Бородкин М.М. Война на Финском побережье 1854–1855 гг

Исторический очерк

Император Николай I

Предисловие

Великая драма 1854–1855 гг. была разыграна в главных своих частях на Крымском полуострове, почему история Восточной войны естественно превратилась почти исключительно в историю осады и обороны Севастополя. Желая разъединить наши силы, неприятель произвел весьма серьезную диверсию в Балтийское море, отправив туда невиданный до того времени по своим размерам флот. Союзным державам желательно было поднять там против нас Швецию, взять Кронштадт, подвергнуть осаде Петербург. Как ни велика была сама по себе эта диверсия, тем не менее, она, по сравнению с историей многострадального Севастополя, явилась только второстепенным эпизодом и потому историки Восточной войны не могли уделить ей сколько-нибудь значительного места в своих описаниях. В четырехтомном исследовании генерал-лейтенанта М. И. Богдановича «Восточная война 1853–1856 гг.» (Изд. 2-е, Спб., 1877 года), действиям в Балтийском море отведено только две небольшие главы, а Н. Ф. Дубровин в своих книгах — «Восточная война 1853–1856 гг.» (Изд. 1878 г.) и «История Крымской войны и оборона Севастополя» (Изд. 1900 г.) — совершенно не коснулся событий в Балтике. Не удивительно поэтому, что Балтийская часть кампании 1853–1856 гг. до сего времени мало исследована. И если она еще несколько рассмотрена с военной точки зрения, то историко-политическая её сторона остается совершенно нетронутой.

В нашей книге мы пытаемся представить преимущественно эту последнюю сторону Балтийской экспедиции и то лишь настолько, насколько она коснулась финляндских берегов. Для этого мы ознакомились с дипломатическими переговорами, предшествовавшими войне, изучили прежние описания северной кампании, просмотрели воспоминания современников, а также финляндскую и шведскую литературу вопроса, которая обыкновенно оставлялась нетронутой русскими исследователями. Но главным материалом для нас послужили архивные первоисточники. Работая в архивах Петербурга, Москвы и Гельсингфорса, нам удалось найти значительное количество совершенно необнародованных данных, из коих впервые старались извлечь все, заслуживающее внимания.

Не смотря на малый объем предмета нашего исследования, он потребовал много времени и труда для своего освящения, в виду отрывочности тех сведений, которые здесь и там сохранились о нем. Военные действия в Балтийском море велись вяло: событий захватывающего интереса там не было, почему мы лишены возможности развернуть перед читателем яркую и увлекательную картину. Величественная панорама Севастополя на севере не повторилась. Но тем не менее, если события 1854–1855 гг. во всей своей совокупности имеют всемирно-историческое значение, то полагаем, что отдельные эпизоды их, происшедшие в районе Балтийского моря, не лишены известного интереса и значения.

После Крыма, едва ли не большие испытания, во время Восточной войны, выпали на долю Финляндии: она потеряла значительные запасы своей вывозной торговли и почти половину своего коммерческого флота; некоторые её города пострадали от поджогов англичан; мы не говорим уже об общих стеснениях, причиненных населению строгой двухлетней блокадой.

Балтийское море, несомненно, арена будущих столкновений с нашими врагами; здесь они приложат старания повредить России, нападая на её флот и города, блокируя берега, пытаясь произвести высадку. Из областей, прилегающих к Балтике, Финляндия, благодаря своей близости к столице, всегда станет привлекать внимание неприятелей. Для военных операций в Финляндии они постоянно будут иметь очень серьезную цель. С тех пор, как Петр Великий «ногой твердой стал при море», Финляндия сделалась необходимой для России; и если Император Александр I потратил много времени и средств, чтобы закончить её присоединение, то сделал это, как сказано в его манифесте, для «сохранения безопасности государства».

Финляндия доступна, как для сухопутного вторжения, так и для десанта неприятеля. её физические условия, однако, таковы, что дают значительный перевес обороне. Размещению войск она не благоприятствует. Пропитания большим армиям она не в состоянии дать. её шхеры удобны для минных заграждений; в лабиринте её бесчисленных островов и заливов минные суда найдут для себя укрытие. При условии нашего полного господства в крае, её пересеченная местность и особенно внутренняя котловина, могут представить почти неодолимые преграды для неприятеля.

Война 1854–1855 гг. еще раз наглядно указала на ту роль, которую Финляндия может играть в периоды политических осложнений. «Эту страну могут посетить могущественные враги и оттуда наносить России сильные удары», — спешила заявить, вслед за Балтийской кампанией, шведская газета «Svenska Tidningen» (1856, №№ 98, 99 и 101). В 1863 году, прошел слух о том, что западноевропейские державы, собираясь напасть на Россию, избрали Финляндию местом высадки и первых своих операций. Говорили также, что в архиве французского штаба сохраняется план предполагавшейся войны. «Подумайте, — восклицала недавно «Indépendance Belge» (1903, 24 февр.), вспоминая события 1854–1855 гг., — подумайте, какой силой явились бы скандинавские воины, наводняющие Финляндию и наступающие к Петербургу, при поддержке флота трех держав».

Приведенные соображения показывают, что финляндская окраина должна быть тщательно изучаема у нас. Для того же, чтобы уроки истории оказывались поучительными и ценными, они должны быть правдиво изложены. В виду этого, мы решились взглянуть прямо в лицо исследуемым событиям и фактам, отстраняя от себя и роль прокурора-обвинителя, и роль адвоката-защитника.

В первоначальном виде очерк появился в «Военном Сборнике» (за 1902 и 1903 гг.); теперь он представляется читателю очень существенно переработанным и значительно дополненным.

Приносим искреннюю признательность А. М. Зайончковскому, который, собрав обширный материал для нового труда по истории Восточной войны, радушно предоставил нам возможность воспользоваться некоторыми документами и иллюстрациями.

С.-Петербург, 15 апр. 1904 г.

I. НАКАНУНЕ ВОЙНЫ. (Взаимные отношения России, Франции, Англии, Пруссии и Австрии)

РОССИЯ

«В морских романах и в описаниях путешествий главную роль играет маленькое черное облачко, в котором опытные капитаны кораблей видят предвестие бури, между тем, как пассажиры, не предчувствуя ничего дурного, услаждаются видом ясного неба и спокойного моря»… На этот раз роль черного облачка сыграла незначительная ссора греческого духовенства с латинским в Иерусалиме. Поднявшаяся затем буря охватила почти весь континент Европы и редкое из государств не потерпело весьма существенных аварий.

Главную причину общих крушений каждый объяснял по-своему. Наш посол в Лондоне, барон Бруннов, утверждал, что она заключалась в том недоверии, которое англичане выказали к политике Императора Николая Павловича. Граф Орлов, бывший уполномоченный России на парижском конгрессе, усматривал причину войны 1854–1855 г. в нетерпеливости Императора, в ошибках дипломатов, а также в раздражительности и ссоре надменного и самоуверенного князя Меншикова с турецкими властями. Маршал Вальян говорил графу П. Д. Киселеву, что не будь письма Императора Николая I, в котором Он с суровой сдержанностью ставил на вид Наполеону III двусмысленность его политики и лицемерие его миролюбия, то не было бы и войны. Императрица Евгения держалась того воззрения, что «война произошла благодаря женскому посольству». Под этим посольством она разумела княжну Дивен и госпожу Нарышкину — двух национальных посланников в юбке. Так, по крайней мере, отмечено в журнале французского маршала Кастелана.

Прелюдией к столкновению, как известно, явился вопрос о Св. местах. Этот спор был официальным юридическим поводом, но не причиной войны. Для Европы исходная точка столкновения скоро отошла совершенно на задний план, и она смотрела на него с казенным равнодушием. Только в России вопрос о богослужении в Иерусалиме принят был к сердцу. В те времена Гроб Господень посещало ежегодно до 12,000 богомольцев и почти все они состояли исключительно из наших православных паломников[1].

В Европе лишь немногие оценили значение палестинского вопроса для России. В числе их укажем на директора политической канцелярии министерства иностранных дел Франции — Тувенеля, и французского представителя при Петербургском дворе — генерала Кастельбажака. Еще в 1852 г. генерал писал Тувенелю: «Существует два пункта, относительно которых Император Николай не пойдет ни на какие уступки: это польские повстанцы и дела греческой веры. Во всех остальных вопросах он, со свойственной ему справедливостью и возвышенным умом, склонен уступать требованиям политической необходимости и доводам разума. Надобно сказать, что, при всей его деспотической и непреклонной воле, он относится осторожно ко всему, касающемуся религиозного и народного духа своих подданных, прекрасно понимая, что в этом источник его силы, и что это национальное и религиозное чувство дает ему влияние на народ и на войско…». Тувенель, с своей стороны, находил, что вопрос о Св. местах — это для России «вопрос жизни и смерти», а Кастельбажак признал, что спор этот был возбужден Наполеоном III «быть может несколько легкомысленно».

И действительно, принц-президент республики, по свидетельству того же Тувенеля, совершенно не отдавал себе отчета о тех последствиях, которые могли произойти от возбужденного вопроса. Во всяком случае он войны тогда не желал и не предвидел той серьезной развязки, которая произошла. Наполеон признался однажды, что он вовсе не был ознакомлен даже с подробностями дела. И если тем не менее, он, ухватившись за забытый трактат 1740 г. и приказал своему уполномоченному в Константинополе начать дело, то единственно из желания расположить в свою пользу папу и сильную во Франции партию клерикалов. Религиозное чувство отнюдь не руководило авантюристом и «Иерусалим не входил в линию его операций».

Запад того времени не понимал уже возможности войны из-за веры, «а потому, — писал Кинглэк, — Европа взирала с улыбкой на католическую маску», которая была надета Людовиком Наполеоном.

Наша дипломатия в споре о Св. местах также не усматривала повода к войне, почему граф Нессельроде весьма мало интересовался вопросом. Того же мнения держался и английский министр иностранных дел. «Раздоры из-за одних ключей, — сказал он, — никогда не были бы в состоянии нарушить добрые отношения между дружественными державами»[2].

В виду этого, истинные причины страшного восточного пожара надо искать в чем-то ином и преимущественно за кулисами событий того времени. Войну в действительности вызвали самые разнообразные обстоятельства. Ею преследовались самые противоположные цели. Клубок её истинных причин и целей крайне запутан. «Ни одна война не возникала от причин более запутанных и неопределенных». Некоторые нити её уходят даже довольно далеко в прошлое. Одна из причин войны, вне всякого сомнения, кроется в чрезвычайно усилившемся влиянии и мощи «северного колосса». Над материком Европы безраздельно господствовал Государь России, «исполняя роль державы покровительницы монархической легитимности». Европа испугалась за свое равновесие, в виду громадных размеров нашего отечества и боевых качеств русского солдата. Европа, одушевленная злобой, желала поэтому унизить Россию, уменьшить её значение, нанести удар её «морскому могуществу и земельным размерам», втолкнуть ее в Азию, отнять у неё области, пограничные с Швецией, Пруссией и Австрией. «Если хотите уничтожить преобладающее влияние России в Константинополе, — говорилось в Journal des Débats (1-го апр. 1853 г.), то надобно заботиться не о восстановлении Оттоманской империи, а об ослаблении России». «Как ни важен восточный вопрос», — сказал французский министр Друэн-де-Луис, — «но он стоит тут на втором плане». Но кроме того, за длинный ряд годов во внешней политике нами были допущены существенные ошибки, при постоянном вмешательстве в дела Запада. В европейских кабинетах родилось подозрение в завоевательных стремлениях России, они опасались покорения Константинополя, захвата торговли Леванта и подчинения дунайских княжеств. Россию обвиняли поэтому в хищных вожделениях. Недовольство было всеобщим, и мы оказались обособленными, так как прежняя дипломатия друзей нам не подготовила[3]. Корни остальных причин войны надо искать во враждебности к нам Великобритании, которая с недоверием смотрела на громадные наши арсеналы в Кронштадте и Севастополе и не могла перенести роста нашего флота. Наконец, остаются личные побуждения лорда Пальмерстона и Наполеона, недоброжелательность Австрии, изворотливость и боязнь Пруссии. В направлении их действий значительную роль играли зависть, интрига и честолюбие.

«Время освободило, — писал полковник сэр Кларк, — удивительную дипломатическую процедуру 1853–1854 годов от её искусственных вымыслов и, обращаясь назад со взглядом не отуманенным страстями прошедшего момента, трудно отрешиться от мысли, что Англия пускалась в первый раз в-открытую войну с Россией единственно из побуждений, относившихся к соперничеству флотов… Еще в 1828 г. Поццо-ди-Борго выражал свое мнение, что если даже и нет большой вероятности, чтобы английский флот появился когда-нибудь на Черном море, то из простой меры предосторожности необходимо укрепить Севастополь с моря. Англия не пропустит случая сделать на него нападения, если будет знать, что этим безнаказанно может нанести удар русскому флоту! В Англии видели для себя угрозу в существовании Севастополя и помещающегося там флота. В соединении же с традицией будто бы обладание Константинополем дает господство над целым миром — это все и было главным поводом, склонившим англичан к Крымской экспедиции в 1854 г., а народное сочувствие в Англии к этой войне возбуждено было нападением русского флота на турецкую эскадру под Синопом (18-го ноября 1853 г.). «Ни в каком случае, — говорил лорд Линдорст в июне 1854 г., — без крайней необходимости мы не можем заключить мир с Россией, если не уничтожим её флот на Черном море и не разрушим укреплений, которые его защищают». Таков был взгляд англичан на дело.

Особое значение в свое время английская печать придала разговору Государя с Сеймуром. 9-го января 1853 г. на вечере у великой княгини Елены Павловны Император Николай I, милостиво и дружественно беседуя с английским посланником, сэром Гамильтоном Сеймуром, высказал, между прочим, ту мысль, что Турция близка к полному разложению и потому России и Англии следовало бы совместно подготовиться, дабы кончина «больного человека» не застала их врасплох. При разделе наследства, Государь предполагал предоставить Англии, за поддержку России, Египет и Кандию, а некоторым провинциям Турецкой империи (Сербии и Болгарии) даровать автономное управление под русским главенством. «Пока мы согласны, — прибавил Августейший собеседник, — я не боюсь западной Европы. Что бы остальные ни думали или ни делали, мне мало нужды». В другой беседе с тем же сэром Сеймуром, Государь прибавил: «Скажу вам откровенно, что если Англия думает рано или поздно утвердиться сама в Константинополе, то Я этого не потерплю».

Этот разговор явился историческим, хотя, в сущности, в нем не было высказано ничего нового, так как эти же самые мысли Государь излагал уже в 1844 г., во время своего пребывания в Англии. «Турция, — говорил тогда Царь Эбердину, — человек умирающий… Я не желаю наследства больного, но не допущу также, чтобы другие державы чем-либо попользовались». Подобный же разговор Государь имел с французским представителем при его дворе, ген. Кастельбажаком. При враждебности к нам Англии, речь Государя была истолкована в том смысле, что Россия в действительности нисколько не желает сохранения Оттоманской империи, а, напротив, как алчный наследник с нетерпением ждет кончины «опасно больного наследодателя». Заявление же Царя, что он не имеет намерения «прибавить хотя бы единый вершок земли к пространству России, и без того уже обширному», конечно, пропускалось без внимания.

Речь Государя дышала миролюбием и «благородной откровенностью», которую в данное время Англия не могла и не желала ценить. Она по пальцам сосчитала, что ей выгоднее было показать миру свое мнимое бескорыстие и воспользоваться откровенностью русского Монарха для своих корыстных целей. Рыцарская натура Императора не переносила лжи и не любила обходных путей. Занимавшие Его мысли Император Николай Павлович высказал изумительно открыто. Его желание изгнать турок из Европы, а также резкий отзыв о Пруссии, и особенно игнорирование других держав, кроме Великобритании (Альфред Рамбо), будучи оглашены в английском парламенте, произвели громадное впечатление и нет сомнения, что сильно содействовали возбуждению общественного мнения Европы в пользу войны.

Император Николай I «не был дипломатом», имел теперь основание сказать гр. Нессельроде, так как в политике едва ли следует возбуждать вопросы об отдаленных случайностях, которые может быть никогда и не осуществятся. «Я бригадный генерал, малосведущий в политических делах», любил говорить о Себе прямодушный Государь. А между тем Николай Павлович иногда обнаруживал изумительно верное понимание политического настроения того или другого государства; но обстоятельства непосредственно перед Крымской войной подняли Его на такую высоту среди монархов, что Он лишен был возможности пристально всмотреться в те мелкие ходы, которые делались при разных дворах. Не далее, как в 1852 г. влияние России было еще столь громадным, что Император Николай I являлся вроде властителя всей Европы. Он один диктовал ей законы. В Берлине на Него смотрели, как на высшее существо; Франция старалась поддержать в Нем благоприятное настроение; в Англии сообразовались с Его желаниями; «Венгрия была у ног Его Величества»; в Вене, на параде 1852 г., Франц-Иосиф торжественно и почтительно перед фронтом своей армии салютовал Ему, как избавителю австрийской державы от грозной опасности, а в Варшаве тот же молодой Франц-Иосиф, при взгляде на статую Собесского, воскликнул: «Вот первый спаситель Австрии! А Вы — второй! сказал он затем, обратившись к Императору Николаю I. В предположениях о дележе Турции, Император Николай I игнорировал Пруссию и Австрию. «Пруссия везде встречала Россию на своей дороге. Николай I, — писал Ротан, — обращался с ней, как с бедным родственником, не заботясь о том, чтобы щадить её самолюбие. «Пруссия у меня в кармане», — говорил русский посланник в Берлине, барон Будберг, очевидно, усвоив себе несколько высокомерный взгляд на нашу соседку. Францию Император Николай I вообще не признавал опасной, а на Австрию и Пруссию смотрел, как на своих союзников.

Как только Россия очутилась лицом к лицу перед труднейшей политической дилеммой — восточным вопросом, то оказалось, что главные представители нашей дипломатии заблуждались. Барон Бруннов неверно понял и оценил настроение английского общества; князь Горчаков взял излишне угрожающий тон при венском дворе, а князь Меншиков заносчиво вел себя в Константинополе. Когда однажды Николай I выразил Сеймуру свою непоколебимую веру в дружбу королевы, то посланник, признав прочность дружбы, почтительнейше и осторожно напомнил, что личное влияние королевы в делах парламента Великобритании и общественного мнения незначительно. И действительно, королевская власть в Англии давно уже представляла из себя «тень без тела». Относительно Пруссии, князя Горчакова определенно предостерегал граф Буоль — министр иностранных дел Австрии. «Что вам Пруссия? — сказал он в декабре 1854 г. Официозно она вам благоприятна, а официально она вам враждебна» (hostile). Но подобные замечания прошли как-то незамеченными, а «кровосмесительного» союза Англии с Францией Николай I тогда совершенно не допускал. Он не в состоянии был даже предположить, чтобы «палачи Наполеона I могли вступить в соглашение с побежденными при Ватерлоо». Но, как оказалось, этот союз был в то время уже решен, если не заключен.

Все указанные обстоятельства чрезвычайно важны для оценки роли и действий лиц, ведавших тогда нашими внешними делами. Несомненно, что политику России вел её Венчанный Глава. Бывали случаи, когда Николай Павлович не посвящал в дело даже гр. Нессельроде. Так, например, инструкции, данной кн. А. С. Меншикову, вице-канцлер Империи не знал. В тени грандиозной фигуры Царя укрывалась вся наша дипломатия и Он знал и чувствовал свою ответственность. Это сознание, надо полагать, вместе с крымскими неудачами преждевременно надломили богатыря Государя. Но при всем том было бы несправедливо возложить всю тяжесть ответственности на Него одного. Если бы представители России при иностранных державах вполне соответствовали своему назначению, то, несомненно, что Николай Павлович дал бы иное направление многим вопросам. Барон Эрнест-Филипп Бруннов, проживший 14 лет в Англии, неверно, как мы сказали — оценил её настроение и стремление. Гр. Нессельроде уже в начале 1853 года предвидел войну с Францией и Турцией, почему предупреждал Бруннова не рисовать английских дел в розовом свете и не допускать сближения Великобритании с Францией. Бруннов же не сумел воспрепятствовать союзу и доносил (в февр. 1853 г.), что в Англии произошла перемена в настроении умов и это настроение вполне согласуется с видами Императора и с его воззрением на Турцию, как «на отжившую комбинацию». Государь верил в английский нейтралитет и не знал точного положения дел во Франции. Если бы Бруннов не заблуждался и если бы Государю представили точную картину французских дел и английских колебаний и домогательств, то Николай Павлович не отверг бы, конечно, соглашения, предложенного Наполеоном в январе 1853 г. и не разговаривал бы столь откровенно с Сеймуром о «больном человеке». Государь понял впоследствии ошибку Бруннова и не мог простить ему такой оплошности, но роковой шаг был уже сделан и возврата не было. В Англии родилось недоверие к слову Государя, а в Константинополе началась борьба и интрига. Гр. Нессельроде пытался уверить лорда Росселя, что Император вовсе не имел в виду раздела Турции, но было уже поздно. Лавина недоверия катилась и росла и «наш лорд Эбердин» остался без сторонников.

Все это, вместе взятое, показывает, что наша дипломатия не находилась в то время на высоте своего призвания. Во главе министерства иностранных дел стоял «наш Меттерних» граф Нессельроде, который, хотя отличался умом и ловкостью, но по душе не был русским[4]. Барон Бруннов, сыгравший такую печальную роль накануне Восточной войны, был немец по роду и воспитанию. Родился в Дрездене. Чтобы не перебирать других поименно, достаточно отметить, что в 1854 г. 81 % наших дипломатических должностей был доверен иностранцам. И этим-то лицам, нередко не знавшим русского языка и России вовсе не понимавшим и не любившим нашего народа, надлежало отстаивать самые жизненные интересы Империи. Их преклонение перед теми дворами, при которых они состояли аккредитованными, иногда заходило столь далеко, что возбуждало иронические отзывы самых иностранных монархов. «Барон Бруннов, — писал, например, принц Альберт (Стокмару), — проливает обильные слезы главным образом потому, что его не оставили послом в Лондоне». Виктория сообщила королю бельгийскому, «что Бруннов был так возбужден нервно, так «ému», что с трудом мог говорить.

Неудачно было так же, как мы уже упоминали, и избрание кн. А. С. Меншикова для исполнения дипломатического поручения. Он своим вызывающим поведением в Константинополе «дал сильный толчок лавине, разрушившей в своем стремительном падении последние устои международного мира». Он оказался и слабым, и непоследовательным. Ко всему этому приходится добавить, что в восточном вопросе наша политика не обходилась без значительных колебаний. Было время, когда мы обнажили оружие даже в защиту Турции (в 1833 году, в период восстания против султана, египетского паши, Магомет-Али).

Что касается лично Императора Николая Павловича, то несомненно, что в его действиях всегда было много рыцарства, много возвышенного и благородного чувства; искренность и правдивость дышали в его словах. В 1852 г. князь Эмилий Витгенштейн писал своему отцу: «Это идеал монарха, каких в настоящее время более не существует; это тип всего справедливого, рыцарского, благородного и энергичного. Видеть его вблизи — честь и счастье, которое никто не может оценить более меня, так как я видел вблизи большую часть монархов. «Мне не нужно протоколов или договоров, общее согласие достаточно между честными людьми», сказал Император Сеймуру. «Что касается до Моего мнения, то я всегда выскажу его прямо», — объявил однажды Император французскому посланнику барону Бургоэну. Все знали, что это не пустые слова. Благородную черту Его характера вынуждены признать все историки, даже те, в сочинениях которых (как, например, Альфреда Рамбо, шведских писателей и друг.) сквозит против Него недовольство. Николай I горячо любил мир и думал даже о сокращении Своей армии, но в политике Он смотрел на Европу, как на одно политическое здание, каждый камень которого, отторгнутый из его стены, мог повлечь за собой её разрушение, да кроме того, «политика законности священного союза была Его религией», как выразился Бунзен. Начиная с 1848 года, Императора окружал ореол рыцарского третейского судьи Европы. Перед Восточной же войной доверие к нему сильно пошатнулось.

Отношения Императора Николая I к Австрии особенно поразили кн. Бисмарка и он в своих «мемуарах» отводит особое место «австрофильству» Государя. «Вряд ли можно, — писал Бисмарк, — встретить еще один пример монарха великой державы, который оказал бы соседу такие же услуги, как Император Николай I австрийской империи. Он выслал 150,000 чел. для усмирения Венгрии, восстановил власть, не требуя выгод или вознаграждения, не упомянув даже о спорных вопросах на востоке и в Польше». В выводе Бисмарк называет Императора Николая I «преувеличенно рыцарским самодержцем, идеальной натурой». Причину такого любезного отношения Государя к Австрии Бисмарк объяснял тем, что Николай Павлович смотрел на Франца-Иосифа, как на Своего преемника по охранению консервативных принципов. «Вы должны знать, — сказал Император Николай I сэру Гамильтону Сеймуру, — что, когда Я говорю о России, Я имею всегда в виду и Австрию», — до такой степени Монарх России связывал тогда свои интересы с австрийскими.

Европа, к несчастью, заподозрила венценосного правителя России в завоевательных стремлениях несмотря на то, что Он неоднократно заявлял о полном Своем нежелании следовать в этом направлении политике Екатерины II и честным словом Своим заверял, что не ищет завоеваний. «Я не наследовал видений и фантазий Екатерины, Моя империя обширна, во всех отношениях счастливо расположена и было бы неблагоразумно желать большего. Опасность для России заключается именно в её обширности. Гордость Николая Павловича заключалась в ином.

«Нам добро, никому зло», — подписал Император на всеподданнейшем отчете, представленном гр. Нессельроде, по случаю 25-ти-летия Его царствования. Этот отчет подвел итоги нашей политике за четверть века, предшествовавшего Крымской войне, поэтому необходимо извлечь из него наиболее существенные указания.

«Первым политическим шагом Вашего Величества руководили религия и человеколюбие… Греции был обеспечен независимый образ правления… После переворотов 1830 г. Ваше Величество сделались в глазах всего мира представителем монархической идеи, поддержкой принципов порядка и беспристрастным защитником европейского равновесия. Но эта благородная роль требовала постоянно напряженных усилий и непрестанной борьбы… Могучая длань Вашего Величества давала себя чувствовать везде, где колебались престолы и где общество, потрясенное в своих основах, склоняло главу под гнетом пагубных учений». Затем гр. Нессельроде указывал на то, что одной из задач Государя было ослабить, по мере возможности, союз, возникший между июльской монархией во Франции и либеральной Англией. Впоследствии России удалось достичь этого и Нессельроде придает сему обстоятельству особое значение. Мюнхенгрецкий и Теплицкий договоры служили оплотом против постоянно возраставших волн демократии и дали возможность подавить польское восстание в Кракове, Галиции и Познани.

Особое же внимание было обращено Его Величеством на вопросы, касавшиеся Турецкой империи. Она была близка к падению и нужно было поэтому обеспечить России свободу действий в будущем. Государь поддерживал неприкосновенность Турции и два раза она была спасена Его вмешательством.

Революционное пламя продолжало тлеть под пеплом. В 1848 г. Государю, как блюстителю порядка, успокоителю и умиротворителю, пришлось выступить с особой силой. Революционная анархия поражалась везде, где ей можно было нанести удар. восстание в Валахии было подавлено. Ограждена была неприкосновенность обеих Сицилий от посягательств Великобритании. В Ютландии власть была поддержана от посягательств на нее немецкой демократии. Австрии была предоставлена возможность завоевать обратно Ломбардо-Венецианское королевство. Роль охранителя и умиротворителя «возложена, Государь, на Вас событиями и Провидением», — писал гр. Нессельроде. «Две великие державы Германии прибегали к третейскому суду Вашего Величества». «Поэтому, осмелюсь повторить, положение России и её Монарха никогда еще, с самого 1814 г., не было более славно и могущественно». Таков в главных своих чертах всеподданнейший доклад слуги Его Величества, состарившегося на службе своему отечеству и «своим Государям», как писал гр. Нессельроде.

Рассмотренные нами события вполне подтверждают основные положения доклада.

«Наша умеренность», — сказал однажды Император, — зажмет рты всем нашим клеветникам, а нас самих мирит с нашей совестью». Но и это справедливое ожидание не оправдалось. Запад ненавидел Россию. В либеральной и революционной Европе распространено было воззрение, что Россия является постоянным препятствием прогресса. Царь же, пресекая революции, законно желал ограждения своих польских земель от увлечения общим течением Запада. Если к этому прибавить, что огромное большинство населения Запада вовсе не имело о ней никакого понятия, то легко объяснить ту озлобленность, которая с особой силой сказалась к ней непосредственно перед Крымской войной. «Не могу пересказать вам, как грустно русским в нынешнюю минуту заграницей», — писала 12-го апреля 1854 г. А. Смирнова из Дрездена Погодину. В гостиницах, на торжищах… лишь слышишь одно ругательство, зависть, ненависть к России. Не говорю уже о газетах… всякий лист придает пуд желчи. Настает трудное время России, как кажется, и всему миру. Ликвидация будет, кажется, в огромном размере…». Читавшие газеты того времени, свидетельствуют также о полной изолированности России, которую «буквально изгоняли из Европы». Безыменные французские брошюры делили карту Европы, отнимая у нас Финляндию, Польшу, Крым и Кавказ. Члены английской палаты лордов громко говорили о необходимости прогнать нас не только за Двину, но и за Урал. В немецкой брошюре «Почему мы должны наблюдать нейтралитет» заявлялось, что Балтийская экспедиция предпринята была с чисто истребительной целью…

При указанных условиях Императору Николаю I пришлось решать политическую дилемму. С одной стороны, Он хотел сохранить собственную самостоятельность, а с другой — удовлетворить требования Запада, т. е. «одной рукой Он отстранял Европу от востока, а другой призывал ее на соглашение». Сам Он отказывался от наследства «больного человека», но в то же время решил не допустить перехода его в руки других государств. Стратфорт-Редклиф сказал нашему посланнику в Константинополе (Озерову), что «слишком тесная дружба между Россией и Турцией возбудит столько же подозрений в Европе, сколько и разрыв, который поведет за собой войну». Кроме того, как было согласовать постановления мусульманства с требованиями христиан? Получалось, таким образом, нечто совершенно непримиримое. «Отстаивая сохранение Турции, Европа имела в виду ограждение её именно против России». Покорить же Европу своей воле России более нельзя было.

Все, следовательно, роковым образом вело к войне. Восточный вопрос был поднят. Европейские государства вмешались в дело России с Турцией и при этом каждая из западных держав преследовала исключительно только свои собственные интересы, которые являлись совершенно противоположными интересам России[5]. Согласовать русские и западноевропейские интересы и требования не представлялось никакой возможности. Предоставить Западу решить дело по своему усмотрению также нельзя было. Выходило так: как бы ни действовать, против ли Турции или против Запада, мы неизбежно сталкивались с Европой в Константинополе. Получилось железное кольцо, из которого не было выхода; все было затянуто мертвой петлей! Веллингтон сказал когда-то, что легко было бы решить восточный вопрос, если бы был не один, а два Константинополя. Но в данном случае, восточная дилемма не приводилась к благополучному концу даже и этим остроумным решением. «Все окончится благополучно, если все будут действовать добросовестно», сказал Император Николай Павлович Кастельбажаку. Но в том-то и дело, что о добросовестном решении восточного вопроса никто тогда, кроме Державного правителя России, и не думал.

ФРАНЦИЯ

Наполеон III мечтал о том, как бы вырвать нравственную гегемонию над Европой из рук Русского Царя, как бы убавить «чрезмерное честолюбие» у этого Короля Королей, уничтожить трактат 20-го ноября 1815 г., которым потомство Наполеона I навеки устранялось от французского престола, как бы возвратить Франции её «естественные границы» и как бы сделаться властелином судеб мира. По словам французского историка, Наполеон III тем не менее «думал гораздо больше о себе, чем о Франции; вовлекая страну в грандиозную войну с Россией, он руководился больше всего своим личным честолюбием».

На французский трон Наполеон взошел по трупам, которыми были покрыты бульвары Парижа. О начале его царствования Франция была извещена «ураганом пуль и картечи». Тем не менее он, не стесняясь возвестил народу, что «Империя — это мир»[6]. Но так как корона шаталась на его голове, а власть, вчера родившаяся и не имевшая корней в стране, конечно, не могла рассчитывать на завтрашний день, то пришлось сейчас же подумать о средствах укрепления этой власти. Наполеон желал царствовать, а для этого нужно было прежде всего удовлетворить национальное самолюбие французов и доставить великой нации волнение битв, славу оружия, владычество в Европе. «Правительство, запрещающее нам удовлетворять наши страсти на трибуне, — сказал Тьер (в разговоре с Сеньором), — должно дать им полный простор на поле сражения. Затруднение будет заключаться не в том, чтобы затеять войну, а в том, чтобы избежать ее». То же самое блестяще предсказал и гр. Нессельроде в начале 1853 года. «Наполеону, — писал он барону Бруннову, — нужна война во что бы-то ни стало, и он ее непременно вызовет». Гр. Нессельроде пошел далее и показал, что наиболее выгодно Наполеону вызвать войну с Россией, так как эта война не потребует всех сил Франции и не коснется её границ. Русский флот легко уничтожить, города по Черному морю можно сжечь, бунтовщикам на Кавказе полезно подать подкрепление. Жертв на все это много не потребуется, а шуму и славы будет достаточно. Вскоре, по его воцарении, из Парижа пошли происки во все стороны. По свету пускалась всякая ложь. Казенным барометром являлась газета «Монитер». Она, конечно, показывала хорошую погоду, хотя воздух давно уже был наполнен электричеством[7] и пахло даже порохом; за туманом её лжи, определенно вырисовывалась фигура истинного «поджигателя»…

Известно затем, что Император Николай I не согласился признать наследственности титула «Наполеон III», т. е. династической цифры и, кроме того, отказался считать его равным Себе и потому называл его в Своих письмах «Sire et bon ami», a не «Sire et bon frère», как принято между монархами[8]. Письмо Николая Павловича показалось императрице Евгении не только холодным и суровым, но личной обидой и это она успела внушить своему коронованному супругу. Заслуживает внимания маленькая подробность. В 1830 и 1848 гг., когда прусский король думал о демонстрации французской империи, то Император Николай I писал ему: «Необходимо щадить щекотливость французов. Не следует (поэтому) делать военных демонстраций и затевать ссоры из-за титула». А теперь несоблюдение общепринятой формы письма дало Наполеону повод к войне, которая положила конец преобладающей роли России в Европе.

Радуясь тайно возникшему недоразумению, Наполеон официально искусно прикрывался миролюбием. Перед окончательным разрывом, он обратился к Государю собственноручным письмом, взывая к примирению и мудрости. Чтобы все знали о его благих стремлениях, письмо было обнародовано в газетах Франции.

К театральным позам он прибегал при каждом удобном случае. Историк Грегуар говорит, что Наполеон, не без расчета на эффект, рисовался своим великодушием во время парижского конгресса. «Показав свою силу на войне, он хотел показать свою умеренность после победы». Другой пример. Когда войска возвращались из Крыма в Париж, то придумано было образовать авангард из батальона раненых и изувеченных воинов, которых сопровождал священник.

Говоря об отношении России к Франции накануне Крымской войны, нельзя не упомянуть о воззрениях М. Погодина. Заслуживает внимания то упорство, с которым Погодин, начиная с 1842 г., пропагандировал союз с Францией[9]. «Франция, — писал он, — естественная, верная, полезная союзница России; в союзе с Францией, Россия может управлять Европой… Главное в политике — польза, а союз с Францией полезен для России». Даже в эпоху Крымской войны Погодин остался убежденным сторонником франко-русского союза. Непрочность французского правительства он не считал препятствием для этого союза, так как «у французов внешняя политика не зависит никогда от образа правления». Погодин находил тогда, что из всех наших врагов, с Францией легче всего примириться. При Императоре Николае I твердить подобные мысли было бесполезно. Наполеон III выражал (нашему послу, гр. Киселеву) свое восторженное отношение к личности русского монарха, но ничто не помогало. После кончины Николая Павловича, Погодин опять выступил со своим проектом. По мнению нашего историка, Наполеону не надо было ни Севастополя, ни Бессарабии. Владений в Азии Франция не имеет, по Дунаю суда французские не плавают, и до славян нет никакого дела французам… Пламенная фантазия московского патриота рисовала ему в будущем следующую картину: «Русские великие князья на престолах Богемии, Моравии, Венгрии, Хорватии, Словении, Далмации, Сербии, Болгарии, Греции, Молдавии, Валахии, а Петербург — в Константинополе». Были и среди французов такие, которые смотрели на дело почти также, как Погодин. В журнале маршала Кастеллана, от 19-го декабря 1855 года, находим следующую знаменательную отметку: «Между французами и русскими нет никакой ненависти; и те и другие говорят, что они друг друга уважают и дерутся лишь потому, что должны исполнять долг. Позднее, между Францией и Россией будет союз».

АНГЛИЯ

Внешней политикой Англии в рассматриваемое время заведовали Джон Россель и лорд Пальмерстон. Последний, заметив несогласие, возникшее между Парижем и Петербургом, поспешил, во 1-х, поздравить Людовика-Наполеона с восшествием на престол, а, во 2-х, протянул ему руку помощи в начатой борьбе. Пальмерстон — давнишний враг России. Пары недовольства и злобы он стал разводить уже в тридцатых годах, но тогда ему не удалось составить против нас сильной коалиции, а до единоборства Англия, как известно, не охотница. В Наполеоне III лорд Пальмерстон усмотрел весьма подходящего союзника и потому с удвоенной силой принялся за старую интригу, надеясь в то же время достичь популярности и прослыть великим человеком. Этот лорд, с «путанной головой» и высокомерным характером, не останавливался ни перед какими средствами для достижения намеченной цели.

Он давно и систематически возбуждал против России общественное мнение и, наконец, достиг того, что английские государственные люди боялись встать на защиту русского дела, так как такое заступничество знаменовало собой в глазах населения или бездарность, или слабость характера. Пальмерстон был весьма последователен в достижении желаемой цели. Заметив, например, что лорд Дюрэм, состоявший при нашем дворе, подпал под обаяние личности Императора Николая I, он отозвал этого посланника из Петербурга. Нечего и говорить о том, что в борьбе сэра Стратфорта Каннинга (как английский пэр, он имел звание лорда Редклифа) с князем А. Меншиковым в Константинополе, Пальмерстон являлся главным вдохновителем первого. Не подлежит, поэтому, сомнению, что на совести Англии осталось подстрекательство турок к войне. Не малую роль сыграли тут и личные враждебные чувства лорда Стратфорта-Редклифа. Он сделался главным советником Турции и в Германии его недаром с озлоблением называли «Константинопольским султаном». «Если бы англичане и французы не вмешались так бессовестно и с такой злостью в наши дела с турками, — читаем в письме князя М. С. Воронцова, — то султан, конечно бы, помирился. У Пальмерстона был великий талант «все перепутывать и все смешивать». «Бойтесь лорда Пальмерстона, — сказал король прусский Фридрих-Вильгельм уже в 1839 г. — это человек недоброжелательный». Англия, руководимая Пальмерстоном, вела себя столь бесцеремонно, что граф Нессельроде признал систему, принятую английским кабинетом, беспримерной и неслыханной в летописях истории. И не один граф Нессельроде. Известный наш поэт В. А. Жуковский аттестовал Пальмерстона «злым гением нашего времени», человеком «с капризной волей» и чуждым «всякого уважения к высшей правде». «На беду нашего века», — продолжает Жуковский, — «и к бесчестью английского народа, рулем её корабля управляет рука, недостойная такой чести и власти… Англия, при всем своем народном величии, не иное что, как всемирный корсар, сообщник сперва потаенный всех мелких разбойников, губящих явно и тайно в других народах порядок общественный, а теперь и явный разбойник, провозглашающий, как последний результат христианской цивилизации, право сильного и без стыда поднимающий красное знамя коммунизма… С кем из возмутителей не дружилась Англия? Какой мятежник не был признан союзником её правителя». Эта характеристика была сделана в 1849 году, т. е. за четыре года до войны, когда русский писатель имел возможность отнестись к событиям спокойно и рассудительно.

Император Николай I хотел думать, что королева Виктория, по крайней мере, уважала Его и сочувствовала Его воззрениям. Из сочинений Мартина (Th. Martin), пользовавшегося письмами и дневником королевы, становится, однако, очевидным, что супруг её, принц Альберт, был одним из самых деятельных противников России. Он же, как известно, руководил королевой, очень усердно корреспондировал со всеми европейскими дворами и, наконец, ему приписывается мысль об избрании Крыма местом высадки союзных войск. Принц Альберт понимал, что Россию нельзя завоевать, но надеялся, что от неё могут отпасть западные области. В этом отношении он, в известной мере, сходился с Наполеоном, который обдумывал план поднятия народного восстания на Кавказе, в Финляндии и в Польше.

Свое вмешательство в русско-турецкие дела Англия прикрывала звонкими заявлениями о необходимости сохранения целости и неприкосновенности Турции для успехов цивилизации и общего благосостояния Европы! Эти заявления исполнены были такой лжи, что некоторые честные англичане тогда же усмотрели необходимость их разоблачения. «Наша любовь к просвещению в то время, когда подчиняем греков и христиан туркам, постыдна, — говорил Брайт, — и жертвы, приносимые нами во имя свободы, в то время как мы исполняем приказания императора французов, уничтожавшего свободную конституцию и рассеявшего военной силой национальное собрание, — суть лицемерие».

Истинную причину особенной заботливости англичан о неприкосновенности Турции легко понять. Англия ревнива на море. В данном случае ее тревожили морская сила России, её торговля и естественное стремление войти в ближайшие сношения с Малой Азией. Кроме того, Англия не хотела допустить, чтобы русские стали хозяевами Черного моря и не превратили его в «un lac russe» Война для Англии сводилась, таким образом, как всегда, к вопросу о торговом балансе, о новых рынках. Но прежде всего, она направлена была теперь против возможного расцвета русского флота. Русский флот давно уже являлся бельмом на глазу Джона Буля.

После Восточной войны английские дипломаты пытались убедить свет, что Великобритания была вовлечена в борьбу помимо её желания. По поводу одного подобного уверения, граф П. Д. Киселев напомнил англичанину о речи лорда Кларендона, произнесенной в палате общин 24-го февраля 1854 г. «Война против Царя не приведет ни к чему, если оставят в целости когти Его; Он будет делать ими захваты и впредь. Надо заставить Его возместить с избытком и 100.000,000, и потоки крови, которыми пожертвует Европа в борьбе с Ним; заплатить же все это Он должен не деньгами, а возвратом всех захваченных территорий, захватов, угрожающих спокойствию соседних держав. Европа до тех пор не будет покойна, пока притязания петербургского кабинета в Австрии, Пруссии, Швеции, Дании и Турции не будут устранены; без этого, во всех этих государствах никакая либеральная политика невозможна. Поэтому необходимо, раз навсегда, собрать все силы и без всяких дурных помыслов, без всяких честолюбивых видов, отбросить русское государство в пределы, которые ему предназначены природой и историей».

Точка зрения графа Киселева в данном случае вполне совпадала с воззрением нашего правительства, признававшего, что «Англия есть и остается нашим действительным и непреклонным врагом».

ПРУССИЯ

На отношение к нам Пруссии в эпоху Крымской войны установился вообще неверный взгляд благодаря тому, что берлинскому двору удалось тогда значительно замаскировать свои действительные симпатии к Западу. Император Николай I скончался, не подозревая её действительных стремлений и измены и потому на смертном одре просил благодарить короля за то, что «он всегда оставался прежним по отношению к России».

Пруссаков называли в эпоху Крымской войны (в одно время) даже приспешниками (satellites) русских. Это, конечно, несправедливо. Начать с того, что уже 20-го апреля (нов. ст.) 1854 г. Пруссия подписала договор с Австрией, с целью взаимно гарантировать друг другу целость своих владений. Договаривавшиеся обещались начать войну с Россией, если она овладеет турецкими провинциями на левом берегу Дуная, или двинется к Константинополю.

