали уничтожать… Солдат не жалел иноземец, ибо не его крестьяне и не с его деревни взяты… Не вечно думал в России жить. При Дворе в то время кому было рассуждать? Главные правители немцы… Российских генералов, сенаторов они тогда за людей не почитали. В полку ни одного российского офицера не было. Немцы всех российских дел управители стали, а в Курляндии гезелей и мясников немного осталось — все в офицерах… Разве у вас российских достойных дворян не стало?.. А Бирон правителем российского государства: так у меня, братец, по коже подрало, как медвежьим когтем… Миних арестовал Бирона… Рубит татарин татарина, а оба в России не надобны… Бог Духом Своим Святым подал ей (дочери Петра Великого) вырвать из чужих рук скипетр отца её и избавить от насилия и обиды, учиненной российскому дворянству и всему народу…».

В те времена иностранцев при дворе было такое множество, что указы о ношении, например, траура печатались и по-русски, и по-немецки.

Положение, занятое иностранцами во дворце, при Елизавете Петровне значительно изменилось. Из Швеции писали: «что все в России находящиеся иноземцы ныне против прежнего хуже почитаются и из службы отпускаются». Одним из влиятельнейших иностранцев являлся Шетарди. С ним сношения прервались скоро и решительно. Он обнаружил склонность вмешаться во внутренние дела России, чего не потерпел А. Бестужев-Рюмин.

«Министр иностранный, — писал Ал. Бестужев, — есть яко представитель и дозволенный надзиратель поступков другого двора, для уведомления и предостережения своего государя о том, что тот двор чинит или предпринять вознамеревается; одним словом, министра никак лучше сравнить нельзя, как с дозволенным у себя шпионом, который без публичного характера, когда где поймается, всякому наипоследнейшему наказанию подвержен». А. Бестужев вскоре путем перлюстрации уловил Шетарди, который в своих письмах сообщал о лени и легкомыслии Императрицы, о её «слабости умственной», «плачевном поведении» и ужасной жажде удовольствий и кокетства, побуждавшей ее по четыре раза в день менять туалеты. Женщина не могла конечно простить подобного отзыва о ней, и Шетарди приказано было в 24 часа покинуть Петербург.

По своему образованию и характеру Елизавета не могла направлять всего обширного государственного механизма. Намерения её были доброжелательные, но исполнить их не хватало воли. В 1742 году она сама начала принимать челобитные, но вскоре приказала подавать их в соответственные присутственные места. До 1753 г. смертная казнь была отменена, но осужденным к политической смерти отсекали правую руку; после этого времени остались кнут и вырывание ноздрей. Отсутствие воли и должной подготовки повели к тому, что управлять стали доверенные люди-сотрудники, которым не всегда легко удавалось получить подпись «Елисавет» на государственных бумагах. По отсутствию воли она не могла войти в сложные международные отношения и предоставила их хитросплетения Бестужеву, а все остальные крупные и мелкие дела и интриги проходили чрез её интимный кабинет, где первенствовал голос Мавры Егоровны Шуваловой.

Важнейшими деятелями её царствования были: Петр Иванович Шувалов — человек больших способностей, но и больших недостатков, властолюбивый и корыстный. Иван Иванович Шувалов — большего образования, редкой нравственности, пионер в деле просвещения России. Граф Алексей Бестужев-Рюмин — «этот бешеный канцлер», как назвал его Фридрих Великий, — стоял во главе русской дипломатии с 1742 по 1757 г., очень способный практический делец. Он принимал подарки от иностранных дворов, но, как патриот, соблюдал интересы России и «союзников не покидал». Вел дела так, что не он нуждался в иностранных дворах, а они в нем искали доброжелателя и сторонника.

Влиятельный период крупного деятеля заговора — Лестока — продолжался лишь семь лет. Но затем его обвинили в тайных и невыгодных для России сношениях с французским, прусским и шведскими дворами. Его пытали, но он мужественно выдержал ужасные мучения и никого не выдал. Год провел в тюрьме и был сослан в Углич.

Елизавета стремилась к восстановлению учреждений Петра Великого, она хотела дать силу его указам, имела в виду поступать в его духе, но ничего полностью не достигла. К началам Петра Великого и к его национальной политике приблизилась мало, так как французское влияние в воспитании, литературе и театре становится преобладающим. Люди со средствами заводят французские библиотеки и выписывают французских гувернеров и гувернанток для своих детей, а другие отправляются учиться в Париж.