Фридрих-Вильгельм не знал на чем остановиться. То он «отклонялся» на Запад, то на Восток, то придерживался политики выжиданий. Сперва на берегах Шпре раздавались уверения в верности России и ненависти к Вене; но затем все изменилось. Фридрих-Вильгельм «вставал поутру русским, а ложился спать англичанином», как выразился Император Николай I. Пруссия присматривалась, желая определить, кто истинный распорядитель Запада. Вена мешала ей сблизиться с Англией, пугая союзом с Наполеоном, а Англия грозила разгромить её балтийское побережье, если Пруссия склонится к России. Франции она боялась. Как только показывались тучи на небосклоне, Пруссии казалось, что она слышит уже топот и ржание французских коней у Рейна. Россию Пруссия не любила, так как Николай Павлович зорко следил за тем, чтобы она не расширялась вдоль побережья Балтийского моря и не захватила Кильской гавани. Поэтому Император Николай I, ссылаясь на принятые Россией обязательства (в XVIII ст.) гарантировать права датского королевского дома, стоял за Данию, желая, чтобы она владела ключами к Балтийскому морю. Эта забота Государя показывала в Нем большую предусмотрительность. «Россия, — сказал Талейран, — гигант, у которого не может быть полного развития внутренних сил благодаря тому, что поражены оба легкие, т. е. выходы из Балтийского и Черного морей».

Бисмарку не нравилась политика берлинского двора, и он тогда же доказывал королю, что положение Пруссии не было столь плохим, как представлялось многим. Блокада берегов английским флотом не являлась опасной, так как ранее того ее не раз переносила даже Дания. Войска Австрии были пригвождены к месту русской армией, расположенной в Польше. Франция была обессилена посылкой цвета своей армии в Крым. В виду этого Бисмарк находил, что Пруссии представлялся удобный случай выступить самостоятельно с веским голосом, тогда как она предпочла пойти в услужение Австрии. Излишне, вероятно, прибавлять, что, советуя невмешательство в борьбу России с коалицией, Бисмарк отнюдь, конечно, не побуждался к тому дружественным расположением к нашему отечеству. Интересов Пруссии он не смешивал с интересами России, которая, по его мнению, «во многом провинилась перед Пруссией».

Делаемые Пруссией шаги прикрывались от России обильными, но, в сущности, совершенно бессодержательными, заявлениями и обещаниями Фридриха-Вильгельма. В нежных письмах он изъявлял свою неизменную преданность Николаю, уверял Царя, что никогда не осоюзится с Западом и что нейтралитет «не будет ни нерешительным, ни шатким, а державным».

С горячностью этот «Романтик на троне» говорил нашему послу Будбергу: «Кто может считать нас способными на такую низость? Нам соединиться с Западом против России! Одно подозрение оскорбительно для нас…». В другом разговоре (с Мутье) король заявил: «Дозволит ли прусская честь порвать узы родства, сорокалетние узы? «Я буду дудкой рядом с русским барабаном», обещал король Пруссии. Но когда настала минута подать помощь Державному шурину, то он ответил отказом, забыв, подобно Австрии, что Пруссия не раз была спасаема Россией.

Мало-помалу Пруссия оставила, однако, колебания и король проникся убеждениями тех, которые были против русского союза. Партия придворной оппозиции, известная под именем «Вохеблато» (от «Preussische-Wochenblatt»), была особенно воинственна. К ней примыкали посланник в Англии, Бунзен, министр иностранных дел, барон Мантейфель, а главное — наследник престола.

Среди генералов её шли разговоры о «быстром натиске» на Варшаву; другие, еще более воинственные офицеры, брали уже Петербург, с помощью союзного флота и шведской армии. Программа партии сводилась к разделу России: Швеция получала Финляндию с Аландскими островами, а балтийские провинции (вместе с Петербургом) предназначались Пруссии. Польша возводилась в самостоятельное государство. Великороссия отделялась от Малороссии. Все это мотивировалось, конечно, необходимостью освобождения цивилизации от русского варварства. Кн. Бисмарк называет эту программу в своих мемуарах «детской утопией», так как в ней к шестидесятимиллионному населению великороссов относились, как к caput mortuum. Был момент, когда король, в порыве восхищения идеей освобождения христиан, сместил Бунзена, военного министра и др. неугодных России лиц. Но порыв прошел, и он более твердыми шагами последовал совету гр. Гольца и наследного принца Вильгельма, впоследствии германского императора. «Русский союз невозможен», — говорил гр. Гольц. «Пруссия и Германия заинтересованы в том, чтобы их могучий и страшный сосед не усилился». В том же смысле высказался и наследный принц, в письме, которое в 1888 г. было опубликовано в «Кельнской Газете» (от 9-го ноября, № 311). Признав дело России неправым, Вильгельм продолжал: «Нашей нерешительностью, нашими колебаниями и, наконец, нашим бездействием мы доводим дело до того, что России представится возможность выйти победительницей из катастрофы, а тогда Россия будет всем нам диктовать мир, тогда Европе придется плясать лишь по её дудке… Я понимаю задачу Пруссии (наоборот), чтобы не доставить России победу, чтобы не помочь ей достигнуть упомянутого выше главенства, Пруссия должна войти в соглашение с западными державами и вместе с Австрией вести Германию по единственно верному направлению».

Так в конце концов и было поступлено. Едва только Пруссия узнала о падении обагренного кровью Севастополя, как король поспешил поздравить Наполеона с победой, ибо тайно он давно уже пылал желанием не дать России чересчур властвовать на Востоке, путем заправления Турецкой империей.

Россия же продолжала верить Фридриху-Вильгельму и считать Пруссию «нам невраждебной» (слова гр. Нессельроде). Исходя из этого положения, русский кабинет стал настаивать на том, чтобы представитель Пруссии был допущен на парижский конгресс. В благодарность за наши хлопоты, она отправила в Париж гр. Мантейфеля — злейшего врага России (о котором Мутье сказал: «Пока будет Мантейфель, можем быть уверены, что Пруссия не станет за Россию. Отметим еще, что именно Пруссии довелось переполнить чашу наших неудач 1855 г. Наполеон готовился уже снять осаду Севастополя; но в это время министру Пруссии Мантейфелю удалось, через шпиона, достать копии с частных писем военного агента в Петербурге к генералу Герлаху (в Берлин). В этих письмах рисовалось безвыходное положение России и высказывалась надежда на скорое падение Севастополя. Копии были вручены повелителю Франции и тот выждал грядущих событий…

АВСТРИЯ

Об отношении к нам Австрии в трудные годы Крымской войны много было говорено и писано. Что, собственно, представляла из себя Австрия в то прошлое время, когда она была постоянной нашей союзницей? «Австрия, — как выражался сам её повелитель Франц I (в 1829 году нашему послу Татищеву), — походила на дом, изъеденный червями». Она всего боялась и никому не доверяла. Мы никогда не пользовались её затруднительным положением, она же обыкновенно была душой интриг, направленных против нас. В истории трудно отыскать события, во время которых она проявила бы искренние дружеские чувства к России и тем не менее мы считали тогда основным правилом своей политики действовать непременно заодно с Австрией. В нашу программу введено было много отвлеченного, высокого; Австрия, напротив, все подобное исключила из числа своих руководящих начал. В результате получилось значительное наше подчинение взглядам венского двора, потому что там знали, чего хотели и к чему шли, а у нас нередко витали в области общих принципов.

По Мюнхенгрецкой конвенции мы условились даже решать восточные дела по соглашению с Австрией, тогда как прежде всегда отказывались признать турецкие дела вопросом общеевропейской важности. Само собой понятно, что такое соглашение связало нас по рукам и ногам. В те же периоды, когда Россия (как, например, в последние годы царствования Императора Александра усваивала себе более энергический образ действий, Австрия склоняла покорно свою голову.

Этот энергический образ действий и строго определенная программа особенно необходимы были в делах, касавшихся восточной проблемы. Но, к сожалению, наши грехи прошлого в том-то и заключаются, что у нас не было ясного понимания собственных интересов; мы не следовали исключительно национальному направлению в политике и не в меру считались с общественным мнением Европы.

В период Крымской войны поведение Австрии опять явилось притчей во языцех. Когда нарушено было «сердечное соглашение» (как любили выражаться дипломаты), она хотя и явила себя нейтральной, но в то же время оставила за собой право соображаться с собственными интересами. Формулировать действительное её положение чрезвычайно трудно, так как политика её, — по донесению князя А. Горчакова, — «менялась не со дня на день, а с утра до вечера». Она изворачивалась на сотни ладов, пустила в ход весь запас своих уловок, а иногда пыталась воздействовать на нас давлением. Всеми этими приемами Австрия едва ли не более других повлияла на исход дела.

До какой степени она была ненадежна, видно, например, из того, что, рассчитывая на её нейтралитет, Император Николай I согласился принять предложенные ею пункты соглашения (в ноябре 1854 года), а через четыре дня она уже заключила с западными державами союзный договор. Когда же Австрия примкнула к ним, естественно, что требования их возросли.

Барон Жомини находит, что Австрия в конце концов сама запуталась в тонкостях своей политики. Во всяком случае, ее система, по отношению к России, была системой недоброжелательства, угрожающего нейтралитета и неприятельской хитрости. Этой системой она принесла более вреда, чем открытой враждой. Император Николай Павлович также чрезвычайно верно определил, что «вся тактика Австрии состоит в том, чтобы нас держать в недоумении и тем стращать. К несчастью, кажется, что им удалось». Да, к несчастью, действительно удалось.

Австрия, как и Пруссия, заняла крайне неприятное для России положение. Открыто вредить нам она не смела; разрыва с нами она опасалась. Наша же ошибка заключалась в том, что мы не сумели сразу разгадать её моральное сочувствие Западу и её уклончивой политики и, кроме того, совершенно ошибочно допускали, что она в состоянии пойти войной на Россию. «Я держу себя подальше от вас, чтобы лучше помочь вам», — хитрил Буоль, который в сущности следовал политике Меттерниха, советовавшаго[10], маневрируя, удалить русских из княжества. Наша ошибка и недогадливость должны быть в значительной мере отнесены на счет нашего представителя в Вене, который недостаточно вник в дело, вел себя нервно, представлял нередко противоречивые донесения и без надобности грозил иногда войной. Такое вызывающее поведение, конечно, побуждало Австрию не прерывать переговоров с западными державами. А затем у князя Горчакова не хватало хладнокровия, «которое, как на войне, так и за столом конференции, обеспечивает успех». Наконец, он смешивал политику повелителя Дунайского царства с политикой его министра Буоля. Сам же Франц-Иосиф ни разу нам войной не угрожал и находил, что России достаточно оставить на австрийской границе одного своего сторожа[11]. Правда, что и Буоль неоднократно говорил князю Горчакову, что «какой бы оборот не приняли дела, он (Буоль) считает войну между Россией и Австрией невозможной. Наш военный агент в Вене, граф Стакельберг, был того мнения, что ранее весны (1855 года) нечего было опасаться нападения австрийцев. Лучший военный авторитет Австрии того времени, генерал Гессе, признавал даже, что простая демонстрация со стороны Австрии «ведет на скользкий путь» и подтверждал свое заявление цифровыми данными. Короче, в настоящее время можно считать установленным, что Австрия не думала объявлять нам войны. Все эти опасения о войне со стороны Австрии А. Н. Петров признает обоюдным печальным недоразумением. Но, тем не менее, Австрия заняла Дунайские княжества — Молдавию и Валахию — и, таким образом, обеспечила левый фланг коалиции. Двусмысленное же поведение Австрии и то «недоумение», в котором она держала нас, как сказано, обошлось нам очень дорого, так как благодаря ей, создалось такое положение: «Россия принуждена была обороняться одной рукой от громадного натиска Франции и Англии, а другая наша рука была занята и прижата подавляющей тяжестью Австрии».

В критический период размолвки с Венгрией, Австрии было дано нами 6,000,000 рублей и оказана поддержка войсками, а затем, во время её столкновения с Пруссией, Император Николай I вновь принял её сторону. Вместо признательности и помощи России, она (как выразился Шварценберг) удивила мир своей неблагодарностью и в трудную для нас эпоху металась, желая в каждую минуту быть готовой стать рядом с сильнейшим. «Она поспешит на помощь победителю», остроумно выразился о ней генерал Летон. И действительно, замечено было, что после высадки англо-французов в Крыму, венский двор явно стал высказывать к нам свою враждебность, а затем на парижском конгрессе Австрия проявила себя настойчивыми требованиями тяжелых жертв от России. Это особенно удивило графа Орлова, который вполголоса сказал сардинскому посланнику Кавуру: «Австрия хлопочет так сильно, как будто бы не французы, а она брала Севастополь». Во всяком случае Австрия шла далее Франции в своих притязаниях, и она возбудила вопрос об отобрании у нас дунайских гирл.

Австрийское двуличие было по достоинству оценено Рыцарем-Монархом. «Канальство австрийцев продолжается и ставит нас в самое затруднительное положение (связывая действия Горчакова), — писал Государь 10 (22) июля 1854 г. князю Меншикову. 19 (31) июля того же года Государь сообщал князю Горчакову: «Там (в Австрии) коварство и ослепление не знают пределов. Здравый рассудок исчез в равной степени со всеми чувствами чести и благородства. Злоба, зависть и ненависть к нам, одни оставшиеся чувства. Бог их накажет рано или поздно. Но покуда будем осторожны». В рескрипте от 28 Июля (9 авг.), к нему же читаем: «Я ни в грош не верю Австрии»… Еще определеннее Государь выразился в письме к графу Паскевичу от 3 (15) авг. 1854 г.: «Ничуть не верю ни императору, а еще менее каналье Буолю. Австрия играет подлую и коварную роль». Понята была нечистая игра Австрии и русским обществом. Об этом свидетельствуют, между прочим, дневник Погодина и частная переписка многих лиц. «Боюсь более Вены, нежели Севастополя», — писал, например, остроумный кн. П. А. Вяземский.

Скончался Император Николай I[12]. Когда весть об этом дошла до Вены, Франц-Иосиф посетил кн. Горчакова и высказал свою горесть, возбужденную утратой искреннего друга, в такую минуту, когда он надеялся дать этому другу доказательства своей благодарности и искреннего возвращения к прежней политике. Франц-Иосиф просил поэтому Императора Александра II принять его дружбу, как наследие и память о благородном родителе Государя. К этому предложению Государь отнесся, однако, весьма сдержанно, насколько можно судить по Его рескрипту князю М. Д. Горчакову, в котором сказано было: «Несмотря на все его (Франца-Иосифа) дружеские уверения, Я никакой веры к нему не имею и потому ожидаю и готовлюсь на худшее».

Подведем итоги австрийской политики (1854–1855 гг.) словами С. С. Татищева. Он представил краткую, но яркую картину австрийской эволюции, приведшей ее мало-помалу в лагерь наших врагов. «В январе венский двор отклонил предложенный нами чрез графа Орлова договор о нейтралитете; в марте подписал с представителями дворов лондонского, парижского и берлинского протокол, провозглашавший целость и независимость Турции необходимым условием будущего мира; в апреле заключил прямо направленный против нас союзный трактат с Турцией, пригласив приступить к нему и все государства германского союза; в мае привел свою армию на военное положение; в июне венский двор потребовал от нас отступления за Дунай и очищения Дунайских княжеств; в июле условился с морскими державами о четырех главных основаниях мира, в числе коих находилось и ограничение морских сил наших на Черном море; в августе занял своими войсками Молдавию и Валахию; в сентябре предъявил к нам требование о начатии мирных переговоров на основании «четырех условий»; в октябре заставил Пруссию распространить на Дунайские княжества действие союзного своего с ней договора, преобразив его таким образом из оборонительного в наступательный; наконец, в ноябре, несмотря на принятие нами «четырех пунктов» и готовность нашу вступить в переговоры о мире, венский двор заключил с Англией и Францией трактат, коим обязался в случае, если мир не будет восстановлен до 1-го января нов. стил. следующего 1855 г., принять участие в вооруженной борьбе с Россией и не полагать оружия, доколе не будут достигнуты общие цели союза.

Итак, Пруссия и Австрия следовали старому принципу «Кто помогает соседу, приготовляет себе гибель».

Неудержимо стремился мощный поток событий, неся в себе что-то роковое. Все шло по какой-то инерции к войне, которую довольно метко назвали «войной неожиданностей».

Все как будто желали одного, а на деле выходило другое. «Не желая войны, — писал Богданович, — мы начали войну кровавую». «Дело идет только о Святых местах и могущественной Англии не стоит волноваться из-за столь ничтожного повода», — говорили министры Великобритании. Королева Виктория (и принц Альберт) в начале 1854 г. стремились отклонить разрыв с Россией, но кончили войной. «Мы вовсе не намерены завоевывать Иерусалима, а тем более ссориться с Россией», — сообщал Тувенель генералу Кастельбажаку. Сам Людовик-Наполеон, вступив на французский престол, высказал в отношении к нам наилучшие намерения. Князю А. М. Горчакову было даже сообщено через доверенное лицо о желании императора Франции сделаться союзником России. Нечто подобное наблюдается даже в отношениях лорда Пальмерстона к России. Когда Император Николай I стал на сторону султана, в его борьбе с египетским пашой, лорд Пальмерстон открыто восторгался великодушием русского Государя и красноречиво защищал нашу политику в парламенте. Он даже согласился признать влияние России в Турции «естественным и законным, ибо оно зависит от вашего географического положения», — сказал он русскому посланнику Бруннову. Но вследствие одной из тех странных перемен во мнениях, которые случаются у подобных людей, лорд Пальмерстон изменил свои старые взгляды, стал ярым противником прогресса России и твердо уверовал в возрождение Турции.

Возникло первое недоразумение с Турцией. Все было подготовлено к его улаживанию, Император Николай I соглашался уже принять венскую ноту (31-го июля 1853 г.), ибо она, хотя в иной форме, заключала в себе сущность ультиматума кн. Меншикова, как совершенно неожиданно одна из берлинских газет опубликовала содержание толкований на эту ноту, представленных в записке гр. Нессельроде Государю. Эта нескромность повредила делу. Послы держав отказались поддержать ноту перед Портой и последняя ответила отказом.

Вместе с чем-то роковым, которое наблюдается в ходе событий того времени, обращает на себя внимание еще то обстоятельство, что все полно противоречий, несообразностей и ничьи расчеты не оправдались.

«Христианские державы ополчились против России, чтобы не дать ей освободить христиан от турецкого ига». Европа, гордая своей цивилизацией, соболезнует грубой Порте. В Европе говорили: «Турция из тех особ, за которыми ухаживают, но на которых не женятся! Её семейство слишком бедно и пользуется слишком дурной репутацией». И тем не менее Европа заключила союз с этой особой «дурной репутации».

Парламентская форма правления — кумир Англии. Наполеон III подверг у себя этот кумир поруганию и насилию и несмотря на это Англия вступает в союз с Францией. Англия наиболее других хлопотала о том, чтобы династия Наполеонов не имела права занимать французского трона, но та же Англия первая признала теперь законность воцарения Наполеона III. Англия кичится своей религиозностью, но тем не менее она соединилась с самой католической страной для утверждения господства магометанства над христианством. Лорд Эбердин был едва ли не единственным министром, разделявшим воззрение нашего Государя о недолговечности Турции. Получив об этом донесение своего посла, обрадованный Царь, подчеркнув слова лорда Эбердина, надписал: «Enfin…»[13]. Это было в августе 1853 г. Спустя некоторое время тот же Эбердин старался уже оправдать отправление англо-французской эскадры в Дарданеллы для поддержания Турции (хорошо зная также, что этим действием английского правительства нарушается конвенция 1841 г.). В октябре 1853 г. Император Николай I, враг всякой двусмысленности, поставил категорически вопрос Англии о её дальнейших намерениях. Лорд Эбердин ответил такими беззастенчивыми изворотами, что Государь написал крупными буквами: «это подло». Дело кончилось тем, что Императору пришлось воевать с той Англией, на которую Он смотрел, как на устой мира и порядка, и разрыв произошел при Эбердине, который наиболее доброжелательно относился к России.

Англия начала войну, рассчитывая на первенствующую роль в коалиции и на то, что дело ограничится блокадой берегов и бомбардированием крепостей. Она обманулась в своих ожиданиях. Франция тратила миллионы на войну, которая никогда не пользовалась в стране надлежащей популярностью и не оправдала сделанных затрат[14].

У союзников в этой войне не было никаких общих интересов и тем не менее вековые военно-торговые соперники протянули друг другу руки…

II. НАЧАЛО БАЛТИЙСКОЙ КАМПАНИИ 1854 ГОДА

Отъезд Непира из Англии. На лице маска Юпитера, в руках перуны; судно построено у Барклая и Перкинса. Карикатура В. Невского.

Высочайшим манифестом от 9-го (21-го) февраля 1854 г. было доведено до всеобщего сведения о несогласии России с Англией и Францией. Обе западные державы, как сказано было в манифесте, без предварительного объявления войны ввели свои флоты в Черное море… После столь неслыханного между просвещенными государствами образа действия, Государь Император отозвал свои посольства.

В первых числах марта (н. ст.) 1854 г. английский флот, назначенный в Балтийское море, снялся с якоря. Кому принадлежит мысль об этой диверсии в Балтийское море — нам неизвестно; но уже в феврале 1854 г. представитель Пруссии при великобританском дворе Бунзен передал совету английских министров предложение своего правительства, чтобы союзный флот вступил в Балтийское море ранее 20-го марта (1-го апреля). Перед выходом флота из Портсмута, королева произвела ему смотр, а затем проводила его на некоторое расстояние в море. Флаг адмирала Непира был поднят на корабле «Веллингтон» — лучшем украшении английского флота. Вся эта морская сила двинулась тремя дивизиями под начальством адмиралов Карри, Чадса и Плюмриджа. В Копенгагене король отказался принять Непира под предлогом болезни. 15-го (27-го марта) война была объявлена нам Англией и Францией официально.

Куда предполагал направиться Непир и что предпринять, не было с достоверностью известно русским. Знали только, что по входе в Балтийское море, он долго совещался с двумя инженерными офицерами, которые давали ему объяснения об укреплении Аландских островов.

Английский флот, войдя в Балтийское море, провел весь март в датских водах, а два месяца спустя появились французские суда. В начале апреля была объявлена блокада этого моря.

Под начальством вице-адмирала Непира находилось 49 судов, вместимостью в 85,454 тонн, 22,000 чел. морского экипажа и 2,344 орудия. Эскадра французов, бывшая под командой вице-адмирала Парсеваль-Дешена, состояла из 31-го парусного судна с 1,308 орудий и 8,300 чел..

Адмирал Карри со своими судами держался сперва около Риги и Ревеля, Плюмридж — около острова Наргена, перейдя затем в Ботнический залив, а Чадс крейсировал у берегов Курляндии[15]. В апреле Непир входил уже в Финский залив; но лед помешал подойти к Гельсингфорсу и Ревелю. В первых числах июня вся балтийская неприятельская эскадра сосредоточилась в Барезунде и отсюда Непир повел ее двумя колоннами к острову Сескару; 14-го июня суда его показались под Кронштадтом. 16-го числа была произведена рекогносцировка крепости, защищавшей столицу, а 20-го июня все суда вновь стянулись к Сескару. Склад угля и провизии находился сперва на острове Готланде, а затем базой неприятельского флота избран был остров Нарген.

В половине июля французская эскадра усилилась десантом в 12,800 чел. Таким образом в Балтийском море против нас сосредоточилась грозная сила, состоявшая из 80 судов, 3,652 орудий и 43,100 человек войска. Перед отправкой десанта из Франции, Наполеон сделал смотр войскам в Булони и объявил им, что они назначены в Балтийское море, куда будут перевезены на английских кораблях. «Факт единственный в истории», — прибавил он, — «доказывающий тесный союз двух великих народов и твердую решимость правительств не отступать ни перед какой жертвой, когда вопрос идет о том, чтобы защищать право более слабого, свободу Европы и национальную честь».

Кампания 1854 года открылась на Западе вообще громкими словами и трескучими циркулярами, которые заменились затем пушечными выстрелами. «Пусть не спрашивают нас, ради чего отправляетесь вы в Константинополь? Мы отправляемся туда с Англией, чтобы отстоять дело султана и в то же время оградить права христиан…, чтобы защищать свободу морей… Мы отправляемся туда со всеми теми, кто желает торжества права, справедливости и цивилизации». Так говорил Наполеон 2-го марта 1854 года членам законодательного корпуса.

Появление английского флота в Балтийском море

Английское министерство положительно и торжественно объявило, что торговля и выгоды частных людей будут, насколько возможно, пощажены войной, что Англия и августейший друг её приняли меры к обеспечению частного достояния; что, наконец, все ядра и все бомбы будут исключительно направлены против великого виновника бед, т. е. против русского правительства с единственной целью громить его крепости, арсеналы и прочее имущество. В газетах Великобритании, кроме того, было напечатано, что в течение четырех месяцев со дня объявления войны торговые суда могут свободно возвращаться домой. Так было на бумаге; а на деле английский адмирал отдал тайный приказ забирать немедленно всех без разбора; даже лодки бедных рыбаков не были пощажены «пиратами». 18-го апреля 1854 года у них на одном корабле было уже 12 чел. русских пленных. 28-го апреля министерство иностранных дел сообщило финляндскому генерал-губернатору, что наш генеральный консул в Копенгагене доставил список шкиперов и матросов, захваченных англичанами в Балтийском море на финляндских торговых судах и освобожденных ими, под условием ручательства нашего посланника при датском дворе в том, что люди эти не будут употреблены против Англии иначе, как по обмене их на равное число великобританских военнопленных. Тайный советник барон Унгерн-Штернберг дал, конечно, соответствующую росписку и все задержанные матросы, — а их по спискам значилось уже около 180 человек, — были через Мальм и Стокгольм отправлены на родину. 8-го мая из Копенгагена сообщалось, что до 50-ти финских и русских купеческих судов было захвачено английскими крейсерами. Абоский губернатор Кронштедт 7-го (19-го июня) 1854 г. доносил, что с купеческого судна был взят англичанами подштурман (Турман) и отвезен в Лондон, где его плохо содержали на особом судне; он рассказал, что англичане понуждали финляндцев подписать обещание не служить против Англии и не вступать на купеческие суда, отправлявшиеся в Австралию.

Стремление к легкой добыче довело мировых мореплавателей до того, что они употребляли даже чужие флаги — русский и нейтральных государств, — чтобы вернее заманить жертву»). В апреле финляндская шхуна «Альма» встретила близ Дагерорта два паровые фрегата, из которых один, приближаясь к шхуне, поднял русский военный флаг. Фрегат спустил затем на море шлюпку и заменил русский флаг английским. Шхуна отделалась на этот раз лишь одним осмотром.

Забота об участи своего торгового флота естественно сказалась на страницах периодической печати Финляндии, непосредственно за появлением неприятеля в Балтийском море. Будущность грозила флоту всякого рода опасениями, но надежд не сулила. Половина, если не три-четверти финского торгового флота находилась в чужих водах, зависящих притом от англичан. Печать рекомендовала поэтому судохозяевам и шкиперам или поспешить возвращением домой, или натурализовать свои суда в приморских городах, чтобы успеть прикрыть их нейтральным флагом, или же, наконец, совершенно продать их. По примерному подсчету «Абоских Известий» (Abo Underrattelser), Финляндия должна была потерять вследствие этого, уже в начале войны, 37 судов, вместимостью в 5,650 ластов.

Барагэ Д'Иллье, Парсеваль-Дешен, Плюмридж и Непир.

Русское правительство не последовало примеру Англии, а, напротив, выказало свою особую деликатность и предупредительность, по отношению к торговым интересам иностранцев. От нашего министра финансов объявлено было, что коммерческим судам Англии и Франции, находившимся в наших гаванях, предоставлялся шестинедельный срок, считая с 25-го апреля, для нагрузки и беспрепятственного отплытия в чужие края. В течении этого срока нашим крейсерам воспрещено было чинить какие-либо препятствия этим судам. Мало того, до всеобщего сведения тогда же доводилось, что собственность английских и французских подданных на судах нейтральных наций будет признаваема нашими крейсерами неприкосновенной, а товары английские и французские под нейтральным флагом беспрепятственно допускались к привозу в наши порты «на общем основании тарифа». Наконец, собственность подданных нейтральных держав даже на неприятельских судах не подвергалась с нашей стороны конфискации.

Единственное ограничение, сделанное (в феврале 1854) нашим правительством, сводилось к тому, что оно воспретило въезд в Россию всем английским и французским подданным и вообще лицам, приезжавшим с паспортами этих враждебных нам тогда правительств.

В начале кампании деятельность неприятельского флота в Балтике ограничилась исключительно захватом торговых судов, нарушением неприкосновенности мирных коммерческих портов, истреблением мелких лайб и парусного каботажа, а затем совершенно бесцельным плаванием около берегов. Следует сейчас же оговорить, что грабежами и разбойническими нападениями на мирных жителей занимались англичане, которые и покрыли свое имя благодаря этому заслуженным позором. Французы не одобряли грабежей англичан. Случалось, что с наших наблюдательных постов замечали, как французский катер высаживал людей на островок, где жители пасли баранов и мелкий рогатый скот. «Странно видеть, — писал М. И. Цейдлер, — как храбрые французы гонялись за каким-нибудь бараном или теленком и, поймав его, быстро удалялись». Такие случаи бывали, но они являлись, как исключение. Грабежи и разбои составляли специальность англичан, которую они широко практиковали две кампании кряду. После крикливых заверений союзников настал долгий период бездействия, который некоторые склонны были объяснить тем, что неприятель готовится к обдуманному и важному предприятию. Последующие события этого не подтвердили. Существовала другая догадка, что Непиру приказано было не предпринимать ничего серьезного, пока не прибудет французский флот, дабы и он нес на себе ответственность за все предприятие. Указывали, наконец, на то, что Непир поджидал прибытия канонерских лодок, не имея возможности предпринять без них чего-либо определенного.

Баре-Зунд с юго-западной стороны. Место, у которого сосредоточилась в июне 1854 г. англо-французская эскадра.

Все это праздные разговоры. Дело объясняется проще. Военные операции союзников в северных водах начаты были с малыми знаниями местных условий и с полным отсутствием стратегических комбинаций для флота, находившегося под начальством адмирала Непира. А помимо того, союзники не проявили в Балтике должной инициативы и надлежащего мужества. Совершить что-либо великое, по мнению англичан, можно было, лишь имея 50.000 войска и 200 шведских орудий. 50 тысяч — это и много и мало, ответим мы словами гр. П. X. Граббе: мало для серьезных предприятий и много для мелких. 1-го Июня в «Times» появилась корреспонденция, пролившая некоторый свет на тактику, которой следовали англичане, по крайней мере, в начале своей кампании в Балтийском море. «Предположим, — писал корреспондент, — что мы сделаем нападение на Гельсингфорс и уничтожим стоящий там русский флот. Известие об этом получится в Петербурге чрез несколько часов. Тогда выйдет Кронштадтский флот, состоящий из двадцати линейных кораблей, нескольких 50-ти пушечных фрегатов и других судов меньшего размера… Несмотря на наше искусство и храбрость, мы можем потерять несколько лучших наших кораблей. По-видимому, сэр Чарльз Непир вполне понимает все это, иначе уже предпринял бы что-нибудь… Нам скажут: для чего не разрушили форта Гангэ? Но что выиграем мы от этого? Если мы убьем у русских тысячу человек, они тотчас же могут заменить их другими». Этот вывод корреспондента считался, по-видимому, столь веским и убедительным, что он почти дословно был повторен в министерской газете «Globe», с прибавлением лишь вывода, что адмирал Непир человек смелый, но не сумасшедший. Если такая стратегическая философия действительно была усвоена экипажем английской эскадры, то естественно, что Непиру предпочтительнее было преследовать мирных прибрежных жителей, ловить суда финских рыбаков и заниматься оценкой призов, чем пытаться произвести осаду Кронштадта или Свеаборга.

«Что англичане, не решавшиеся на серьезный десант, дозволяли себе самые бесполезные выходки, мы знали, — писал Фет, — потому что между Ревелем и Нарвой высадились неприятельские стрелки, и когда единственными встреченными ими лицами оказались две бабы в поле, бросившиеся, разумеется, опрометью бежать, то стрелки сделали по ним залп и, убивши одну наповал, вернулись к своим шлюпкам». Сберегая уголь, английские фрегаты ходили под парусами и имели вид громадных хищных птиц, раскинувших крылья над волнами. Конечно, никто не знал замыслов неприятеля и потому нужно было быть готовым во всякое время. Впоследствии мы убедились, что неприятель считал наше побережье гораздо сильнее укрепленным, чем это было на самом деле, и потому не решался подвергать дорогих кораблей повреждениям, подводя их к нам на близкое расстояние». Произведя рекогносцировку Кронштадта, союзные адмиралы 16-го июня (1854 г.) пришли к заключению, что бомбардирование его не может быть произведено по недостатку мортир, и что вообще, при настоящем составе, нельзя предпринять ничего решительного.

Вид Барезунда.

До начала кампании Непир рассуждал иначе. Он, напротив, надеялся истребить все наши приморские пункты, не исключая Кронштадт. Английское общество также было уверено в скорой и легкой победе и смотрело на экспедицию Непира, как на увеселительную прогулку, во время которой он будет завтракать в Кронштадте и обедать в Петербурге, а попутно комфортабельно погреет свои старческие ноги у огня Свеаборга.

Слова Непира, — конечно, остроты, в изобилии расточаемые в периоды подъема патриотического чувства; но, в сущности, они были довольно близки к тем воззрениям, которых держались руководители западной политики. Император французов уверял, например, что вся война кончится ранее двух месяцев (а потому во Франции были убеждены, что взятие Севастополя дело одного удара»; лорд Эбердин гордо говорил в марте 1854 года, что Англии рано еще просить Божьей помощи. Джон Россель выразил нашему министру в Лондоне, барону Бруннову, что, если война неизбежна, то она, по крайней мере, не будет продолжительна. «Я мало верю в легкий успех, — ответил барон. — особенно в борьбе между великими державами, где замешаны вопросы чести. Вы знаете, что Россия не уступает в несчастье».

В виду указанного общественного настроения, в Англии скоро послышались упреки бездействию Непира и юмористическое издание «Punch» не замедлило советом своим землякам, заняться хоть ловлей салакушки, дабы не пропали огромные запасы соли, сделанные флотом. Долгое отсутствие успехов, после шумных хвастливых заверений, не прошло совершенно бесследно: создалось известное моральное состояние, которое, между прочим, несколько охладило шведов, расположенных к англичанам.

В столице России появление неприятельской армады никакого переполоха не произвело. Военный министр, кн. В. А. Долгоруков, сообщал (18-го июня 1854 г.) кн. Меншикову, что соседство Непира не причиняет беспокойства. Общество отнеслось к громадному флоту в Балтийских водах как-то особенно спокойно. Это удостоверяется показаниями многих современников-очевидцев. «У нас о Балтийском флоте англичан никто не думает, — писал (6-го апреля 1854 г.) директор педагогического института И. И. Давыдов из Петербурга известному М. П. Погодину. — По мудрой предусмотрительности обожаемого нашего отца отечества, мы спокойно занимаемся делами, как и всегда прежде»… В том же духе писал Погодину В. И. Панаев (28-го марта 1854 г.): «Начинает пахнуть войной. Незваные гости приближаются, но мы спокойны». Те же заявления находим и в других письмах того времени. «Непира мы не боимся, — сообщал Погодину (29-го апреля 1854 г.) Арапетов, — в частной жизни здесь никакой перемены и только военные приготовления доказывают приближение врага». «До какой степени жители Петербурга пользовались безопасностью, можно судить из того, — читаем у Н. Барсукова, — что И. С. Тургенев поселился на даче между Петергофом и Ораниенбаумом, и у него 20-го июня 1854 года завтракали: гр. А. К. Толстой, Маркевич, Анненков и Некрасов, а сам он ездил на Красную Горку, чтобы смотреть оттуда на английский флот». Из письма А. В. Головина видно, что вся Императорская фамилия предполагала тогда же (в апреле 1854 г.) поселиться в Петергофе. Следовательно, производившиеся в виду Кронштадта маневры судов союзников никого не смущали. Переписка гр. А. К. Толстого и Ф. И. Тютчева с их родственниками и знакомыми также подтверждает изложенное. «Вид англичан меня ободрил, — писал А. Толстой (19-го июля 1854 г.), — я их видел сегодня утром, я был верст 15 за Ораниенбаумом, на Бронной горе, откуда их было видно отлично; я насчитал 31 судно»… «Я здесь (т. е. в Петергофе), — читаем в следующем его письме (от 22-го июля), — потому, что сегодня именины Цесаревны…». Этим общим спокойным настроением объясняется отчасти и появление того множества карикатур, которыми был встречен приход Непира в Балтику.

Неприятель, появившийся в виду Кронштадта 14-го июня, измерял глубину и перемещал буйки. Один из наших кораблей («Владимир») попытался было снять под носом у неприятеля буек; но сейчас же ядро было пущено в его ограждение. До 19-го июня 1854 года этим ядром ограничились его действия под Кронштадтом. Говорили, что он ждет канонерок. Вообще, Петербург относился к флоту, как к очень интересному зрелищу. Вереница посетителей всегда виднелась на дороге к Ораниенбауму. «Великолепная картина. Чтобы создать ее, — писал Тютчев, — неприятелю пришлось прибыть издалека с большими издержками. Враждебности в нашей толпе не наблюдалось; напротив, благодушная насмешка играла здесь и там на лицах. Особенно много смеялись, вспоминая известие, недавно сообщенное в иностранных газетах, будто Петербург в ужасе, будто все население бежало, и на защиту столицы приведено 40,000 башкир»[16]. «Итак, в 18-ти верстах от дворца Всероссийского Императора стоят эти вооруженные силы, ужаснейшие изо всех, какие когда-либо появлялись на морях. Это весь Запад пришел на Россию, чтобы убить ее и заградить ей будущее». «Чувствовалось, — прибавляет Тютчев, — что присутствуешь при одном из наиболее торжественных событий всемирной истории».

Погода в течении лета 1854 года (до августа) была сказочная.

Перед твердынями Кронштадта, Непир, как было уже сказано, смирил свою отвагу и решил не трогать крепости[17], признав, что она сильнее Тулона, Кадикса и Шербурга. В Англии руководители экспедиции также не лелеяли себя мыслию о возможности атаки Кронштадта, ибо «питали глубокое уважение к каменным стенам».

Шли усиленные толки о заграждении северного фарватера, т. е. рукава залива между Котлиным и берегом Финляндии (у Сестрорецка). Решили запереть его боном (плотом из бревен, опущенных на дно). Минные заграждения были так плохо устроены, что в 1855 году неприятельская канонерская лодка легко их вылавливала.

Внешний вид и карта Кронштадта, надо полагать, были достаточно известны англичанам, так как в их иллюстрированных изданиях помещались рисунки города. Общественное мнение указывало тогда на сына английского консула Симпсона, как на человека, срисовавшего их, ибо русское гостеприимство открывало ему доступ повсюду.

Один из очевидцев, рассказ которого нам лично пришлось выслушать, находился на так называемой «Косе» Кронштадта, где ныне построена батарея Тотлебена. Этот очевидец пояснил, что для противодействия высадке, на Косе были возведены батарея, люнет (адмирала Литке) и редут (генерала Дена). Люнет и редут были построены инженер-капитаном Донцовым с таким расчетом, чтобы с первого можно было стрелять на запад, вдоль по Косе, в случае высадки неприятеля, а редут назначался для действия по Косе и по северному фарватеру Кронштадта. Флот неприятеля, состоявший из 70-ти парусных судов и из 10-ти пароходов, вытянулся в две линии перед Толбухиным маяком, а затем подошел к фортам Александр I и Павел I. Пароходы неприятеля приблизились к южному фарватеру, но до линии нашего огня, — которая установлена была в 700 саж. — не подходили. Артиллеристы (на Косе) стояли наготове и калили уже ядра. В бинокли отлично можно было видеть неприятеля. Около получаса он простоял против Косы и опять вернулся к Толбухину маяку. Наш военный пароход («Владимир») выстрелил вдогонку, неприятель отвечал, но без причинения вреда. Обогнув Толбухин маяк, пароходы пошли по северному фарватеру и достигли высоты бывшей лаборатории. Сделав несколько выстрелов в тыл нашим укреплениям Косы, неприятель пошел далее к Кронштадту, где обменялся выстрелами с поручиком Шишковым. Очевидно, что это была только рекогносцировка. Пароходами командовал Сеймур. На северном фарватере неприятель вытащил одну нашу мину. При исследовании её, произошел взрыв, причем, как сделалось известным впоследствии из газет, Сеймур окривел. Все лето неприятель то приближался к Кронштадту, то удалялся от него. В сферу же нашего огня он никогда не заходил.

Непир на мачте у Кронштадта. «Ге! Ге! Ге!.. Как тут крепко… нажива плохая! Видно, завтрак в портах придется уступить французам».

В книге полковника Мошнина указана одна чрезвычайно характерная подробность. Оказывается, что адмиралу Непиру из Кронштадта на русском катере ежедневно возили свежую пищу. Чем объясняется такая изысканная любезность — трудно объяснить.

Говоря о взаимной любезности, нельзя не упомянуть, что в июле 1856 г. Непир посетил Петербург. В Смольном институте «злейший враг России» вежливо кланялся и сладко улыбался. «Так обстоятельства меняют людей». Тот Непир, который в 1854 г. хладнокровно сжигал города и истреблял имущество мирных жителей, в 1856 г. дружелюбно прохаживался в стенах города, которого ему не довелось сжечь. В «Абоских Известиях», в корреспонденции из Гельсингфорса, озаглавленной «Редкий визит», было сообщено, что старый знакомый Чарльз Непир задумал посетить Финляндию. Храбрый адмирал, которому стоило много труда убедить своих сограждан в невозможности взятия два года тому назад Свеаборга и Кронштадта, с английской настойчивостью решил теперь так или иначе проникнуть в эти крепости. У Его Величества он испросил позволение осмотреть их и на этих днях ожидается в Гельсингфорс. Дальнейших сведений о сем визите в газете не имеется. Результаты же посещения Петербурга и Кронштадта изложены в книге «The history of the Baltic campaign» соч. Ирпа. — Петербург Непир признал «современным чудом», крепость перед ним — невиданной в свете, армию — великой, а флот таким, с которым Англии еще придется посчитаться.

Нагнав страха, Непир отложил перуны и занялся ловлей на удочку. Карикатура В. Невского.

Война была начата Россией, и Россия же оказалась к ней не подготовленной. Балтийское море одевалось в боевую броню, но медленно и далеко не надлежащего качества.

Для всех было ясно, что неприятель, обладая большим флотом, произведет диверсию в Балтийское море, будет угрожать столице, блокировать берега и запирать порты. Указывали, что этот флот в Англии и Франции снарядили не без труда и что он страдал значительными недостатками. Сэр Чарльз Непир — в собрании парламента — сказал впоследствии, что с ним отпустили всех мошенников, всех кабачных героев Лондона и что никогда еще не бывало во флоте столь отвратительных личностей. На многих судах едва были способны крепить паруса; матросы боялись лазить по реям и т. п. Киселев (в депеше 9 (21) мая 1854 г., № 42) из Брюсселя донес, что французский флот, предназначенный в Балтику, вышел в полном некомплекте; только 3 корабля были хорошо снаряжены; на остальных не хватало людей, принадлежностей, одежды… Но зато англичане во время переходов и на стоянках, в начале кампании, не теряли времени, стараясь восполнить свои недочеты: на кораблях люди обучались стрельбе, производились примерные тревоги, делались опыты и т. п… Из наших писателей некоторые заявили, что русский флот ни по работам, ни по управлению судами не стоял ниже союзного; но особенное обаяние производили винтовые корабли и прежняя слава английского флота. И у русского флота были не одни хулители. Французский адмирал Jurien de la Gravière говорил: 30 лет тому назад (писано в 1870 г.) мысль содержать постоянно флот в готовности вызвала бы улыбку. После кампании, по окончании какого-либо случайного встретившегося дела, флот возвращали в гавань и экипажи увольнялись. Россия первая позволила себе роскошь держать постоянный флот. В 1854 г. она могла в начале неприязненных действий выставить флот из 42 кораблей: 29 в Балтийском и 13 в Черном море. Англия, по-видимому, решилась подражать этому грозному примеру. Английский адмирал Boroles писал в июне 1854 г.: «Читатели могут видеть, что наше положение совсем неудовлетворительно и что, без содействия Франции, мы не имеем флота для борьбы с Россией — ни в Черном море, ни в Балтийском море — и что в особенности мы должны избегать губительной ошибки относиться с презрением к своему противнику. Те, кто в прошлом году видели Балтийский флот из 28 линейных кораблей, кроме фрегатов и мелких судов, весьма высоко ставят их управление судами, дисциплину и действия артиллерии».

Весь Балтийский флот в 1850 г. состоял из 25-ти кораблей, 12-ти фрегатов, 7-ми пароходо-фрегатов, 51 легкого судна, 78-ми судов гребного флота, 15-ти портовых пароходов и 156-ти разных портовых судов. Сверх того запасных: 6 кораблей, 3 фрегата, 1 корвет. Строилось: 2 парохода-фрегата, 1 тендер. Всего, следовательно, в Балтике находилось 360 вымпелов.

В начале Крымской войны в составе Балтийского флота находилось 217 судов разных наименований и на них 3,374 орудия. Пароходов-фрегатов было 9 (3,430 сил) и малых пароходов 12 (722 силы), но на них орудий не имелось.

«У меня есть сто кораблей, — сказал когда-то Наполеон, — но флота я все-таки не имею». Это же самое мог повторить и Император Николай Павлович, так как суда наши совершенно не соответствовали своему назначению.

Мы запоздали усовершенствованиями, которыми уже пользовались иностранцы, а потому наш флот в действительности был гораздо слабее того, каким казался по своей численности и грозной наружной силе. На Западе переход к паровому двигателю начался уже в сороковых годах и этот двигатель произвел совершенный переворот в условиях военных действий на море. На России переход к новому двигателю отозвался особенно невыгодно, в виду её отсталости в заводском развитии.

Крымская война вообще показала, что парусные суда не могут иметь боевого значения на ряду с судами, обладавшими паровыми двигателями, и с этого времени дни парусного флота были сочтены. В каждой эволюционной эскадре Англии и Франции суда, приводимые в движение винтовым двигателем, составляли значительный процент; «у нас же не было ни одного винтового судна в плавании». Существовал штат (1826 г.), требовавший, чтобы на лицо в Балтийском флоте находилось 27 линейных кораблей. При определении числа судов Балтийского флота «морское ведомство основывало свое суждение», — так сказано во всеподданнейшем докладе, — «на прежнем штате, применяясь притом к нынешнему состоянию флотов соседственных держав. Это число судов будет с одной стороны без отягощения государству в рассуждении содержания, а с другой — и весьма достаточно, не токмо к обороне наших портов, но и для нападательных военных действий в случае надобности в оном».

Этому правилу следовали во все царствование Императора Николая I. По указанному расчету нужно было строить ежегодно по три новых корабля; но это было невозможно для морского министерства. Оно могло строить один корабль через год в Архангельске и один корабль через два года в Петербурге. Суда Балтийского флота в качественном отношении были весьма неудовлетворительны, парусные корабли и фрегаты были большей частью сосновые, из сырого леса, слабой постройки и весьма посредственного вооружения, так что при каждом учебном плавании по портам Финского залива многие из них подвергались разнообразным повреждениям.

Вице-адмирал И. П. Епанчин 2-ой. Начальник шхерной гребной флотилии.

В августе 1854 г. состоялся в Петербурге спуск «Орла», предназначенного быть винтовым пароходом, но, в виду войны, англичане завладели заказанной у них машиной.

Флигель-адъютант Н. А. Аркас, посланный непосредственно перед войной осмотреть наш флот, отозвался о нем крайне неблагоприятно. При пушечном учении, стрельбу надлежало открыть корвету «Полтава», который плавал уже 10 лет, и, как оказалось, кроме салютных выстрелов, он ни одного раза не стрелял из своих орудий ядрами. (Заявление флиг. — адъют. Н. А. Аркаса о том, что с корвета «Полтава» не было произведено ни одного выстрела из орудий ядрами является, кажется, ошибочным, так как по воспоминаниям другого очевидца, адмирала Д. И. Кузнецова, в 1853 году, после Высочайшего смотра и маневров, была произведена, в присутствии Государя, пальба на Кронштадтском рейде в щиты, расставленные для кораблей. Надо полагать, что в числе судов, находившихся на смотре, была и «Полтава», пользовавшаяся неизменным расположением Государя. «Орудие, — продолжает Аркас, — зарядили по всем правилам и при первом же выстреле орудие разорвало, причем было убито девять и ранено пять человек. Во время того же смотра, у другого орудия отпала дульная часть. У станков иных орудий клинья вылетали с такой силой, что грозили большой опасностью. Пришлось уменьшить заряды. На военно-морском совете в Кронштадте, состоявшемся в присутствии Государя на корабле «Петр I», адмиралы признали, что наша команда мало подготовлена к бою и вообще очень слаба по управлению парусами. Государь был очень рассержен таким ответом и резко сказал: «Разве флот для того существовал и содержался, чтобы в минуту, когда он действительно будет нужен, мне сказали бы, что флот не готов для дела». И тут же последовало Высочайшее повеление отправиться в море и практиковать команды. После этого плавания флот вернулся в Кронштадт «в ужасном виде: не было ни одного корабля, который не имел бы значительных повреждений в рангоуте и корпусе, а у некоторых судов были свернуты головы рулей и топы мачт, требующие их перемены». Ветер был значительный, но он далеко не достигал силы шторма. Все, конечно, было доложено Государю, который сказал: «Так вот какие они мореходы». Через три дня Государь сам отправился в Кронштадт и приказал всем поставить все паруса. «Крайне медленные работы по управлению парусами и хаос на всех кораблях, сопровождаемый необыкновенным шумом, был поразительный», — прибавляет Аркас.

Свиты Его Величества контр-адмирал Богдан Александрович Глазенап. Начальник штаба шхерной гребной флотилии.

Существовала тогда еще канонерская гребная флотилия. На нее также затрачивались не малые деньги. Для увеличения состава гребной флотилии, предназначенной для защиты Кронштадта и Финляндских шхер от Биоркезунда до Гельсингфорса, в дополнение к прежним канонерским лодкам, выстроено было вновь в Петербурге, по чертежу контр. — адм. Шанца, на вольной верфи, 64 лодки, под наблюдением вице-адм. Мелихова, к коим присоединилось 10 вновь построенных купцом Громовым лодок. Флиг. — адъют. Н. А. Аркасу также приказано было проверить в Кронштадте и в разных пунктах Финляндии состояние канонерок, путем производства соответственных смотров и маневров. Всюду Аркас убеждался в полной их непригодности: на гребле они оказывались очень тяжелыми, а при легком ветре маневрирование с ними было положительно невозможно. Кроме того, команды канонерских лодок состояли из недавно набранных ратников, мало знакомых с действием артиллерии и с греблей, а командиры, преимущественно молодые офицеры, не имели времени напрактиковаться в управлении лодками. «Лодки были, — пишет Аркас, — до некоторой степени полезны в прежние войны Петровских времен, когда корабли были парусные, зависевшие совершенно от ветра, и вообще плохие ходоки. Тогда, во время безветрия и штиля, действительно, канонерки на гребле подходили к кораблям и могли атаковать, даже абордировать их…; теперь же при паровых судах и винтовых кораблях такие лодки не имели смысла». Мнение Н. А. Аркаса вполне разделял Великий Князь Константин Николаевич. О виденном Аркас с полной откровенностью доложил Государю, который, поблагодарив и поцеловав его за откровенность, прибавил: «Будь всегда таким. Я люблю тех, кто говорит мне правду». Чтобы самому убедиться в непригодности канонерок, Государь назначил смотр в Кронштадте, в присутствии генерал-адъютанта Гейдена, по инициативе которого была создана эта канонерская флотилия. При незначительном ветре флотилия не могла двигаться. Давались сигналы и барабанами, и трубами, но приказания оставались неисполненными. Толку не могли добиться. Все смешалось и получился изумительный хаос. Несостоятельность канонерок была очевидна.

В Кронштадте отыскались еще галеры (или «коровы», как называли их солдаты) сохранившиеся, если не со времен Петра Великого, то Анны Иоанновны или Екатерины II. они представляли из себя нечто особенно неуклюжее. Гребцами были охотники. При легком ветерке галеры оказались совершенно беспомощными. В море их не рисковали пускать. Ими пользовались только для обучения команд гребле.

Финляндия, строго говоря, своего военного флота не имела. Существовал тогда, правда, Финский флотский экипаж (впервые сформированный в 1830 году), в составе 1,000 человек нижних чинов, набранных вербовкой, но о значении и состоянии этого малочисленного и малоизвестного экипажа можно судить по воспоминаниям адмирала Д. И. Кузнецова. Он пишет: «В 1844 г. командиром этого экипажа состоял капитан I ранга Нордман, который предложил Д. И. Кузнецову командовать фрегатом сего экипажа «Мельпоменой». Кузнецов согласился. 13-го февраля 1845 г. он выехал из Ревеля в Гельсингфорс. Нижние чины фрегата — ни слова по-русски, а я ни слова по-фински и шведски». Офицеры все говорили по-русски и наверху все командные слова произносились по-русски. Кампания «Мельпомены» на этот раз совершена была в составе третьей дивизии. «Команда «Мельпомены» хороша и офицеры знающие», — прибавляет Дмитрий Иванович Кузнецов. В 1847 г. «наши финские экипажи — корабль и фрегат — поступили в состав эскадры, назначенной в крейсерство в Немецкое море, под флагом вице-адмирала И. П. Епанчина. «Лейпциг» и «Мельпомена» на 13 году службы показывали уже признаки гнилости; «но мы просились и были назначены». В Немецком море пробыли около 60 дней, но цынги среди финнов не было и «не мудрено: финны еще на берегу просолены». В 1848 г. «Мельпомену» назначили на брандвахту в Свеаборг. Начальник 3 дивизии Епанчин 2-й, по приезде в Свеаборг, объявил мне одному очень туманное приказание, что, в случае политических беспокойств в Гельсингфорсе, я должен буду действовать своей артиллерией по финнам. Тогда было тревожное состояние по всей Европе, но в Гельсингфорсе было спокойно, как и во всей Финляндии».

28-го декабря 1853 г. состоялось Высочайшее повеление о вербовке солдат, в количестве 500 человек, для 2-го Финского морского экипажа. Окончательным сроком сформирования его был назначен 1855 г. Вследствие стеснения неприятелем морской торговли Финляндии, много моряков оставалось без занятий и потому сформирование этого ополчения явилось довольно кстати. Вновь набранным матросам пришлось служить на канонерских лодках[18].

Во время войны Финляндия выставила 40 канонерских лодок. В январе 1854 г. Великий Князь Константин Николаевич уведомил ген. Рокасовского о том, чтобы в Финляндии было выстроено 40 лодок, для чего из финляндской казны надлежало отпустить заимообразно нужную сумму, а государственному казначейству вменялось в обязанность возвратить ее в течении года. Но уже в феврале того же года местный сенат просил Государя Императора от имени Финляндии дозволить отнести все расходы по сооружению канонерских лодок на финляндские суммы. По прочтении сего адреса, Его Величество соизволил объявить, что «всегда был уверен в преданности и благородных побуждениях любезных Его финляндских верноподданных, но при всем том с душевным удовольствием увидел в этом отголоске народа новый знак тех же чувств и побуждений». Предложение сената было принято и «за сей верноподданный поступок» объявлена «совершенная Монаршая признательность».

Начиная с февраля, на Абоской верфи, где строилось 15 казенных шлюпок, проявлялась кипучая деятельность. 400 рабочих были заняты экстренным судостроением. Другие лодки изготовлялись в Гельсингфорсе и Бьернеборге. Наблюдал за постройкой контр-адмирал Шанц.

14-го мая 1854 г. капитан-лейтенант князь Голицын донес Великому Князю Константину Николаевичу, что 40 канонерских лодок были готовы и вооружены (24-фунтовой пушкой или единорогом), и что постройка лодок произведена прочно. Далее он же сообщал, что военные матросы набирались весьма успешно. В течение трех недель в Або, Бьернеборге и Ништадте собрали до 1,200 чел. Народ здоровый, и на 2/3 из матросов.

«Военные матросы» набирались успешно, но наем в Финляндии гребцов для восточного отряда канонерской флотилии происходил столь медленно и неуспешно, что Государь Император повелел капитану I ранга Нордману отправить эту флотилию из Петербурга в Финляндию с гребцами из русских охотников. Расходы на этих гребцов приказано отнести на суммы Империи. Наем гребцов в Финляндии тем не менее продолжался и им имели в виду пополнить убыль русских и, в случае надобности, усилить флотилию.

Сигнальный телеграф.

Из переписки, сохранившейся после контр-адм. Б. А. Глазенапа, видно, что ген. Рокасовский предвидел неуспех найма финляндцев. Кроме того, он основательно держался того мнения, что если большинство чинов каждой лодки составится из финнов, то флотилия не принесет ожидаемой пользы по той естественной причине, что люди, «не понимая своего непосредственного начальника, лишены будут его морального влияния и не будут, следовательно, иметь к нему того доверия, какое необходимо для усердного и успешного действия».

В начале мая (1854 г.) шхерная гребная флотилия, состоявшая из 32 канонерских лодок и других судов, пришла из Петербурга в Роченсальм. Бородатые её ополченцы сохранили свою народную одежду, а шапка их была украшена крестом и якорем.

Финляндская шхерная флотилия находилась под начальством вице-адмирала Епанчина, у которого начальником штаба состоял контр-адмирал Глазенап. Для усиления мер по охране берегов Финского залива, в апреле 1854 г., Высочайше повелено было сформировать в России резервную гребную флотилию. Для укомплектования её были образованы четыре дружины морского ополчения. В это ополчение поступали только охотники из лиц всякого звания. Им сохранили одежду крестьянского покроя. Срок службы полагался до 1-го ноября 1854 г. (Втор. Поли. Собр. Закон. Рос. Имп. 1854, № 28121). Но вся эта морская сила представлялась столь незначительной, что в расчет серьезных действий она не могла входить.

«Для защиты берегов Финляндии вольными прибрежными судами контр-адмирал Шанц уже приготовил 19 контрактов с хозяевами судов и шкиперами, и ожидает приказаний от генерала Рокасовскаго», — писал кн. Голицын. Ясно, следовательно, что имелось еще в виду создать вольную флотилию для береговой обороны.

Предложение о сформировании вольной флотилии, или подвижной береговой стражи, исходило от сенатора тайн. сов. барона Гартмана. По его мысли, надлежало приобрести двадцать вольнонаемных судов и вооружить каждое из них одним или двумя орудиями. Команда судна должна была состоять из 7 или 10 чел., под начальством ловких и отважных шкиперов, набранных с купеческих судов. Общее начальство предполагалось вручить контр-адмиралу Шанцу, который обязан был этой флотилией прежде всего оберегать шхерные входы от Гангеудда до Экерё (на Аланде), а вместе с тем защищать рыбаков, присматривать за лоцманами и т. п.

Но названный адмирал с своей стороны, не разделив мнения Гартмана, представил весьма обстоятельный разбор его проекта. И действительно, на вольно-наемные суда затруднительно было поставить артиллерию, а еще невозможнее было предоставить ее необученным людям. Кроме того, какое противодействие могла оказать подобная флотилия союзному флоту? Она в состоянии была лишь предоставить неприятелю легкую возможность приобрести для себя несколько наших орудий. Наконец, как справедливо заметило морское министерство, проект Гартмана мог бы еще оказать известную пользу при том условии, если бы население шхер отличалось особой воинственностью и поголовно снабжено было оружием. Тогда вольная флотилия имела бы поддержку от населения, а в шхерах развилась бы народная война.

Ген. — лейт. А. Ив. Гильденштуббе. Начальник 1-й Гренадерской дивизии.

От плана Гартмана отказались, но идея шхерного корсарства не была совершенно оставлена и генерал-губернатору (Бергу) впоследствии крайне желательно было разными мерами поощрить прибрежных жителей к противодействию неприятелю собственными средствами и силами После некоторой переписки по делу остановились на том, что обратились к Государю Императору, прося Его Величество разрешить: 1) дать финляндские таможенные пароходы в распоряжение командовавшего прибрежьем (ген. — лейтенанта Рамзая); 2) объявить рыбакам и мореходам устно, что они могут быть полезны правительству, отечеству и себе, если будут своими силами беспокоить неприятеля и вредить ему; и 3) ген. — лейт. Рамзаю и полковнику Фуругельму (на Аланде) предоставить права по своему усмотрению награждать прибрежных жителей, за содействие общему делу. 13-го (25-го апреля) 1854 г. Государь Император соизволил положить следующую собственноручную резолюцию: «Согласен; но не могу не жалеть, что время прошло бесплодно, ибо все это можно было бы и прежде предвидеть и тогда должно бы было приступить к более надежным мерам, т. е. построить еще один или два батальона канонерских лодок в северной Финляндии и ими усилить оборону до Аландских островов. Немедля сообразить, не спорить, а делать».

Из последующей переписки оказывается, что вместо предположенной к сформированию при открытии настоящей войны вольной флотилии, для защиты входов в шхеры между Гангеуддом и Экерё, была учреждена по этому пространству береговая стража для наблюдения за движением неприятеля, уничтожения выставленных им вех и морских знаков. Прибрежным жителям объявили, что они по долгу присяги обязаны доносить о движении неприятеля и что за своевременные сообщения им будут выдаваться губернаторами и главным директором лоцманского ведомства награды, также как за снятие неприятельских морских знаков. Это воззвание не прозвучало напрасно. Жители побережья откликнулись. Известно затем, что чины лоцманского ведомства заработали за снятие неприятельских морских знаков 844 р.; вся же береговая стража обошлась финляндской казне в 11,000 р. с.

Таковы были наши морские силы, предназначенные для обороны Балтики. В виду того, что союзники двинулись на нас целой армадой, невиданной еще в XIX веке, естественно возник вопрос о том, как встретить неприятеля русскому флоту: вступать ли ему в бой или вовсе не меряться с ним силами?

Более отважные моряки предлагали заградить неприятелю доступ в Балтику, занятием Зунда и Большего Бельта. Князь Меншиков не разделял подобного мнения по разным соображениям и, между прочим, вследствие невозможности положиться на Данию и Швецию. Князь Меншиков склонился к тому, чтобы ограничиться обороной Финского залива, сосредоточив весь наш флот в хорошем рейде и проведя по берегу залива телеграфную линию.

Ген. — майор И. А. Базин. Командир I-й бригады I-й Гренадерской дивизии (в 1854 г.).

Вторично князю Меншикову пришлось коснуться того же вопроса в декабре 1853 года, по поводу Высочайше сделанного ему запроса. Государь Император склонялся к тому, чтобы вывести весь флот из гаваней и поставить его по северную сторону Кронштадта, по направлению к Лисьему Носу, в одну или две линии. Князь Меншиков доказывал, что таким расположением не будет достигнута цель Балтийского флота: прикрытие портов и поражение неприятеля. Ревель и Свеаборг оказались бы без защиты и Финский залив предоставлен господству неприятеля. «Если, — писал он, — решиться принять сражение, то нужно выдвинуть флот к острову Наргену; если же ограничиться защитой, стоя на якоре, то сообразнее расположить его в виду Свеаборга или Поркалаудда».

Наши авторитеты в морском деле — адмиралы Корнилов, Рикорд, Литке и гр. Гейден — высказали довольно разнообразные соображения. Корнилов предлагал сосредоточить главные силы флота в Барезундском рейде, около Поркалаудда; Литке, сомневаясь в возможности открытой борьбы с флотом неприятеля, а Рикорд склонясь к тому, чтобы соединить все три дивизии в Свеаборге и не пропускать неприятеля к Кронштадту; граф Гейден стоял за то, чтобы заградить вход западной эскадре в Финский залив. Свеаборгский порт он находил несколько тесным для трех дивизий, а выход из гавани узким. Между прочим, граф Гейден предлагал удалить всех жителей с Гогланда и прибрежных островов, чтобы отнять у неприятеля возможность пользоваться ими для указания плавания по шхерам. Вице-адмирал Меликов писал: если флот таков, каким его в праве ожидать Государь и отечество, то следовало бы встретить неприятеля у входа в Финский залив и принять сражение, при условии, однако, чтобы численная сила не слишком превосходила нашу…

Указание на Свеаборгскую позицию, как наивыгоднейшую, само собой разумеется, предполагает принятие «в соображение нейтралитета Швеции, и заслонение Гельсингфорса с сухопутной стороны не от малочисленного десанта, а значительного корпуса войск. Если же можно, почему-либо, предполагать, что и Швеция увлечется общим противу нас стремлением, в таком случае Свеаборгская позиция не представляется уже столь выгодной потому, что Финляндия в свою очередь может быть увлечена противу нас Швецией».

Контр-адмирал Лутковский стоял за оборонительный образ действия нашего флота. Контр-адмирал Глазенап предлагал сосредоточить возможно больше сил в Свеаборге, а гребной флот разделить на два отряда — Восточный и Западный (у Роченсальма и Гангеудда). Контр-адмирал Мофет, после длинного сравнения моральной и физической силы нашего флота с неприятельским, пришел к тому заключению, что при одинаковом числе кораблей, наш флот мог принять сражение только на якоре и при том условии, чтобы фланги были надежно укреплены рифами, банками или затопленными судами. Но так как неприятель ожидался в числе значительно превосходящем наш флот, то Мофет рекомендовал оборонительные и выжидающие действия.

Ген. — лейт. Л. Ив. Драке. Командир I Гренадерской Артиллерийской бригады (в 1854 г.).

Долгие рассуждения наших адмиралов кончились следующим «Постановлением особого Совета о возможных действиях в Балтийском флоте в 1854 г.:

«Превосходная сила ожидаемого в Балтийское море неприятельского флота не дозволит нам вступить с ним в открытый бой с какою-либо надеждой на успех. Посему мы должны по необходимости остаться в положении чисто оборонительном, под защитой крепостей наших, но будучи в совершенной готовности пользоваться каждой благоприятной минутой переходить в наступление».

«Главной заботой нашей должно быть соединение всех трех дивизий в Свеаборге. Сильный флот в сей центральной позиции свяжет движения неприятеля и, вероятно, воспрепятствует ему сделать какое-нибудь важное покушение на Кронштадт».

«Так как, вероятно, главная цель неприятеля есть нанесение нашему флоту поражения, то нам паче всего должно пещись о том, чтобы не допустить его исполнить это намерение. Если он должен будет оставить наши воды, не успев в главном предмете экспедиции, то эта неудача будет для него чувствительнее потерянного сражения». Это постановление подписали: ген. — адмирал Константин, адмир. Рикорд, ген. — адъютант Литке, вице-адмир. Балк и вице-адмир. Замыцкий.

«Несмотря, однако же на то, — пишет генерал-лейтенант М. И. Богданович, — что наши моряки большей частью склонились на сосредоточение Балтийского флота в Свеаборге, две дивизии его, под начальством адмирала Рикорда, были оставлены в Кронштадте, для усиления обороны этой крепости, и только 3-я дивизия, по-прежнему, расположена в Свеаборге». Итак, в силу необходимости, наш флот обречен был на бездействие.

Чтобы затруднить плавание неприятельских судов, все маяки в Балтийском море были погашены, вехи на банках не ставились и лоцмана с открытых станций сняты и удалены во внутрь шхер. Минные заграждения были поставлены у Кронштадта, Ревеля, Динамюнде и Свеаборга. Мины употреблялись преимущественно плавучие на якорях, как гальванические, так и пиротехнические или ударные. Заряды их не превышали 10–15 фунтов обыкновенного пороха. Мины Якоби были одинаково опасны, как для своих, так и для чужих судов. Вообще английский флот от них не пострадал. По прошествии некоторого времени лежания мины в воде, действие её становилось неверным, вследствие ржавчины и порчи.

Говоря о минах, не можем не указать на записку завод чика Эм. Нобеля, от 18 января 1854 г., «о летучих минах». Подлинная записка находится в бумагах контр-адмирала Б. А. Глазенапа, а содержание её сводится к следующему. После того, как правительство приняло мины Нобеля для защиты гаваней и фарватеров, выдав ему награду, изобретатель носился с мыслию устроить летучие (движущиеся) мины для «нападения на неприятельский флот» и произвел ряд соответствующих опытов. «Мины сии, — пишет Эм. Нобель, — должны летать по поверхности воды в данном им направлении и, при ударе в бок корабля, опускаться под ватерлинию и сильным взрывом разломить (разрушить) подводную часть корабля и потопить его. Для надлежащего употребления этих мин я придумал пароход, могущий безопасно подходить под выстрелами неприятельского флота. Нижняя подводная часть этого парохода железная, для помещения машины, а верхняя часть деревянная, с толстыми стенами, обшитыми металлом. Пароход может опускаться на уровень воды и потом по произволу (по желанию) подыматься. Он, кроме того, с большой выгодой может быть употреблен для рекогносцировки».

Вид форта Славы.

О дальнейшей судьбе Нобелевской движущейся мины нам ничего не известно; сведений о том, чтобы они употреблялись во время войны 1854–1855 г., не имеется. Но, тем не менее, указанный факт сам по себе чрезвычайно интересен, показывая, что идея столь разрушительной ныне мины существовала в России уже в период Крымской кампании.

Как обстояло тогда дело с нашей сухопутной обороной? Вдоль Финского залива поспешно настроено было много укреплений; но орудий для всех не хватило. Из имевшихся орудий практическая стрельба почти не производилась, ради экономии в снарядах. В Петербурге учрежден был особый комитет, с целью определения стратегического значения наших крепостей, их слабых сторон, силы их сопротивления и т. п. с тем, чтобы в зависимости от этих данных привести крепости в оборонительное положение. Председателем его состоял Великий Князь Константин Николаевич, а главным деятелем — генерал-адъютант Берг. Но труды этого комитета едва ли не ограничились только составлением инструкций комендантам крепостей империи, так как сделать что-либо существенное он был бессилен. Представилось затруднительным даже на бумаге собрать надежные сведения. Справки получались самые противоречивые. По одним данным, например, в Кинбурне должно было находиться 250 орудий, а по другим — всего 25. Отысканные планы крепостей оказались старыми.

Что касается финляндских крепостей, то комитет предложил ряд мер для усиления их обороны, но насколько они были фактически исполнены, трудно сказать. С работами, произведенными в Свеаборге, Выборге, Бомарзунде и Гангеудде, мы будем иметь еще случай ознакомиться, а здесь коснемся только самых незначительных укреплений Роченсальма, Форта-Славы и Свартгольма, чтобы более не возвращаться к ним. Все эти укрепления были столь ничтожны, что о них почти не нужно было бы упоминать. Свартгольмская крепость (в 10 верстах от города Ловизы) состояла из одной сомкнутой оборонительной казармы, где могли поместить 1 штаб-фицера, 5 обер-офицеров и 118 чел. нижних чинов. Командовавший войсками, ген.-л. Рокасовский, пожелал, однако, вновь вооружить ее. Комитет по обороне берегов усмотрел, что в стратегическом отношении крепосца эта не имеет важного значения, но так как будучи занята неприятелем, могла, однако, вредить шхерному судоходству, то постановил вооружить ее двенадцатью (18 фунт.) пушками; но при этом комитет мог дать только по три артиллериста на орудие, предложив пополнить остальную прислугу из пехоты. Двенадцать орудий для крепости, очевидно, было недостаточно; но помимо того, орудия были размещены на всех бастионах, почему не имели взаимной обороны и лишены были общего сосредоточенного действия. Роченсальм (или Котка) был уже упраздненной крепостью (у устьев р. Кюмени). Он имел 19 отдельных укреплений, из коих Форт-Слава, лежавшая в 4 верстах на утесе Финского залива, являлась как бы особой крепостью. Оборону Роченсальма приказано было ограничить укреплениями Форта-Славы, при содействии канонерских лодок. О ничтожности укреплений Форта-Славы достаточно скажут следующие данные. По инструкции (25-го мая 1854 г.) на Форте-Слава полагался один инженерный офицер или кондуктор и один офицер морского ведомства. Весь его гарнизон в июне 1854 г. состоял из коменданта, подполковника Ходоровского, 8-ми офицеров и 254 нижних чинов. Когда, в сентябре того же года, Комитет по обороне прислал 50 крепостных ружей, то не оказалось людей, которые могли бы воспользоваться ими для обороны, так как все были распределены при (42) орудиях. Неудивительно поэтому, что уже в октябре 1854 г. состоялось Высочайшее постановление о снятии вооружений со всех батарей Роченсальма (всего 57 орудий) и Форта-Славы, дабы не дать неприятелю, в виду слабой защиты их, значительного числа орудий и снарядов. Все вооружение было свезено в упраздненную Кюменьгородскую крепость.

Ген. — лейт. барон П. Рокасовский. И. д. финляндского генерал-губернатора и командующего войсками в 1854 г.

Крепости Выборг, Свеаборг, Гангеудд, Аланд и Форт-Слава были объявлены на военном (не осадном) положении в феврале 1854 г.

Одновременно с приведением крепостей в боевое состояние, по северному берегу Финского залива проводились телеграфы. Один телеграф был сигнальный, оповещавший досками и шарами, а другой — электромагнитный. Пока (в 1854 г.) имелся только телеграф сигнальный.

Высочайшее повеление об устройстве его последовало в феврале 1854 г., по представлению Управляющего Морским Министерством. Первоначально линия его простиралась от Гангеудда до Кронштадта, а в 1855 г. была продолжена через Або до Нюстада. В хозяйственном отношении, т. е. по устройству и содержанию, эта линия подчинялась генерал-губернатору, а в отношении действия телеграфа, т. е. передачи известий — Морскому Министерству. Начальником всей линии состоял сенатор, ген.-м. барон ф. Котен. Телеграф от Свеаборга до Гангеудда действовал досками по проекту Рамстедта. Всего по берегу Финского залива расположено было при телеграфе 22 офицера и 460 нижних чинов и вольноопределяющихся. Высочайшим рескриптом (9-го (21-го) августа 1855 г.) все издержки по содержанию телеграфной линии отнесены были на финляндские статные суммы.

Электромагнитный телеграф задумали провести только в ноябре 1854 г. и пользоваться им явилась возможность только начиная с мая 1855 года.

Служба телеграфистов на сигнальных станциях была не из легких и не из веселых, в виду того, что «любимым занятием неприятельской эскадры была стрельба в цель» по несчастным их избушкам. По словам одного очевидца, обстановка телеграфных избушек была самая бедная; она состояла обыкновенно из небольшого столика, на котором лежала книга для записывания сигналов, убогой кровати, самоварчика и чайника с неизбежно отбитым носом. Нередко такая избушка бывала прострелена ядрами. Однако, расположение духа у телеграфистов было хорошее. рассказывают, что один из них у подножия сигнального телеграфа держал барабан. Когда полюбопытствовали узнать о цели хранения его, то телеграфист объяснил, что ежедневно спускается по тропинке в долину и там барабанит во всю мочь, желая ввести этим в заблуждение неприятеля, который может подумать, что тут имеются войска; «все же безопасней», — прибавил изобретательный телеграфист.

Ген.-м. И. М. Норденстам. Начальник штаба войск, расположенных в Финляндии.

По всему финскому побережью тянулись наблюдательные посты. Их занимали в 1854 г. Гродненские гусары и казаки. Пост состоял из пяти человек; на возвышении обязаны были всегда иметь две оседланные лошади; остальные могли отдыхать в шалашах. Крестьяне, вообще относившиеся к войскам дружелюбно и смотревшие на них, как на своих защитников, нередко добровольно помогали нашим гусарам нести аванпостную службу и удерживали их иногда от поднятия фальшивой тревоги. Наблюдательная служба вообще была тяжелая, так как случалось, что в деревнях отводили для кавалеристов дома без окон и почти без крыш.

По Балтийскому побережью распределено было всего до 200 тысяч войск.

В материальном отношении союзники, конечно, находились в более благоприятных условиях, чем Россия. По справке, представленной графом Киселевым, четыре союзные державы имели 108.000,000 населения и три миллиарда дохода; у России имелось только 65.000,000 населения и один миллиард дохода.

Неприятель был многочислен и охватывал Россию с разных сторон. Его отряды появлялись у Соловецкого монастыря, у берегов Амура, у полуостр. Камчатки. Чтобы стройно и систематически отражать его, Государь Император решил разделить оборону России на три главных отдела, сообразно с угрожающей опасностью: северный, средний и южный. В интересующий нас северный отдел входила Финляндия и все прибрежье Балтики до Прусской границы. Расположенные здесь войска имели целью оборону берегов от высадки англо-французов, а также действия против Швеции, если бы она присоединилась к нашим врагам.

В конце 1853 г. в Финляндии находились: 22 пех. дивизия, Донской казачий № 28 полк, растянутый от Сестрорецка до Торнео; в Выборге, Форте-Слава, на Аланде, в Свеаборге, Гельсингфорсе и Гангеудде расположены были роты и полуроты артиллерийских гарнизонов. Финские войска состояли из л. — гв. стрелкового батальона, гренадерского стрелкового батальона (в Або) и 27 флотского экипажа. 10-го февраля 1854 г. военный министр, кн. В. Долгоруков, уведомил командующего войсками, что для усиления обороны Финляндии назначены: одна Гренадерская дивизия с её артиллерией, Атаманская дивизия, л. — гв. Уральский казачий эскадрон и резервная бригада 1-й гренадерской дивизии. Все это вместе к весне 1854 г. составило 24*/г батальонов, 6 эскадронов и 36 орудий. С присылкой новых частей число их, конечно, возросло и к концу 1854 г. мы имели в Финляндии:

Примечание. В этот расчет не входят запасная рота л. — гв. Финского стрелкового батальона, находившаяся в Гельсингфорсе, и инвалидные команды. Сент. 1854.

Чтобы дать понятие о том, какими небольшими отрядами и на каком расстоянии разбрасывались наши силы, приведем для примера дислокацию (утвержденную в январе 1854 г.) для Гренадерской дивизии, занявшей берег между Гельсингфорсом и Гангеуддом.

Название войск — Место расположения:

Дивизионный штаб — г. Гельсингфорс.

1-й бригады.

Бригадный штаб — г. Экенес.

1-го полка.

Полковой штаб — Кирхшпиль Тенала.

1-й батальон — Кирхшпили: Тенала, Поио, Карис и Лойо

2-й — Кирхшпили: Тенала, Поио, Карис и Лойо

3-й — Кирхшпили: Тенала, Поио, Карис и Лойо

2-го полка.

Полковой штаб — Кирхшпиль Карис.

1-й батальон — Кирхшпили: Карис, Снапертуна и Инго

2-й — Кирхшпили: Карис, Снапертуна и Инго

3-й — Кирхшпили: Карис, Снапертуна и Инго

2-й бригады.

Бригадный штаб — г. Гельсингфорс

1-го полка.

Полковой штаб — Кирхшпиль Лойо

1-й батальон — Кирхшпили: Лойо, Шундео и часть Вихтиса

2-й — Кирхшпили: Лоио, Шундео и часть Вихтиса

3-й — Кирхшпили: Лоио, Шундео и часть Вихтиса

2-го полка.

Полковой штаб Кирхшпиль Чюркслет.

1-й батальон — Кирхшпили: Чюркслет, Эсбо и часть Гельсинге.

2-й — Кирхшпили: Чюркслет, Эсбо и часть Гельсинге.

3-й — Кирхшпили: Чюркслет, Эсбо и часть Гельсинге.

Гренадерского стрелкового батальона.

Штаб и две роты — Кирхшпиль Тенала.

Две роты — Кирхшпиль Карис.

Резервный стрелковый батальон — Кирхшпиль Лойо.

Гренадерской артиллерийской бригады.

Штаб — г. Гельсингфорс.

Батарейная батарея — Кирхшпиль Хопьерси.

Батарейная батарея — Кирхшпиль Лойо

Легкая батарея — Кирхшпиль Инго.

Гусарского полка.

Полковой штаб — Кирхшпиль Гельсинге.

1-й дивизион — Кирхшпиль Гельсинге.

2-й — Кирхшпиль Гельсинге.

3-й — Кирхшпиль Нурмиерви.

4-й — Кирхшпиль Тюсбю.

24-го мая (5-го июня) 1854 г. ген.-л. Рокасовский всеподданнейше представил Государю Императору следующие свои соображения.

«Общее опасение жителей Финляндии, при виде, что обширные береговые пространства не будут заняты войсками, открыты нападению неприятеля, внушило мне мысль составить и повергнуть на Высочайшее Вашего Императорского Величества благосоизволение предложение о сформировании, для защиты сих земель, военной силы из среды обитателей страны». Затем давалась справка о том, что организовать финские войска можно было двояко: созывом милиции (Landvarn) или восстановлением поселенных войск (Indelt trupp). Милиции с своей стороны генерал-губернатор не рекомендовал созывать, так как она набиралась из волонтеров «неодобрительной нравственности»; эта «недисциплинированная толпа» могла, по его мнению, причинить более вреда, чем пользы.

Ген. — лейт. барон Э. А. Рамзай. Начальник южных отрядов.

«Нет сомнения, — продолжал ген. Рокасовский, — что неприятель употребит все меры обольщения к поколебанию чувства долга и верности в прибрежных жителях Финляндии»; но в народном войске он встретит «преграду сильную, не столько может быть физическую, сколько моральную». Отразить врага — естественное желание. Население, имея в этом войске своих сыновей и братьев, будет искренно сочувствовать его успехам».

Вместе с тем ген. Рокасовский надеялся, что поселенное войско «положит начало возрождению в стране высшего военного сословия»… «внушит ему благородный военный дух» и разовьет любовь к порядку. В политическом отношении оно покажет врагам, как мало сочувствия встретят их замыслы. Эта военная сила «в особых случаях, по прежним примерам, может быть привлечена к действию и вне пределов Финляндии. Содержание войска, пока оно находится в Княжестве, должно производиться на средства страны.

Сформирование войска будет принято, как новый знак доверия Монарха. Способы созыва войска указаны в местных законах. В 1809 г. это войско было распущено, а после того повинность сия была заменена податью, вносимой хлебом и деньгами; но указы о поселенном войске не отменены и остается только «привести в действие существующие законы». Ген.-л. Рокасовский просил о сформировании первоначально двух батальонов (по 600 чел.) из людей Улеоборгской, Вазаской и Абоской губ.

Государь Император «с истинным удовольствием прочел рапорт и совершенно одобрил предположения и. д. генерал-губернатора».

Всеподданнейшее представление командующего войсками повело к созыву так-называемых поселенных войск Финляндии. В его представлении мелькают мало известные наименования и отрывочные исторические указания. Это показывает, что затронут был старый забытый вопрос, нуждавшийся в разъяснениях и напоминаниях. И действительно, история и практика созыва поселенных войск настолько забылись, что о них заспорили сами финляндские власти и учреждения. Поселенные войска еще раз призваны были к жизни и затем роль их окончилась навсегда.

Участием в войне 1854–1855 гг. прекратилась не только боевая деятельность поселенных войск, но, можно сказать, вся их двухвековая история в Финляндии. Правда, они продолжали еще существовать до 1876 года, когда были официально упразднены, но их действительная служба закончилась, в сущности, роспуском по домам, вслед за окончанием Крымской войны.

Генерал-майор О. Г. фон Блом. Начальник Абоского отряда.

Учреждение способа укомплектования войск по поселенной системе относится к царствованию шведского короля Карла XI. Опыт указал ему на многие неудобства рекрутских наборов. Нужно было придумать иной путь пополнения рядов армии, приняв во внимание малолюдство страны и интересы земледелия.

Поэтому Карл XI решил на будущее время связать защиту отечества с недвижимыми имениями. В глазах его времени справедливость требовала, чтобы обязанность обороны была соединена именно с той землей, которую предполагалось защищать, и чтобы формирование войск составляло таким образом повинность, нераздельную с недвижимыми имениями.

Исходя из этого положения, риксдагу 1682 года было предложено, чтобы поселяне, с освобождением их от рекрутского набора, обязались поставлять и содержать определенное число солдат в каждой провинции.

Особыми контрактами (Knekte kontrakt) землевладельцы обязались постоянно содержать: в Або — Бьернеборгской и Нюландско-Тавастгуской губерниях по 2,050 человек пехотных солдат в каждой, разделенных на два полка, в Саволакской — 1,033 человека и в Эстерботнии — 1,200 человек, т. е. по одному полку в каждой из этих губерний.

За исключением дворянских привилегированных имений, все прочие земли по этим контрактам обязаны были участвовать в поставке солдат. Самая повинность распределялась таким образом, что ближайшие гейматы или имения, составлявшие по величине и качеству два манталя, были соединены в один участок (Rota; рута), и землевладельцам его (Rotehàllare) рустгальтерам надлежало сообща ставить и содержать в готовности одного солдата (Knekt).

Обязанности участков или рут (Rota) в отношении к солдатам заключаются в том, что: 1) каждая рута ставит и содержит одного солдата, замещаемого, в случае убыли, в течении трех месяцев, другим человеком; 2) солдат получает от руты задаток и жалованье, а также домашнюю одежду, за которую он, однако, должен производить работу; 3) каждому солдату, на то время, когда он не находится на действительной службе, в командировках или при общем сборе, отводится от руты, для жительства и содержания, особый торп (двор), с необходимыми для малого хлебопашества луговыми и полевыми угодьями; 4) руты (за исключением Эстерботнии) первоначально по контрактам обязаны были содержать солдата также во время нахождения его при ежегодных полковых и ротных сборах, но эту обязанность правительство впоследствии приняло на себя, с тем, чтобы руты вместо того вносили ежегодно денежную подать, называющуюся «пассевалансным сбором».

Жалованьем и помещением военного начальства и гражданских чиновников поселенного войска распоряжалась казна. Штаб, обер и унтер-офицерам, а также гражданским чиновникам отводились для жительства (bostalle) удобные имения, а в жалованье им назначались следовавшие казне оброки с известных имений. В каждом штаб и обер-офицерском бостеле выстроены были, на казенный счет, жилые дома. Унтер-офицеры же и прочие должны были сами содержать свои строения в бостелях.

Генерал-майор А. И. фон Вендт. Начальник Батаского отряда. Рис. Вл. Сверчков.

В Финляндии (до 1809 г.) существовали три кавалерийских полка, а именно: Лейб-Драгунский[19] полк, в 1,000 человек, Нюландский Драгунский полк, в 1,000 человек и Карельский Драгунский отряд, в 250 человек. На укомплектование их были назначены известные гейматы, рустгальты (Rusthâll). которые за эту повинность были освобождены от казенного оброка. Каждый рустгальт обязан был поставить одного кавалериста, с лошадью и всеми к обмундированию и снаряжению их потребными вещами, а также отвести драгуну особенный торп (двор) с принадлежащим к нему полем и лугом.

Что же касается до укомплектования флота, то некоторым приморским приходам и землям вменено было в обязанность, вместо солдат, ставить боцманов, число коих простиралось до 1,200. Но за освобождением впоследствии городов от этой повинности и по приписке многих боцманских гейматов к пехотным полкам, обязанность ставить боцманов осталась только за некоторыми гейматами в Абоских шхерах, почему боцманов имелось только одна рота.

Высочайшими Манифестами 27-го марта и 1-го августа 1810 года Его Императорское Величество соизволил объявить, что Финское поселенное войско не будет, впредь до надобности, созываться, но рустгальты и милиционные руты, за это освобождение должны вносить денежную подать. Таким образом землевладельцы Финляндии, обязанные поставлять поселенных солдат, с 1809 по 1854 г., вместо этой натуральной повинности, платили подати: вакантную (вместо поставки солдат), резервную (вместо содержания подставных или резервных чинов) и пассеволансную (взамен сборов на учения). Теперь вместо денег потребовались люди и 11-го (23-го июня) 1854 г. последовало Высочайшее повеление о сформировании части поселенных войск. В этом манифесте указывалось, что Император Александр I в 1810 г. соизволил не призывать поселенных войск, пока обстоятельства того не потребуют и доколе не изгладятся следы опустошений предшествовавших войн. Но в виду того, что Финляндия была предметом постоянных попечений и отеческих забот Российских Монархов и она развилась и достигла небывалого прежде благосостояния, то повелевалось приступить к сформированию двух батальонов с тем, чтобы два поземельные участка в совокупности поставили и содержали по одному солдату.