Во внешней политике её русское направление сказалось особенно определенно. «Результатом её было обращение Кенигсберга в русский губернский город, чеканка в нем русской монеты и даже учреждение духовной миссии с архимандритом из города Данкова, причем в 1760 г. был даже составлен проект окончательного присоединения восточной Пруссии к Российской Империи, на котором Елизавета написала 30 апреля того же года: «быть по сему», оставив за собой право «удобные средства искать по соглашению с республикой Польской, полюбовным соглашением и ко взаимному обеих сторон удовольствию, сделать о сем королевстве другое определение». Смерть императрицы в 1761 г. и вступление на престол Петра III, воспитанного в презрении ко всему русскому и в слепом поклонении Фридриху II, изменили все это. «От кончины Елизаветы Петровны последовало спасение Пруссии, и не попала она в раздел». Кажется, фаворит Шувалов особенно хлопотал о присоединении занятой русскими войсками Восточной Пруссии, тая желание носить титул «герцог Пруссии».

Французский писатель Вандаль дает об императрице следующий общий отзыв: «Елизавета Петровна чувствовала или, вернее сказать, инстинктивно понимала истинные выгоды своего государства. Она с прискорбием видела, что в соседстве с ним усиливается Пруссия, и потому хотела побороть ее. Она, в виду того, что могло составить и славу и тревогу России, предпочитала опираться на такую отдаленную державу, как Франция, не имеющую прямых притязаний на севере, нежели на соседей, за которыми приходилось бы зорко следить и покупать их подмогу дорогой ценою». Политика Елизаветы не была плодом ни расчетов, ни соображений. Её сочувствие к Франции, её расположение к Людовику XV и её ненависть к Фридриху II заменяли ей политические начала и обусловливали образ её действий. Выходило так, что страсти её давали политике верное направление, а сердечные её побуждения обращались на пользу её народа и Европы. Она, то порывистая, то слабая, не обладала ни одним из тех качеств, которые свойственны мужчинам, и которыми блистала потом на престоле царей другая императрица. Она только женской рукой исполняла глубоко обдуманные политические планы своего отца. её недостатки — легкомыслие в юности и безучастность в последние годы жизни — очень часто брали верх над её добрыми стремлениями.

Елизаветинский сенат проф. Градовский назвал «управлением важнейших сановников. «Неприлежание к делам» Елизаветы повело к тому, что сенат получил необычайную власть, его указы делались законодательными актами, он раздавал чины и достоинства, деньги и деревни, он утеснял другие учреждения по своему капризу. Кроме того, он обладал высшей судебной властью. Никто без него не мог приговаривать к политической смерти. Сенат времени Елизаветы не думал об общегосударственных преобразованиях, а удовлетворял текущие потребности по мере их возникновения. Одно было отрадно — управляли русским государством русские люди. За это многое забывалось, и в памяти народа Елизавета сделалась популярной государыней.

В 1746 г. Елизавета воспретила всем, кроме дворян, покупать «людей и крестьян без земель и с землями».

Положение дворян при ней улучшалось, но права крестьян уменьшались. Владельцы получили столь большие права над личностью и над имуществом крестьян, что они сделались полной собственностью помещика.

Дворянству облегчена была возможность обучения своих детей, и вообще делу просвещения уделено было внимание. Академия наук или десианс-академия, отделенная от академии художеств, получила (1747 г.) регламент. В числе её членов числился знаменитый Вольтер. В 1753 г. основан был в Москве первый российский университет. В указе при этом говорилось, что Петр Великий погруженную в глубину невежества Россию к познанию истинного благополучия приводил, и по тому же пути желает следовать дщерь его, императрица Елизавета Петровна. При ней же Россия получила первые гимназии.

В Москве основана была книгопродавческая палата. В 1756 г. явился в России театр — тоже, как новое просветительное начало, и положена была основа русской журналистике, в которой, к слову сказать, считалось нужным сообщать сведения о частной жизни Вольтера.

Набожность Елизаветы вызвала в ней ревность к распространению православия. Постройка церквей всячески поощрялась. Монастыри пользовались её особым уважением. К раскольникам и сектантам проявлена была большая нетерпимость, приводившая нередко к безумному отчаянию и самосжиганию целыми десятками. В видах ограждения православия, запрещено было издание духовных книг, без дозволения синода. При Елизавете последовало замечательное издание Библии.

Торговля в первые годы её царствования стеснялась стремлением правительства к уменьшению роскоши, которая особенно развилась в одежде и домашней обстановке знатных особ при Анне Иоанновне. Для оживления торговли озаботились учреждением двух банков.

Елизавета все свое царствование оставалась под страхом брауншвейгской фамилии. Вследствие этого Тайная канцелярия деятельности своей по «слову и делу» не прекращала. Пытка оставалась единственным средством вымучивания показаний, но не установления, конечно, истины. За пытками следовала обыкновенно ссылка в Сибирь, в Рогервик, или казематы Шлиссельбурга.