Эти стрелковые батальоны составлялись из населения Абоской, Вазаской и Улеоборгской губерний, т. е. частей Финляндии, прилегавших к Ботническому заливу. 16-го октября и 13-го ноября того же 1854 г. последовали повеления о сформировании еще четырех поселенных батальонов из населения остальных губерний, за исключением Нюландской и Выборгской.

Высочайшая воля о сформировании поселенных батальонов, по удостоверению ген.-л. гр. Армфельта и барона Котена, была всюду принята «с непритворной радостью и восторгом, свойственными народу, одушевленному преданностью Монарху и готовому жертвовать всем для защиты родного края».

По штатам (15-го февраля 1855 г.) в каждом батальоне состояло 16 офицеров, три чиновника, 673 строевых и 46 нестроевых нижних чинов. При каждом батальоне должно было состоять по одной резервной роте, в 160 чел., но (за окончанием войны) они не были собраны. Лейб-гвардии Финский и Гренадерский (также Финский) стрелковые батальоны были сформированы в 1854–1855 гг. вербовкой. Поселенные батальоны были вооружены за счет военного министерства, израсходовавшего до 50,000 руб.; снаряжение было заказано в Петербурге распоряжением нашего интендантства, но на средства финляндской казны.

Забота по сформированию сей «национальной милиции» (nationalmilisen) была возложена на сенатора Казимира фон Котена и особо учрежденную для сего комиссию. Барон Котен отличался живым характером и пылким воображением. В стремлении к намеченной цели, он нередко пренебрегал формальностями и указаниями закона. Формирование финских поселенных батальонов, несомненно, сделало честь его имени и его предприимчивой деятельности, так как своей энергией он преодолел свойственную его соотечественникам неподвижность. Исполнением трудного дела формирования он удивил всех и без него оно, конечно, не имело бы того успеха, каким отмечено. Кроме того, Котен отличался преданностью русскому правительству. Восстановление финского войска на прежних основаниях значительно повлияло, — по показанию Августа Шаумана, — на подъем национального чувства, чем в известной мере облегчалась тяжесть этой воинской повинности. Общество содействовало делу, чем могло: давали воинским частям удобные помещения, строили экзерцир-гаузы, кухни и пр., жертвовали кровати. Котен, со свойственной ему энергией, переезжал из прихода в приход вместе с предназначенными батальонными командирами, и договаривался с содержателями рут, обязанными поставлять пехотинцев по требованию правительства. Первые два батальона были собраны и обучены в течении пяти недель и, впредь до надобности, распущены по домам, где занимались хозяйством и ремеслами. Офицеры и унтер-офицеры размещались среди них для наблюдения за порядком и поведением, а ротные командиры со штабами находились в городах. Унтер-офицеров и сигналистов подготовляли в школах, учрежденных тогда в Або, Гамле-Карлебю и Улеоборге. Нижним чинам, пожелавшим вновь поступить на военную службу, Высочайшим объявлением 20-го декабря 1854 года, были дарованы разные преимущества и награды: шевроны, медали с надписью «за усердие», добавочные оклады и пр. Нижних чинов оказалось достаточно; труднее было найти офицеров. Для пополнения их комплекта приглашались не только служившие прежде в пехоте и кавалерии, но даже офицеры-моряки разных возрастов. Им пришлось покинуть свои дома, заменить плуг мечем и вновь начать службу прежним чином. Поселенные войска получили сперва свое прежнее светло-серое обмундирование, но вскоре оно было заменено другим, так как показалось излишне «национальным». Это ли соображение, или какое-либо иное руководило начальством при изменении цвета сукна парадных мундиров финских стрелков, остается нам неизвестным. Установлено только, что гр. Берг высказался за серый цвет, находя его более практичным и подходящим к домашней форме стрелков. Проект обмундирования был передан, по Высочайшему повелению, ген. — адъютанту Огареву. 28-го мая 1855 г. состоялся приказ по военному ведомству (за № 122), из которого видно, что серое сукно было оставлено для «полукафтанов и шароваров».

«Для поддержания собратства, которое должно соединять русские войска с поселенными финскими войсками, и для приобретения практических познаний в русском языке», ген. — майор барон Котен предлагал, чтобы все офицеры в чинах подпоручика и прапорщика, поступившие в поселенные войска не из действующих войск, прикомандировывались к образцовому пехотному полку в Царском Селе…

Главным начальником обороны Балтийского побережья от Нарвы до Выборга, исключая Кронштадта, назначен был Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич, который состоял тогда главнокомандующим гвардейских и гренадерских корпусов. Начальником штаба Балтийского корпуса был Свиты Его Величества ген.-м. Ф. Л. Гейден. Должность военного генерал-губернатора Кронштадта была вверена генералу Дену. Все побережье Балтийского моря разделено было на участки под командованием отдельных начальников. Отрядом в Сестрорецке командовал ген.-л. П. А. Степанов; участком от Петербурга до Выборга ведал генерал-майор Демидов; от Выборга до Гельсингфорса — генерал-майор Воронцов (главная квартира около Кюменьгорода); западным (Абоским и Экенеским) отрядом командовал ген. — лейтенант барон Рамзай, Абоским ген.-м. Блом и Вазаским генерал-майор Вендт.

Финляндским генерал-губернатором и командующим войсками состоял кн. А. С. Меншиков, но он постоянно жил в Петербурге и, в его отсутствие, краем правили его помощники, сперва старый и слабый генерал Теслев, а затем ровный и спокойный генерал Рокасовский. На князя Меншикова в Финляндии установилось два взгляда; одни находили его большим бюрократом и недолюбливали влиятельного начальника его Петербургской канцелярии чиновника Фишера; другие, напротив, видимо, были довольны режимом князя и его нахождением вне края. Партия финляндских администраторов, во главе со всемогущим сенатором или, как его величали «Его Угрюмостью» — ф. — Гартманом, постановила, в виду «незабвенной признательности» (ofôrgatliga fôrbindelse) страны к кн. Меншикову, озаботиться приобретением для него майората Аньяла на общественные суммы. Деньги (46 т. р.) были собраны, имение куплено (у барона Вреде) и подарено князю. Главная заслуга кн. Меншикова, по словам местного историка М. Г. Шюбергсона, выразилась в том, что раза два он заступился за финляндскую конституцию, когда со стороны русских деятелей были сделаны попытки напасть на нее. Известный публицист Финляндии, Авг. Шауман, в своих мемуарах, по поводу изложенного, говорит так: «В Петербурге судьба Финляндии находилась в руках генерал-губернатора кн. Меншикова, который пользовался высшим доверием Государя Николая Павловича. Новый министр статс-секретарь гр. Армфельт относился к делам осторожно и не смел еще особенно проявлять себя. В Гельсингфорсе генерал-губернатора замещал Теслев… В сенате у руля держал свою крепкую руку Л. Г. фон Гартман.

При посредстве удивительно таинственной покупки, в 1842 г., майората Аньяла и дарения его кн. Меншикову, Гартман закрепил свое влияние над последним и, быть может, прочнее закрепил князя к Финляндии.

Как бы то ни было, но когда началась война, кн. Меншиков, хотя и продолжал числиться генерал-губернатором Финляндии вплоть до конца 1854 г., был занят другими поручениями: в 1853 г. послали его, в качестве чрезвычайного уполномоченного России, в Константинополь, а в 1854 г. он командовал армией в Крыму. В Финляндии оставался его помощник Платон Иванович Рокасовский. Он участвовал в турецком походе 1829 г., был при Силистрии, переходил Балканы, а впоследствии имел схватки с горцами на Кавказе, но тем не менее надлежащей боевой подготовкой он не обладал и качествами полководца не отличался. Временно возложенные на него обязанности генерал-губернатора и командующего войсками Финляндии (с 1850 по 1854 г.) он нес добросовестно и к новой военной обстановке относился внимательно, стараясь предусмотреть нужды края по обороне. Качеств выдающегося государственного мужа он не проявил, а наступившие осложнения настойчиво требовали их, почему Рокасовский просил, в декабре 1854 г., о своем отчислении от должности. Просьба была уважена и в январе 1855 г. ему прислали заместителя, в лице генерала Ф. Ф. Берга. Финляндцам Рокасовский вполне доверял, с местной администрацией уживался и общество относилось к нему с заметным расположением. Когда он покидал Гельсингфорс, его проводили торжественными обедами, сочувственными стихами и адресами, в которых выражали признательность за заботу об общественных финансовых средствах.

Начальник штаба войск, расположенных в Финляндии, назначен был в 1854 г. генерал-лейтенант Иван-Мориц Норденстам. Финляндец по рождению, он проходил службу в России и проникся дисциплиной николаевского времени. У него было боевое прошлое, так как участвовал в турецкой войне (1828 г.) и в схватках на Кавказе, да кроме того он обладал известным административным опытом. Особой популярностью среди местного общества Норденстам тогда еще не пользовался вследствие того, что не склонен был мирволить студенческим выходкам 1848 г. Его приказы отличались ясностью и деловитостью; по ним всегда определенно видно, чего он хотел и к чему стремился. Недостатка энергии он не обнаружил в это трудное время военного испытания.

Когда стала надвигаться гроза и не оставалось сомнения в разрыве с европейскими державами, ген. Рокасовскому предложено было высказаться о тех мерах, кои необходимо принять, при объявлении Финляндии на военном положении, без нарушения, однако, прав всемилостивейше дарованных Великому Княжеству Самодержцами Империи. Ген. Рокасовский, перечислив условия общего военного положения, применяемые по законам в России, и сообразив их с духом финляндского законодательства, усмотрел, что местные обстоятельства отнюдь не затрудняют распространить их также и на Финляндию, за одним изъятием. В виду того, что население края судится за преступления по законам Княжества в особом порядке, и так как законы Финляндии вообще довольно строги, а в военное время усугубляют наказания, то он находил возможным не распространять на жителей Финляндии власти командующего войсками о предании их военному суду. Государь Император повелел (8-го февраля 1854 г.) иметь в виду предположения ген.-л. Рокасовского, при объявлении прибалтийских областей на военном положении.

Ген. — майор свиты Его Величества А. А. Баранцов. Начальник артиллерии, расположенной в Финляндии.

Гр. Армфельт не удовлетворился этим и представил свои объяснения, по предварительном совещании с ген. Рокасовским. Министру статс-секретарю желательно было избежать термина «на военном положении», в виду якобы его полной неизвестности в Финляндии, где он в состоянии подать только повод к недоразумениям. Он указывал затем, что если мнение ген. Рокасовского обратить в Высочайшее повеление, то этим вполне будет достигнуто в Финляндии то же самое, что в других губерниях достигается объявлением их на военном положении. При этом статс-секретарь ограждал сенат от всякого соприкосновения с главнокомандующим. Но в случае вступления неприятеля в Финляндию, действие гражданских законов должно было прекратиться и вся власть сосредоточиться в руках главнокомандующего. Когда поэтому неизбежно речь зашла о разделении высших властей — гражданской и военной — министр статс-секретарь домогался, чтобы отрешение, напр., от должностей, предание суду, как жителей, так и чиновников, и т. п. предоставлено было исключительно генерал-губернатору (а не командующему войсками), чтобы финские войска подчинялись главному начальнику имперских войск только «с того времени, когда войдут в состав отрядов, предназначенных к действию для обороны края». «По части хозяйственной и по укомплектованию» эти войска должны были оставаться в зависимости от генерал-губернатора. Даже «отделение, учрежденное при штабе для производства дел по финским войскам», оставлялось в ведении гражданской власти генерал-губернатора. На докладах статс-секретариата карандашом рукой Государя Императора Николая I значилось: «совершенно справедливо»; «и это можно»; «не вижу к сему никакого затруднения». Вопрос разрешился манифестом от 17-го февраля (1-го марта) 1854 г., которым и. д. генерал-губернатора и командующего войсками предоставлены были следующие полномочия, «нужные для принятия и немедленного исполнения мер к охранению безопасности Финляндии»: «делать наряд подвод для перевозки войск, продовольствия их и военных тяжестей, по ценам, им установленным, за наличные деньги или под квитанции; отрешать от должности чиновников, как низших, так и высших, полицейской части, полагая в том числе и почтовое ведомство, назначать на место отрешаемых других, к исправлению их должности, и принимать непосредственно и неотлагательно все меры, какие он признает нужными по военным обстоятельствам. Финляндским же начальствам Мы вменяем в обязанность исполнять немедленно требования исправляющего должность финляндского генерал-губернатора и командующего войсками в Финляндии, и наблюдать за неукоснительным их со стороны подчиненных исполнением, хотя бы требования сии и превосходили власть, общими постановлениями ему присвоенную, с чем каждому, до кого сие касаться может, сообразиться». С прекращением военных обстоятельств, эти особые полномочия были отменены 25-го апреля (7-го мая) 1856 года.

Помимо сего военный министр (22-го февраля 1854 г.) сообщил, что главное начальство над всеми войсками и крепостями в Вел. Кн. Финляндском возложено Государем Императором на ген. — лейт. Рокасовского, предоставлением ему прав командира отдельного корпуса, на основании устава об управлении армиями (5-го декабря 1846 г.). Своеобразным дополнением ко всем приведенным положениям явилось следующее правило, которое исходатайствовал (21-го апреля 1854 г.) гр. А. Армфельт: повелено было все проекты по военным мероприятиям обязательно направлять к ген. — лейт. Рокасовскому, который повергал полезные из них на благовоззрение Монарха. Но затем статс-секретариат обязан был по «делам стратегическим» объявлять, последовавшие по ним Высочайшие решения, если они касались финляндских управлений.

Воинские части, предназначенные для обороны Финляндии, пришлось разбросать по длинной береговой линии края. В зависимости от обстоятельств, эти маленькие отряды должны были перемещаться в разные стороны. Если берега Финляндии представляют известные удобства для обороны, то, с другой стороны, обширность протяжения их по Финскому и Ботническому заливам является при защите громадным неудобством. От Торнео до Выборга считается около 1,500 верст береговой линии. Некоторые топографические, гидрографические и тактические условия едва ли не более благоприятствовали союзникам, чем нам. Так, например, многие фарватеры края, недоступные для парусного флота, сделались доступными, по введении на судах пара и винта. Из 32-х городов и местечек — 21 или 2/3 были доступны неприятельскому нападению. И вообще, если бы неприятель пожелал сделать высадку, то мог для этого отыскать десяток глубоких и удобных пунктов. Серьезным препятствием должны были явиться шхеры с их трудно изучаемыми проходами, но эту преграду англичане одолевали, отчасти благодаря своей опытности в морском деле, но главным образом, к глубокому нашему сожалению, при посредстве лоцманов из местных уроженцев Финляндии. Для приобретения проводников-лоцманов англичане прибегали и к насилию, и к хитрости. Одну партию лоцманов, как рассказывали тогда, они добыли себе следующим образом. Еще осенью 1853 г. какой-то таинственный субъект приехал в Гельсингфорс, выдавая себя за ихтиолога (т. е. исследователя рыб), рекомендованного университету. Под предлогом рыбной ловли, ему удалось сманить многих лоцманов, с которыми он тогда же уехал в Англию. Известно затем, что один из финляндских уроженцев, находившийся в Стокгольме, указал англичанам на карте фарватер от Борго к Гельсингфорсу, по которому можно было подойти к Гельсингфорсу, минуя Свеаборг. Иногда английские суда, руководимые собственными моряками, терпели крушения, но гордые мореплаватели очень старательно скрывали подобные случаи.

По особенным свойствам настоящей войны, высшему начальству трудно было с точностью определить образ действия расставленных по берегу отрядов. Главная задача их сводилась к прикрытию прибрежных городов от разорительных набегов неприятеля и к организации хорошей системы наблюдения. Берега усеяны были сторожевыми постами казаков и гусар. Донские казачьи полки (№№ 63 и 64) выставили аванпосты (в 1855 г.) от Або до Гельсингфорса и таким образом на их долю пришлось пространство в 250 верст. Не легче было положение отряда ген.-м. фон Вендта, так как Гамле-Карлебю отстоял от Кристинестада на 300 верст. Отряд был малочислен и в то же время надлежало иметь войска всюду наготове к встрече неприятеля. Для облегчения передвижения генерал-майор фон Вендт приказал перевозить пехоту и артиллерию на обывательских подводах. Тем не менее города Каскэ и Кристинестад остались без всякой защиты и жители их, через своего Вазаского губернатора, усердно просили о присылке войск. Чтоб выйти из этого затруднительного положения, предложено было отправить ген. — лейт. Армфельта в северную Финляндию и поручить ему, при доверии к нему жителей, вооружить их для действия партизанскими отрядами на случай, если бы неприятель дерзнул углубляться внутрь Финляндии.

Через местных губернаторов, земским и городским управлениям дано было знать, чтобы они извещали начальников о замеченных движениях неприятеля. И действительно, отовсюду, где только появлялись его суда, делались сообщения и военными и гражданскими властями, и даже частными лицами. Подобными сообщениями изобилует военный архив Финляндского округа. Доклады о планах и предположениях неприятеля получались также отовсюду, а вместе с тем и из-за границы. 16-го апреля 1854 г., например, командующий войсками Финляндии получил от генерал-адмирала, Великого Князя Константина Николаевича, такое уведомление: «Посланник наш в Швеции сообщает министру иностранных дел, будто бы адмирал Непир высказал намерение начать военные действия атакой Свеаборга. Не зная, в какой степени это известие достоверно, считаю, однако, нужным предварить о том Ваше Превосходительство». В конце того же апреля Я. А. Дашков прислал известие о том, что Непир имеет в виду Гангеудд, но в то же время желает утвердиться на Аланде, или каком-либо ином острове. 20-го мая военный министр писал командующему войсками: «По Высочайшему, Государя Императора, повелению, имею честь сообщить Вашему Превосходительству, что по сведениям, сего дня полученным Его Величеством из-за границы, главная цель адмирала Непира (Napier), вследствие данных ему наставлений, состоит в том, чтобы воспрепятствовать соединению дивизии нашего флота, находящейся в Свеаборге, с той частью оного, которая теперь в Кронштадте; а также, что соединенные англо-французские морские силы намерены употребить всевозможные усилия, дабы овладеть Свеаборгом, как пунктом особенной важности, для дальнейших военных действий». 7-го июля ген. Рокасовский был уведомлен о том, что из Франции отправляется десант в Балтийское море на английской эскадре, названной «Channel Squdron». Союзники полагают овладеть сперва Аландом, чтобы иметь опорный пункт для действий на Гельсингфорс.

Все подобные вопросы не могли, конечно, не занимать также и Государя. Отражение его дум и забот видны в его рескриптах. -3-го (15-го июля) 1854 г. Государь Император писал Паскевичу: «Флоты все у Поркалаудда и вероятно выжидают десанта; а что предпримут потом, один Бог знает. Это нам неведение тягостно, ибо препятствует располагать войска как бы хотелось. Осторожность требует быть готовыми на все». 7-го (19-го июля) 1854 г. Царь сообщил кн. Д. М. Горчакову: «Здесь нового ничего; но достоверно знаем, что десант около 20,000 отправлен из Франции, или на Аланд или к Гельсингфорсу. На днях окажется». Предположения о намерении неприятеля произвести высадку около Гельсингфорса и затем большим десантом занять Петербургскую дорогу, взять Борго и двинуться на Фридрихсгам и Выборг держались долго и упорно. Эти действия союзников ставились в связь с восстанием в Польше. Командовавший войсками в Финляндии также склонялся к тому, что неприятель имеет в виду взять Гельсингфорс и уничтожить наш флот.

Все эти предположения не оправдались, а на деле произошло следующее.

III. КАМПАНИЯ 1854 г

ДЕЛО ПРИ ЭКЕНЕСЕ

7-го (19-го) мая 1854 года пролита была «первая капля крови» на Финляндском берегу. В этот день неприятель на двух судах, — двухтрубном фрегате и малом судне конструкции шхуны, — предшествуемый 16-ти весельным баркасом, производившим промеры, направился к гор. Экенесу (Ekenâs). Заведовавший обороной этой части финского побережья, генерал-лейтенант Э. А. Рамзай, узнав посредством телеграфа и через лоцманов о движении неприятельских судов, принял нужные меры для наблюдения за ними и распорядился распределением отряда для защиты. В его ведении находилась всего только одна рота финских стрелков, две роты гренадер и дивизион батарейной батареи. Полувзвод (в 50 чел.) гренадерского стрелкового батальона, под командой молодого подпоручика Гюллинга, укрылся на лесистом берегу, у станции Лапвик, где Пойоский залив (Pojo-viken) наиболее суживается. Остальные части растянулись до станции Трольбёле. рассказывают, что в этом месте была протянута под водой цепь через пролив, на которую жители Экенеса возлагали немалые надежды. Но цепь не воспрепятствовала проходу неприятельских судов. В 4 часа пополудни, когда неприятель приблизился на 300 шагов, подпоручик Гюллинг приказал своим стрелкам открыть огонь. Солдаты стреляли настолько метко, что баркасу вскоре пришлось вернуться на двух веслах; потом ружья направлены были на суда и с берега видели, как до десятка матросов, находившихся на вантах и реях фрегата, были поражены нашими пулями. Неприятель, однако, не остановился. Продолжая медленно двигаться вперед, он стал отвечать гранатами и картечью на огонь стрелков. Неприятель подвигался к батарее, стоявшей «против узкости Витсанда у Гулль-э». Здесь неприятель остановился на расстоянии дальнего пушечного выстрела и переночевал.

Вид г. Экенеса.

На нашей батарее при Витсанде, как надо полагать, могли находиться только четыре 12-ти фунтовых пушки. По крайней мере, подполковник Моллер, комендант Гангеудда, 24-го апреля 1854 г. доносил, что эти четыре пушки, со всеми принадлежностями и зарядами, были им отправлены на купеческом судне для вооружения батареи в проливе Витсанда. Пролив у Витсанда — единственный морской проход к городу Экенесу. Местами этот пролив столь узок, что более двух малых судов одновременно по нем проходить не могут. Прибывшей за несколько часов до начала боя дивизионной батарейной № 1 батареей 1-ой гренадерской артиллерийской бригады ген. — лейтенант Рамзай подкрепил береговую батарею. А в 1855 г. отряд достиг здесь силы 3500 чел., из коих финнов было 500 чел.

8-го числа, в 5 часов утра, неприятель продолжал наступление. Береговая батарея действовала сперва удачно и, видимо, причинила неприятелю значительные повреждения, так как он остановился на час в своем наступлении. Но затем неприятель, открыв самый учащенный огонь из всех орудий левого борта обоих судов («Arrogant» и "Hekla»), настолько осыпал нашу батарею картечью, что она вынуждена была сняться и переехать к деревне Лексваль, оттуда, с новой позиции, около 2-го часа пополудни, возобновила свои действия. Стрелки оставались на своих местах. Один английский пароход («Hekla») пододвинулся к городу; но в это время другой («Arrogant») сел на мель. «Гекле» пришлось подать помощь товарищу. Чтобы оберечь себя от наших выстрелов, «Гекла» забрала на рейде у Лексваля купеческое судно, нагруженное солью, и, поставив его около своего обстреливаемого борта, благополучно миновала нашу батарею. За 1^1/2 версты до города Экенеса суда, однако, остановились, не дерзнув идти далее.

Генерал-лейтенант Э. А. Рамзай, командовавший наскоро собранными здесь воинскими частями, с большой похвалой отозвался об их стойкости и о меткости их стрельбы. Финские стрелки удачными выстрелами снимали храбрецов с рей и палубы. Чтобы отвлечь ружейный огонь вверх, англичане прибегли к хитрости, повесив на мачте чучело из парусины. В этой стычке финляндцы проявили свое хладнокровие, а казаки — находчивость и расторопность. Самому ген. Рамзаю мы много обязаны успешной обороной южной Финляндии в течении 1854 и 1855 гг.

Он обладал большой опытностью, твердым и энергичным характером. Для всей Финляндии он служил примером преданности России и старания упрочить связь этого края с Империей. Потери наши были незначительны: 3 убитых нижних чина и 6 раненых; но среди павших находился прекрасный «служака», майор Дергачев. Большой чугунный крест указывает место его могилы (в селении Трольбёле). На кресте значится: «Гренад. Принц. Фридр. Нидер. полка майор Дергачев убит в сражении против англичан 8-го мая 1854 года при Витсанде. Общество офицеров храброму товарищу».

Все это маленькое дело на столбцах европейской печати выросло в блестящий подвиг англичан, яко бы разбивших и разогнавших целые полки русских войск и взявших с сильной батареи у Витсанда три орудия. По английским известиям, мы потеряли до 500 человек. В газетах Швеции эта стычка также превратилась в грандиозное дело, о которой публика была извещена статьей под заглавием: «500 русских убитых и раненых». Сведения эти основывались яко бы на рассказах капитана Халля с корабля «Гекла». В книге Эжен Вёстин "Победы и завоевания союзных армий» (Paris 1856) читаем: «Редут замолк; земля усеяна обломками лафетов, касками, ранцами и оружием, брошенным русскими. Капитан Халль сходит на шлюпке на берег, берет одно орудие и переносит его на борт, как трофей экспедиции. На следующий день корабли присоединяются к эскадре, и «Веллингтон» дает по их адресу следующий сигнал: «хорошо действовали «Аррагант» и «Гекла». Остальные суда разукрашиваются флагами и приветствуют троекратным восторженным «ура». Опровергать, после изложенного, подобные измышления, нет, конечно, надобности. Восточная война приучила нас к подобного рода донесениям союзников. Сэр Никольсон отправил, напр., рапорт в Англию, в котором уверял, что далекий Петропавловск по своим укреплениям является вторым Севастополем! Остается только указать, что пушки, явившиеся трофеями англичан у Витсанда, оказались маленькими фальконетами, бывшими прежде на купеческих судах для салютаций.

Отряды, побывавшие первыми в огне, не остались, конечно, без Царской милости. Флигель-адъютант Стюрлер приехал с наградами. Подпоручик Гюллинг получил следующий чин, один хорунжий и артиллерийские офицеры — ордена, нижние чины деньги и 15 крестов «солдатского Георгия». Исп. должн. командующего войсками в Финляндии, генерал-лейтенант Рокасовский, велел напечатать известие об Экенеском деле в «Гельсингфорсской (шведской) газете», для успокоения жителей и предупреждения превратных толкований. Рокасовский просил военного министра и впредь разрешить ему поступать таким же образом. Это обстоятельство показывает, что русские вовсе не были склонны скрывать происходившее и что их сообщениям приходится поэтому доверять. В виду того, что известия, исходившие из русских источников, как тогда, так и впоследствии, старались заподозрить и лишить их должного значения, уместно указать, что военный министр кн. В. Долгоруков, в частной своей переписке с командовавшим крымской армией, князем А. С. Меншиковым, рекомендовал последнему ознакомиться с делами при Экенесе и Гангеудде по официальным источникам. Князю Меншикову опубликованные бюллетени посылались военным министром весьма исправно. Будь эти сведения составлены только для введения публики в заблуждение, то ими не стали бы, конечно, обманывать руководителя наших сил на юге. Если бы сведения были ненадежны, на них не стал бы ссылаться министр, да притом еще в переписке интимного характера.

«Аррагант» и «Гекла» у Экенеса.

Могила подпоручика Дергачева около Экенеса. Из собр. М. Н. Кайгородова.

После боя 7-го и 8-го мая 1854 года, оборона Экенеса была несколько улучшена. В проливе Витсанд, в шести верстах от города, построили батарею и вооружили ее шестью орудиями. Эта батарея приходилась как раз на месте той батареи, где завязалась перестрелка 7-го мая. По берегу пролива, кроме того, заготовили в разных местах ложементы для стрелков и эполементы[20] для полевых орудий. В городе сосредоточили отряд, состоявший из пяти батальонов, полусотни казаков и восьми полевых орудий. Но никакого нового предприятия со стороны неприятеля не последовало. На дело при Экенесе, как ген.-л. Рамзай, так и в Петербурге, смотрели, как на диверсию, имевшую целью отвлечь наше внимание от Аланда, или на разведку перед нападением на Гангеудд. Нам же теперь затея англичан представляется совершенно бесцельной и предпринятой без какого-либо заранее обдуманного плана.

ДЕЛО ПРИ ГАНГЕУДД

Укрепления маленького Гангеудда, или Гангута, как называл это место Петр Великий, состояли из нескольких слабых старинных фортов. Главные из них находились на островах, а один форт, казармы, дом коменданта и церковь помещались на берегу, где ныне выстроена железнодорожная станция порта и курорта Гангеудд. В апреле 1854 г. комендантом Гангеудда был назначен (из Або) подполковник Моллер. Вступив в должность, он донес, что нашел инженерные работы «в самом жалком состоянии». Комендант решил кое-что сделать в этой крепости для улучшения верков и артиллерийской части, но, тем не менее, недочеты её были значительны. Подполковник Моллер, как умел, приготовлялся к отражению неприятеля. Так как траверса на батарее Скансгольме не имелось, то он построил полисад с амбразурами. Так как для некоторых орудий не хватило лафетов, то он поставил их на станки. Подполковнику Моллеру шел 66 год; при Бородине он был ранен в правую руку и контужен в грудь.

Карта Гангеудда.

Но энергии у него оказалось достаточно, чтобы воодушевить свой маленький гарнизон.

К Гангеудду неприятель подходил несколько раз. 6-го (18-го) апреля 1854 года, около 11-ти час., здесь раздался первый выстрел неприятеля. В крепости ударили тревогу. На горизонте показались неприятельские корабли, которые остановились, однако, вне пушечных выстрелов. Последовало еще два неприятельских выстрела. Крепость ответила; но дело не разыгралось. В три часа утра 7-го (19-го) апреля виднелись огни на мачтах. Вдали стояло только два парохода. Англичане занялись промерами и когда они приблизились к укреплению, то были встречены ядрами. 27-го апреля вновь показались суда, но до настоящей перестрелки дело дошло только 10-го мая. К старым укреплениям шведских времен — Густавсверн, Густав-Адольф и Скансгольм — неприятель подошел теперь на шести пароходах, имея на рейде до 26 судов. Первое укрепление могло отвечать на огонь англичан только двумя орудиями, а форт Густав-Адольф только одним. И тем не менее гарнизон прекрасно выдержал пяти-часовой бой и успел причинить нескольким судам неприятеля существенные повреждения.

О ходе боя подполковник Моллер представил донесение; но, как значится в письме генерала Рамзая к генералу Рокасовскому, из него «трудно понять настоящую связь целого дела», почему генерал-майору Базину, как очевидцу боя, предложено было составить «пояснение главнейших обстоятельств атаки». Видно, что подполковник Моллер хорошо владел мечем, но не мог совладать с пером. Генерал Базин, в рапорте от 12 мая, изложил обстоятельства дела в следующем виде. Из состава эскадры, в 26 вымпелов, вышли три парохода; один из них открыл огонь по Густавсверну, другой атаковал укрепление Мейерфельд, третий взял такое направление к Экенесскому заливу, которое понято было за желание произвести десант. По берегу поставили поэтому ротные колонны (8-го Линейного батальона) и дивизион легкой Гангеуддской артиллерии. Но, на поверку оказалось, что один пароход открыл сильную канонаду по укреплению Густав-Адольф. Действием артиллерии на берегу отвлечено было несколько внимание команды парохода от Густав-Адольфа и даже приостановлена была временно его канонада. В это время ядро из укрепления ударило в корму парохода и заставило его отойти и заняться починкой. Из Густавсверна тоже причинили повреждение, осаждавшему его трехмачтовому пароходу. Его заменил другой большой трехмачтовый винтовой пароход, который вскоре также вынужден был уйти за боевую линию: бомба удачно попала в корму. В это же время из-за острова, позади укрепления, стрелял по Густавсверну еще один трехмачтовый пароход навесными выстрелами. Выйдя потом из-за укрепления, он был встречен двумя меткими выстрелами; однако, он пошел к поврежденному пароходу, прикрыл его сперва своим корпусом, а потом скрылся вместе с ним из вида. Маленький пароход, осаждавший Мейерфельд, при обратном прохождении мимо укрепления Густавсверн, также был настигнут двумя ядрами.

Форт Густавсверн отражает атаки англичан на Гангеуддские укрепления 10-го мая 1854 г. Рисовал с натуры Вл. Сверчков.

Старожил города Ганга, служивший во время войны на телеграфе, передает в своих воспоминаниях о скромном герое Густавсверна, капитане артиллерии Семенове, следующие подробности, характеризующие симпатичные черты старого воина. Семенову было 70 лет. Он состоял начальником острова Густавсверна, когда два неприятельских судна открыли огонь по вверенному ему форту. Видя, что можно отвечать только из двух фланговых орудий, он распорядился, чтобы остальная команда ушла в каземат. — Все наши фортовые орудия, кроме двух действовавших, были подбиты. Борьба с орудиями новейшей системы неприятеля казалась бесполезной, почему некоторые из офицеров местного финляндского происхождения предложили Семенову выкинуть белый флаг. Но престарелый и больной воин ответил: «Пока я жив и со мной есть хоть один человек, я не сдамся; в крепости взорву собственноручно пороховой погреб и погибну вместе с другими». Но от такой крайности видно Господь его избавил. Одно из русских ядер попало в стрелявший корабль и неприятель, прекратив огонь, отошел к эскадре, которая в 4 часа пополудни двинулась по направлению к Свеаборгу. По прекращении сражения, шлюпка от коменданта забрала раненых, коих оказалось 9 (8) человек. Вместе с тем предложено было капитану Семенову, которого застали в безнадежном состоянии, переехать на берег в госпиталь. «Теперь не такое время; я умру здесь». Так крепко было сознание долга в этих героях николаевского времени. Однако, на другой день его свезли с острова и через несколько дней он скончался, произведенный накануне смерти в следующий чин и награжденный орденом.

Из другого рапорта генерал-майора Базина видно, что неприятель выпустил до 1500 зарядов, стреляя 68- и 96-фунтовыми ядрами и 3 пудовыми бомбами. На случай невозможности держаться в каком-либо форте, приказано было ночью вывести войска и взорвать укрепления.

Говоря о бое 10-го мая, нельзя умолчать о действиях штурманского офицера прапорщика Данилова, заведовавшего Гангеуддским телеграфом. Во время атаки фортов, батарея Мейерфельд начала стрелять, но огонь был бесполезен. Данилов переплыл на лодке рейд, под перекрестным огнем, и передал приказание коменданта прекратить огонь. На острове Мошере англичане возвели батарею. Пользуясь бездействием их, Данилов вызвался с 30-ю охотниками разрушить ее и действительно разрушил.

Гарнизон, одушевляемый примером своего доблестного коменданта, действовал с таким хладнокровием и меткостью, что пароходы вынуждены были отступить. Неутомимый ветеран все время находился на укреплениях, побуждая подчиненных к истинному геройству. Его мужество и распорядительность, как доносил генерал-лейтенант Рамзай, стояли «выше всякой похвалы». Когда командующий войсками довел до Высочайшего сведения о достойнейшем поведении подполковника Моллера и его гарнизона, Государь Император 13-го мая 1854 года собственноручно начертал: «Коменданта в генерал-майоры, нижним чинам по три Георгиевских креста на батарею и всем по 1 руб. сереб.». Егора Ивановича Моллера о таковой Монаршей милости уведомил письмом непосредственно сам военный министр. Государь, кроме того, повелел выслать Моллеру генеральские эполеты.

Ген. — майор Моллер. Комендант Гангеудда

Подход к Гангеудду Непир считал подвигом, в виду того, что у русских в Гельсингфорсе находилось 8 или 9 линейных кораблей! Приближение к Гангеудду, как пояснял английский адмирал, имело целью выманить русский флот из Свеаборга, но маневр этот не удался.

«Мы заглянули в Гангэ, — писал один из английских корреспондентов, — подошедши, насколько позволяло нам благоразумие. Около всех пушек на фортах стояли солдаты и мы могли различить отряды войск, двигавшиеся под предводительством офицеров, которые сидели на лошадях. Гангэ наполнен войсками и укреплен еще добавочными батареями, из которых одна вооружена 11 пушками и имеет грозный вид». Очевидно, что это описание весьма мало соответствовало действительности, так как главные укрепления были разбросаны на маленьких островах и представляли из себя крайне незначительные бастионные фронты. Более 410 человек нельзя было поместить в стенах этих бастионов[21].

В бумагах контр-адм. Глазенапа сохранился рапорт Гангеуддского коменданта, подполковника Моллера, подписанный 11-го мая 1854 г. и дающий полный отчет о состоянии гарнизона этой маленькой крепосцы. В гарнизоне состояло: 25 офицеров, 1187 строевых нижних чинов (в том числе 87 рекрут), 82 нестроевых чина и 52 лошади. Вот та наличная сила, которую застал за укреплениями Гангеудда (в бастионах и на берегу) неприятель, «неудержимо рвавшийся в бой». Непир едва сдерживал пыл экипажа, почему, — по его признанию, — вынужден был разрешить судам «Dragon», «Magicienne», «Basilisk» и «Hecla» испробовать свои силы.

После дела при Гангеудде в одном иностранном издании «Staats-Anzeiger» появилась депеша из Стокгольма о том, что форт Густавсверн истреблен английским флотом и 1500 русских взято в плен. В финляндском издании последнего времени автор прямо глумится над этим делом, рисуя его с грубой иронией и в карикатурном виде. Он пишет, что пушки стояли на таких лафетах, которые после первого выстрела разваливались. Во время самой осады, пехоте приходилось переливать пули от кремневых ружей для новых, только что выданных. Около города, на горе Дротнигсберг, возвели укрепление из бревен, заложив промежутки между ними, за неимением земли, пучками соломы. То же самое делалось и на островах. Комендант, боявшийся десанта, предложил на всякий случай огородиться палисадом и эта «китайская стена» спешно возводилась под его личным наблюдением. При появлении союзного флота, ударили тревогу и решили всем собраться для принесения Всевышнему горячей молитвы о заступничестве. «По уверению очевидца, молились с усердием, чуть ли не до слез». К изумлению защитников форта Густавсверна, с эскадры открыли огонь. Пришлось отвечать на выстрелы противника. Бой продолжался несколько часов… Простояв несколько дней, союзная эскадра ушла в море… Радости и ликованию не было конца. Тотчас же было послано донесение в Петербург о полном успехе дела, об отступлении противника с уроном.

Атака укреплений Гангэ.

Даже Эжен Вёстин, книга которого «Victoires et conquêtes» — является сплошным панегириком союзников, и тот признает, что нашим ядром произведено разрушение на фрегате «Драгон», что форт Густав-Адольф «жестоко отбивался» и что эскадре оставалось только продолжать свой путь на восток.

После ухода неприятельской эскадры, Гангеуддские укрепления были нами разрушены. Этим обстоятельством воспользовались иностранные писатели для нового возвеличения своих военных сил. Один только слух, что в будущем году в Финский залив войдет эскадра с десантом, побудила русских взорвать Гангеудд, писал Леон Герен. Европа удивлялась, что гордое государство разоряет свои укрепления из боязни встречи с неприятелем. «Одно появление англо-французского флота перед Гангеуддскими фортами, читаем затем в «Истории военных флотов», сочинения капитана Шабо-Арно(Chabaud-Arnault), заставило русских взорвать эти укрепления. Нет, не так было дело! Русские дали сперва мужественный отпор врагу, превосходившему их силой; русские, с достоинством отстояв в честном бою укрепления, сами решили добровольно упразднить их, в виду того, что экенеский отряд ген.-л. Рамзая находился далеко и форты легко могли быть взяты с северной сухопутной стороны. Представление об этом сделал (11 августа) командующий войсками, и Государь одобрил его. Гарнизон, крестьяне и 200 лошадей работали над подготовлением трех фортов к взрыву. В воскресенье, 15-го (27-го) августа, взлетел на воздух форт Мейерфельд, за ним последовали остальные, при громадном стечении народа. Па этот взрыв израсходовано было до 950 пуд. пороха; 86 орудий крепости были затоплены в заливе. После разрушения фортов, в Гангэ заходили только казацкие разъезды да гренадерские патрули.

ПОДЖОГИ В БРАГЕСТАДЕ И УЛЕОБОРГЕ

Начиная войну, иностранные державы провозглашали самые возвышенные принципы, много говорили о гуманных началах, о цивилизации, о справедливости, горячо восставали против «варварских обычаев»; их декларации объявили о желаниях ослабить бедствия войны, «ограничивая ее регулярными силами»; по это были лишь красивые слова и пустые обещания. Едва эскадра вошла в Балтийское море, как во имя торговой свободы и неприкосновенности начались захваты купеческих судов и лодок пи в чем неповинных прибрежных жителей. У встречных рыбаков отбирали рыбу, тюлений жир, хлеб, дрова, не думая, конечно, об уплате. Но все это оказалось детской забавой в сравнении с тем, что англичане проделали в Брагестаде и Улеоборге.

Рассказ очевидца английского разрушения, профессора Гельсингфорсского университета С. Барановского, представляет этих «просвещенных мореплавателей» при полном освещении зажженных ими пожаров.

На трех фрегатах английские воины приблизились к городу Брагестаду 18-го (30-го) мая. Версты за три, англичане пересели в шлюпки, из коих некоторые имели по одной пушке. Приблизившись к судам, стоявшим на верфи, английский офицер спросил: «есть ли тут войско»? На отрицательный ответ он сказал: «Жаль. Будем жечь, и этот прекрасный корабль должен сгореть». При этом он имел в виду новое строящееся судно, только что обшитое медью. Прогнав всех рабочих с верфи, англичане предали все огню. Жертвой пламени последовательно сделались 13 судов, склады корабельного леса, пять домов, множество бочек соли, дегтю, смолы, 2000 сажен дров и пр., всего на сумму 300,000 руб. Склады корабельного леса истреблялись на том (английском) основании, что из этого материала имелась возможность построить канонерские лодки, следовательно, склады являлись военной контрабандой. Войска в городе не было, не было даже людей, носивших мундир, казенных домов не имелось и тем не менее все предавалось «господами англичанами» пламени. Один бриг составлял собственность шведского купца, одна шхуна принадлежала русскому, а часть материалов были уже закуплены английскими купцами; но моряки высококультурной нации ничего подобного в расчет не желали принять и жгли все без разбора, без малейшей надобности, и без всякого основания. И если Брагестад не погиб в пламени, то только благодаря тому, что ветер дул от города к верфи.

Залив у Брагестада.

Огонь погас только через сутки. Город опустел. Это был один из первых подвигов воинов образованного Запада. Впоследствии к ним присмотрелись и выходки их перестали изумлять мир. Но в начале кампании подобное поведение, конечно, поражало всех. В июле 1854 г. они подошли к Соловецкой мирной обители дальнего глухого севера. Архимандрит монастыря просил архангельского губернатора Бойля прислать подкрепление. «Англичане тоже христиане и нападать на монастырь не станут» — ответил Бойль. Но англичане бомбардировали обитель!

План Брагестада.

К рассказу С. Барановского можно прибавить лишь две-три подробности. Жители города вышли спокойно на набережную, уверенные в том, что слово адм. Плюмриджа — о неприкосновенности частной собственности — будет свято соблюдено. Узнав, что хлебные запасные магазины являются достоянием народа, англичане пощадили их, но в тоже время, истребляя остальное частное имущество, они не дозволили бедным рабочим спасти от огня орудия их труда. На верфи кипела работа.

Верфь г. Брагестада. С картины Лестадиуса. Из собрания Э. Викберга.

Три судна были на ней только-что закончены, четвертое достраивалось. Англичане все предали пламени. Для этих подвигов в город, на 14 шлюпках, прибыли 25 офицеров и 279 матросов, под предводительством лейтенантов Тельволь и Левиса (Thelwall and Lewis). Перечисляя свои трофеи, англичане доносили, что истребили всего 14 судов, 25,000 бочек смолы и дегтя, много судостроительного материала и 3 верфи.

На донесении генерал-лейтенанта Рокасовского 23-го мая (4-го июня) 1854 г. об истреблении огнем Брагестада, Государь Император собственноручно написал: «Разбойники».

Та же возмутительная картина беспричинного истребления частного имущества повторилась в Улеоборге 20-го мая (1-го июня).

Вид г. Улеоборга. (1853 г.)

Долго работали англичане, желая проникнуть на рейд, но это им не удавалось, так как они наталкивались то на одну, то на другую мель. Затем, неожиданно для жителей, четыре корабля («Леопольд», «Оден», «Валарус» и «Вольтюр») быстро и смело пошли вперед по надлежащему фарватеру. Оказалось, что суда вел лучший лоцман города Ананий Михельсон, отставленный от службы за пьянство и захваченный англичанами по пути в Торнео. Суда были вооружены 54 орудиями и на них находилось до 1010 матросов и морских солдат. Депутация от города встретила англичан на пристани, объявив, что в городе нет войска. От адмирала Плюмриджа предъявлено было особое письменное объявление, в котором говорилось, что англичане имеют намерение «истребить только крепости, военные снаряды, корабельные припасы и собственность Императора России». Ознакомившись с объявлением, депутация заявила, что в таком случае горожанам нечего опасаться, так как в Улеоборге нет ни войска, ни укреплений, ни военной контрабанды. Но адмирал возразил: «У вас большие склады дегтя, корабельного леса; у вас корабли, верфи и оборонительные средства: все это надо сжечь». «Но ведь это частная собственность», — указывали улеоборгцы, — «которая к тому же частью уже куплена английскими капиталистами». Никакие доводы не помогли. На 28-ми шлюпках подъехали 475 матросов и 145 морских солдат; из них было высажено 50 человек, которые и принялись поджигать. Опять истреблены были суда (16), корабельный лес, деготь, смола и пр. на 300,000 руб. На пристани неприятельские шайки обыскивали купеческие амбары, причем найденные парусину, сахар, вино и другие предметы, перенесли на свои лодки. Разведенный ими костер частного имущества ни в чем неповинных мирных обывателей был так велик и ужасен, что многие из поджигателей едва спаслись, плывя на лодках по середине реки с возможной быстротой. Этим англичане не ограничились. Как бы в награду за понесенные труды, или в виде отступного, они потребовали доставления им запасов говядины, свинины, картофеля, овощей, яиц, 8 лодок дров и проч., заплатив великодушно за все вместо 400–150 рублей. Никакого сопротивления грабителям не было оказано, хотя одна часть местного населения, ожесточенная неслыханным поведением англичан, готова была довести дело до кровопролития[22]. Город и здесь избежал опасности, благодаря тому, что пошел дождь со снегом и ветер понес дым и искры к морю. По отпускной торговле Улеоборгу принадлежало видное место среди городов Финляндии. Свой товар он направлял преимущественно в Англию. Грабительский набег англичан временно убил эту торговлю, превратив склады в пепел.

Эскадра подняла якорь и под командой Real-Admiral Hanway Plumridge и руководительством лоцмана-изменника Михельсона оставила Улеоборг 23-го мая (3-го июня). Михельсон не только указал путь к городу, но открыл неприятелю те места, в которых часть жителей укрыли свое имущество.

В финском издании «Oulun Viikko-Sanomia» за 1854 г. говорится, что дым Брагестадского пожара напугал жителей Улеоборга, которые поспешили увезти часть своего имущества за город. Сперва англичане в Улеоборге подожгли те строящиеся суда, кои находились у Вариакка (Varjakka), а затем уничтожили деготь и пр. Жители негодовали и хотели воспрепятствовать высадке англичан у площади пакгаузов (Packhustorget).

План г. Улеоборга.

От города англичане перешли к его окрестностям. Особенно пострадал Иоский приход. Там суда также сжигались и топились, а где этого нельзя было сделать, грабители рубили мачты и портили палубы.

27-го мая (8-го июня) неприятельская канонерская лодка, имея 40 чел. экипажа, поднялась вверх по реке Келлю и превратила в пепел склады планок, досок, крестьянское судно и проч., всего на 10,700 руб. Французский историк «Войны в России» (1853–1856) Леон Герен, подводя итоги истребительным подвигам адмирала Плюмриджа, говорит, что с 5 мая по 10 июня он уничтожил на верфях 46 судов и причинил всего убытков более, чем на 8 млн. франков.

Государь Император, узнав о несчастье, постигшем жителей Брагестада и Улеоборга, повелел сейчас-же, впредь до возможности дальнейших воспособлений, выдать им безвозвратно 50,000 р. с. из прибылей финляндского банка.

Описание поступков англичан было послано в Лондон (торговой фирме «Dresser и Сотр.») известным финляндским деятелем и публицистом (а впоследствии сенатором) Й. В. Снельманом. Печать, конечно, широко огласила подвиги адмирала Плюмриджа. Затем стало известным, что в палате общин был сделан запрос первому лорду адмиралтейства о беспощадных истреблениях, произведенных в коммерческом городе, не имевшем в своей черте ни одного солдата и ни единого снаряда. Сэр-Джемс Грехэм не смутился подобным запросом, так как Плюмридж, прикрывая свои гнусные поступки, пытался доказать, что морские припасы принадлежали заведениям Российского Императорского флота и что на истребленных предметах находились штемпеля русского правительства! Сэр Грехэм с истинно геройским беспристрастием ответил: «Говорили, что некоторые товары принадлежали англичанам. Может быть». А затем почтенный лорд дал иной оборот делу и сказал, что первой наградой морякам, исполнившим свой долг, явилось нападение на них в парламенте.

Враждебное России общественное мнение, конечно, оправдывало брагестадские и улеоборгские подвиги англичан. Шведская газета «Aftonbladet» старалась разнести по свету вопиющую ложь о том, что в Брагестаде англичане жгли только канонерские лодки. Даже у одной части финляндского общества, как увидим, не нашлось слова осуждения для поступков, от которых оцепенели их бедные сограждане на севере.

Возмутительное и позорное поведение англичан являлось для всех неопровержимым фактом. Но панегириста союзной армии Эжена Вёстина оно не смутило. Он вышел из затруднительного своего положения в данном случае очень просто. По его словам, 6-го июня (нов. ст.) Charles Wyse, старший лейтенант с судна Yulture, предшествуемый парламентерским флагом, сошел на берег в Гамле-Карлебю, требуя выдачи ему всего принадлежащего русскому правительству имущества. Магистрат отказал, а когда лейтенант поехал обратно на шлюпке, то ему якобы вдогонку послали с берега ружейный залп. Высадку он не мог сделать, вследствие малой глубины бухты. Потери его отряда были довольно значительны… «Этот удар быстро исправляется адмиралом Плюмриджем… Менее чем через 6-ть часов, без единого выстрела, он зажигает в Брагестаде 14 судов, 10 тыс. бочек дегтя и проч. и уходит, освещенный столпами пламени, высотой в 100 метров. В Улеоборге лейтенант фрегата «Леопард» захватывает город, жители которого удаляются в деревню. Губернатор, не пробуя сопротивляться, сопровождает английских моряков до верфи, где они сжигают 16 судов, громадные склады леса и пр. Пожар длится 16 часов; не убежавшие жители безмолвно присутствуют на зрелище, занятые только тем, что меняют своих быков, овец, картофель и проч. на английские гинеи». Далее следуют суммированные итоги трофей «ужасного для России крейсерства адм. Плюмриджа». Трудно отнестись к серьезному делу описания Восточной войны более цинично, чем автор книги «Victoires et conquêtes», на верху которой красуется указание: «Общенародная подписка». Он не стесняется фактами, он пренебрегает хронологией, он смеется над всем и над вся. Грабежи и разбой в Брагестаде и Улеоборге он рисует, как возмездие за поражение при Гамле-Карлебю, тогда как поджоги и истребления произведены были 18 (30) мая и 20 мая (1 июня), а дело при Гамле-Карлебю происходило 26 мая (7 июня), т. е. на целую неделю позже улеоборгских и брагестадских «подвигов».

Часть набережной г. Улеоборга (1834 г.). Из собр. Эм. Викберга.

Но если они не явились возмездием, то, может быть, в них скрывался другой смысл, или иное значение в деле осуществления плана войны. Люди серьезные так и хотели взглянуть на северные набеги. Напр., контр-адмирал Глазенап доносил (31 мая) морскому министерству, что единственная цель разбоя и грабежа в портах Ботнического залива состоит в том, чтобы отвлечь туда части наших сухопутных сил и тем ослабить защиту Гельсингфорса и вообще южной Финляндии. Однако, дальнейший ход кампании 1854 г. показал всю ошибочность такого предположения. Оказывается, что члены этой новой великой армады грабили единственно ради грабежа и сжигали, не будучи способными предпринять что-либо более серьезное, честное и мужественное.

ДЕЛО ПРИ ГАМЛЕ-КАРЛЕБЮ

Гамле-Карлебю, как и многие другие маленькие города побережья, оставался без защиты. Около него показались неприятельские суда, но бурная погода не благоприятствовала действию, почему они ушли. Начальник Вазаского отряда генерал-майор Вендт, узнав о грозящей городу опасности, отрядил две роты и два орудия. Через двое суток отряд был на месте, пройдя 140 верст (из них 90 пешком и 50 верст на подводах), а артиллерия сделала в трое с половиной суток — 230 верст. 26 мая 1854 г., в 3 часа пополудни, два английских парохода — фрегата (Оден — 16 пушек и Вольтюр — 6 пушек), спустив лодки и измеряя глубину фарватера, медленно подвигались вперед. В 9 часов вечера пароходы остановились в 10 верстах от города. Затем неприятель, приготовив девять (16-ти и 20-ти весельных) баркасов, вооруженных каждая медной пушкой большего калибра, прибег к следующему своеобразному способу разведки о силах противников. Один из баркасов под парламентерским флагом подошел к пристани, где был встречен бургомистром города г. Роосом. Прибывший лейтенант, начальник эскадры, спросил Рооса: «имеются ли здесь войска». Бургомистр ответил, что не намерен вступать с ним в объяснения, и что с заданным вопросом лейтенант может обратиться к командующему войсками в Гельсингфорсе. Тогда лейтенант объявил, что он прибыл с тем, чтобы сжечь корабли и всякую военную контрабанду, а потому требовал, чтобы его впустили в город. Получив мужественный отрицательный ответ, он уехал с угрозой и обещанием войти в город силой.

План места сражения.

Отряд, сосредоточенный в Гамле-Карлебю, состоял из двух пушек полевого взвода Выборгской гарнизонной артиллерии и из двух рот (1-й и 4-й) Финляндского линейного батальона № 12. К этому отряду присоединилось около сотни добровольно вооружившихся граждан города. Войска были укрыты за амбарами, находившимися на берегу залива. Когда, по приказанию английского лейтенанта, двинулись все девять баркасов, то наш отряд дал им доплыть на расстояние выстрела и затем встретил их дружным и метким огнем. Завязалась перестрелка, которая продолжалась 45 минут. — Дело кончилось для англичан полным поражением. Особенно пострадали три баркаса, из которых один остался на месте и был захвачен нашими людьми, а два других англичане успели оттащить. Неприятель потерял двух офицеров и пять матросов убитыми и 22 нижних чина ранеными и взятыми в плен.[23] Кроме того, нам достались их флаг, медная пушка, несколько снарядов и ружья. — У нас было всего четыре раненых, что объясняется удачным расположением отряда. Особой похвалы заслужили капитан артиллерии Еркушко, майор Симонов 3-й и казаки-сотник Лагутин и хорунжий Клевцов. Руководивший делом ген. Вендт известен был, как прекрасный строевой офицер, умевший внушить подчиненным уважение к себе и поддержать порядок во вверенной ему части.

Мужественно действовали также горожане и тем вписали в историю своего города прекрасную страницу. Среди них особенно выделился коммерции советник Доннер. Он с выдающимся усердием приводил город в оборонительное положение; предложил построить три батареи и дал для этого большие суммы. На счет его было приобретено 6 пушек. Наконец, он содействовал постройке, ночью, своими рабочими и из собственного материала, моста чрез реку и тем облегчил приход войска. Бургомистр Роос отличился присутствием духа и распорядительностью. Из числа других необходимо отметить ко. ронного фогта Гольма, купца Чинцель, шкипера Хенелиуса, матроса Экстрема и крестьянина Канконена. Отрядом молодых горожан руководил отставной капитан Артемьев. Когда о красивом и самоотверженном подвиге жителей Гамле-Карлебю было доведено до сведения Государя, то Рыцарь-Монарх не мог, конечно, не отозваться на патриотическое возбуждение своих подданных и он не только наградил названных героев орденами и медалями, но особым рескриптом (9 июня 1854 г.) объявил свою Высочайшую благодарность всем жителям города, принимавшим участие в отражении неприятеля. Вазаский губернатор Валлен поехал в Гамле-Карлебю и там торжественно вручил горожанам царскую грамоту, которые при этом заявили, что событие 26 мая никогда не изгладится из их памяти и что полученную грамоту с гордостью передадут потомству.

Начало сражения у Гамле-Карлебю.

Сдача английского баркаса при отражении англичан у Гамле-Карлебю 26-го Мая 1854 года. Рис. В. Сверчков.

Сражение при Гамле-Карлебю. Народное издание.

По признанию англичан, они потеряли, при «внезапном нападение на них русских, устроивших будто бы «засаду», 6 офицеров и 40 нижних чинов (в том числе три офицера и 12 матросов убитыми, 28 пленными). Причиной их экспедиции явилось желание приобрести маленький пароход, который, по дошедшим до них слухам, укрывался в гавани Гамле-Карлебю. Ни парохода, ни казенного имущества в городе не оказалось, а экспедиция привела не только к убыткам, но и к справедливым нареканиям. Историк Непира выражает нечто в роде сожаления, говоря, что уничтожено было имущество финнов, которые англичан не обижали и с которыми им политичнее было бы состоять в хороших отношениях. Мало того, англичанин (Еагр) пишет, что все это предприятие поставило адмирала Непира в затруднение, так как поведение экспедиционного отряда не согласовалось вообще с действиями образованных стран. («The history of the Baltic campaign of 1851», стр. 207–208).

Офицер читает рапорт адмирала Плюмриджа. «Адмирал, имею честь донести, что флот наш, не найдя в Улеоборге и Брагестаде ни одного русского солдата, увенчался новыми подвигами храбрости и великодушие. При сем препровождаются победные трофеи: баркас с солью и салом… Истребляя и расхищая собственность частных лиц, мы щадили жизнь их… Русские же, напротив, выказали при Гамле-Карлебю все свое варварство. Они выставили против наших 9 вооруженных баркасов две пушки, одного офицера и беспощадно поразили в рядах наших 100 несчастных жертв». Карикатура Н. Степанова.

ДЕЛО ПРИ АБО

После экспедиции к Аланду, у Непира явилось желание напасть на Або, где, по его мнению, находилось до 10.000 русского войска. Для разведок он послал кап. Скотта, который донес, что в Або находятся канонерские лодки, а позиция русских заграждена цепью и бревнами. «Леса кругом кишели войсками». Русские получили якобы накануне 4.000 чел. и ожидали еще подкрепления в 4.000 или 5.000 чел. От финнов кап. корабля «Албан» Оттер узнал, что в Або 6 русских пароходов и 18 канонерских лодок, с командой по 80 человек на каждой. Расследование Оттера убедило Непира в возможности атаковать Або, почему он предложил своим «французским коллегам» принять участие в деле. Но они (Барагэ д’Иллье и др.) не одобрили плана английского адмирала, ссылаясь на позднее время года и на холеру (G. B. Ирп «The history of the Baltic campaign of 1854», стр. 401–404).

Ген.-л. Рамзай, узнав о приближении к городу неприятеля, приказал разместить 10 вооруженных канонерских лодок[24] и два парохода за бонами и произвести надлежащую разведку. В 4 часа дня 10 (22) августа показались пять[25] пароходных неприятельских судов, которые, остановясь у острова Виттакари, т. е. на расстоянии 2000 саж. и даже более, открыли огонь преимущественно по канонерским лодкам гребной флотилии. Стрельба ядрами и бомбами продолжалась непрерывно три часа, но никакого вреда она не причинила, ибо большинство снарядов не долетало и наши лодки «ни на шаг не отступили со своих позиций. Неприятель, по обыкновению, находился вне наших выстрелов, хотя на острове Рунсала у нас имелось две батареи. Батареи стояли на мысах острова и имели каждая по три пушки, которые были сняты с лодок. — Построили укрепления люди с разоруженных канонерок, при содействии города Або. В самых узких местах проходов у острова Стура Бокгольм заведены были цепи; кроме того, по сторонам острова Лилла-Бокгольм забиты были сваи. Батареи прикрывала фузелерная рота Гренадерского Короля Прусского полка. Благодаря тому, что своевременно узнали о появлении неприятельских судов у города Нодендаля, эту роту успели усилить еще двумя ротами Гренадерского стрелкового батальона, гренадерской батареей и командой казаков. Так как снаряды наши не достигали до английских судов, то действия Рунсальской батареи остались пассивными и вообще бой был неровный.

Все участники этого боя действовали прекрасно: волонтер — коллежский советник Ломан, — под неприятельским огнем, развозил приказания своего начальства; вольнонаемные финские матросы, глядя на хладнокровных ветеранов — бессрочных, усердно действовали при орудиях; на береговой батарее и подчиненные, и начальники проявили свою стойкость и поддержали до конца отличный порядок. При появлении неприятеля, на батареи прибыл комендант, старый ген.-л. Дершау, известный своим хорошим отношением к горожанам. На лодках у нас было убито 4 нижних чина и 8 раненых. Контр-адмирал Глазенап, в донесении своем от 17 августа, писал: «В этом деле участвовали исключительно морские силы, ибо на действовавших батареях командиры, прислуга орудий, резервы и самые орудия — были морские»… Канонерскими лодками командовал капитан I ранга Акулов. Государь, узнав, что все участники боя заслуживали поощрения, собственноручно надписал (16 авг.) на донесении: «Дать на канонерские лодки, бывшие в деле, 12-ть знаков военного ордена и участникам дела благоволение». — Флигель-адъютант полковник Герштенцвейг, исполнявший в Або особые Высочайшие поручения, с своей стороны просил наградить шкипера Викмана, вахтера Фредеберга и лоцмана Августа Петерсена за быстрое доставление, и при том с большой опасностью, верных сведений. «Была рекогносцировка к Або, перестрелка с батареями и канонерскими лодками и тем кончилось. «Что далее! — написал Государь 16 (28) авг. 1854 г. кн. Меншикову. — Что дальше?» Этот вопрос после падения Бомарзунда служил предметом особого исследования ген. Левина, который был командирован к Або, со специальной целью изучить дело на месте. 15 Августа 1854 г. ген. Левин послал Государю из Гельсингфорса всеподданнейшее письмо, в котором представил следующие соображения. После Аланда неприятель может пойти на Або. Город может пропасть, но и только, так как идти в глубь страны и там зимовать неприятелю нет расчета. Он мог бы предпринять с суши что-нибудь только против Гельсингфорса и Свеаборга, но для этого ему необходимо иметь 20 тыс. чел., а их он не имеет и ему надлежит предварительно получить подкрепление.

Сражение при Або 10-го августа 1854 г.

Все это давало основание предполагать, что союзники более ничего не предпримут в течении лета 1854 г. На это указывал также один из дезертиров — матрос английского флота (Джон Джонсон). Он показал (в июле), что в эту кампанию флот неприятеля ограничится взятием Аланда, а весной будущего (1855) года он возвратится в Балтийские воды и будет иметь канонерские лодки[26].

Лето клонилось уже к концу, а союзники ничего существенного (если не считать дела при Бомарзунде) еще не предприняли. Они тревожили ничтожные города и местечки; главные же крепости Финского залива — Кронштадт и Свеаборг — оставались нетронутыми. Англичане носились с мыслию об атаке Свеаборга, многократно исследовали его, но далее переписки о нем Непира со своим правительством не пошли.

Первое расследование крепости и её окрестностей поручено было адмиралу Чадсу (в июне 1854 г.). Его заключение приведено в книге G. Butler Ирп: «The history of the Baltic campaign of 1854», изданной в Лондоне, вскоре по окончании войны (именно в 1857 г.). По сведениям, добытым Чадсом, в Свеаборге имелось до 2.000 орудий. Крепость адмиралы признали неприступной. Атаку её можно было вести только на судах, что (потребовало бы много жизней и кораблей. По мнению Чадса, можно было еще расположить соединенные морские и сухопутные силы на острове Сандгаме (?) и поддерживать их флотом, поставленным позади острова. Для этих войск (от 6 до 10 т.) потребовалось бы до 40 больших ланкастерских орудий, считая при этом на каждое орудие от 250 до 300 снарядов. План Чадса оказался совершенно неосуществимым потому, что Англия располагала тогда только восемью ланкастерскими орудиями; во флоте же Непира не было ни одной пушки названной системы. Упоминаем же здесь о мнении адм. Чадса вследствие того, что в вопросах стрельбы он считался наиболее авторитетным в Балтийской эскадре англичан.

Сведениями Чадса о Свеаборге адм. Непир не удовольствовался. Как оказывается, у него имелся обширный материал об этой крепости, почерпнутый из шведских источников. Английский историк Балтийской кампании Ирп (Еагр) с большой тщательностью воспроизводит в своей книге указания, полученные из Швеции. Не повторяя из записки истории крепости и её осады в 1808 г., приведем только советы, данные её составителем Непиру в то время, когда он стоял у стен «северного Гибралтара», в раздумье о средствах и способах для покорения его английской короне. «Затруднительно указать более слабые места Свеаборга», говорилось в записке. Таковыми, однако, в записке признаны были Лонг-Эрн, Вестер-Сварт-Э и стены Варгена. Для того, чтобы взять крепость, рекомендовалось произвести предварительно, в течение нескольких дней, непрерывную канонаду и, причинив ею возможно больший вред веркам и утомление гарнизону, внезапно атаковать затем укрепления одновременно с разных сторон. Особенно удобным признавалось атаковать крепость с высот Ульрикасборга (в Гельсингфорсском Брунс-Парке), так как они давали вместе с тем прикрытие от огня русских. «Не знаем, как укреплен Ульрикасборг, — продолжал составитель записки, — но надо полагать, что на нем можно произвести высадку в тот момент, когда огонь будет преобладать с моря. Занятие этого пункта признавалось выгодным еще в том отношении, что тогда враг обязан покинуть город, который легко взять с этих высот в течение нескольких часов. Ульрикасборг и Сандвик (западная гавань Гельсингфорса) могут быть укреплены только полевыми батареями, так как их начали строить нынешней весной (1854 г.). Далее в записке следовали обозначения ширины всех входов в Гельсингфорсскую гавань, описание вооружения Свеаборга и т. п. Бутлер Ирп сообщает, что английский адмирал получил еще другие подробные указания, которые могли заменить осмотр окрестностей Свеаборга. Редко враг снабжался таким количеством сведений о крепости, которую он собирался осаждать, как Непир; да и вообще, едва ли в литературе Великобритании имеется столько сведений о какой-либо другой крепости, как о Свеаборге, читаем у того же писателя.

При отправлении Непира в Балтику, ни у французского, ни у английского правительства не имелось обдуманного плана, почему флот бесцельно плавал в разных направлениях, теряя непрозводительно время. К концу лета Барагэ д’Иллье, Парсеваль и Непир донесли своим правительствам, что, за неимением канонерских лодок, мортирных батарей и в виду позднего времени, Свеаборга нельзя будет взять. Но генерал-бригадир Гарри Джонсон взглянул на дело иначе. Он находил, что Свеаборг со стороны моря слабее, чем с суши, и что позиции его слишком растянуты, почему предлагал, подобно адм. Чадсу, высадить на Бокгольмен (Скотланд) 5.000 чел. и построить там укрепления. Он утверждал, что при одновременном действии сих батарей и флота, Свеаборг мог быть взят в семь-восемь дней. Для истребления многочисленных деревянных зданий, Джонсон признавал полезным прибегнуть к зажигательным конгревовым ракетам. Ими он имел в виду уничтожить преимущественно арсеналы и склады. Бомбардировку он предлагал произвести поздно осенью, чтобы русские не успели вновь отстроиться. Генерал Барагэ д’Иллье и Ниэль не разделили мнения Джонсона.

Генерал Ниэль со своей стороны держался того воззрения что семи или восьми линейных кораблей вполне достаточно для того, чтобы часа в два времени превратить крепостные стены Свеаборга в мусор. Однако, генерал оговорился, что подобного опыта из прежних крепостных осад ему не известно. Когда проекты Джонсона и Ниэля попали в печать Англии, нация вознегодовала. Лорды адмиралтейства предписали Непиру созвать военный совет; но французские маршалы со своими войсками успели уже покинуть Балтийское море, почему английские адмиралы решили, что, при наличности их малых средств, против Свеаборга ничего предпринять нельзя. Сам Непир был убежден, что Свеаборг можно превратить в пепел, но для этого необходимо располагать большим числом канонерок. Эти лодки, при бомбардировании, следовало поставить впереди судов, обязав последних высылать затем смены людей на лодки.

Все эти планы и предположения не лишены интереса в том отношении, что при бомбардировании Свеаборга в 1855 г. некоторыми из них, несомненно, воспользовались.

БОМАРЗУНД

В октябре 1809 г. генерал-от-инфантерии М. Барклай-де-Толли, занимавший тогда должность командующего войсками и начальника края, донес военному министру, гр. Аракчееву, что расположить на Аландских островах гарнизонный полк будет особенно полезно и необходимо для надзора за почтовой конторой и другими гражданскими учреждениями, но прежде всего для всегдашней защиты островов «и особенно ежели построена будет на большом Аланде малая крепосца».

Возведение Аландских укреплений решено было Государем Императором Александром I вскоре после присоединения Финляндии к России. Они были задуманы не отдельно, а в связи с мерами общей оборонительной системы новой окраины Империи. В центре обширного операционного базиса предполагали укрепить г. Куопио, или местечко Иденсальми; Аландские укрепления должны были представить крайний оплот левого фланга; а правый фланг хотели примкнуть к непроходимым болотам и озерам Архангельской губернии. На Аланде желали иметь близкое к берегам Швеции укрепленное адмиралтейство, а также порт для гребной флотилии и корабельного флота. Проект Аландских укреплений повелено было (в конце 1809 года) составить флигель-адъютанту полковнику Барклаю-де-Толли, который в 1810 году приступил к съемке и представил обозрение островов. Местом для главной крепости он избрал Бомарзунд, как более удобный для стоянки флота. В первоначальный проек, составлявшийся в 1811 году, входило, во-первых, укрепление трех передовых позиций, или линий, на острове Аланде, которые должны были затруднять со стороны Швеции приступ к главному укреплению при Бомарзунде, а затем ограждение входа в залив Лумпарен, совершенное закрытие некоторых зундов (Болеро, Буссе и Лумпарен) и, кроме того, возведение еще разных батарей.

Флот союзников на пути к Аланду.

Из отношения генерал-лейтенанта Штейнгеля из Або к военному министру Барклаю-де-Толли (от 21-го марта 1811 года, за № 80), видно, что Штейнгель, получив повеление Государя Императора, переданное ему через военного министра, (№ 240), отправился на Аланд и сделал там нужные распоряжения. За землю, долженствовавшую отойти под крепость, владельцы гейматов требовали 59,000 руб. сер. и, кроме того, они просили об отводе им новых участков для населения. — Штейнгель приказал полковнику Энгельману приступить безотлагательно к срубке леса, а генерал-майору Горбунцову озаботиться доставкой кирпича. Тогда же Штейнгель решил ходатайствовать о назначении на работы нижних чинов. В 1812 году, последовало Высочайшее повеление, взамен временных укреплений, приступить к постройке постоянного укрепления. В виде опыта на о. Гарен были построены деревянные казематированные редут и батарея, которые простояли до 1847 г., когда за полной ветхостью были уничтожены.

3-го марта 1816 года на имя генерал-лейтенанта графа Штейнгеля дан был Государем Императором Александром I рескрипт, в котором значится: «признавая нужным предоставить Вашему попечению производство инженерных работ, предполагаемых в Палонсе (?) и производимых предварительных укреплений на Аланде по прежним предположениям генерал-майора Барклая-де-Толли, кои уже Мною утверждены, Я подчиняю Вам на сей конец генерал-майора Барклая-де-Толли, или кто его место занимать будет, в качестве инженера, инспектора означенных работ… Я приказал выслать к Вам 50,000 руб. инженерной суммы.

Бомарзундская оборонительная казарма.

«Когда же от генерал-майора Барклай-де-Толли представлены будут Вам планы долговременных верков на Аланде, так и в Палонсе, то оные с мнением своим представить ко Мне.

«Поручая таким образом по начальству Вашему в Финляндии производство означенных работ… Я на вас вследствие сего возлагаю и ревизию отчетов, которые неупустительно должны Вы требовать от кого следует и по рассмотрении отослать куда подлежит».

В 1817 г. был возбужден вопрос об усилении северо-западной границы долговременными укреплениями. 1-го июня этого года именным указом, данным начальнику главного штаба, последовало «учреждение комитета для сочинения проектов долговременных укреплений в Финляндии». Этот комитет именовался «учрежденным по Финляндским укреплениям». Во главе его был поставлен свиты Его Величества генерал-майор Барклай-де-Толли, который (согласно п. 10 указа 1817 г.) получил право личного доклада Государю; что же касалось «до самого построения предварительных укреплений на Аланде и всех по сему предмету хозяйственных распоряжений», то в этом отношении Барклай-де-Толли остался «по прежнему в ведении генерал-лейтенанта графа Штейнгеля», на основании указа, данного последнему 3-го Марта 1816 г.[27]

По заявлению историка главного инженерного управления, ген. — майора И. Н. Фабрициуса, этот комитет подробно исследовал Аландские острова и выяснил, какие пункты их следует укрепить, для прочного обладания архипелагом, выдвинутым далеко вперед от Финляндского материка. Кроме того, комитет составил точную карту окрестностей Бомарзунда и проект укрепленной позиции. Вследствие смерти ген.-и. Барклая-де-Толли проект не был осуществлен, а комитет закрыт.

В апреле 1825 года начальник главного штаба Его Императорского Величества уведомил Его Императорское Высочество, генерал-инспектора по инженерной части, что Государю Императору благоугодно построить на Аланде для войск оборонительные казармы, которые должны войти в состав предполагаемых на Аландских островах укреплений. Для избрания места был командирован генерал-майор Трузсон 2-й. Ознакомившись с прежними планами и обзорами, Трузсон также остановился на Бомарзунде, а гавань для флота он полагал иметь в заливе Нотвик. Трузсон же предложил построить одну башню на Прест-Э. Предположения Трузсона рассмотрел, проверил и одобрил начальник главного штаба Его Императорского Величества барон Дибич. В 1828 году опять повелено было составить проект и план укреплениям на Аланде. В виде руководящих начал указано было, что местоположение Бомарзунда представляло наиболее выгод для обороны и наступательных действий; что укрепления надо построить отдельно, но так, чтобы в совокупности они представили оборонительную систему и в то же время могли защищаться порознь; далее предполагалось иметь флотилию в 100 канонерских лодок; верфи вовсе не требовалось, а считали достаточным иметь сарай для починки судов; гарнизон определялся в 4,000 — 5,000 чел. В начале 1829 г. Государь Император рассмотрел «проект сей на модели». По смете стоимость оборонительной казармы в виде форта определена была в 2.168,755 руб., а при употреблении для постройки военно-рабочих — 1.648,162 р. Наконец, Высочайшее утверждение проекта того укрепления Бомарзунда, часть которого была возведена к 1854 году, состоялось 8-го июня 1829 года. К выполнению этого проекта приступлено было в 1830 году, когда начали разравнивать местность. «Сумму же на производство всех вообще строительных работ на Аланде, с распределением их на пять лет, предписано было употребить из финляндских доходов, с позаимствованием её из кредитных установлений Российской Империи» (6-го февраля 1830 года).

Из росписи доходов и расходов Финляндии видно, что в 1830 году был сделан заем в России (в Государственном Казначействе) на сумму 2.600.000 руб., предназначенных на сооружение Николаевского лютеранского собора в Гельсингфорсе и постройку Бомарзундской крепости, которая в официальных отчетах называлась Аландской, а также Скарпанс, от близ лежавшей деревни. По поводу сего займа историк края наших дней поясняет, что во время Николая I, финляндское управление сделало первый шаг по колеблющейся наклонной плоскости системы государственных долгов. Из занятой суммы на Бомарзундский форт было израсходовано всего 571.400 рублей.

Всех обитаемых Аландских островов насчитывают около 90[28]. На юго-восточной оконечности главного острова Аландского архипелага, при проходе из пролива Варгата в залив Лумпарен (Lumparen), проектировано было построить форт (А), окруженный оборонительными башнями. Между фортом и одной из башен (В) надлежало устроить оборонительный магазин (М. L.), а между другими башнями (В. и G.) — оборонительный госпиталь. Со стороны материка все башни предполагалось соединить между собой и с главным фортом земляными брустверами, а со стороны Варгатского пролива — каменной стенкой. Для обстреливания этого пролива и прохода в залив Лумпарен, решено было на главном острове возвести три башни, а на Прест-Э — четыре. Таким образом, явилась бы возможность разместить 5.000 человек и 500 орудий. Место для крепости было выбрано с таким расчетом, чтобы большие корабли в военное время с значительным грузом могли проходить мимо его форта. В 1843 г. адмиралу Д. Н. Кузнецову довелось быть на Аланде и осмотреть строящийся Бомарзунд. Укрепления этой крепости были начаты, по словам адмирала, «в огромном масштабе».

Постройка укреплений производилась только летом, в виду затруднительности доставки строительного материала через Ботнический залив. Вследствие такой медленности в работе, к 1854 году успели выполнить только одну пятую часть всего проектированного. К началу кампании форты не имели взаимной обороны и лишены были возможности должным образом обстреливать прилегающую местность. (Главный форт состоял из каменной двухэтажной сводчатой оборонительной казармы на 2.500 человек с 115 амбразурами. Из башен были построены только три (С, U и Z, каждая на 125 чел.). Наружные боевые стены были сложены из кирпича и облицованы гранитным камнем. Оборонительный госпиталь был начат постройкой, а для оборонительного провиантского магазина (L, М) и для трех остальных башен успели заложить только фундаменты[29]. В таком виде Бомарзунд представлял «тело исполина без мускулов и сухожилий». На все работы с 1830 по 1854 гг. израсходовано было 1.439.400 рублей.

Как ни ничтожна была по своим размерам Бомарзундская крепость и как ни мало было вообще её значение среди архипелага шхер, тем не менее она уже в тридцатых годах успела обратить на себя особое внимание Англии, когда едва только приступлено было к постройке долговременных её укреплений. Лорд Пальмерстон в 1833 г. обвинял Россию в воинственном настроении, в виду того, что она вооружалась на Балтийском и Черном морях. Вооружения, по его мнению, были направлены исключительно против Англии и тем нарушали её права. В Англии рассуждали так: морской торговли у России нет, следовательно, военного флота ей не надо, а раз этот флот она, тем не менее, заводит, то, очевидно, с завоевательными целями, так как флотом ей охранять нечего. Русский посол доказывал лорду, что Аланд грозит Англии столько же, как Кронштадт; но Пальмерстон стоял на своем, говоря, что «Аландские острова расположены в начале Ботнического залива, который почти никогда не замерзает, и таким образом движения России, в случае нападения, будут свободнее и независимее с этого пункта, нежели с другого. Он прибавил, что, владея крепостью в Або, Россия имеет полную безопасность со стороны Швеции, что, следовательно, укрепляясь на Аландских островах, Россия может иметь в виду только Англию». Надо помнить, что войны в 1833 г. не было, и потому претензия Пальмерстона являлась особенно неосновательной. В январе 1834 г. вице-канцлер граф Нессельроде, вероятно, желая успокоить взволнованного лорда, писал нашему лондонскому представителю, что в Балтийском море число военных судов то же самое, что было при Екатерине II и Александре I, а в городе Або совсем нет укреплений. На Аландских островах построена укрепленная казарма на два батальона. В апреле 1834 г. Пальмерстон опять разразился, в присутствии нашего представителя, гр. Поццо-ди-Борго, целой обвинительной речью против России, которая, по его словам, на всех своих обширных границах желает практиковать систему захватов: угрожает Пруссии и Австрии, в Дунайских княжествах она сеет смуту, строит большие крепости в Финляндии, с целью навести страх на Швецию. Граф Поццо-ди-Борго ответил, что Швеция находится в наилучших отношениях к России и ни на какие вооружения в Финляндии никогда не жаловалась.

Общий вид Бомарзунда (С французской акварели). Из собр. А. М. Зайончковского.

Хотя Бомарзунд не беспокоил Швеции, но тем не менее на него иногда оглядывались. Так в 1828 г. барон Анкарсверд на риксдаге предлагал Швеции, в виду потери Финляндии, укрепить Вапесскую крепость, приходящуюся против Аланда, но, так как он сам «чистосердечно сознавался», не видел тогда ни малейшего повода для Швеции опасаться вторжения со стороны сильного соседа, а исходил исключительно из возможности всяких непредвиденных политических осложнений.

В 1854 г. стокгольмские газеты неожиданно стали упрекать нас в построении укреплений на Аланде, до истечения 50-летнего срока со дня заключения Фридрихсгамского договора; обвинение это, хотя и было тогда очень широко распространено, явилось совершенно незаслуженным и объясняется исключительно возбужденным состоянием военного времени.

13-го января 1854 года состоялось Высочайшее повеление об усилении Аландских укреплений. Проект этот представлен был комитетом, состоявшим под председательством великого князя Константина, из генерал-адъютанта Берга, генерал-адъютанта Философова, инженер-генерал-лейтенанта Сорокина и генерал-адъютанта Безака.

Для вооружения главного форта было привезено всего 139 орудий; но из них в казематы поставлено было только 66, а остальные лежали на дворе крепости без лафетов. В трех готовых башнях находилось только 46 орудий. Следовательно, для встречи всей армады союзников на Аланде имелось 112 орудий[30].

Гарнизон Бомарзунда состоял из:

В 10 линейном батальоне было много ссыльных и штрафных людей; а в военно-рабочей роте — около ста евреев.

Число строевых не превышало 1.600 человек[31].

Вот все те боевые силы, которые неприятель застал в Бомарзунде. По описанию же французского историка, Бомарзунд властвовал над Ботническим заливом, угрожая Швеции и её столице Стокгольму. Другой француз, лейтенант Грассе, утверждает, что Прест-Э был защищен «сильной цитаделью», а Бомарзунд представлял собой «обширное сооружение».

Третий — Леон Герен утверждал, что цитадель хотели устроить на 60,000 солдат и на 600 орудий. Эжен Вёстин рассказывает, что Государь Николай I любил «величественный» Бомарзунд, как Louis-Philippe музей Версаля.

Комендантом Бомарзунда состоял полковник артиллерии Яков Андреевич Бодиско. Он родился в 1794 году и происходил из дворян Орловской губернии. Поступив на службу в 1811 году, он в молодых чинах принимал участие в сражениях при Тарутине, Вязьме, Дрездене и других мелких схватках, находясь в тех войсках, которые преследовали неприятеля вплоть до Парижа. Но тем не менее, по прежней своей службе, у него не было широкой боевой подготовки. Не обладал он, по оценке его современников и начальства, ни особой энергией, ни особыми умственными способностями; но всегда отличался усердием по службе и благородством чувств. Плац-адъютантом состоял штабс-капитан В. Викберг, отличавшийся хорошими умственными способностями и честностью, но человек слабого характера[32]. Так как сношения Аланда с материком могли прекратиться, то Государь повелел определить туда особое лицо, в звании помощника Абоского губернатора, каковым и был назначен подполковник Фуругельм. Около этого же времени, в виде полицейской меры, на Аланд был командирован один офицер, знавший местный язык, для наблюдения за приезжавшими туда из Швеции.

Ген.-м. Як. Андр. Бодиско. Комендант Бомарзунда.

Адмиралы неприятельского флота пришли к тому заключению, что Кронштадт нельзя было им взять, а потому они решили напасть на аванпост России, не менее важный чем Кронштадт, на Аланд. Русские современники иначе взглянули на дело.

«Союзники, в 1854 г., — повествует в своих воспоминаниях князь Васильчиков, — жаждавшие какого-либо успеха, для рекламы в своих газетных статьях, усмотрели в Бомарзунде легкую добычу, могущую достаться им без всякого пожертвования и, одержавши победу над врагом, который не в силах был обороняться, получили первый трофей, возбудивший, конечно, общественное мнение Англии и Франции к торжеству и болезненно отозвавшийся в русских сердцах, при виде невольной и бесполезной жертвы». Но посмотрите, с какой затратой сил и времени союзники достали эти первые трофеи.

В ожидании неприятеля, наши войска были распределены следующим образом: в главном форте находилось 7 штаб и 27 обер-офицеров и 1,528 нижних чина; остальной гарнизон распределен был по трем башням. Башней С командовал штабс-капитан Теше, башней U — поручик Зверев и Z — поручик Шателен. Для большего обстреливания залива Лумпарен, наскоро насыпана была штабс-капитаном Теше земляная батарея (N) на четыре полевых орудия. Комитет, на обязанности которого находилось приведение крепостей империи в оборонительное состояние, выработал для всех комендантов специальные инструкции. Такое же наставление было составлено и для коменданта Аландских укреплений. Государь Император, ознакомившись с этим наставлением, 12-го марта 1854 года собственноручно начертал карандашом: «Хорошо, кроме отделения вдоль постов казаков, что по слабости гарнизона совершенно невозможно; гарнизон должен быть только озабочен обороной укрепления; внешняя оборона может быть только производима вооруженными жителями, которым потом дозволить отступать к крепости и принять в оную, но, разумеется, только тех, кои надежными показались. Наставление дано было специально на случай атаки крепости с моря. Предполагалось, что Бомарзунд может подвергнуться только нападению неприятельского флота, «без высадки войск», а потому коменданту предлагали ограничиться обороной собственно Аландских укреплений. Если и допускалась высадка, то только матросов, вооруженных ружьями.

Штабс-кап. В. Викберг. Плац-адъютант Аланда.

История осады Бомарзунда начинается маленьким эпизодом. Государь Император, усмотрев из донесения 4-го мая, что неприятельская флотилия прошла по Бомарзундскому проливу, Высочайше повелел запросить: стреляли ли по неприятелю или нет, и если не стреляли, то по какой причине. По расследовании оказалось, что донесение было основано на слухах, а корабли прошли на далеком расстоянии от крепости.

Начиная с 1-го мая военные английские суда ходили по всем направлениям около Аландских островов, производя промеры и забирая людей, от которых расспросами старались узнать о положении наших укреплений. 9-го (21-го) июня 1854 г. неприятельские суда, державшие в блокаде аландские шхеры, близко подошли к крепости. Проводниками служили рыболовы, захваченные капитаном корабля «Гекла» (Халлем). Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по уверениям местных лоцманов, глубина пролива и залива Лумпарен не превышала 22 футов и что по узкости фарватера здесь с трудом могли проходить только фрегаты; в районе же выстрелов форта, по их же словам, находились подводные камни, которые должны затруднить эволюции более чем двум фрегатам. Через северный фарватер, говорили те же лоцмана, в состоянии пройти разве малые пароходы. Последствия показали, — как пишет Шателен, очевидец происходившего на Аланде, — что там, где с трудом должен был, по нашим ожиданиям, проходить фрегат — прошли линейные корабли, и где было недостаточно места для двух фрегатов — могла действовать целая эскадра. Подобное незнание фарватера можно объяснить тем, что лоцмана измеряли глубину фарватера по картам, сделанным сто лет тому назад, и притом всегда по одним и тем же направлениям. Неудивительно после того, что у англичан в руках оказались карты более позднего происхождения, и что они имели возможность «блистательно обнаружить свои способности к действию в море».