«Из мероприятий общего значения необходимо отметить: уничтожение внутренних таможен, стеснявших торговлю; учреждение купеческого и дворянского банков; основание фабрик и заводов по многим отраслям промышленности, например, суконной, полотняной, шелковой, красочной, шпалерной. М. В. Ломоносов имел привилегию к основанию фабрики разноцветных стекол. Развито рудное дело и упорядочены соляное и лесное. Введено генеральное межевание. Южные степи заселены сербами (Новая Сербия) у крепости св. Елисаветы, комплектовавшими для русской службы гусарские и пандурские полки».

Елизавета была «умная, добрая, но беспорядочная и своенравная барыня XVIII в.», как характеризует ее наш известный историк В. О. Ключевский, и царствование ее прошло не без славы и даже не без пользы.

Елизавету, истощенную неправильной жизнью, преследовал страх, почему она каждый день спала в новой комнате. По часам стояла перед любимой иконой, разговаривая и советуясь с ней. Уезжала в оперу в 11 ч., ужинала в 1 ч. и ложилась спать в 5 ч. В последние годы страдала припадками.

25 декабря 1761 г. старший сенатор кн. Никита Юр. Трубецкой объявил, что «императрица Елизавета Петровна скончалась и государствует в Российской Империи его величество Император Петр III».

Хронология

1709 г.

Декабря 18. Рождение Императрицы Елизаветы Петровны.

1725–1727 г.

Царствование Императрицы Екатерины I.

1727–1730 г.

Царствование Петра II.

1730–1740 г.

Царствование Анны Иоанновны.

1735 г.

Возобновление между Россией и Швецией союзного трактата 1724 года.

1738 г.

Декабря 10. Заключение трактата Швеции с Францией о субсидиях.

1739 г.

В июне. Убийство майора шведской службы Малькольма Синклера близ Христианштадта в Силезии.

Августа 1. Генерал Кронстедт принял командование над финскими войсками.

В октябре. 6000 шведской пехоты прибыли в Финляндию.

В ночь с 9 на 10 декабря в Стокгольме чернь выбила камнями окна русского посольского дома.

1740–1741 г.

Иоанн Антонович.

1740 г.

Июля 21. Кронстедт, согласно его просьбе, освобожден от командования войсками в Финляндии и назначен президентом военной Коллегии.

Сентября 10. Командование над войсками, расположенными в Финляндии, от Кронстедта передано Будденброку, впредь до прибытия Левенгаупта.

Декабря 4. Открытие в Стокгольме государственного риксдага, созванного для обсуждения вопроса о войне с Россией.

1741 г.

Июля 13. Часть русских сил, по сосредоточии их в Осиновой роще, двинулась к Выборгу.

Июля 21. Вопрос о войне с Россией прошел через комиссии риксдага и чрез общее его собрание.

Июля 24. В Стокгольме подписан Манифест о войне с Россией.

Июля 25. Русские войска под начальством Генерала Кейта расположились в 8 верстах от Выборга.

Июля 28. Объявление в Стокгольме «при звуке труб и литавр» Манифеста о войне с Россией.

Августа 4. Фельдмаршал Ласси отдал приказ об объявлении Швецией войны России.

Августа 13. Объявление в Петербурге Манифеста о войне со Швецией.

Августа 14. Отправление из Стокгольма войск в Финляндию.

Августа 17. Армия Генерала Кейта подошла к Кананое, — в одной миле от Шведской границы.

Августа 20. Прибытие к армии в лагерь при Кананое Фельдмаршала гр Ласси.

Августа 21. Фельдмаршал граф Ласси выступил из лагеря при Кананои к Вильманстранду и перешел границу у Таскулы.

Августа 22. Русские и Шведы подошли к Вильманстранду. Русские расположились у деревни Армила.

Августа 23. Сражение при Вильманстранде, штурм батареи на Кварнбакене, поражение шведов, падение Вильмастранда.

Августа 25. Русские двинулись в обратный поход к своим границам.

Сентября 2. Прибытие к шведской армии главнокомандующего Левенгаупта.

Сентября 3. Русские расположились лагерем между Кананоей и Выборгом.

Сентября 21. Отряд подполковников Божича и Костюрина уничтожил у д. Велюк шведский отряд капитана Бранта.

Сентября 30. Русская армия перешла в лагерь к Керстеле.

Октября 13. Отряд драгун и донских казаков подполковника Себрекова вступил в шведскую землю и разорил около 300 деревень.

Ноября 25. Вступление на престол Императрицы Елизаветы Петровны.

Ноября 27. Заключено перемирие.

1741–1761 г.

Царствование Императрицы Елизаветы Петровны.

1741 г.

Декабря 6. Генерал Левенгаупт приказал своим войскам вернуться в Фридрихсгам на зимние квартиры.