Во время стокгольмского визита, Непир узнал, что русские не только не покинули Бомарзунда, но, сняв всюду лоцманов, видимо готовились к отпору. Тогда он послал капитана Солливэна осмотреть Аланд и тот донес, что острова «очень сильны» и гарнизона на них находится 2,200 человек! Непир стал настаивать на присылке десанта в 10,000 человек! Он писал в Англию, что вообще Бомарзунд трудно будет взять, без помощи Швеции. Если она примкнет к союзу, задача будет значительно облегчена; в противном случае, к осаде придется приступить не скоро, так как потребуется время для предварительных судовых работ. Надо полагать, что пассивное положение Швеции было тогда тем более неприятно союзникам, что возвращением ей Аланда они предполагали вознаградить ее за содействие («The history of the Baltic campaign of 1854», соч. G. B. Ирп, стр. 129 и др.).

21-го июня союзники пожелали сделать «пробу своему флоту». Неприятель подошел на двух паровых фрегатах и одном паровом корвете, имея на них в сложности более 96 орудий. За островом Михельс-Э стоял еще один пароход, которого первоначально не обнаружили. Когда он открыл огонь, главный форт отвечал из своих орудий. Огнем руководили поручик пехоты Шимановский и подпоручик артиллерии Пищулин. Так как неприятель находился в 1000 саженях от форта, то вред, причиненный ему, не стоил траты пороха, почему Бодиско вскоре приказал на время прекратить стрельбу. Неприятель переменил тогда позицию, чтобы обстреливать форт продольно; но здесь он наткнулся на скрытую земляную батарею (п) и цепь стрелков, которые не замедлили открыть по нем огонь. Батарея (п), помещавшаяся на мысе, выдающемся в залив Лумпарен, состояла из четырех орудий. Ее прикрывали две роты гренадерского стрелкового батальона, при которых находились майор Гран и подполковник Фуругельм, принявший здесь на себя главное начальство. Командиром дивизиона был штабс-капитан Шветов. В числе защитников батареи выделялся старый воин. Он доживал свой век на покое; но, видя надвигавшуюся грозу и недостаток в людях, без колебания оставил семью и встал охотником к орудию, как верный слуга Царя, еще раз пожелавший ревностно стать грудью на защиту отечества. Перестрелка продолжалась три часа (с 5 до 8 вечера); нашим орудием подбито было колесо у одного парохода; но затем батарея была повреждена, амбразуры её засыпаны, и она замолчала; её защитникам подполковник Фуругельм приказал перейти в форт. Стрелки же продолжали действовать с берега до ухода судов. После этого суда вновь стали против форта и теперь пытались огромными пустотелыми снарядами и конгревовыми ракетами зажечь укрепления. Одно частное деревянное строение имаркитанта действительно загорелось, вызвав громкое ликование на кораблях. Нашей артиллерии из нижнего этажа форта удалось поджечь один пароход и подбить руль у другого; спустя некоторое время неприятель удалился в безопасное море. Англичане должны были прекратить огонь вследствие того, что расстреляли все свои снаряды. На судах у неприятеля было пять человек раненых (Ирп). В течение трех дней жители видели его суда в шхерах, но затем он скрылся из вида. Мы выпустили около 300 снарядов из форта, 56 из орудий батареи (п) и несколько из башни С. Другие башни по своему расположению не могли принять участия в бое. Наши потери ограничились четырьмя убитыми и 15-ю ранеными. Но, к сожалению, в числе убитых были лекарь Боровкович и аудитор Сорокин. Форт выстоял почти неповрежденным. До бомбардирования инженер-капитан Краузольд успел устроить над сводами форта земляные насыпи, и они много содействовали уменьшению разрушительного влияния неприятельских ядер, коих было брошено в крепость от 2000 до 2500. Французский историк восточной войны (1853–1856 г.), Леон Герен, не определяет цифрой этого количества, но говорит, что выпущено было колоссальное число снарядов. Он же признает, что суда неприятеля сильно пострадали. У «Геклы» оказалась поврежденной корма и кроме того она получила семь пробоин.

На рапорте командующего войсками с изложением дела 9-го июня Государь Император собственноручно (16-го июня) написал: «Публиковать; хорошее дело; всему гарнизону по 1 руб. сер.». Бодиско был произведен в генерал-майоры, Фуругельм — в полковники, капитан — Краузольд получил Владимира 4-й степени с мечами и бантом и т. д. Нижним чинам отправлены были знаки отличия военного ордена.

Когда наш военный агент, состоявший тогда при русской миссии в Стокгольме, полковник Бодиско, сообщил королю о бомбардировании Бомарзунда (Скарпанса), Оскард I ответил: «Слава Богу; это война; но жечь и разорять, как это делали в Брагестаде и Улеоборге — варварство, недостойное нашего времени».

Для освидетельствования последствий бомбардирования, по Высочайшему повелению был отправлен ротмистр H. В. Шеншин, состоявший адъютантом военного министра. Шеншин горячо верил в историческое величие нашей родины, жаждал её духовного освобождения от наплыва чужеземных стихий и искал спасения в сближении с простым русским народом, поскольку в этом простонародии сохранено коренных и вековечных начал православной жизни. С редким благоразумием и неустрашимостью он выполнил трудное поручение, заслужив себе звание флигель-адъютанта. 1-го июля он выехал из Петербурга и 10-го числа готовился уже покинуть Аланд, чтобы пуститься в обратный путь. В это время показался сильный дым неприятельских пароходов, вновь вошедших в залив Лумпарен. Их встретили выстрелами и даже повредили один пароход, но англичане не отвечали. Из Швеции до крепости дошел слух, что неприятель будет дожидаться десанта. Комендант Я. А. Бодиско предложил Шеншину вернуться и доложить Государю, что гарнизон решил защищаться до последней крайности.

Капитан А. Э. Краузольд. Командир Аландской инж. команды.

20-го июля 1854 года Шеншин вторично отправился на Аланд, к обреченному на гибель гарнизону. На этот раз поездка не обошлась без приключений, так как нужно было пробираться среди шхер, за которыми внимательно наблюдали англичане. Пришлось укрыться от английских офицеров в сарай с сеном, переодеться в крестьянское платье и даже разорвать предписание военного министра, чтобы не иметь при себе уличающих документов. Пакет с георгиевскими крестами и копию с приказа, в котором объявлялось Высочайшее благоволение Аландскому гарнизону, удалось еще сохранить под передником бабы, ехавшей вместе с ним на лодке. Наконец, последние бумаги были уничтожены, и лодка Шеншина благополучно проплыла между двумя пароходами-корветами, в расстоянии всего нескольких десятков шагов. Благоволение и награды Государя Императора осчастливили гарнизон; особенно обрадовались крестам финские стрелки. Письма Шеншина военному министру и жене о благополучном его приезде 25 июля на Аланд, не дошли по назначению. В заливе Лумпарен в это время насчитывали уже до 30-ти неприятельских вымпелов, а через день началась уже высадка на остров. Шеншину надлежало теперь перебраться на шведский берег. «Не уезжайте, говорили ему, солдаты вас полюбили, без вас худо пойдет». До Стокгольма он добрался свободно. Наш посланник Дашков оказал ему содействие к скорейшему возвращению домой через Любек. 6-го августа он был уже в Петербурге.

Опасность побудила ротмистра Шеншина уничтожить Высочайшее повеление, которым Государь Император указывал коменданту, в случае невозможности удержать форт, вывести гарнизон, взорвать укрепления, истребить запасы и повредить орудия. Для отступления делалось три предположения: или перейти в башни, или уйти во внутрь острова и начать партизанскую войну, или, наконец, скрытно переправиться в Або, если подойдут канонерские лодки и пароходы. Все эти предположения исходили из уверенности, что неприятель нападет на Бомарзунд с моря, а с суши станет действовать лишь несколько вооруженных матросов. Так как подлинного предписания не было, то Шеншин передал сущность его ген. Бодиско в общих выражениях. Если бы документ достался неприятелю, то он раскрыл бы ему всю слабость Аланда и потому в минуту опасности ротмистр Шеншин уничтожил его и Государь изволил одобрить такой поступок. Шеншин лично видел высадку неприятеля и убедился, что всякая возможность отступления из форта была сразу уничтожена. Ген. Бодиско, стремясь узнать воззрения Государя, спросил Шеншина, желает ли Его Величество, чтобы гарнизон положен был до последнего человека. Нет, ответил ротмистр, Государю угодно, чтобы вы держались до крайности или невозможности.

Во французской печати поездка Шеншина превратилась в рассказ о том, что Государь послал своего адъютанта и одного моряка для исследования Бомарзунда. Переодетые финляндскими рыбаками, эти смельчаки миновали крейсера неприятелей и, исследовав силы и подступы к укреплению, донесли царю подробным рапортом, что крепость неприступна и что союзный флот потерпит крушение перед Бомарзундом.

С 10-го по 27-е июля, неприятель, блокируя острова, простоял перед фортом в ожидании десанта, для которого Наполеон отправил дивизию, квартировавшую в Булонском лагере. На английских судах она была перевезена к Аланду. «Факт — единственный в истории», как сказал Наполеон». Начальником этих французских войск состоял Барагэ д’Иллье, бывший до того времени послом в Константинополе. На корабле «Королева Гортензия» Барагэ д’Иллье прибыл в Стокгольм, где не принял визита английского посланника Маджениса, из чего можно заключить, что отношения между французами и англичанами были тогда уже не особенно хорошие.

Аландские острова были отрезаны от Финляндии. Эскадра командора Мартина, состоявшая из 9-ти линейных судов, крейсировала в Финском заливе, наблюдая за русским флотом. 10-го июля (н. ст.) 1854 г. Чарльз Непир писал уже сэру Джемсу Грехэму по поводу предполагавшейся атаки: «Я должен озаботиться, чтобы быть на страже русских интересов в Кронштадте. Если они выйдут оттуда, тем лучше». План неприятеля не составлял уже секрета и 23-го июля 1854 г. генерал Рокасовский донес военному министру, что неприятель намерен взять укрепление Аланда с сухого пути, дабы не повредить оборонительных зданий, предназначенных для зимовки. Хотя между англичанами и французами первоначально не существовало согласия и единомыслия относительно способов и средств к овладению Аланда, но, тем не менее, теперь неприятель деятельно готовился к осаде: он производил промеры, заготовлял на острове Михельс-Э, куда высадил довольно значительные отряды войск, туры, фашины, штурмовые лестницы и и пр. Малочисленность нашего гарнизона, отдаленность острова и совершенный недостаток вооруженных гребных судов, лишили нас возможности препятствовать неприятелю. С каждым днем прибывали новые и новые неприятельские суда. Аланд был охвачен настолько плотным кольцом их, что сообщение даже с ближайшими окружавшими островами почти прекратилось. Сборным пунктом флота союзников был Ледзунд. Баркасы с судов часто подходили весьма близко к форту; делалось это обыкновенно ночью, когда темнота препятствовала стрельбе по ним. Прибывавшие суда становились вне наших выстрелов. Случалось, что башни Бомарзунда стреляли по рекогносцировавшим пароходам, но без последствий.

Вид Бомарзунда и атакующей эскадры. Из собр. Б. М Колюбакина.

Неприятельская батарея под Бомарзундом. Из книги Леон Герен.

Государь, узнав о том, что неприятель желает взять Бомарзунд, был очень озабочен его участью и не желал допустить союзный флот в его бухту, сознавая, что малочисленный гарнизон укрепления будет поставлен в весьма тяжелое положение. В виду этого флигель-адъютанту Аркасу повелено было, взяв из Гельсингфорса и Або канонерские лодки и нужное число пароходов, спешить к Аланду и заградить бухту крепости. Великий князь, генерал-адмирал, и военный министр, князь Долгорукий, не предвидели успеха от подобного плана, так как неприятельские корабли были уже снабжены винтовыми двигателями. В Гельсингфорсе флигель-адъютант Аркас получил 4 парохода и 20 канонерских лодок. В Або к этому отряду присоединили еще 20 канонерских лодок, и вся флотилия двинулась к острову Кумлингу, с которого видно было, что неприятельский флот стоял уже в виду крепости Бомарзунда. Флиг. — адъют. Аркасу не пришлось таким образом привести в исполнение, возложенного на него, поручения. Он вынужден был вернуться в Або.

Суда нашего флота были плохи; канонерские лодки оказались совершенно неприспособленными к требованиям времени, но среди наших моряков, как всегда, находились отважные воины, способные хладнокровно исполнить самые рискованные предприятия. Если бы мы не зазевались введением у себя паровых двигателей во флоте, результат Балтийской экспедиции союзников и осады ими Бомарзунда, конечно, был бы иной. Там же, где русскому моряку представлялась малейшая возможность действовать в 1854–1855 гг., он проявил свои прекраснейшие качества.

Вот маленький, незамеченный нашими историками, эпизод, подтверждающий сказанное. Когда флиг. — адъют. Аркасу надо было из Гельсингфорса отправить в Або отряд, состоявший из пяти пароходов: «Гр. Вронченко», «Ястреб», «Рюрик», «Адмирал» и «Летучий», то начальником отряда назначили капитан-лейтенанта Владимира Павловича Романова. Романова спросили, как полагает он охранить честь русского флага, если отряд будет окружен неприятелем? Он ответил: «я уже говорил с командирами и мы дали слово в таком случае сцепиться с неприятелем и взорваться на воздух». 17-го июня снялись с якоря, построив свой расчет на том, чтобы, пользуясь темнотой, обмануть неприятеля. Из Поркалаудда дано было знать по телеграфу, что там виднеются четыре неприятельских крейсера. Отряд, скрыв огни и не мешая в печах, чтобы уменьшить дым, смело двинулся вперед по шхерному лабиринту, лишенному всех опознавательных знаков. Крейсеры неприятеля, уверенные в своей силе и не подозревая смелой дерзости, беспечно лежали в дрейфе и наши пароходы в близком от них расстоянии благополучно миновали их. Перед Гангеуддом также виднелись неприятельские пароходы и храбрый комендант, генерал Моллер, не подозревая, чтобы русский отряд с таким пренебрежением к неприятельской силе мог отважиться на плавание, остановил наш отряд тремя пушечными выстрелами. Но скоро дело объяснилось к общей радости. В 10 часов вечера отряд был уже в Або, где также не хотели верить неожиданному появлению русских пароходов». Другой пример беззаветной преданности своему долгу представил экипаж корабля «Россия». Но о нем речь еще впереди.

Начальником английской эскадры был Чарльз Непир, 63-х лет, полный, небольшого роста, тщательно выбритый, седой старик, как описал его лейтенант нашего гвардейского экипажа К. Костенко. За несколько дней до Бомарзундского дела, Чарльз Непир, говоря с одним из жителей острова, расспрашивал его также о состоянии духа гарнизона и возможности овладеть крепостью не военной силой, а другими средствами. Ответы собеседника отняли у него в этом отношении всякую надежду. Непир остался недоволен справкой и произнес: «Жаль, потому что в таком случае нельзя избежать кровопролития», но затем, оправившись, прибавил, обращаясь к лицу своей свиты: «впрочем беда не велика; это ведь дело французов». Корреспондент «Journal de St.-Pétersbourg», Е. Кедик, сообщая об этом из Стокгольма, нашел необходимым особо оговорить, что ручается за достоверность всего рассказанного. И действительно, такой разговор был у Непира с таможенным чиновником Калониусом, при чем справки наводились о том, не пожелает ли полковник Фуругельм, за значительную сумму, сдать крепость или финские стрелки не выразят ли готовности перейти на сторону союзников. Последовавшая затем осада Бомарзунда также вполне оправдала этот разговор и еще раз показала, что Англии трудно вести войну без иностранного войска. Согражданам же своим Непир пояснил впоследствии (в 1855 г.), что «французский адмирал был моего мнения и мы предположили напасть на Бомарзунд. Для этого мне не было нужно войск; но французский адмирал думал, что без них он не обойдется, и написал о том своему правительству. Я все-таки полагаю, что они были нам не нужны и что эти солдаты были бы полезны в Севастополе».

Неприятельская батарея № 4 под Бомарзундом. Из собр П. Я. Дашкова.

Войска Барагэ д’Иллье (перевезенные на 4 винтовых кораблях, 4 колесных пароходах и 8 транспортных) состояли из бригады ген. Хюг (в состав её входили: 12-й егерский батальон — 1.100 ч., 3-й линейный батальон, 2-й линейный полк) и бригады ген. Гризи (Гресси) (48-й и 51-й лин. полки, каждый силой в 2100 чел.); кроме того, надо прибавить 1^1/2 батареи, одну роту саперных минеров, от 2 до 3-х тыс. морской пехоты; всего более 12-ти тыс. чел. и 18 орудий. Их сопровождала сводная рота инженеров под командой Гарри Джонса, начальника инженерной школы в Чаттаме.

Под Бомарзундом союзники сосредоточили от 13.000 до 14.000 десантных войск, а всего — до 30.000 человек. Когда союзные силы оказались в сборе, адмирал, генерал Ниэль (инженер), полк. Джонс и начальник штаба генерала Барагэ д’Иллье, на мелкосидящем пароходе «Lightning», произвели рекогносцировку Бомарзундских укреплений.

Карта Бомарзунда и его окрестностей. Находится в историч. архиве Франции. Из собр. А. М Зайончковского.

Для высадки главных сил была назначена местность на юге, у мыса Транвик (I бригада ген. Хюга, подкрепленная 48 линейным полком); но чтобы развлечь наши силы, она производилась одновременно еще: севернее Бомарзунда, у острова Хультагольмен (полк. Дженес с 3 тыс. моряков, в числе коих находилось только 900 англичан), и восточнее крепости, близ деревни Хогбольта (51-й линейный полк из бригады Гризи). Затем все части должны были сходиться в направлении к деревне Финбю, назначенной главной квартирой командующего войсками. Финбю отстояла от крепости в 3-х верстах. 26-го июля, с 3-х часов утра, началась высадка союзников во всех трех избранных пунктах, под защитой кораблей «Эдинбурга» и «Дипере». В течение трех с половиной часов было высажено 11 тыс чел. При этой высадке никто даже ног не промочил. При наших ничтожных силах, высаживающимся не было оказано никакого противодействия. Убедившись, что Транвик слишком удален от крепости, неприятель стал выгружать свои припасы, осадные материалы и парки у острова Оон. При общем нападении решено было, чтобы французы шли в центре, англичане составили левое крыло, а флот — правое. Кроме того, постановлено, чтобы флот сделал диверсию и тем облегчил производство инженерных работ по атаке. Ознакомившись с местностью, осаждавшие решили, что башня С мешает их дальнейшему наступлению и потому готовились сосредоточить на ней огонь своей артиллерии. 27-го июля продолжалась выгрузка осадных материалов и заготавливались туры и фашины. 28-го июля десантные войска особенно приготовлялись к нападению на башню С. Перевозка осадных орудий с кораблей окончилась только 29-го июля.

Что же было у нас предпринято для отражения неприятеля? Комендант знал, что неприятели ожидают лишь прибытия десанта, чтобы повести правильную осаду Бомарзунда. 7 (19) мая 1854 г. подп. Фуругельм сообщил полк. Бодиско, что один из аландских обывателей (Эриксон) в г. Грисельгаме имел случай говорить с двумя английскими офицерами, которые открыто заявили ему, что Аланд будет взят, как только прибудет французский десант, и что это случится или в конце мая, или в начале июня». Подобное же сведение сообщил коменданту его брат, состоявший при русской миссии в Стокгольме. Итак, что же было сделано в Бомарзунде для встречи врага?

После 9-го июня исправлены были незначительные повреждения первой бомбардировки, сняты все буйки, поставленные англичанами, и перекрашены морские знаки на скалах и отдельных камнях. Батарея (п) на берегу залива Лумпарен восстановлена и вооружена орудиями большего калибра, но на импровизированных лафетах, за недостатком настоящих. Однако, в ночь с 24-го на 25-е июля люди, по приказанию коменданта, покинули эту батарею (п), взорвав два орудия, а три — перетащили на башню с. Насыпь батареи разбросали. При вторичном приближении неприятеля, мы разрушили все мосты и дороги, ведшие к прибрежным пунктам; устроили несколько рвов и засек; лошадей (24) сдали коронному фохту, для раздачи их жителям на прокормление, впредь до востребования; наконец, сожгли и разрушили все деревянные строения в деревне Скарпансе и Прест-Э, находившиеся ближе 600 сажен к укреплениям. Тогда же погибли в пламени госпитальные строения на Прест-Э, провиантские магазины, острог и пр. — У заставы к Финбю и Сибис находились батарейки на 2 полевых орудия каждая. К этим укреплениям назначили сначала прикрытия, но вскоре, при высадке неприятеля, сняли их. Убраны были также и наблюдательные посты. Кирпичом и бревнами в форте заложили оконные, дверные и амбразурные отверстия. Переставлялись орудия сообразно потребностям обороны. Орудия были постав лены (еще в марте 1854 г.) даже в церкви, причем комендант, особым предписанием, сберег, однако, алтарь. После первого бомбардирования в крепости оставалось по 60 снарядов на орудие, а продовольственных припасов хватило бы до декабря 1854 г.

В 10 часов утра, 28-го июля, с адмиральского судна Непира «Бульдог» была брошена первая бомба и загорелся бой. Чтобы действовать огнем по нашим укреплениям, союзники строили батареи и траншеи; на эту работу требовалось значительное время, так как землю в мешках приходилось иногда приносить с довольно далеких расстояний. Всех батарей ими было насыпано пять, на разных расстояниях от форта.

Пароход «Бульдог» у форта Бомарзунд.

Первый натиск союзников пришлось принять на себя башне С. Эта казематированная двух-ярусная круглая башня имела в каждом ярусе по 16 казематов, глубиной в 3,5 сажени. Круглый двор её имел 10 сажен в поперечнике. Башня находилась на высоте 150 футов над уровнем моря и 135 ф. над горизонтом форта. Она командовала над местностью (исключая Чертовой горы, которая подымалась еще выше). К её подошве, по первоначальному проекту, должен был подходить третий фронт укреплений. Но эти укрепления не были возведены и теперь башня С стояла одиноко, при чем местность благоприятствовала подступам неприятеля, который с одной стороны приблизился на 60 саж., а с другой отстоял от башни на 150 саж. Чтобы избежать внезапного овладения башней, все амбразуры и окна нижнего этажа были заложены кирпичом и превращены в бойницы. За неимением подвала, заряды и снаряды были положены в двух казематах верхнего этажа. Ко времени атаки в башне С находилось 10 орудий, 140 нижних чинов и три офицера: кап. Теше, поручики Сальберг и Брофельд (последний был ранен и заменен поруч. Конради). 27-го июля, по занятии дер. Финбю, неприятель выдвинул к башне передовой отряд, состоявший, кажется, из двух рот. Под огнем из крепостных ружей и стрелков эта колонна рассыпалась по сторонам дороги. Пользуясь удобным месторасположением, неприятель обложил башню густой цепью стрелков. Чтобы отражать их, на башне С устроен был постоянный караул и люди, не занятые у орудий, разделены были для этого на три смены.

Запас зарядов и патронов пополнялся присылками из форта, что делалось обыкновенно ночью. На помощь к 30 стрелкам башни, прислано было еще 50 чел. В течение ночи на 31-е июля из башни С поддерживался настильный огонь, чтобы помешать французам возведению траншеи. Тем не менее, на рассвете 31-го числа такая траншея вырисовывалась уже из-за холма, в расстоянии 300 сажен. К вечеру наша артиллерия почти уничтожила эполемент неприятеля. Но в течение следующей ночи неприятель успел, однако, вооружить свое укрепление четырьмя пушками и значительным числом мортир. Завязалась борьба между башней С и этим укреплением. После четырех выстрелов каземат, который по положению своему не имел сквозного ветра, наполнялся настолько дымом, что люди на время должны были выходить из него, а орудия наши накаливались столь сильно, что периодически приходилось прекращать из них стрельбу, покрывать мокрыми рогожами и обливать холодной водой. Стрельба наша сперва была все-таки удачна: мерлоны батареи были разрушены, три орудия подбито и неприятелю не раз приходилось прекращать огонь. Это обстоятельство отмечено и в рапорте ген. Барагэ д’Иллье. Наиболее вредила башне С навесная стрельба французов. Своды башни во многих местах сильно потерпели и опасность грозила каземату, в котором хранился порох. Гарнизон изнурялся. Одно орудие в башне было сбито. Кап. Теше, в 5 час. 31-го июля, поднял белый флаг и предложил французскому инженерному генералу Ниэлю, лично явившемуся перед башней, перемирие на два часа. После некоторых возражений, генерал согласился на часовой перерыв стрельбы. Кап. Теше лично отправился к коменданту с докладом о положении дела, прося указаний о дальнейших действиях. Ген.-м. Бодиско указал, что ему самому не следовало отлучаться из башни, а затем приказал держаться до последней возможности, и, наконец, заклепать орудия, взорвать башню, и отступить с людьми к форту. В 6 час. открылась опять перестрелка, но ненадолго: своды грозили обрушиться; для пороха не оставалось безопасного помещения. Кап. Теше, — как он писал в своем объяснении, — опасаясь взрыва пороха и, в то же время, видя, что гибель гарнизона пользы для обороны не принесет, а причинять вред врагу он уже не в состоянии, решился отпустить (в 9 час. вечера) людей в форт, а сам, оставшись с 30-ю нижними чинами, заклепал орудия и приготовить башню к взрыву; но не успел этого сделать в течение ночи с уставшими и неопытными нижними чинами. К утру около башни С приготовлены были еще две батареи: одна французская, а другая английская. На рассвете неприятель проник в башню, при чем в схватке кап. Теше был обезоружен и ранен штыками. Он и нижние чины сделались военнопленными.

Шт. — кап. Теше. Начальник башни С.

Так описана история дела в рапорте кап. Теше, который он подал генералу Бодиско, после возвращения из плена.

В форте решили обратить две мортиры против башни С и 3-го августа, в 7 час. вечера, удачным выстрелом из форта воспламенили порох, остававшийся в башне, и она таким образом была взорвана нашим ядром.

Падение башни С явилось для союзников большим шагом вперед при осаде Бомарзундских укреплений.

Поручик Я. Зверев. Начальник башни U.

Покончив с башней С, союзники принялись за Нотвикскую башню U. Здесь было 181 нижних чина, 18 орудий при трех офицерах: поручике Звереве, шт. — кап. Меларте и подпоручике Блуме. Всех принадлежностей и провианта было достаточно; но недостаток мог обнаружиться в воде: при разрыве бомб на дворе башни, деревянные чаны были пробиты осколками. Наиболее вооружена была башня со стороны моря и наименее к стороне тех высот, с которых последовала её осада. Неприятель громил башню U из двух батарей: одной открытой пушечной и другой маскированной мортирной. Производилась еще стрельба с кораблей, но не метко и не долго. Но тем ожесточеннее была канонада с батарей, длившаяся, 3-го августа, с утра до 5 часов вечера. Башня мужественно отстреливалась. Ей удалось подбить два орудия, неоднократно разрушить амбразуры неприятельской батареи и убить английского артиллерийского офицера. Но силы здесь истощались. В свою очередь три орудия башни были подбиты; одно орудие, по сделании бреши в стене, свалилось с верхнего этажа в нижний. После непрерывной 10-ти часовой стрельбы, часть стены между амбразурами была выбита, а верхний этаж совершенно разрушен. Брешь оказалась так велика, что неприятельские снаряды совершенно свободно влетали в нее и достигали до противоположной стены. По словам английского офицера, осматривавшего батарею 5-го августа, это была великолепная брешь и, продолжайся стрельба еще час-другой, то ядра пробили бы насквозь башню и просто на двое рассекли бы ее. Об исправлении повреждений нельзя было и думать; заменить подбитых орудий новыми не было возможности, за отсутствием подъемной машины, а уцелевшее орудие, на беду, находилось на поврежденной стене; помощи ожидать неоткуда было; произвести вылазку со столь незначительным гарнизоном являлось бесполезным; отступать к форту нельзя было, за прекращением сообщения. Гарнизон ожидал приступа, но неприятель продолжал донимать своим огнем. Сквозь широкую брешь снаряды стали угрожать каземату с порохом. Весь гарнизон убедился, что держаться долее не представлялось возможности. Печальная необходимость побудила поручика Зверева в 8 час. вечера 3-го августа поднять парламентерский флаг, хотя башня потеряла всего 6 чел. убитыми и 14 ранеными. Непир выразил свое удивление, спросив поручика Зверева по-немецки: «Как могли вы так долго держаться против огня нашей батареи», и затем, из уважения к мужеству поручика, оставил ему шпагу. Явился медик и подал помощь нашим раненым.

Нотвикская башня U.

Для характеристики боя башни U на Нотвике с английской батареей № 2 является интересным «Рассказ старого солдата» — очевидца. «Солдат этот попал в Плимут. Однажды в казарму к пленным пришел господин, у которого рука была ампутирована. Он обратился к нашим по-немецки и спросил: говорит ли кто-нибудь на этом языке. Среди нас были солдаты из Риги и один взялся быть переводчиком; тогда этот господин попросил, чтобы собрали всех унтер-офицеров, бывших в Нотвикской башне и рядовых, действовавших при двух орудиях, которые обстреливали английскую батарею. Когда мы собрались, он обратился к нам с такими словами: «Бомба одного из ваших орудий так удачно разорвалась на нашей батарее, что у меня оторвало руку, человек 12 ранило, а четырех убило. Я хотел вам сказать, что я нисколько не сержусь на вас и не считаю русских солдат врагами, а, напротив, друзьями. Ваши орудия не давали нам времени строить батарею, так метко вы стреляли по ночам калеными ядрами, а днем холодными». После этого он простился с нами и сказал, что он отставной капитан армии и, уходя, подарил каждому унтер-офицеру по два шиллинга, а рядовым — по одному».

Очередь дошла до главного форта. Он заключал в себе 68 орудий, 1.526 нижних чинов при 6 штаб и 27 обер-офицерах, кроме коменданта, плац-майора, плац-адъютанта и др. нестроевых. В ночь на 28-е июля к нему приблизились несколько неприятельских баркасов, но, после нескольких выстрелов по ним, они удалились. Днем форт стрелял по пароходам, шедшим к заливу Лумпарен. Утром 29-го числа английский фрегат «Пенелопа» наскочил на камни у острова Прест-Э, в районе выстрелов форта, и ядра стали пронизывать его корпус. Пристреляться к нему было не легко; чтобы достичь его, пришлось увеличить заряды и дать орудиям наибольшее возвышение. Спасаясь от гибели, «Пенелопа» стала выбрасывать свои орудия в воду. На помощь к ней пришли два судна, а остальная эскадра, желая отвлечь от неё огонь форта, начала бомбардировку. «Пенелопа» получила девять пробоин; ее увели на буксире. В продолжение наступившей ночи, с форта стреляли и картечью, и из ружей, чтобы не дать неприятельским стрелкам приблизиться. То же повторилось и в ночь с 30 на 31 июля. Днем было замечено, что неприятель вооружает оставленную нами береговую батарею. Но помешать ему нашими выстрелами нельзя было. 1-го августа французские стрелки приблизились к форту, в котором ударили тревогу и усилили огонь с капонира, чтобы помочь башне С. 3-го августа удалось разрушить башню С, куда неприятель успел после нас втащить 50 орудий.

Вид Бомарзунда и атакующей эскадры.

Час испытания для гарнизона форта настал после того, как 3-го августа, союзникам удалось покончить с башнями С и U. В течение ночи неприятели устроили мортирную и гаубичную батарею (№ 4) у северной оконечности фундамента недостроенного нами госпитального здания, т. е. в 930 шагах от капонира форта. Начиная с 8 часов утра, батарея не умолкала в продолжение целого дня, обстреливая своими тяжелыми снарядами горку и вход в главный форт. Этот тыльный огонь оказался, конечно, очень вредным, так как действовал по слабым частям нашего укрепления.

3-го августа был день тезоименитства Наполеона, и союзники желали ознаменовать его падением Бомарзунда. Суда украсились флагами и в 12 часов французские корабли салютовали ядрами. Тринадцать кораблей союзников, на расстоянии 2.600 шагов от форта, весь день сверкали огнем из своих бортов, направляя удары против правого крыла укрепления. Кроме того, фрегат «Леопард» метал 100-фунтовые ядра; два полевых орудия системы Наполеона (12 фунт.) поочередно выезжали на позицию, чтобы прославить своего изобретателя, а французские егеря метили своими пулями в крепостные амбразуры. Многострадальный Бомарзунд почти не причинял вреда атакующим, так как орудия его были слабы; а к вечеру он заметно стал смолкать, хотя временами и грохотал жерлами своих пушек. Тяжелые ядра «Леопарда» и снаряды 10-дюймовой пушки дробили несколько и отколупливали гранитную облицовку форта, которая, кстати сказать, ничем не была связана с кирпичной кладкой; амбразуры были здесь и там повреждены, кирпичи местами крошились. Но, во всяком случае, если принять во внимание, что около 800 орудий в течение 8 часов не прерывали бомбардировки, то приходится признать, что успехи союзников были незначительны, так как никакого существенного повреждения форту они не причинили. В течение одной ночи на 4 августа французы возвели в 500 шагах от капонира форта новую батарею № 5 на шесть орудий, со специальной целью пробить брешь. Форт гранатами и картечью желал отделаться от неприятного соседа, выведя из строя на новой батарее 14 человек. Но то были уже последние судороги. Ядра береговой батареи сильно стали потрясать наружную стену. Но наибольший вред все-таки причиняла мортирная батарея. Она без промаху била в своды казематов, зажигала часто крышу, тогда как снаряды гаубичной и полевой артиллерии залетали с тыла, в окна казематов. Наши стрелки усердно работали, но средства их были ничтожны. Стрельба осадной батареи и стрелковый огонь неприятеля продолжались всю ночь. Сосредоточенный огонь с моря и с суши делался, конечно, все ощутительнее и ощутительнее; железная крыша оказалась во многих местах разрушенной, земляная насыпь на сводах изрыта бомбами; люди едва успевали тушить начинавшиеся пожары; недавняя кирпичная кладка в окнах, амбразурах и дверях стала разрушаться; усиленные наши заряды влияли на амбразуры и лафеты. Многие орудия и лафеты были, кроме того, подбиты. Гарнизон был малочислен; десант превосходил его слишком в 10 раз. Средства обороны были ограничены, в сравнении со средствами атакующих. Всю ночь на 4 августа огонь не смолкал. Теперь против маленького форта дружно и упорно работали: мортирная батарея, стрелки, тесно обложившие укрепление и метившие в амбразуры, две батареи, которые перед тем заняты были башней U, полевые орудия, береговая батарея и 10 судов. Ко всему этому ветер дул в амбразуры, наполняя казематы дымом. Главная сила обрушилась на горку, которая менее всего была подготовлена для обороны. Стены левой половины казармы и правой половины капонира были сильно повреждены. Стены офицерского флигеля местами пробиты насквозь. Дух гарнизона был хорош; но на приступ союзники не собирались идти.

Сопротивление было доведено до пределов, за которыми начинается бесполезная трата людей. Пятидневное почти беспрерывное бодрствование сказалось, конечно, физическим утомлением. Вредить врагу гарнизон не мог ни ядром, ни штыком: он был в сущности обезоружен. В первом часу дня (4-го августа) комендант созвал начальников частей на совещание. Решили послать парламентера к главнокомандующему, чтобы выиграть два часа перемирия. О результате совещания начальники сообщили своим частям. Те приняли известие, по показаниям одних, «с ропотом на свою участь», но беспрекословно повиновались распоряжению; другие говорят, что нижние чины хотя и обнаружили горесть и досаду, но покорились неизбежной судьбе. Кап. Краузольд распорядился поднятием белого флага и прекращением стрельбы с капонира. Молодой офицер Аквиландер должен был исполнить приказание о флаге. Флаг выставили. Стрельба прекратилась. Прошло некоторое время, и огонь неприятеля был возобновлен. Все недоумевали. Оказалось, что флаг принят был обратно в амбразуру, по недоразумению, солдатом, придерживавшим его рукой. Прежде чем наш парламентер успел выйти из форта, в форт явился парламентер неприятеля (в сопровождении английского и французского офицера), заявивший, что главнокомандующий требует безусловной сдачи.

Переговоры вел ген. Бодиско в присутствии штаб-офицеров.

Бомарзунд сдался. В форт приехал Барагэ д’Иллье и сказал коменданту: «Генерал, вы вели себя, как храбрый воин; при вас, гг. офицеры, останутся ваши шпаги». Ген. Бодиско ответил: «я вынужден был решиться на сдачу, ибо оружия наши были не равны, и я все ожидал случая помериться на штыках». «Напрасно вы этого ожидали; если бы вы не положили оружия, то к утру была бы готова еще новая батарея и я не оставил бы камня на камне». Объехав форт, он приблизился к коменданту и сказал: «Генерал, а та башня, что за водой…» Я. А. Бодиско ответил: «Генерал, у меня такие офицеры, которые, видя меня в плену, не примут моих приказаний». «В таком случае, дайте мне офицера». Ген. Бодиско остановил проходившего в то время подпоруч. Пищулина. Главнокомандующий назначил еще нашего священника Прокофьева и подозвал одного из своих офицеров и всем троим приказал отправиться к башне Z на Прест-Э и предложить ей сдаться, в противном случае никто не будет выпущен из неё живым[33].

На острове Прест-Э оставалась еще башня Z, которой командовал поручик Шателен. В его распоряжении находилось 20 орудий и 141 нижних чинов, при двух офицерах. Видя своего товарища на Нотвике (башню U) в опасности, он не раз стрелял, желая отвлечь внимание неприятеля. Но скоро вокруг него самого задвигались корабли союзников и потребовалось удвоить внимание, чтобы разить суда и не допустить десанта на берег. Уже с 26-го июля, чтобы обеспечить башню от внезапных нападений, поручик Шателен стал высылать в секрет стрелков Финляндского гренадерского батальона. Предосторожность эта оказалась не лишней. Неприятельские баркасы, предполагавшие занять Прест-Э, в виду его обособленного положения, наткнулись на секреты и, под дружным и сосредоточенным его огнем, вынуждены были отойти назад.

В 9 часов утра 4-го августа неприятельские суда («Леопард», «Гекла» и «Косит») принялись специально за разрушение башни Z. Местность им благоприятствовала: корпуса судов оказались прикрытыми лесом. Перестрелка башни с судами продолжалась два часа; неприятель отступил. На башне был подбит единорог, а прислуга его частью убита, частью переранена. «Леопард» потерял грот-мачту и получил 11 подводных пробоин.

Поручик Шателен. Начальник башни Z на Прест-Э.

Белый флаг на главном форте не смутил защитников башни: они единодушно приняли решение «не сдаваться». Однако, после 4-х часов к ним прибыла лодка, в которой находились: священник Прокофьев, подпоручик артиллерии Пищулин и два офицера, англичанин и француз. Все они явились с предложением сдаться. Иностранные представители грозили в противном случае разрушить башню и не уважить впоследствии её белого флага. Священник и Пищулин передали приказание коменданта положить оружие. В это время, кроме того, с обеих сторон к башне стали приближаться в значительном числе неприятельские суда, а на Прест-Э утром высадилось до 3 тыс. десанта. Поручик Шателен, поставив людей к орудиям и сдав начальствование старшему по себе офицеру, отправился к генералу Барагэ д’Иллье и установил с ним следующие условия сдачи башни: 1) чтобы офицерам было сохранено оружие и 2) что гарнизон сдается французским войскам, а в плену он не должен быть разлучаем. Генерал на это согласился. — Прекрасными сподвижниками достойного Шателена были: поручик Волков, прапорщик Пермяловский и отставной ординатор Надежин. Они сдались последними; сдались французскому инженерному офицеру, потеряв в башне двоих убитыми и 11 ранеными.

Башня Z на Прест-Э

Бомарзунд был взят не флотом союзников, а десантом их сухопутных войск, т. е. преимущественно французами и искусством генералов Барагэ д'Иллье, Ниэля и Джонса. Наиболее разрушительно на стены форта действовали, конечно, орудия большего калибра, свезенные с кораблей и направившие свой огонь на капонир, т. е. на задний фас крепости. Кроме того, давно уже известно, что «правительство торгашей», — как выражался Journal de Frankfourt, — никогда «не любило стишком подвергать себя опасности при удовлетворении своему любостяжанию». Английские корабли только тогда вступают в бой, когда не подвергаются слишком большому риску. Так поступили они и при Бомарзунде, предпочитая находиться вне сферы действия нашего огня.

Жители Аланда утверждали, что всего неприятель сделал до 120,000 выстрелов по нашим укреплениям.

«Услыхав о сдаче, финские стрелки ломали ружья», и некоторые из них, с помощью аландских жителей, спаслись бегством от плена. Ходили затем разные рассказы о том, что несколько артиллеристов пробовали зажечь пороховые склады; что часть пехоты отказывалась положить оружие; остальная часть изнуренного гарнизона находилась в совершенном изнеможении; говорили, что среди нижних чинов 10 линейного батальона находились такие, которые желали взорваться; что между охотниками, пытавшимися поджечь пороховые ящики, были даже евреи.

Сведения об этом довольно многочисленны и упорны. Прежде всего о намерении взорваться писал военный инженер Шателен, т. е. один из участников обороны Аланда. Затем, многие, находившиеся во время осады Аландских островов в самом форте, также указывают на желание некоторых проникнуть к пороху, чтобы только не сдаться неприятелю. Очень определенно по этому поводу говорит рядовой I. Загородников в своем дневнике: «В минуту грозного покушения неприятеля, в оборонительной казарме произошло сильное смятение, по случаю объявления кем-то намерения поджечь пороховые ящики, дабы форт взорвать на воздух… Но вдруг раздалось приказание г. полковника Гранкина и затем коменданта о тщательном надзоре за означенными ящиками, по этому фельдфебель Яков Парфенов, рядовой Казимир Шумлинский и я были поставлены для предохранения ящиков от злонамеренного действия»… По словам стрелка Гренадерского батальона Лапп (или Слаг), нижние чины из евреев хотели поджечь пороховые ящики, но поручик Гек остановил их. В том же смысле показал свидетель Лемберг, допрошенный флигель-адъютантом полк. Герштенцвейгом, в присутствии ген.-л. Рамзая. По рассказу Лемберга, в ночь, когда стрелки перешли из башни (С) в форт, нижние чины из евреев хотели взорвать крепость, но были остановлены финскими стрелками, после чего к каждому ящику поставили по 5–6 человек охраны. В рапорте, подписанном тремя аландскими врачами, также виден намек на попытку взорваться и указание на бесполезность жертвы. Наконец, в дознании подпоручика Гаделли подтверждается намерение нижних чинов 10 линейного батальона взорвать форт.

Англичане и французы совокупными силами берут «очаг Бомарзунд». Карикатура В. Невского.

Естественно, что в виду такой распространенности рассказа, на него было обращено особое внимание следственной комиссии. Комендант Бодиско при допросе отозвался, что в ночь с 1 на 2 августа подобный слух дошел до него и так как в гарнизоне находилось много поляков и евреев, то он, догадываясь, что кто-то хотел взволновать людей, приказал поставить к пороховым ящикам по другому часовому, а к каземату, где помещался маркитант и продавалась водка, — 20 человек финских стрелков. Полковник Фуругельм также помнил, что до него доходили слухи о желании воспламенить пороховые ящики, и хотя слухи эти явно не имели никакого основания, однако, комендант, для успокоения гарнизона, поставил к ящикам вместо одного по два часовых. Один из трех врачей, подписавших общий рапорт, на следствии заявил, что многое в их описании осады Аланда основано было на слухах и рассказах разных лиц, — Впоследствии оказалось, что слухи о поджоге пороха вышли от какого-то пьяного солдата, который, не попав к маркитанту, пустил этот слух, в расчете воспользоваться им при суматохе для добычи себе водки.

Итак, при проверке слухов следственной комиссией они не подтвердились. Верным оказалось то, что перед выходом военнопленных со двора оборонительной казармы, оружие бросалось в кучу; при этом некоторые бросали с таким негодованием, что оно ломалось; это одинаково проделывали, как финны, так и русские. Были и такие стрелки среди финнов, которые, не желая, чтобы их хорошее оружие досталось врагу, бросали его в колодцы, как свидетельствует очевидец F (uruhjelm).

В первое время по взятии крепосцы союзники принялись грабить; но скоро удержаны были своим начальством. В записках английского офицера от 13 августа отмечено, что французы занимаются одной только укладкой награбленного добра… «Неприятель, собрав в форте дрова, разложил огонь в комнатах офицерского флигеля Церковь взорвали, а церковное имущество союзники поделили между собой. В лондонском Тоуэре сохраняются ружья и колокола, вывезенные из Бомарзунда, в качестве русских трофей. «Да это не русские колокола», сказал находчивый Герцен, осматривая их в 1857 г., вместе с известным писателем А. Милюковым: «на них шведская надпись». Неприятель увез еще наши медные пушки и ядра, зарытые в землю в окрестностях оборонительной казармы, а также ружья, которыми завалены были крепостные колодцы. Знамя финляндского линейного № 10 батальона успел сжечь подп. Клингстедт в то время, когда неприятели были в в форте и искали это знамя.

Вся наша потеря людьми за время второй осады ограничилась 53 убитыми и 36 большей частью тяжело ранеными. По взятии Бомарзунда, 10 раненых русских офицеров перевезено было на госпитальный корабль «Бель-Иль». Комендантом крепости назначили полковника Моншеля. Войска союзников были расставлены шпалерами от форта к пристани. Весь гарнизон посадили на баркасы и перевезли на корабли, на которых потом пленных доставили одних во Францию, других в Англию.

Судя по рапорту Непира, убыль у союзников не превысила 120 человек убитыми и ранеными. Генерал Барагэ д’Иллье официально доносил, что французы лишились только 21 чел., почему соотечественники дали ему прозвание «Генерал двадцать один». Если верить дневнику английского офицера, то холера похищала у французов по 50 человек в сутки (в августе 1854 года).

Жители Аланда указывали Костенкову, что на острове было разбросано множество неприятельских могил. На кладбище в Прест-Э их находилось до 150; говорили, что в одну могилу зарывали по нескольку тел. Над могилами встречалась надпись: «Victimes du flâeu».

Едва весть о падении Бомарзунда дошла до Стокгольма, как любопытные в большом числе на пароходе (Motala) поспешили к форту. При виде развалин, они ликовали и оглашали воздух криками своего восторга. Когда Непир поинтересовался узнать, какое впечатление произвело среди шведов падение Бомарзунда, то ему ответили указанием на легкость и скорость, с которыми были организованы поездки из Стокгольма на Аланд».

«Тотчас после капитуляции Бомарзунда отправлен был и адмиралом Непиром пароход в Стокгольм, с предложением шведскому правительству принять Аланд и крепость в свое владение. По истечении пяти дней пароход возвратился с отказом Швеции». Так значится в расследовании подпоручика Гаделли, посланного на Аланд нашим начальством. К этому слухи прибавляли, что если шведское правительство возьмет Аланд, то оно вышлет туда 15 тыс. своего войска. Союзники желали, чтобы король Оскар занял острова немедленно до заключения мира. Король отказался и это объясняли его осторожностью. Непир писал в Стокгольм к английскому представителю (Мадженису), желая, чтобы он узнал о намерении короля по отношению к Аланду; a Барагэ д’Иллье послал своего адъютанта непосредственно к Оскару. Но так как союзники не гарантировали Швеции возможности сохранить за собой такого подарка, то королю оставалось только отказаться от него. Что было делать союзникам с укреплениями? Оставить в них гарнизон было рискованно, так как в течение зимы русские имели возможность по замерзающему проливу привести свои войска. Кроме того, представлялось довольно затруднительным продовольствовать здесь части иностранных армий. Но мысль оставить часть судов в Балтийском море, видимо, серьезно занимала Непира, так как говорили, что он осматривал с этой целью остров Форезунд. — План зимовки судов был после того оставлен союзниками. «Русского мало убить, надо еще повалить». Видимо, что подобные соображения побудили французов и англичан срыть до основания наши верки. Лорд адмиралтейства, сэр Д. Грехэм, узнав о взятии форта, писал Непиру: «Я чрезвычайно доволен благоразумной осторожностью, которую вы обнаружили, и надеюсь, что вы примете меры, чтобы Бомарзунд был разрушен до основания, так чтобы в нем не осталось камня на камне. Первой была разрушена 18-го (30-го) августа башня на Прест-Э, которая досталась им последней. Двумя взрывами она была почти сравнена с землей. За ней последовала башня на Нотвике. Над разрушением же главного форта неприятелю пришлось поработать три дня и заложить 20 минных горнов. Над дугообразной частью оборонительной казармы он производил вместе с тем опыты пробивания бреши. Для совершенного разрушения Бомарзунда неприятель накаливал фундамент, а затем обливал его холодной водой. Имеется своеобразное сообщение барона Унгерн-Штернберга из Копенгагена (от 15-го августа 1854 г.). Он уведомлял, что французский фрегат «Королева Гортензия» прошел Данию, направляясь во Францию. Фрегат шел из Бомарзунда и был нагружен разными вещами, добытыми при взятии этой крепосцы. Вез он также и обломки гранитного укрепления. Начальник французского войска посылал эти образцы своему правительству, как доказательство того, что гранит не может сопротивляться действию артиллерии, как думали тогда военные авторитеты[34].

Осада форта Бомарзунда со стороны Нотвикской башни U. L’Affaire d'Orient, 1854.

Первое сведение о падении Аланда было получено следующим образом. Контр-адмирал фон Шанц отправился 4-го (16-го) августа на пароходе «Суоми» в Абоские шхеры для того, чтобы узнать о положении Бомарзунда. По пути к острову Кумлинге он получил от аландского пастора Сулина извещение, что форт взят 4-го августа. 5-го числа адмирал Шанц донес ген.-л. Рокасовскому, а 6-го (18-го) августа он отправил об этом рапорт военному министру.

Непир, по взятии крепости, выразил готовность переправить в Финляндию жен и детей защитников Аланда. Этим обстоятельством воспользовался генерал-губернатор, чтобы получить достоверные сведения о положении дела в Бомарзунде. За оставленными семьями Аландского гарнизона немедленно был отправлен особый пароход «Летучий» под парламентерским флагом. Командир этого парохода, лейтенант Костенков, удачно выполнил свою задачу. В проверке же сведений имелась настоятельная необходимость, так как в обществе ходили самые разнообразные и нелепые слухи о Бомарзунде.

Удивляться этому не приходится: Аланд был совершенно отрезан от остальной России и даже нашему правительству в первое время приходилось руководствоваться сведениями, получаемыми из враждебного нам западноевропейского лагеря. Государь очень интересовался ходом дел на Аланде и делился своими мыслями о нем с князем Меншиковым, графом Паскевичем и др. Из Высочайших рескриптов к этим сановникам, а также из писем военного министра, видно, что Бомарзунд волей судьбы обречен был на жертву неприятелей и оставалось только делать предположения о том, сколько времени он в состоянии продержаться. В этом последнем отношении ожидания и расчеты, быть может, не оправдались, но они основаны были не на положительных данных, а исключительно на гаданиях и надеждах. «Союзники уже приступили к Аланду; гарнизон форта, думаю Я, удержаться может дней 10, стало, примерно, до 1/13 августа», писал Государь князю Горчакову 19-го (31) июля 1854 г. — 3-го (15) августа тоже повторено было гр. Паскевичу: «Долее 10 дней настоящей атаки не думаю, чтобы форт мог выдержать. Вероятно, придется зимой нам брать обратно»… «Гарнизон в добром духе», писал Государь несколько ранее (20 июля) кн. Меншикову.

Когда началась атака форта, то, как свидетельствуют теже собственноручные письма Государя, Его Величество особого беспокойства не высказывал, очевидно, в виду ничтожности всего предприятия союзников. «Аланд пал с честью, читаем в письме Государя от 16–28 августа к кн. Меншикову; говорят, что одна башня взорвана; никаких официальных известий не имеем». 19-го (31) августа Государь писал кн. Горчакову: «Аланд пал, как кажется, после упорной обороны; подробности доходят к Нам только от неприятелей и сколько из описания их заключать должно, то долг исполнен по возможности».

Совершенно также отражались аландские события в письмах военного министра кн. В. Долгорукова. «Моя мысль, — писал он 20-го июля 1854 г. кн. Меншикову, — защита Аланда не может продлиться долго, так как крепость недостаточно прочна, гарнизон малочислен, а неприятель очень силен. Мы не можем рассчитывать на тот успех, который желали иметь. Взятие Аланда, мне кажется, составит цель кампании этого года; только бы он не ускользнул навсегда, вот, между нами, чего я сильно побаиваюсь».

Те, которые знали истинное положение дела, не могли смотреть иначе на участь Бомарзундского гарнизона. H. В. Шеншин был на Аланде за месяц до вторичной осады форта и в письме к графу Н. А. Орлову писал (8 авг. 54 г.): «… Бедный гарнизон Аланда выдерживает может быть последний натиск; погибнет он с честью то, что для него были батареи, то ему суждено было быть для России, сначала полезная хотя и временная защита, потом неизбежная жертва. При всей слабости недоконченных Аландских укреплений, коих внутренние кирпичные стены совершенно подвержены выстрелам с моря, что доказало бомбардирование 9-го июня, а это известно неприятелю, не смотря на это, Аланд, в продолжении месяца, сосредоточил на себе внимание двух соединенных флотов и тем, может быть, принес относительную пользу».

Внутренний вид форта Бомарзунд.

Возвращаясь к вопросу о Бомарзунде, кн. Долгоруков сообщал (16 авг. 1854 г.) кн. А. С. Меншикову: «Потеря Аланда причинила мне жестокую горечь. Конечно, нельзя было рассчитывать на его сохранение, раз только он был атакован большими силами; но событие тем не менее грустное и оно вызовет много отголосков». В следующем письме (25 авг. 1854 г.) военного министра к тому же главнокомандующему Крымской армией мы находим уже его спокойное и правильное заключение по делу. «В Балтике нет ничего нового со времени Аланда, который, как мне кажется, мог бы продержаться дольше и причинить более вреда неприятелю. С другой стороны, физическое изнурение так часто берет верх над самыми лучшими нравственными расположениями, что нельзя никого осуждать в чересчур скорой сдаче Бомарзунда». Но с чувствами, возбужденными падением форта, совладали, конечно, не сразу. «Донесение Вашего Превосходительства», писал военный министр генералу П. Н. Рокасовскому, «о взятии неприятелем Бомарзунда, было крайне прискорбно Государю Императору и тем более поразило Его Величество, что, по предшествовавшим сведениям, от Вас полученным, можно было надеяться, что Аландские укрепления удержатся еще довольно долго.

Таковы были сведения о положении Бомарзундского гарнизона в высших сферах в период блокады Аланда и непосредственно после падения форта. Общество же пребывало почти в полном неведении того, что делалось на острове. Каковы были те сведения, которые проникали в Петербург, можно судить по частной переписке того времени. Граф Алексей Константинович Толстой сообщал (22 июля 54 г.) своему приятелю из Петергофа: «Последние известия об англичанах с островов Аланда, где они соединили свои силы и думают прозимовать»… 5 авг. он писал: «Вчера пришло известие, что 3000 французов сделали десант на Аланде, но их отбили». 5-го августа Петербург узнал, следовательно, только о первом нападении (9-го июля) французских войск на форты Аландских островов. «Вот где — на Аландских островах», пишет Ф. И. Тютчев, «довелось возобновиться, после 40-летнего промежутка, борьбе Франции с Россией, прерванной в Париже». 18-го августа он писал: «на днях из иностранных, т. е. враждебных журналов, узнали новость об окончательном занятии Аландских островов, после сдачи крепости». Обращает на себя внимание, что в записной книжке гр. П. X. Граббе также под 18 августа записано: «Аланд точно взят, по показанию неприятеля взято 2 тыс. пленных; свою потерю показывают незначительной, — кажется в 130 чел.». Командующему войсками Финляндского округа первоначально приходилось также ограничиваться рассказами случайных людей и едва ли не самые достоверные сведения доставил ему смотритель провиантского магазина на Аланде, титулярный советник Вестениус. К такому заключению приводит, по крайней мере, отчет, помещенный в «Русском Инвалиде» 1854 г. № 191. Вестениус был командирован для покупки фуража и других запасов. Возвращаясь 27-го июля, он увидал, что крепость оцеплена неприятелем. Скрываясь по деревням и лесам, он собрал разные слухи и, счастливо миновав линию неприятельских крейсеров, добрался до Гельсингфорса 16-го августа. рассказ Вестениуса вообще весьма близко совпал с позднейшими данными, обнародованными об осаде Аландских укреплений.

Адмирал Парсеваль у форта Бомарзунд.

Хаос слухов и толков наиболее отразился в записках старого преображенца, князя Имеретинского, который, по поводу Аланда, отметил: «День полкового праздника (6 авг. 1854 г.) омрачился официальным известием о взятии Аландской крепости. Как ни преувеличены, как ни чудовищны были подчас тогдашние толки, но они имеют интерес, так как служат выражением беспокойного лихорадочного настроения в русском обществе. Мы все еще были не уверены в себе и каждую неудачу охотнее всего приписывали измене и подкупу. С начала лета 1854 г. и до конца Крымской войны я вел деятельную переписку с одной почтенной личностью. Это была Наталья Александровна Азаревич, дочь писателя Измайлова, женщина просвещенная и вполне русская женщина. Она жила постоянно в Петербурге и имела возможность выезжать в общество и принимать его у себя. Я приведу выдержки из её писем, потому что в них ясно высказывается тогдашнее возбуждение жителей столицы и слухи, их волновавшие. Она писала мне от 22-го сентября 1854 г.: «Болтать так болтать обо всем. Говорят, что Б(одиско) был подкуплен, почему Аланд и сдался в такое короткое время. Здесь (т. е. в С-Пб.) находится теперь священник из Бомарзунда, он рассказывает, что дрались весьма плохо, потому что солдатам было запрещено стрелять и что сам Б. просил священника уговорить солдат не стрелять, на что священник отвечал, что в его сане нельзя отклонять солдата от исполнения обязанностей, а напротив, он должен поддерживать людей в намерении стоять твердо за веру, царя и отечество. Б(одиско) женат на сестре или родственнице Барагэ д’Иллье. Невольно призадумаешься, что женщины часто бывали причиной падения и славы государств. Ф(уругельма) называют таким же изменником. Припомните первые рассказы о взятии Бомарзунда: белый флаг, выкинутый неизвестно кем и вслед за тем сильная перестрелка, потом часть войска, хотевшая драться, а другая безмолвно, положившая оружие. Все это набрасывает тень сомнения». Из письма от 2-го ноября: «Когда будет размен пленных и Б. возвратится в Россию, ему предстоит награда: казнь на месте измены».

В ту ночь, когда башня С была взята неприятелем, между нижними чинами разнесся слух, что капит. Теше подкуплен и потому он сдал башню. Этот слух получил столь широкое распространение и так упорно держался среди аландцев, что он был сообщен подпоручику Гаделли, когда он прибыл для расследования Бомарзундского дела. Впоследствии к этим измышлениям прибавились новые рассказы. Во время одной из последних поездок по шхерам, в Бозе почивающему Государю Императору Александру III пришлось зайти в маленькую избу на Аландских островах; застав в ней двух стариков, он осчастливил их несколькими вопросами. (Они не узнали своего августейшего собеседника, который был в гражданском платье). Из полученных ответов выяснилось, что они инвалиды и были, между прочим, участниками обороны Бомарзунда. «Как же вы так плохо защищали крепость, что она была сдана неприятелю». «Не мы сдались, объяснили старослужилые, а комендант, который во время бомбардирования сидел в погребе за мешками». Полковник Мошнин в своей книге «Оборона побережья» написал, что комендант Бодиско начал переговоры о сдаче крепости «под влиянием своей жены, находившейся в крепости. Прибавим ко всем этим упрекам и обвинениям еще суровый отзыв рядового Иоанна Загородникова, одного из участников защиты Бомарзунда. По возвращении из английского плена (в 1856 г.) он изложил свои воспоминания в виде письма к родственнице. Вот что, между прочим, отмечено в этом редком дневнике русского солдата.

Развалины Бомарзунда.

«Справедливее сказать, что крепость сдана на скорую руку, без должного совещания коменданта, генерал-майора Бодиско, и заведовавшего батальоном, полковника Клингстеда, с гг. офицерами, на каком основании оставить укрепления неприятелю и нас, как бы овец, без счета поспешно предали в жертву врагу… Казенные вещи: оружие, амуницию и проч. собственные материалы и припасы маркитантов брошены также в добычу победителям без заключения акта. О денежных же суммах разных ведомств, хранившихся в кладовой, умолчу, потому что не знаю, кто ими воспользовался, но жаль, мои артельные деньги и прочих солдат там были и верно не возвратятся…[35]. Кроме сего, один предмет остается в безгласности, по причине недоумения моего: от кого именно приносил малолетний сын аландского почтальона 1-го августа в крепость письма и кому, ибо почта не имела уже сообщения с городом Або, о чем состоялся приказ по гарнизону в первых числах июля, и какими средствами мальчик этот мог пройти из деревни Момстеки в форт через неприятельскую цепь с сумочкой на плечах для разноски пакетов… Окончание театра безуспешной войны, при малочисленной потере убитых и раненых, сокрушило мое сердце; я тайно, в чувствах душевной боли, со слезами, приносил раскаяние, что мы не сыны церкви и не истинные слуги отечеству, предавались почти целым гарнизоном постыдному плену. Попечение монарха было велико об нас, но нами не оправдана его милость… Картина Аландской войны и плена была грозна и смешна: главное начальство в бое нигде не присутствовало, не подавало собой пример неустрашимости воинам и не внушало подчиненным иметь мужество и самоотвержение в опасности, исполняя священный долг воли Царя Небесного и Царя другого нашего отечества, и где они находились во время битвы, не знаю (кроме офицеров, заведующих орудиями); семейства же гг. офицеров и нижних чинов, жительствовавшие в окрестности острова Аланда, не переставали иметь свидание с супругами и в опасную минуту грозы. Да возможно ли мужчине, занятому нежными ласками и приятными поцелуями жены, не ослабить дух рыцарства против врага, и в приятном воображении верной расположенности к нему драгой, забывает должную предприимчивость в защиту себя от неприятеля, падает под слабым его ударом. И, извинительно, любовь не имеет предела, она преступает закон… Если не возбраняется и не предосудительно писать правду, то изъясню: мне чрезвычайно жаль, что Аландские укрепления сданы неприятелю, что обещанное мне награждение не получил и что время, проведенное в плену, по закону исключат из числа службы моей… Словом сказать: Аландский гарнизон потерял честь и похвалу».

Эти замечания, прежде всего, делают честь русскому солдату, умеющему болеть душой, в случаях, подобных падению Бомарзунда, и способному принимать так горячо к сердцу дело своей родины и славу её армии. В его голосе звучит горькая нота, но сведения его были очень ограничены и потому неправильно отражают общее положение дела. Аландский гарнизон не запятнал русского оружия и в измене его укорить нельзя.

Правда, что мы, русские, гордые прошлыми заслугами нашей доблестной армии, стяжавшей себе мировую славу, желали бы видеть до сдачи крепости стены Бомарзундского форта с зияющими брешами, снаряды расстрелянными, порох израсходованным до последнего зерна. Когда нет пороха — идут в штыки. Нам, конечно, по сердцу, когда во главе рати видны его начальники, высоко подняв дух своих подчиненных. К этим требованиям нас приучила история, которая постоянно и правильно говорила, что русский умирает, но не сдается. Конечно, не все рождены героями; не каждому дано быть Суворовым и Скобелевым; но каждый обязан сделать то, что может и исполнить честно свой долг. И гарнизон Аландских укреплений исполнил эти требования. Недостатка в примерах отваги у него не было. Один канонир, лишенный возможности служить Государю и не желая живым сдаться неприятелю, перерезал себе на руках жилы и свалился у стены форта. Унтер-офицер Далин, 10 стрелков и каменных дел мастер Рененберг вызвались напасть ночью на неприятельский баркас. По свидетельству трех наших военных врачей и других участников обороны, пришлось убеждать гарнизон в невозможности крепости более держаться, так как солдаты горели желанием сражаться до последней возможности. О том, что некоторые солдаты помышляли взорваться, было уже говорено. Батальонное знамя сожгли, дабы оно не досталось неприятелю. Общее настроение во время бомбардировки среди нижних чинов следует признать хорошим. Они спокойно стояли под огнем, изощряясь в остротах и шутках по адресу осаждавших. «Ишь отпетый аглич, по воронам знать стреляет», говорил ярославец своему соседу. «Не простудись, голубушка», крикнул другой, видя, что неприятельская бомба нырнула в воду. Когда затем в воду упало еще несколько бомб, он же добавил: «не куражься, ухи не сваришь». Среди подобных солдатских острот нередко слышалось и трогательное разумное слово. «Ну, ребята», говорил, например, рядовой Леонтьев: «резерва нам нет; на помощь не рассчитывай, а каждый отвечай за себя. Казне мы стоим дорого. Чуть кума (т. е. бомба) горит на земле, а ты у ней справа крестным тотчас в лежачку, лежача не бьет». «Что робеть, — говорил старый воин рекруту, — убьют, так Бог грехи отпустит».

Наш солдат и здесь, как везде и всегда, сделал свое дело и не посрамил земли русской. Поэтому ни малейшего упрека он не позволяет делать своей военной доблести, и этим вероятно объясняется горячее слово Загородникова о сдаче Бомарзунда.

Для Бомарзунда наступила уже история; архивы для исследования этого дела открыты и потому возможна его спокойная и обоснованная оценка.

Все эти истории о подкупах, о родстве госпожи Бодиско с Барагэ д’Иллье и о влиянии её на мужа и т. п., ни на чем решительно не основаны. — Мы проверили эти сообщения по документам и имели случай лично говорить с почтенной вдовой коменданта, Анной Петровной Бодиско, и убедились, что все эти рассказы в основе своей совершенно неверны, лживы и истекают из нелепейших слухов. Достаточно сказать, что А. П. Бодиско урожденная Теше и ни в каком родстве с Барагэ д’Иллье не состояла. Во время второго бомбардирования она вовсе не находилась в форте, который оборонялся под командой её мужа, а жила в деревне, в сорока верстах от Бомарзунда, и очевидно никакого влияния на своего мужа иметь не могла. Во время первого бомбардирования (9-го июня) женщины находились в Бомарзунде, потому что перестрелка с неприятелем завязалась довольно неожиданно; но, когда англичане систематически начали вторую блокаду — все они были удалены из крепости. Малолетний сын почтальона проник в форт, но он явился не с предложениями от неприятеля, а с предупреждением, исходившим от наших доброжелателей. Факт этот проверен и документ о нем в сохранности. Ген.-м. Бодиско ни в каком погребе за кулями не укрывался. Он во время осады находился днем и ночью вместе с солдатами и не имел никакой особой квартиры; спал на нарах. Все приведенные слухи и россказни теперь должны быть оставлены, как не имеющие под собой никакой основы.

Военный госпиталь на Прест-Э.

Крепость сдалась; факт, конечно, печальный, но он имеет свое серьезное оправдание. Положение её было прежде всего действительно безвыходное; одного сухопутного войска у неприятеля было высажено на берег от 12 до 14 тыс. (против наших 1600 ч.), да всех судов у него было более 70-ти. Крепость была изолирована и со всех сторон охвачена войсками. «Приступая к осаде, англо-французский флот имел Балтийское море в полном своем обладании и поэтому мог контролировать все, что происходило в водах, окружавших Бомарзунд. Флот неприятеля стоял вне наших выстрелов и потому он спокойно, как на учениях, мог наводить свои пушки в амбразуры форта и подбивать наши орудия. Крепость была не достроена и потому, с падением башен, неприятелю открывалась слабая сторона форта — её тыл. Форт не был так приспособлен и не был так снабжен боевыми и продовольственными запасами, чтобы осажденный гарнизон мог держаться продолжительное время. Кроме того, «начертание верков имело в виду считаться с нападением только с моря. При той степени неоконченности, какую представляла система Аландских укреплений, Бомарзунд не мог даже называться укреплением ни в научном, ни в практическом смысле. Его вооружение, по калибру орудий и по количеству пороха, являлось скорее мнимым, чем действительным. Перед второй осадой на орудие приходилось по 60 зарядов. Такое количество могло быт расстрелянным в несколько дней и если пороха осталось (около 20 зарядов на орудие), то только вследствие того, что вообще не было орудий, из которых можно было бы действовать хотя бы с малейшим успехом. Порох приходилось держать при каждом каземате в ящиках и, следовательно, ежеминутно опасаться взрыва. В этом обстоятельстве современники падения Бомарзунда и жители Аланда видели одну из главных причин капитуляции. Два последних дня форт находился под градом ядер и бомб. Людей с соответственной подготовкой по специальностям не было. Аудитор, коллежский регистратор Хорошевский, унтер-цейхвахтер инженерной команды, коллежский секретарь Перхинский, комиссар военного госпиталя, коллеж. секрет. Тверской участвовали в обороне, командуя орудиями. Гарнизон был малочислен. Отбиваться приходилось на все стороны. Отдыха никому не было, а с физическим утомлением борьба невозможна. Местность благоприятствовала наступлению неприятеля с суши: естественные прикрытия он находил на каждом шагу за оврагом, камнем, в расселинах скал и т. п. Не забудем, что при всех указанных условиях неприятелем была сосредоточена вокруг Бомарзунда такая артиллерия по числу, силе и калибру, какой до того времени никогда не употребляли для осады даже больших крепостей. «При обороне надо бить, а не только отбиваться. Лучший способ обороны самому напасть», гласит наставление генерала Драгомирова. Нужно было, следовательно, выйти из форта и отбросить неприятеля. Но с чем выйти? 1600 чел. против 12-ти или 14-ти тысяч десанта, причем наши изнурены, а их люди бодры. Кроме того, наш гарнизон естественно предполагал, что за ослаблением форта непрерывным артиллерийским огнем, последует штурм и потому нельзя было расходовать людей рискованными вылазками. Обстоятельства указывали, что гарнизону при дальнейшем сопротивлении предстояла одна только бесполезная убыль людей. Решение военного совета было поэтому прекратить сопротивление.

Таковы выводы из истории дела, проверенные нами по архивным документам.

Но, помимо этого, в 1855 году, была произведена проверка действий аландского гарнизона иным путем. Ген.-м. Бодиско сдал неприятелю Аландские укрепления, когда в главном форте не было сделано ни одной бреши и когда гарнизон форта не выдержал ни одного приступа. Такая сдача, на основании 89 ст. инструкции комендантам крепостей, считалась преступной, и по своду военных постановлений каралась смертной казнью. Вследствие этого Высочайше учреждена была в Гельсингфорсе особая комиссия для расследования дела. Комиссия допросила всех офицеров и чиновников аландского гарнизона, устраивала очные ставки для выяснения противоречий и пришла к следующим заключениям. Гарнизон форта, по поводу решения военного совета сдаться неприятелю, не выразил негодования; об этом негодовании ходили слухи, которые, однако, не подтвердились. Все офицеры единогласно отозвались, что гарнизон «хотя мог сопротивляться еще лишь самое короткое время, но это бездейственное сопротивление его имело бы последствием совершенное истребление гарнизона без всякого вреда неприятелю». Наконец, следственная комиссия нашла, что «участь, постигшая Аландские укрепления, была неизбежна», так как укрепления не были достроены и лишь в некоторых частях представляли крайне незначительную совокупную оборону. Окружавшая же местность способствовала неприятельским подступам. Десант, наступавший с сухого пути, в шестеро превышал число войск, находившихся в укреплениях. Вне укреплений гарнизон действовать не мог.

Панорама разрушенных Бомарзундских укреплений.

«Из всего этого следует, что сдача Аландских укреплений одним днем раньше, по местному их положению, не могла причинить государству никакого вреда, между тем как сдача одним днем позже могла нести вред бесполезным истреблением нескольких сотен храбрых верноподданных Государю Императору воинов».

«По означенным причинам следственная коммисия признала, что ген.-м. Бодиско, употребив всевозможные от него зависящие средства продолжительнейшей защите, сдал укрепления только вследствие крайней необходимости и что все гг. штаб и обер-офицеры, как равно и нижние чины, составлявшие гарнизон, исполняли свои обязанности по долгу чести и присяги».

Аудиториатский Департамент Военного Министерства присоединился к этому выводу комиссии, почему Государь Император, по докладе Ему всего дела, Высочайше повелел (2-го апреля 1856 г.) исполнить по заключению Департамента. В виду этого, 4 апреля 1856 г. Военный Министр сообщил (за № 1959) командующему войсками Финляндии, что по докладе Государю Императору обстоятельств следственного дела о бывшем Аландском коменданте, ген.-м. Бодиско, Его Величество, признавая уважительными открытые следствием причины, побудившие Бодиско к сдаче Аландского форта, Высочайше повелеть соизволил: 1) ген.-м. Бодиско, на основании 84 и 98 ст. Общей Инструкции Комендантам, освободить от всякой по сему делу ответственности, и 2) равным образом не подвергать никакой ответственности никого из чинов Аландского гарнизона, так как все они, при обороне укреплений, соблюдали обязанности по долгу чести и присяги.

До сих пор это Высочайшее решение не было нигде опубликовано. Теперь же, когда Царское слово делается известным, должны прекратиться разные нарекания на Аландского коменданта, и все увидят, что чины гарнизона сделали все, что от них зависело, чтобы сохранить доброе имя русского воина. Бедный старый комендант! Ему пришлось пережит трудные дни. Нравственная ответственность перед родиной и Царем за участь форта невольно пала на его плечи и побежденному всегда трудно оправдаться перед потомством, как бы красноречиво не защищала его история. «Я слышала», — пишет в своих воспоминаниях М. Цебрикова, — «от родни коменданта Бодиско, что необходимость сдать крепость нравственно убила и сильно сократила жизнь генерала». В бумагах капит. А. Э. Краузольда сохранились частные письма и записки, коими во время осады и бомбардирования обменивались Фуругельм, Бодиско, Теше, Зверев и Краузольд. Эти записочки писались на разных клочках и на разных языках (немецком, французском и русском) и, конечно, не предназначались для истории и начальства, почему имеют исключительное значение и особую ценность. Чтение их убедило нас, что защитники Бомарзундских укреплений вели себя под огнем неприятеля спокойно и с подобающим достоинством. Капитану Теше нужно было, напр., произвести перестановку орудия и 31 июля.(1854 г.) в 8 часов утра он уведомлял, что если при этом будет стрелять из башни С, то только для удержания стрелков в известном отдалении. В 2 часа дня он писал, что впервые открыл стрельбу картечью, так как стрелки близко надвинулись. «Даром зарядов, поверьте, тратить не стану, хотя опасаюсь, что картечи не хватит». В этих строках сквозит полное самообладание, несмотря на то, что минуты башни С были уже сочтены и в 5 час. она должна была сдаться, так как французы, как шмели, облепили ее.

Итак, нет сомнения, что гарнизон Аланда верой и правдой послужил Царю и Отечеству. Но, как говорит русская пословица, семья не без урода и два — три печальные исключения дали западной печати повод заявить, что солдаты радовались падению Бомарзунда. Не следует забывать, что часть Аландского гарнизона состояла из арестантов (скопцов), евреев и штрафованных, а потому не удивительно, если среди них нашлись люди, недостойные звания солдата. По заявлению рядового 1. Загородникова, в продолжении военных действий, с нашей стороны бежало к неприятелю 6 человек военно-рабочих, 3 арестанта и 1 артиллерист. Столько ли действительно было бежавших, не знаем; но что из гарнизона Аланда перебежало несколько человек к неприятелю, это, к сожалению, факт, установленный журналом обороны. Из пяти отлучившихся солдат было четыре еврея и один военно-рабочей роты. По признанию неприятеля эти изменники доставили ему весьма точные сведения о состоянии крепости и её окрестностей.

2-го (14-го) сентября последние англичане покинули остров Аланд и несколько недель спустя над скалами острова вновь развевался русский двухглавый орел. Из Ледзунда последний неприятельский корабль ушел 29 октября.

7-го сентября 1854 г. (№ 13309) военный министр сообщил командующему войсками, что по докладе Государю Императору письма вице-адмирала Непира к абоскому губернатору о необходимости восстановить на Аланде власть, для охранения мирных жителей от действий людей злонамеренных, приказано было ответить, что меры будут приняты.

Взяв Бомарзунд, неприятель торжествовал… Эхо его ликований перекатывалось по Англии и Франции. В английских газетных известиях говорилось: «в восемь дней мы уничтожили глыбы гранитных валов, которых камни нигде не могли устоять против нас». Английский офицер, посланный с Аланда курьером в Лондон, рассказывал по пути, что «сдача Бомарзунда явилась совершенной неожиданностью, потому что место очень удобное и приготовленное для сильной обороны, но пушки там были столь стары, что совершенно не годились и причиняли более вреда осажденным, чем неприятелю. Победа союзников расписывалась и комментировалась на разные лады и постоянно в самом невыгодном для нас освещении. Упоение славой было всеобщим на Западе. Бомарзунд превратился в «величественную» крепость, от которой не осталось камня на камне… В феврале 1855 г., на обычном обеде у лорда-мэра Лондона, Непир в застольной речи рассказал, между прочим, что «взятие Бомарзунда ничего не стоило. Дело было очень легкое; без потерь и труда мы разрушили очень большую линию укреплений. рассказы о взятии Бомарзунда возросли последовательно до колоссальной пошлости. «Когда, отдавшиеся в плен русские войска шли между рядами французских и английских солдат, — говорилось в газетах Франции, — музыканты играли шотландскую джигу и русские стали танцевать под эту музыку». Маршал Кастеллан, как человек серьезный, занес в свой дневник строки, заслуживающие большего внимания: «Взятие Бомарзунда, 16-го августа, произвело отличное впечатление; это первое действие французов против русских. Командующий войсками генерал Барагэ д'Иллье будет, вероятно, сделан маршалом Франции. Действительно, маршальский жезл был вскоре ему вручен довольно своеобразно, в момент его пребывания в Данциге, где он в 1813 г., будучи молодым поручиком, потерял руку. Парсеваль Дюшен получил большой крест Легиона, в ожидании звания адмирала Франции, что является равнозначащим маршалу. Пылкая французская фантазия людей легкомысленных представила Бомарзунд в виде неприступнейшей крепости в мире, выстроенной на скалах. К истории взятия Аландских укреплений французские изобретательные авторы не замедлили присоединить и несколько романтических приключений. «Монитер» напечатал рассказ «Бомарзундская сиротка» («L’orpheline de Bomarsund»); по фабуле сего рассказа, французам довелось освободить из казематов аландской крепости беззащитную невинную жертву, муж которой томился в далекой Сибири. Какой только несообразности не распространяла тогда о русских европейская печать! Писали, напр., что по отъезде наших пленных из Бомарзунда, многие женщины покончили жизнь самоубийством. Разного рода побасенки встречались даже в книгах, претендовавших на серьезное описание военных действий. — Эжен Вёстин в «Guerre d’orient» или «Victoires et conquêtes» сообщал, например, что в то время, когда Непир и Парсеваль тщательно изучали Аландские острова, солдаты нашего гарнизона, облокотись на амбразуры, равнодушно смотрели на работы англо-французских моряков. Но за то был якобы установлен строгий надсмотр за сношениями неприятельских моряков с жителями острова. Всех, возвращавшихся с судов союзников, осматривали, и двое детей 15–17 лет, у которых нашли несколько шиллингов, были обезглавлены! В казематах форта союзники нашли, кроме 2000 пленных, еще 400 раненых! Названный автор утверждает затем, что защитники Бомарзунда стеснены были приказом Государя, воспрещавшим, даже в случае грозящей опасности, трогать основания этой фортификации! Наконец, он рассказывает, что портреты императора и императрицы Франции встречались на Аланде в каждой хижине! Победители жаждали привезти с собой лавры с места своих триумфов и, за скудостью природы, им пришлось ограничиться пучками сосновых ветвей…

Бомарзундская сиротка

Когда прошел пыл первого восторга и когда французы и англичане ближе рассмотрели действительность, то она оказалась для них далеко непривлекательной. Шум радости заменился раздражением, насмешками и укорами, и даже «Times» предался священному и патриотическому гневу против флотов, так как на деле гора родила мышь. Вместо кита Непир поймал салакушку. Хвастливому адмиралу «не удалось продеть кольца сквозь ноздри грозному Левиафану». Он «пришел, увидел, но не победил», как писали тогда в английских газетах. Та же английская печать, сравнивая его деятельность с деятельностью Веллингтона, усмотрела, что «Веллингтон поражал вооруженного неприятеля и щадил частную собственность, а Непир щадил вооруженного неприятеля и поражал частную собственность. «Русские смеются, и мы смешны на самом деле», говорили англичане. Действия флота в Балтийском море стали называть вообще «жалкими и смешными». В «Times» читаем: «Английские пушки не говорили в Балтийском море. они, правда, шептали перед Бомарзундом, но вся Европа ждала того, чтобы голоса их раздались перед Кронштадтом или Свеаборгом… Трудно было нанести военной чести Англии на море более тяжкий удар, чем тот, который нанесли ей события в Балтийском море». «Шум на Западе, конечно, не соответствовал успеху на Аланде. Награды были несоразмерно велики», — признается французский историк.

Подтрунивала над успехами Непира и русская печать. Западная эскадра без шума поплыла домой, «спрятав ничтожные Бомарзундские лавры в трюм», писала «Северная Почта» (1857 г., № 206). «Как не сказать теперь про Непира, — продолжает газета, — с чем поехал, с тем и приехал. Нет. У него, конечно, есть в кармане несколько камней от Бомарзундских укреплений, героически взорванных перед отъездом». «Дорого, очень дорого стоила Бомарзундская скала, — прибавила в другой раз та же газета, — и флоты вынуждены были воротиться домой без трубных и барабанных звуков, так как находились в положении лисицы, оставившей свой хвост в капкане».

Не упустила случая также и немецкая печать сказать язвительное слово о героях дня. «Искали флотов и не нашли их; осматривали, как можно ближе, крепости и объявили их неприступными».

Газетные статьи Западной Европы в период Восточной Войны 1853–1856 гг. отличались особым обилием всякого рода клевет на Россию. Состоявший при нашей миссии в Берлине, свиты Его Величества генерал-майор граф Бенкендорф, письмом от 15-го октября (за № 165), просил поэтому военного министра о высылке ему надлежащих сведений об Аланде, так как иначе он лишен возможности опровергнуть ложные и неприязненные сообщения из английских и французских реляций. Сведения эти были ему доставлены и хотя они считались тогда секретными, но графу Бенкендорфу разрешено было представить их «главному прусскому правительству единственно по доверию к оному». Князь П. А. Вяземский, живя тогда в чужих краях, надумал облегчить свое нывшее сердце и возмущенную душу составлением опровержений в местной периодической печати. Встретив отказ, он издал свои статьи отдельной брошюрой в Лозанне под названием «Письма Ветерана 1812 года» («Lettres d’un vétéran russe 1812 sur la question d’Orient, publiciées par P. d’Ostafiewo»). Двадцать второе письмо почтенного ветерана посвящено Бомарзундской экспедиции. Сделав несколько колких замечаний о слабом военном красноречии императора мира и сравнив его с тем (Наполеоном I), у кого на уме всегда была настоящая армия, а не армия, нужная для увеселения, ветеран продолжает: «если самое (бомарзундское) дело не принадлежит к числу таких, за которые обыкновенно дается маршальский жезл, то нет сомнения, что маршал Барагэ д’Иллье заслуживал награды в качестве нового Христофора Колумба. Бомарзунд открыт, конечно, им и его славными аргонавтами. До сих пор он оставался страной неизвестной (terra incognita) не только для Европы, но и для большинства русских людей. Кстати скажем, что нельзя довольно похвалить скромность, которой отличаются начальники союзных войск. Вместо того, чтобы заставить говорить о себе, нападая на крепости, всем известные, они предпочли напасть на маловажное и, в добавок, недостроенное укрепление с малочисленным гарнизоном. Впрочем, не годится чересчур издеваться над новым маршалом по поводу лавров, которые он пожал. Благородному ветерану времен первого Наполеона, без сомнения, было горько заслужить маршальский жезл при современной обстановке. Этот жезл наверно не радовал его и показался слишком тяжел, когда после своей знаменитой Бомарзундской экспедиции он высадился в Данциге, где в 1813 году оторвало ему руку. Сопоставляя эти, дорогия для него во всех отношениях, воспоминания давнишней славы с впечатлениями настоящего времени, он, конечно, не мог радоваться. Смешная и мелочная обстановка второй империи должна была бесить храброго человека, который служил под знаменами первой и под начальством вождей, получавших маршальские жезлы не за такие дела, как взятие Бомарзунда.

Возвращение Чарли. — Где же ваши трофеи? — А вот. Карикатура В. Невского.

«Севастополь не Москва, Крым не Россия», — писал Государь (3-го сентября 1855 г.) к М. Д. Горчакову. Что же после того сказать об Аланде? Потеря столь ничтожная, что в общем ходе дела она представляется лишь булавочным уколом. Любовицкий, рассматривая вообще вопрос об атаке и обороне берегов, спрашивает: да нужно ли было укреплять Аландские острова? И отвечает: «Пространство моря между берегом и островами замерзает зимой (пролив же, отделяющий Аландские острова от Швеции, напротив того, почти не замерзает); для охранения же их летом от неприятеля, могущего заставит наш флот укрыться в портах, пришлось бы построить чрезвычайно сильные укрепления, которые были бы в состоянии держаться при полном обложении, по крайней мере, шесть месяцев; мы думаем поэтому, — прибавляет Любовицкий, — что для нас нет надобности в укреплении Аландских островов». Князь Васильчиков более резко отозвался о бесцельности крепости. «В Балтике, — писал он, — неизвестно для какой цели существовал укрепленный замок на Аландских островах, известный под названием Бомарзунда. Замок этот никому не мог преградить вход в Балтийский залив, не защищал берегов Финляндии и даже не доставлял действительной обороны запертому в нем без всякой надобности гарнизону. И действительно, если в Бомарзунде не держали сильного флота, — могущего или ударить во фланг наступающему неприятелю, или, пропустив его вперед, отрезать ему путь отступления, — то крепость эта совершенно никакого значения не могла иметь, так как неприятель, желающий идти на Петербург или Гельсингфорс, имел полную возможность обходить ее и игнорировать, зная, что в тылу он не оставляет никакого опасного врага».

Оценивая теперь последствия падения Бомарзунда, можно более основательно ответить и на вопрос о том, полезно ли было в стратегическом отношении возведение крепости на Аланде. Прежде, когда существовал шхерный гребной и парусный флот, Аландская стоянка, быть может, имела значение. Не отваживаясь на плавание в открытом море, он мог отсюда выходить для прикрытия финляндских шхер и для нападения на шведский берег. При прежних условиях, крепость могла здесь подвергнуться только атаке шхерного флота, который, как бы велик он ни был, едва ли был опасен для Аландского укрепления без содействия линейных кораблей. Узкий же и извилистый фарватер Аланда делал маневрирование линейных кораблей парусного флота почти невозможным. С введением же пара во флоте, обстоятельства совершенно изменились, как справедливо говорит Шателен. Для парового флота Аландская стоянка едва ли нужна и полезна. Содержать большой гарнизон на Аланде было бы довольно затруднительно, в виду ограниченности средств населения, не могущего доставлять значительных запасов для пропитания. Все это, вместе взятое, убеждает, что Аландский архипелаг утратил свое значение в стратегическом отношении, почему уничтожение Бомарзунда не может считаться важной утратой для России.