1742 г.

Февраля 28. Русские прервали перемирие.

Марта 1–6. Незначительные отряды русских переходили границу для разорения неприятельских деревень.

Марта 8. Отряд Генерала Фермора при Кидесском погосте имел дело «с оружейными мужиками и дублирингами».

Марта 18. Манифест Императрицы Елизаветы Петровны к жителям Финляндии с призванием к освобождению от владычества Швеции.

Мая 26. Выступление из Кронштадта галерной эскадры генерала Левашева.

В начале июня русские отряды появились в окрестностях Фридрихсгама.

Июня 13. Русская армия подошла к Секкиярви, где начиналась шведская территория.

Июня 16. Военный совет, созванный Левенгауптом, на котором большинством начальников решено оставление Фридрихсгама без боя.

Июня 23–24. У главной русской квартиры произошла стычка с шведским отрядом подполковника Аминова.

Июня 26. Русские подошли к Фридрихсгаму.

Июня 28. Шведы без боя оставили Фридрихсгам, предав город и магазины огню, после чего отступили по дороге к Гельсингфорсу.

Июля 1. Русские вступили в Гекфорс.

Июля 14. Капитан Бараков взял в плен два шведских судна, шедших из Гельсингфорса.

Июля 24. Выступление Графа Ласси в Перно-Кирки.

Июля 29–30. Прибытие генерала Левашева с галерным флотом и армией в Борго.

Июля 30. Русская армия заняла Борго.

Августа 7. Сдача крепости Нейшлота князю Мещерскому.

Августа 11. Русская армия прибыла к Гельсингфорсу.

Августа 12. Отряд казаков бригадира Краснощекова разбит в стычке со Шведами.

Августа 21. Сдача на капитуляцию Тавастгуса.

Августа 24–26. Сдача Шведской армии на капитуляцию при Гельсингфорсе.

Августа 26. Занятие русскими Тавастгусского замка.

Сентября 7. Прибытие в Або генерала Кейта.

Ноября 7. Герцог Петр Голштинский (Готторпский) объявлен наследником Российского престола, и финны приведены к верноподданнической ему присяге.

Ноября 24. Фрейденфельдт напал на русских в г. Кеми и изрубил 50 человек. Северная часть Эстерботнии отрезана от русских.

1743 г.

Мая 3. Отплытие из Петербурга галерного Флота для военных действий против Швеции.

Мая 8. Отплытие галерного Флота под начальством Ласси и корабельного Флота графа Головина из Кронштадта.

Мая 12. Прибытие Ласси в Фридрихсгам.

Мая 20. Сражение при Корпо. Русская галерная эскадра под командою генерала Кейта разбила шведскую эскадру. Шведский флот ночью отошел.

Мая 28. Занятие Кейтом позиции у Соттунги.

Июня 12. Прибытие в Соттунги Ласси.

Июня 13. Приговор над Будденброком. Будденброк присужден к смертной казни.

Июня 15. На военном совете русских генералов решено идти к берегам Швеции для высадки.

Июня 20. Смертный приговор над Левенгауптом.

Июля 7. Шведский флот в 21 судно и русский флот из 23 судов под командою адмирала Головина около Гангута имели незначительную перестрелку, после чего разошлись без всяких потерь.

Августа 1. Подписан прелиминарный мир между Россией и Швецией.

Августа 2. Указ: «преступников из шведов за убийства и грабеж не казнить натуральною смертью».

Августа 7. Подписан в Або мир между Россией и Швецией.

Августа 15. Ратификация мира в Стокгольме шведским Королем.

Августа 19. Ратификация мира Императрицей Елизаветой Петровной в Петербурге.

Сентября 7. Указ генералу Кейту идти в Стокгольм.

Сентября 20. Отправление отряда генерала Кейта в Швецию.

Октября 12. Эскадра генерала Кейта прибыла к берегам Швеции.

Ноября 30. Ростовский и Казанский полки вступили в Стокгольм.

1744 г.

Января 14. Представление Сената об учреждении из новозавоеванных в Финляндии провинций Выборгской губернии.

Июля 10. Генералу Кейту предписано из Швеции вернуться в Россию.

1761 г.

25 декабря. Кончина Императрицы Елизаветы Петровны.

Content

Михаил Бородкин
История Финляндии. Время Елизаветы Петровны

Предисловие

I. Политическое положение перед войной 1741–1742 гг

II. Начало военных действий

III. Ноябрский переворот и бесплодные переговоры

IV. Оставление Фридрихсгама и отступление шведов

V. Гельсингфорсская капитуляция

VI. Манифест 1742 г

VII. Русское господство в Финляндии

VIII. Война и мир 1743 г

IX. После войны

Хронология