Это вполне сознали как в Англии, так во Франции, где никто не был удовлетворен достигнутыми результатами, при тех громадных затратах, которые принуждены были сделать союзники. Никаких выгод неприятель из двухмесячной осады Аланда не извлек; даже блокада Балтийских гаваней не уничтожила русской вывозной торговли. Сами англичане покупали сало и другие русские произведения через Пруссию. Что же касается специально экспедиции на Аланд, то она по характеру своему более похожа на измышление кабинета Наполеона III, — весьма изобретательного на подобные диверсии, — чем на план Непира, претендовавшего на звание опытного адмирала. Союзники отлично знали, что в Бомарзундской гавани не было ни одного русского корабля и, следовательно, они не оставляли у себя в тылу никакой русской силы. И если, тем не менее, они затеяли осаду безвредных и недостроенных укреплений, то успехи в подобных случаях или ровно ничего не доказывают, или свидетельствуют только о полном отсутствии предприимчивости у союзников и неимении какого-либо плана для серьезных операций. Отсутствие строго обдуманного плана действий подтвердил впоследствии сам Непир письмом, напечатанным в английских газетах. Даже после Бомарзунда союзники не успели собрать данных для оценки условий и требований войны в Балтике.

Во время парижского конгресса речь об Аландском укреплении возникала неоднократно, и так как крайне ничтожное значение форта было теперь для всех очевидно, то наши дипломатические представители не желали, конечно, делать из него камня преткновения на трудном пути к миру. Гр. Нессельроде указывал гр. Орлову, при отправлении последнего в Париж, что мы не станем сопротивляться и дадим свое согласие на то, чтобы не возобновлять укреплений Бомарзунда. В инструкции гр. Орлову было написано: «Соглашаясь не возобновлять укреплений Бомарзунда, желательно не вносить этого в трактат и даже не упоминать вовсе о Бомарзунде, избрав, например, такую редакцию: «Аландские острова останутся в том виде, в каком находились во время войны» (Statu quo belli). В этом именно смысле и высказался гр. Орлов на аудиенции у Наполеона III, когда тот спросил: «А Бомарзунд… согласитесь ли вы не возобновлять его»? По словам гр. Валевского, — как доносил Бруннов, — англичане потребуют срытия укреплений на Аланде и Франция будет поддерживать это заявление. Лорд Кларендон действительно настаивал на том, чтобы укрепления на Аландских островах не возобновлялись. Удовлетворить это требование не представляло затруднения для России: оно возникало из одного только тщеславия противников. «Не возобновлять Бомарзунда было тем более легко, — как писал гр. Нессельроде, — что русское правительство не имело даже и мысли восстановлять разрушенные на Аландских островах укрепления и требование это только и нужно союзникам в силу трактата, заключенного ими со Швецией». Вообще же гр. Нессельроде находит странным включение вопроса о Бомарзунде в трактат, определяющий восточный вопрос.

Бомарзунд (1900 г.). С карт. А. К. Беггрова.

Так как прения о Карсе на конгрессе обострились, то гр. Валевский собрал на предварительное совещание к себе некоторых дипломатов и тут первым вопросом были поставлены укрепления Бомарзунда; гр. Орлов был сговорчив, надеясь тем побудить англичан быть менее требовательными. На конгрессе гр. Орлов требовал лишь, чтобы вопрос о Бомарзунде решался только между Россией, Францией и Англией, т. е. участниками, бывшими в водах Балтийского моря. Кроме того, Орлов и Бруннов пытались поставить дело о Бомарзунде так, чтобы оно явилось в виде добровольного соглашения со стороны России и не было введено в трактат. Но это им не удалось достичь и между Россией, Францией и Англией 18-го марта 1856 г. состоялась конвенция, касающаяся Аландских островов, которая состоит из одной только статьи следующего содержания: «Его Императорское Величество, Император Всероссийский, согласно с желанием, изъявленным Ему их Величествами императором французов и королевой Великобритании и Ирландии, объявляет, что Аландские острова не будут укрепляемы и что на оных не будет содержимо, ни вновь сооружаемо никакого военного или морского заведения». Этот трактат был ратификован 3-го апреля 1856.

Карикатуры на адмирала Непира: Непир, захватив запасы соли у финнов, боится, чтобы ему за это не насолили. Непир придумал развлечение: занялся ловлей на удочку. Вместо трофеев он несет в парламент осетра и пр. (На некоторых рисунках обозначено: Лондон Р. Гам-Гам).

IV. В ПЛЕНУ

Бомарзундский гарнизон, по взятии форта союзниками, был посажен на баркасы и отвезен на разные пароходы, которые затем доставили одну часть пленных во Францию, а другую в Англию. — «К удивлению нашему, — пишет один из бывших в плену русских офицеров, — мы были приняты (на кораблях) англичанами с полным радушием». Во время плавания военнопленные офицеры обедали за общим офицерским столом с англичанами и французами. Вопреки существовавшему в Англии закону, воспрещавшему женщинам находиться на кораблях, жены многих наших офицеров были приняты с учтивостью и также обедали за общим столом. Некоторым пленным довелось быть сперва на английском судне, а затем на французском и они находили обращение англичан менее официальным и более свободным. Но, к несчастью, на судах развилась холера, которая не щадила ни победителей, ни побежденных. Ко времени прибытия на место назначения она прекратилась, унеся несколько жертв. Плавание продолжалось три недели. Уже во время нахождения на кораблях наши офицеры почувствовали, что англичане относились враждебно к французам и признавали войну тайным замыслом двух союзных дворов. Комендант Бодиско, 24 офицера и 932 нижних чина были отвезены во Францию, остальных отправили в Англию ген. — майора Бодиско с супругой, вместе с капитанами Викбергом и Теше, высадили в Гавре; всех других водворили на небольшом острове Экс (Aux), находящемся в Атлантическом океане, при устье Шаранты, имевшем всего 450 жителей и отличавшимся бедностью, чтобы не сказать нищетой. Коменданту предоставили на слово свободу и дали ему право избрать себе место жительства в любом городе Франции, исключая Парижа; впоследствии тоже право распространено было на всех офицеров. Ген.-м. Бодиско со своими спутниками, избрал город Эврё (Evreux); а остальные офицеры — г. Тур[36]. Определенного французским правительством содержания едва хватало для приличной жизни и скромного пропитания. Офицеры были увезены в плен в том платье, в котором находились в момент сдачи форта, т. е. в солдатских шинелях. Материальное их положение было потом несколько улучшено, благодаря главным образом неустанным заботам протоиерея Васильева, оставшегося в Париже после отъезда оттуда нашей Миссии. Первоначально офицерам пришлось разместиться на острове Экс в недостроенном здании, лишенном всяких удобств и мебели; одна комната оказалась даже без оконной рамы.

«Живем здесь довольно жалостно, — писал капитан А. Э. Краузольд ген.-м. Я. А. Бодиско, — вопреки газетным статьям, утверждающим, что будто бы все было приготовлено к нашему приему. Я и Фуругельм… занимаем каждый по одной комнатке с оборванными висящими обоями. Это бы еще ничего… Но дело в том, что осенью и зимой здесь невозможно будет жить. У меня даже камина нет, а по ночам теперь (в сентябре) уже бывает довольно холодно. Прочие господа разместились по 4 или по 5 человек вместе, в малых комнатках, с дверью прямо на улицу, или на чердаке… Дров отпускают на каждого в день менее 3-х фунтов, что весьма достаточно для того, чтобы не переварить яиц, если кто любит их в смятку… Остров Aux вполне может назваться ссыльным местом. Нет ни одного дерева, или что достойно было бы этого названия. Трава выгорела; на полях везде запах гниющих устриц, а свежия так тощи, что их и есть не стоит»…

Когда наступили холода, то невольные обыватели Экса предпочитали проводить более трети дня в постели.

Местные офицеры предупредительно отнеслись к нашим офицерам, которые, кроме того, принимались во всех домах Экса. Вскоре по прибытии пленных, французские офицеры пригласили к себе на вечер наших, с целью сблизиться. Наши явились. Небольшая комната едва могла вместить гостей. Угощение состояло из табака, кофе, коньяка и кислого вина. Были тосты, даже объяснения. Но из всего видно было, писал впоследствии один из пленных, что французские офицеры ограничивались знанием гарнизонной службы и мало видели порядочный свет.

Транспортировка пленных из Бомарзунда.

При переезде из Экса в г. Тур, в г. Пуатье, корпус кавалерийских офицеров пригласил русских офицеров на обед, а вечером в театр. Политических разговоров наши избегали; но заметно было, что война с Россией вообще обществом не одобрялась. Нечего и говорить о том, что любопытные осматривали наших с головы до ног и задавали неизбежные вопросы о льдах России и об ужасах Сибири.

Расспросы окружающих побудили наших офицеров к известной осмотрительности и сдержанности в рассказах, особенно по отношению к тому, что касалось сдачи Бомарзунда. Некоторые, по слабости характера и недальновидности, забыли это правило, и потому товарищи, в частной своей переписке, вынуждены были напомнить о нем. В Эксе среди офицеров прошел слух, будто бы один из пленных выразил свое мнение, что Бомарзунд в состоянии был продержаться еще четыре дня. Так как подобный факт говорил не в пользу участников обороны форта, то наиболее, видимо, предусмотрительный из них напомнил о необходимости взвешивать свои слова, особенно перед иноземцами, которые не замедлят оповестить все слышанное в газетах. рассказы легко могут быть перетолкованы и составится извращенное общественное мнение. А между тем пленные отлично понимали, что им, как участникам дела, придется дать ответ перед своим начальством.

Отсюда, надо полагать, родилась у них мысль, составить подробные реляции об осаде и сдаче форта. Такие описания действительно явились. Одни составили их еще во время нахождения в плену, другие — по приезде в Россию. Полк. Фуругельм, по прибытии во Францию, счел своим долгом донести начальству о постигшей его участи. Написав свой отчет в Эксе на французском языке, он отправил его по почте брату в Гельсингфорс, для передачи ген.-л. Рокасовскому. Очень подробные реляции представили плац-майор подп. Тамеландер (начальнику штаба Финл. воен. окр., ген.-м. Норденстаму), кап. фон Кнорринг и кап. Теше. Сводкой всех собранных сведений занялся капит. Краузольд, перу которого принадлежит «Журнал обороны Аландских укреплений»; краткий журнал написан рукой плац-адъютанта Викберга. При составлении своих реляций, некоторые делали (напр. кап. Теше) ссылки на официальные донесения Барагэ д’Иллье, Ниэля и Парсеваля, которые появились в «Монитере».

Офицеры тем внимательнее изучали дело, что знали об ожидавшей их, по возвращении в Россию, следственной комиссии. Естественно также, что им желательно было избежать этого неприятного расследования и они заграницей носились с мыслию о том, чтобы комендант составил столь обстоятельную реляцию, которая, будучи представлена через военного министра Государю, побудила бы Монарха оправдать всех без всякого следственного производства. Почему этот план не был осуществлен — остается неизвестным.

Нижних чинов поместили в казармах в местечке Экс и в форте Лиедо, где при них добровольно остались четыре офицера. В казармах не имелось даже нар, а стены пропитаны были сыростью. За ними наблюдал французский гарнизон из 200 солдат и 20 жандармов. Сношений с посторонними не допускалось. Обходились с нижними чинами «весьма ласково». Перекличка производилась в день три раза. Кормили их хорошей пищей, но порции были малы. Особенно недовольны были солдаты белым хлебом, жидким супом и отсутствием кваса.

Протоиерей И. Васильев лично ознакомился с положением пленных и описал его саксонскому министру, барону Зеебаху (родственнику гр. Нессельроде). «По моей просьбе, добрый барон Зеебах обратился к военному министру, фельдмаршалу Вальяну, с твердым объяснением и убедительной просьбой решить участь офицеров-пленников, которых пребывание на острове Экс невыносимо». Достойный протоиерей хлопотал об улучшении содержания пленных, их жилища, хлебной порции и пр. Просьба была частью уважена, хотя и не сразу. На удовлетворение нужд офицеров и нижних чинов прот. Васильев получил из России 25.000 франков.

О поведении русских французская печать распространила некоторые небылицы, которые были опровергнуты комендантом Гериссо и прот. Васильевым. По их свидетельству, все русские воины вели себя во Франции безукоризненно, почему отец Васильев горячо заступился за соотечественников, указывая на то, что недостойная журнальная клевета переполняла чашу скорби бедных пленных. По донесению коменданта острова Экса, напечатанному во французских газетах, пленники вели себя вообще «очень хорошо».

Прибытие г.-м. Бодиско с женой и капитанами Викбергом и Теше в Гавр.

Раздор в семью русских воинов внес иезуит и польский беглец Еловицкий. В качестве французского католического священника, он допущен был к пленным для исполнения треб; но вместо того, чтобы исполнять свои прямые обязанности духовника, он занялся политической пропагандой и убедил многих уроженцев польских губерний изменить верноподданнической присяге. Когда коварная его цель была достигнута, он письменно сообщил о результате своей деятельности. Военный министр доложил письмо Наполеону и император Франции приказал принять желавших поступить в его службу и отправить их в Алжир, а польский легион в Турцию. Из 260 поляков и евреев во французскую службу записалось 160 человек (по сведениям Кнорринга — 120 поляков и 64 еврея, т. е. всего 184 чел.). Многих вовлекли обманом: заявили французскому начальству, что они были согласны на поступление, тогда как они подобного желания не выражали. Ни один из русских и финляндцев не последовал их гнусному примеру. Верными присяге остались также польские офицеры и даже наши арестанты. Этот факт, видимо, немало смутил некоторых немцев, так в «Allgemeine Zeitung» появилась статья, в которой говорилось: «мы думали, что все русские пленные — дезертиры, желающие поступить на службу Франции; мы обольщали себя мечтой, что в каждом русском солдате найдем своего тайного друга. Ничуть не бывало. Русские солдаты не только дрались отчаянно за свое отечество, но и возвращаются в Россию с радостью несмотря на то, что во Франции им оказывали всевозможное внимание»… Так как между изменившими и остальными нижними чинами начались ссоры и распри, то первых пришлось отделить. Справедливость требует прибавить, что ни комендант острова, ни многие другие французы не одобрили действий подстрекателя Еловицкого. В декабре к полякам приезжал ларошельский архиепископ, который, в своей проповеди, нашел почему-то уместным упомянуть о восстании Польши.

Четверо из пленных предстали пред судом за покражу казенных кроватных принадлежностей. Кроме того, один из них вооружился бутылкой против жандарма. Военно-судная комиссия признала, однако, их не подлежащими наказанию военно-уголовного закона. По проверке, все оказалось шалостью и безрассудной ветреностью молодых людей, из коих двое вздумали убежать из плена на захваченной у берега лодке.

Вопрос о размене пленных разрешился в июле 1855 г. Французское правительство охотно согласилось дать свободу русским пленным и взять на себя дорожные издержки, по доставлении их до границы Франции. Командир жандармского округа в Evreux официально уведомил ген. Бодиско (31 июля) о даровании свободы пленным и о предоставлении им права возвратиться морем или сухим путем и провести несколько дней в Париже, с обязательством явиться в главный штаб 1-го военного дивизиона. На обратном пути, в Париже, наших офицеров развлекали соотечественники обедами, театрами и пр. Перед отъездом из Эврё, ген.-м. Бодиско поместил в «Courrier de l’Eure» следующее письмо: «Г-н Редактор. Е. В. Император Наполеон великодушно дозволил мне и моим офицерам возвратиться в отечество. Оставляя Францию, я никогда не забуду того утонченного внимания, которым соотечественники ваши старались облегчить наш плен. Благосклонность начальства, приятные сношения с жителями — словом все заставляло нас полюбить ваш добрый город. Мы жили в нем, если нельзя сказать счастливо, — ибо невозможно быть счастливым вдали от своего отечества, — то по крайней мере мирно и спокойно. Считаем большим для себя утешением, что могли испытать сколько есть благородного и возвышенного в характере французского народа» и проч.

Наполеон изъявил желание видеть ген. Бодиско при его приезде в Париж. Аудиенция состоялась. Кроме Бодиско были приняты еще двое из Бомарзундских офицеров. Наполеон сказал им: «Я счастлив вашему возвращению на родину и рад, что мог, насколько возможно, облегчить ваше пребывание в в плену. Я охотнее желал бы видеть вас своими союзниками, чем врагами; но когда оружие слагается в честном бою, тогда уже более нет врагов».

Типы бомарзундских солдат.

Нижних чинов отправили в Россию на судах. Когда комендант Гавра и жандармский офицер готовились покинуть пароход, все наши унтер-офицеры (числом 16) окружили их и выразили им искреннюю признательность за хорошее обхождение с ними. Наказанные за нарушение дисциплины просили извинения и признали, что наказаны вполне заслуженно. Все это не осталось без известного впечатления.

В Англию Бомарзундских пленных отвезли около 500 человек. Их жизнь там описана двумя нашими солдатами 10 Линейного батальона — Загородниковым и Тарновским. рассказы их местами совершенно тождественны, местами же прекрасно дополняют друг друга. По словам этих пленников-очевидцев, англичане обращались с нижними чинами вообще хорошо и проявили даже известную «скромность». Кормили наших солдат порядочно, но непривычная пища их мало удовлетворяла; особенно вспоминали они черный хлеб. В английских же сухарях случалось попадались даже черви. Во время двадцатидневного пути в Англию холера унесла несколько жертв. 26-го августа пленные прибыли в гавань Ширнес, где их пересадили на старый корабль «Девоншир», устроенный внутри в виде казармы. Здесь всех продержали месяц в карантине; гг. офицеров отвезли в город.

Утешением на чужбине явился наш священник Евгений Иванович Попов. На палубе корабля (Девоншир) он отслужил молебен и произнес слово, которым пробудил «стесненные чувства пленных» столь сильно, что многие прослезились. Он предупредил, что, будучи в плену, они обязаны терпеливо нести крест свой. 22-го сентября пленные были отправлены в Плимут, где их разместили в каменном 3-этажном здании, с железными решетками у окон и оградой вокруг двора. Это здание было сырым продовольственным магазином, которое теперь отапливали газовыми печками. По рассказам, в этом же здании когда-то сидели пленные французы, коих здесь заморили. Сюда каждую субботу из Лондона приезжал священник Попов для исполнения треб. В город пленных пускали только раз в неделю партиями, под строгим конвоем. Публику допускали в это заключение, и она несколько своим присутствием развлекала пленных, хотя русская речь и русские газеты были при этом воспрещены. Изредка томившихся в плену навещали русские купцы, которые во втором поколении забыли уже родную речь, хотя и сохранили привычку креститься на образа. Приходили еще за милостью нищие, которых тогда в Англии было очень много.

Офицеры (их было, кажется, 10 чел.) жили в городе по частным квартирам, получая денежное содержание.

В Англии повторилась печальная история измены поляков и евреев. Среди них уже раньше слышались речи: «у меня нет царя; Царство Польское имеет своего короля; я государю никогда не стану служить»… Нелепые слухи о том, что Царство Польское взялось за оружие, ходили среди поляков даже на Аланде до первого его бомбардирования. Теперь же их смутили рядовой военно-рабочий Тарасевич и унтер-офицер Михневич, но не обошлось дело, конечно, без внешнего влияния. Поляков отвели на другой двор в особое помещение. Чтобы показать ненависть к русским, некоторые из них отказались от полученных знаков отличия военного ордена. Часть поляков была совращена обещанием им офицерского чина. 7 апреля 1855 г. всех изменников, в числе 198 человек, отправили из казарм на корабль и, вероятно, определили на английскую службу.

Весть о кончине Императора Николая Павловича глубоко поразила русских на чужбине. Англичане же вообще радовались ей и, между прочим, выразили это картинками, расклеенными на улицах.

В сентябре 1855 г. часть пленных (около 200 чел.) отправили обратно в Россию (в Либаву), а остальные пробыли в Англии до апреля 1856 г. В первой партии были все офицеры и женатые нижние чины. Из Либавы семейных этапным порядком отправили через Петербург в Финляндию. Известно, что английское правительство, в противоположность французскому, крайне неохотно согласилось на освобождение пленных, чем вызвало колкие замечания иностранной печати. «Мы взяли Бомарзунд с его гарнизоном, — писали французы; англичане же едва сделали в нсм несколько повреждений. Мы только из великодушие уступили нашим союзникам половину пленных». Последнее заявление неверно в том отношении, что еще до начала кампании между союзниками состоялось условие делить пленных поровну. Упорство англичан наложило новый недружелюбный отпечаток на отношения к русским. «Англичане не могут забыть, что благодаря упорной обороне русских, поблекнул венец славы английского оружия, а русские сильно раздражены разбойничеством англичан и их системой поджога мирных городов…

Корабль-казарма «Девоншир».

Читатели, конечно, заметили, что часть поляков и евреев, как в Англии, так и во Франции, отступили от присяги и перешли на службу наших врагов. Таже история повторилась и среди кинбурнских пленных, отвезенных на остров Жуанвиль, т. е. на самый большой из архипелага Принцевых островов. В лагерь наших солдат стали приходить ксендзы и католические сестры милосердия, под видом, конечно, доставления католикам духовной пищи. На деле же они раздавали брошюры, призывавшие к освобождению угнетенной якобы Польши. Пропаганда велась ловко и последовательно и кончилась она предложением поступить в иностранные легионы, для борьбы за «польскую ойчизну». Когда наши офицеры жаловались на агитаторов и просили воспретить им вход в лагерь, иностранные власти отвечали: «Сотня подлецов не увеличит нашей армии. Но мы не в праве запретить сестрам милосердия, ксендзам и офицерам иностранных легионов посещать наш лагерь, не в праве запретить им говорить вашим солдатам то, что несогласно с вашими коренными народными убеждениями… всякий солдат и офицер может обсудить, что истинно и что ложно, что благородно и что низко и действовать сообразно полученным выводам».

Конечно, это уже софистика, граничащая с иезуитской изворотливостью.

V. ШВЕЦИЯ

Начиная с Ништадского мира, постоянной заботой нашего двора являлось сохранение дружественных отношений к северному соседу. Завоевательных целей Россия не преследовала и даже не заботилась о расширении своих границ в сторону Финляндии. Если бы наши Монархи смотрели на дело иначе, то имелась полная возможность давно оставить за собой этот Приботнический край, так как уже в царствования Петра Великого и Елизаветы Петровны вся Финляндия (с 1713 по 1721 и с 1742 по 1743 гг.) была в наших руках. Русская дипломатия довольствовалась тем, что ей удавалось парализовать враждебное нам влияние на стокгольмский двор и удержать Швецию от заключения оборонительных союзов против России. В прежние времена для достижения этих результатов, нашим дипломатам приходилось русскими ефимками и рублями противодействовать иностранным ливрам и стерлингам, так как от золота не отказывались тогда ни члены риксдага, ни первые сановники государства. Союзы с Швецией то заключались, то разрывались, но вообще отношения к стокгольмскому двору были наилучшие. Тильзитский договор и завоевание Финляндии, конечно, нарушили эти добрые отношения; но уже в 1812 г. мы вновь договорились с Бернадоттом (сначала в Эребро, а затем в Або), и бывший маршал Франции сделался советником Русского Императора в его великой борьбе с Наполеоном.

Французский историк Грегуар утверждает даже, что, начиная с 1812 г., Швеция находилась под влиянием С.-Петербургского двора. В 1838 г. Император Николай I запросто и инкогнито посетил в Стокгольме 75-ти летнего короля Карла-Иоанна XIV (Бернадотта) и был радостно приветствуем населением шведской столицы. В тот период, когда Россия считала своей обязанностью везде охранять принцип авторитета власти, она, отправляя (в 1848 г.) эскадру для охраны Копенгагена от революционной Германии, предложила свои транспортные суда для перевозки шведских войск в Данию. Во время Крымской войны, русское правительство предложило Пруссии вступить в соглашение о нейтралитете со скандинавскими государствами, Швецией и Данией, имевшими общие интересы на Балтийском море. И если Россия выступила с подобным планом, то надо полагать, что она рассчитывала тогда на возможность его осуществления. Но на этот раз задуманная комбинация оказалась одной из тех немалочисленных иллюзий, которые были взлелеяны в открытой душе Русского Монарха. — Пруссия боялась английской блокады, страшилась разрыва с Австрией и носилась уже с идеей союза с западными державами, а осторожная Швеция выжидала только подходящего случая, чтобы закрепив свое положение и выразить истинные чувства, питаемые ею тогда к «опаснейшему соседу».

Во время кампании 1854–1855 гг. Швеция, в силу того обстоятельства, что гроза войны разразилась около её берегов, не могла, конечно, остаться безучастной зрительницей происходившей борьбы. В начале войны Швеция вела себя очень корректно. Король Оскар I сообщил тайному комитету шведского риксдага, что в случае европейской войны, Швеция решилась сохранить строгий нейтралитет, «основанный на беспристрастном уважении к правам всех держав». 23 Декабря 1853 г. об этом доведено было до сведения европейских дворов, и сам король уведомил Николая Павловича о нейтралитете. Наш кабинет высказал, конечно, одобрение такому решению и Император ответил королю собственноручным письмом. — Швеции выражено было вообще полное доверие.

«От шведского и датского дворов, — писал генерал Кастельбажак 9 января 1854 г. Тувенелю, — получены (в Петербурге) заявления об их нейтралитете; тоже подтвердили мне шведский и датский посланники. Мне думается, что эти две страны слишком поспешили забить тревогу, или, быть может, это ответ на запрос, сделанный Россией. Канцлер Нессельроде принял заявление о нейтралитете Швеции очень холодно и сказал: к счастью, его не придется применить на деле.

«Что касается Дании, то там происходили по этому поводу совещания уже с 10-го декабря. Один министр, родственник г. Плессена и в душе так же, как и он, более русский, нежели датчанин, подал первый голос за союз с Россией. Другой министр поддержал его, но остальные шесть подали голоса за нейтралитет, ясно выказав при этом свои симпатии к Франции. Здешний датский посланник — горячий сторонник России, но г. Мольтке, секретарь посольства, чистокровный датчанин, относится весьма сочувственно к Франции».

В условиях шведского нейтралитета было одно положение, которое клонилось к нашей невыгоде. Дело в том, что Швеция, руководясь экономическими интересами, постановила оставить свои порты (за исключением военных) открытыми для военных судов обеих неприятельских сторон. Казалось, что в основу такого постановления положена была справедливость и равное отношение к воюющим; но на деле выходило, что означенным правом в состоянии будут воспользоваться только наши противники, так как мы, в силу худшего состояния нашего флота, обречены были на оборону. Противники получали таким образом в открытых шведских гаванях большое удобство. Это признала в свое время и шведская газета («Svensk Tidning» 28 янв. 1854 г.), сказавшая, что нейтралитет Скандинавии очевидно более благоприятен Англии и Франции, которые не имеют портов в Балтийском море. Императорский кабинет дружелюбно, но серьезно поставил на вид стокгольмскому двору, что неприятель в состоянии будет, оставаясь в шведских гаванях, выжидать удобного момента и затем нанести оттуда удар. — Предложено было Швеции и Дании на известное время закрыть гавани Эльфснабена, Карлсгамна и Киля, так как против такой меры не могли возразить морские державы. Министр иностранных дел Швеции и Норвегии, барон Стирнельд, ответил, что трудно запереть двери дома, не имея к нему ключа. «Мы этим ключом не располагаем, почему не в силах удержать флоты бросить якорь, где им вздумается… А затем, не полагаете ли вы, — сказал он нашему посланнику. — что англичане будут считаться с нашей защитой, построенной на словах; я их достаточно знаю и могу заявить, что они не остановятся перед такими пустяками». Шведский король не пошел на уступки и только повторил свое обещание честно соблюсти нейтралитет.

Во всяком случае, в слове, данном шведским королем, усматривалась наша выгода. Прямые же услуги он оказал, во 1-х, тем, что воспретил шведам и норвежцам поступать на службу воюющих держав; этим приказанием наши противники были значительно стеснены при отыскании себе опытных лоцманов; во 2-х, он воспротивился намерению союзников перезимовать в Швеции или Дании. Разрешение это противоречило бы смыслу нейтралитета, почему русское правительство своевременно обратило внимание стокгольмского и датского дворов на серьезность подобного обстоятельства и, в 3-х, король отказался последовать предложению Англии и Франции: занять Аландские острова. Таким образом, казалось, что Оскар I твердо держит свое слово и России оставалось только радоваться поведению Швеции.

Наш посланник в Швеции, т. с. Яков Андреевич Дашков, донес вице-канцлеру графу Нессельроде (19–31 января 1854 г.), что король и его министр Стирнельд (Stierneld) преисполнены лучших чувств; но при этом Дашков добавил, что личные чувства бессильны пред страхом, который возбуждает морская сила Англии. А затем, чтобы точнее охарактеризовать положение дела и самый вопрос о шведском нейтралитете, наш стокгольмский посланник привел депешу гр. Матушевича, которая, хотя и относилась к 1840 г., но, по его мнению, была применима к наличным обстоятельствам. — «Достаточно четверти часа разговора, чтобы убедиться, что у короля одновременно есть и сильное желание быть в добрых отношениях с петербургским двором, и страх стать в худые отношения к лондонскому кабинету. Он ради этого страха многим пожертвует; и если когда-либо наши дружеские отношения к Англии прервутся, то я уверен, что можно будет проверить все, что я сообщил о его расположении к нам». Сказанное графом Матушевичем о Карле XIV (f 1844), Я. А. Дашков с тем большим основанием применил к Оскару I (f 1859), что не признавал в нем силы характера его предшественника Бернадотта. «Как тогда, так и теперь», прибавил Дашков, «Швеция и Норвегия будут соблюдать нейтралитет, или же последует неизбежный союз с Англией против России». Последовавшие затем обстоятельства вполне оправдали правильность заключения нашего стокгольмского посланника.

В феврале (1854 г.) Я. А. Дашков имел аудиенцию, во время которой король выразил свое полное удовлетворение, по поводу окончания неприятных недоразумений, вызванных намерениями шведского правительства, и порадовался приему, оказанному Императорским кабинетом открытым и чистым заявлениям Швеции. Король говорил о чувствах искренней дружбы к Императору.

Итак, в начале 1854 г. король уверял Императора Николая Павловича, что шведское оружие ни в каком случае не будет обращено против России и даже огорчался, что его словам не придавалось достаточного доверия и желали от него письменного удостоверения. Министр иностранных дел Швеции Густав Стирнельд, и секретарь Мандерштрем также говорили; нашему посланнику, что при жизни короля никогда Швеция не войдет ни в какие соглашения против России, если, конечно, не будет к тому побуждена необходимостью защищаться против русского нападения. «Все равно», прибавил Мандерштрем, «мы не можем следовать иной политике, как той, которую нам предписывает наше положение относительно вас». Если Россия желала возможно большей ясности и определенности в поведении Швеции, то к тому она побуждалась нежеланием держать «целый корпус в Финляндии для наблюдения». В августе того же года один из представителей западных держав (Brassier) вызвал молчаливого главу Швеции на политический разговор. Король вновь повторил, что будет держаться принятого положения, пока северные обстоятельства не вынудят его к другому. Следовательно, все заявления Швеции сопровождались оговорками «если» или «пока»…

Тайный советник Як. Андр. Дашков. Из собр. П. Я. Дашкова.

Между тем события быстро развертывались и не заставили долго ожидать разгадки, прикрытой округленными фразами дипломатов.

Уже в феврале (1854 г.) вопрос о нейтралитете рассматривался на риксдаге, причем ораторы весьма несдержанно говорили о России. На поддержание этого нейтралитета, или, точнее говоря на новые вооружения и на флот, риксдаг ассигновал 2,5 млн. риксдалеров. «Это. конечно, немного», сказал Стирнельд, «и никто не заподозрит тут враждебных симптомов». В апреле неодобрительно отнесся к России норвежский стортинг. В мае шведский риксдаг подал королю адрес с благодарностью за нейтралитет, но Я. А. Дашков предупредил, что общественное мнение адреса этого не разделяло.

Западные союзники, в поисках за новыми силами и новыми операционными базисами, не упустили, конечно, случая воздействовать на короля Оскара. Главной приманкой являлась, разумеется, Финляндия, идея возвращения которой была тогда очень популярна среди шведов.

Трудно сказать, кому принадлежала первая мысль о привлечении Швеции к англо-французскому союзу. Балет, в книге «Le maréchal Canrobert. Souvenirs d’un siècle», рассказывает, что наследный принц Швеции (впоследствии Карл XV) послал к французскому правительству тайного агента, Бланшара, который очень прозрачно изложил условия, на которых Швеция согласится войти в союз. Ей желательно получить обратно Финляндию, отнятую Россией. Этой мысли симпатизировали шведская печать и общество. Теми же чувствами полно было сердце короля Оскара I и если он сдерживал их, то только вследствие того, что хладнокровно оценивал последствия разрыва с могущественным соседом Королю желательно было также знать, чем вознаградят его союзники за ту помощь, которую он в состоянии оказать им. Швеция может выставить 60-тысячное войско. Она более богата железом, чем золотом; содержание же под ружьем её армии потребует миллионной ежемесячной субсидии. Швеция не только желала бы получить обещание о возврате ей Финляндии, но также полную гарантию его исполнения Англией и Францией. Если, наконец, Швеция ни на что пока еще не решалась, то причина этого заключается в том, что она ожидает результатов войны на юге. В таком смысле слагались рассуждения Бланшара.

Наполеон воспринял его мысли и приказал своему министру иностранных дел, Друэну де Люису, приготовить инструкцию для Барагэ д’Иллье, назначенному начальником французского десанта на Аланде. Решено было, что Барагэ заедет предварительно в Стокгольм, для переговоров с королем. Но ранее Барагэ д’Иллье в Стокгольм попал начальник английской эскадры, адмирал Непир.

В начале апреля 1854 года, шведский пароход «Гильф» бросил якорь подле британского корабля адмирала Непира и командор (Аннерстед), от имени короля, пригласил адмирала в Стокгольм. Аудиенция состоялась 13 (25) числа и продолжалась 1,5 часа. Затем адмирал завтракал, на половине королевы, с их величествами. Говорили, что политики Непир почти не касался, а более рассказывал морские анекдоты, жаловался на трудность плавания в Балтийском море и утверждал, что без высадки многочисленного корпуса нельзя ожидать каких-либо положительных результатов.

Английский же историк Балтийской кампании Джордж Батлер Ирп, составивший свою книгу («The history of the Baltic campaign of 1854») по документам Непира, рисует иную картину[37]. Он повествует, что Непир отправился в Стокгольм, с целью выяснить, на что можно рассчитывать со стороны Швеции, имея инструкцию послужить в то же время королю, если его величество того потребует. Непир указал королю на важное значение Швеции, которая отстоит теперь в расстоянии четырех часов пароходного пути от владений России, находясь постоянно в опасности. Англия и Франция — намекал адмирал-дипломат — имеют большой флот, но мало войска, почему союзники затрудняются отделить значительный корпус для взятия Аландских островов. У Швеции же отличные войска и хорошие канонерские лодки, и если бы она скоро и внезапно двинула их, то ускорила бы решение вопроса, улучшив, вместе с тем, собственное положение. Король ответил, что ни он, ни его народ не желают завоеваний, пока их нейтралитет обеспечен. Правда, что Россия — угрожающий сосед, но король не уяснил себе еще, чем его союз с другими державами в состоянии улучшить положение Швеции. Переходя к частной аудиенции, Непир прибавляет, что завтрак носил семейный характер и они, т. е. король и адмирал, разговаривали, как два джентльмена. Королю дано было знать, что когда прибудут французские войска, он, Непир, «переменит хозяина Аланда». Возвратясь на королевской яхте к своей эскадре, Непир поспешил сообщить свою беседу лорду Кларендону, прибавив, что Оскар I, видимо, не верил в дипломатические способности адмирала, и что вообще короля трудно расшевелить. Непир сделал, что мог, дабы ввести короля в союз. Адмирал в это время перестал даже заботиться о пополнении своего флота канонерскими лодками, надеясь воспользоваться шведскими, коих у короля находилось 328, тогда как Англия не имела ни одной. Что союзу Швеции в это время придавали немалое значение, видно еще из письма Грехэма (от 9 мая н. ст. 1854 г.) Непиру. «Многое зависит, — писал лорд, — от окончательного решения Швеции; если она присоединится к вам со своими войсками и канонерскими лодками, то не только Бомарзунд, но и Свеаборг войдет в круг ваших действий»…

Швеция значительно склонялась уже к Англии, но ожидала гарантий, от которых союзники уклонялись. Кроме того, Швеция ставила условием, чтобы Австрия ранее её выступила против России. 11 Июля 1854 г. Грехэм сообщал Непиру, что Швеция не двинется до тех пор, пока Австрия не объявит войны России. Австрия же колебалась и боялась открытого разрыва, предпочитая опутывать Россию сетями интриг, по заветам коварного Меттерниха.

17 (29) Июля (1854 г.) Стокгольм посетил генерал Барагэ д’Иллье и в тот же день был принят королем в замке Гага (Haga). В обществе и дипломатических кругах опять утверждали, что французский генерал не сделал никаких формальных предложений, хотя на аудиенции не преминул указать на выгоды для Швеции от присоединения к западным державам. Французский историк войны (1853–1856 гг.) Леон Герен, составивший свое описание непосредственно за окончанием столкновения (книги его появились в Париже уже в 1858 г.), говорит в общих выражениях, что Барагэ добивался узнать намерения короля и сделал попытку привлечь его к англо-французскому союзу, предложив ему Аландский архипелаг, но король не решился принять его, за отсутствием гарантий.

В настоящее время, благодаря появлению в печати воспоминаний Канробера, имеется возможность точнее определить стокгольмскую миссию Барагэ д’Иллье.

Инструкция, данная генералу, гласила, что император Франции склонен к союзу с стокгольмским двором, а потому Барагэ д’Иллье надлежало повлиять на Оскара. «Вы ему скажете, что корпус, которым вы командуете, только авангард более сильной армии; вы ему напомните, что Аландские острова лишь недавно отошли от Швеции и император желает взять их и возвратить прежнему владельцу». При этом рекомендовалось генералу указать, что флот Швеции, при отобрании островов, мог бы оказать помощь союзникам. «Вы передадите все это, как отзвук вашего личного разговора с императором».

В поездке в Стокгольм Барагэ д’Иллье сопровождал генерал Ниэль. Сущность сказанного королем на аудиенции французских генералов сводится к следующему. «Я хочу высказаться вполне откровенно. — Не я добивался войти в ваш союз, мне предложили его. — Я не могу принять предложения, пока не буду уверен, что Германия пойдет с вами. Я не получу согласия моих королевств, если не представлю, что союз является помощью европейской коалиции, имеющей целью уничтожение России. Владея Петербургом, Россия может легко, — когда вас не будет на севере, — напасть на Финляндию, назначив для этого 150.000 человек. Я могу выставить 60.000 чел., на это мне надо два месяца и содействие союзного флота, чтобы перевезти их в Финляндию. Столько же войска должна выставить Франция. Я просил субсидию в 10 миллионов, но мне потребуется еще несколько миллионов. Швеции принадлежит важная роль, в виду её близости к Петербургу, но она же более других может почувствовать и недовольство Царя. Не я предложил покорение Финляндии. Финляндию трудно сохранить после покорения даже с вашей помощью. Со 120.000 войском можно совершить удачный поход в Финляндию, но для этого нужно, чтобы Россия ранее была разбита. Война на севере может явиться только последствием «победоносной кампании на юге. Во всех случаях мои желания совпадают с вашими. — Я предполагал, что события (войны) пойдут быстрее. Не я искал союза. Я не мог удовольствоваться одними обещаниями и планами кампании, мне нужен обоснованный формальный договор».

Вечер французские генералы провели у наследного принца. «Идите вы вперед, а мы последуем за вами», — повторял он французским генералам.

Англия, конечно, знала о цели дипломатической поездки генерала Барагэ д’Иллье. Грехэм уведомил Непира, что Барагэ д’Иллье заедет в Стокгольм для того, чтобы склонить шведов отступить от нейтралитета, но что Австрия продолжает оставаться помехой, почему король вряд ли последует убеждениям французского генерала и момент для решительного действия будет упущен.

Такими способами Швеция исподволь вовлеклась в союзный лагерь, и представители стокгольмской дипломатии находили, что необходимо сделать некоторые уступки, дабы не подвергнуть Швецию опасности со стороны держав, которые являлись теперь хозяевами Балтики.

Русский же Двор, доверяя Швеции, предполагал, напротив, изменение обстоятельств в нашу пользу. «Пруссия продолжает быть к нам доброжелательной. Даже умы в Швеции начинают обращаться к лучшему», — писал Государь кн. Горчакову 19 (31) июля. Тоже повторено было в письме к кн. Меншикову 20 июля (1 авг.) 1854 г.

На юге союзники не раз уже схватывались с русскими. Севастополь держался, хотя и переживал критические минуты. Наполеон носился с мыслью о необходимости снятия осады Севастополя, но тем не менее с усиленной энергией искал новых союзников. Пиемонт присоединился к ним; Испания соглашалась примкнуть, но на известных условиях. Из всех европейских государей, если не считать папы, один только король неаполитанский обнаружил к нам искреннее дружелюбное расположение. Война грозила стать всеобщей.

Падение Бомарзунда вызвало ликование в Стокгольме. Первый пароход привез от 7 до 8 сот туристов (flâneurs) на Аланд. Настроением шведов желали воспользоваться. Наполеон телеграфировал из Биарица военному министру, маршалу Вальяну (Vaillant): «Надо скомпрометировать Швецию, постарайтесь, чтобы мой заказ шуб не был напрасен». Весело настроенный министр передал желание императора телеграммой так: «Постарайтесь, чтобы Швеция царапнула медведя». Барагэ д’Иллье, исполняя указания своего правительства, послал адъютанта, кап. Мелина, в Стокгольм, с предложением взять Аландские острова. Осторожный король возразил: «но ведь последствием этого было бы объявление Россией войны Швеции!» Отказав французам, король, однако, утешал их тем, что все пойдет благополучно и он не встретит более препятствий к вступлению в союз.

Швеция пылала энтузиазмом, её условия были ясны и, тем не менее, переговоры с ней не получали формы определенного договора. Почему? «Трудно понять, — пишет Pierre de Courbertin — какие сомнения и поводы к нерешимости удерживали Тюильрийский кабинет от договора, на условиях возвращения Финляндии. Прошел год, прежде чем возобновились переговоры». Georges предполагает, что Наполеон сомневался в искренности короля Оскара — до такой степени изумительной казалась ему шведская политика. К этому же выводу приходит и шведский историк Севе (Teofron Save). По его воззрению, Оскар, объявив нейтралитет, в действительности желал союза с западными державами и в течение 1854 г. подготовлял к этому почву, но Наполеон, помня русские симпатии Карла XIV Иоганна, не питал полного доверия к шведскому королю. В марте 1855 г. переговоры возобновились в Париже, но, по-прежнему, держались в строгой тайне.

Последний толчок делу дан был патриотизмом шведов. Весной 1855 г. появление вновь флота союзников в Балтийских водах подняло воинственный дух шведов. По признанию их историка Севе, сердца более пылких, при взгляде на многочисленные трехдечные[38] английские суда, забились усиленней, в надежде, что сине-желтые знамена вновь станут развеваться на противоположном берегу Балтийского моря… Манифестации были столь сильны, что правительство воспользовалось им для увеличения своего военного бюджета. Риксдаг охотно вотировал просимую прибавку. Не желая упускать подходящего случая, Наполеон возобновил переговоры. В числе иностранцев, принятых в то время в Тюильри, находился элегантный шведский офицер, известный спортсмен, граф Барк. Наполеон знал его уже в период своего пребывания в Лондоне. Этого дворянина Наполеон отправил в Швецию, для точного исследования общественного настроения и степени сочувствия молчаливого короля народному движению. Симпатии к союзникам высказывались тогда в Швеции чрезвычайно определенно. Упсальские студенты устроили большое факельное шествие. Собравшись затем вокруг памятника Карла XII, они пели патриотическую песню, припев которой подхватывался толпой. Барк доложил, что чувства народа очень подогреты и король, хотя не высказывается, но, несомненно, разделяет общее настроение. Момент для переговоров оказался, следовательно, весьма благоприятным.

Наконец, в октябре 1855 г., заговорили о визитах Канробера и адмирала Виргина. Обе поездки состоялись: адмирал Виргин был отправлен во Францию, с орденами Серафима и собственноручными письмами короля и наследного принца; кроме того, он повез с собой полный отчет о состоянии армии, флота и арсеналов Швеции и Норвегии, а также чертежи канонерских лодок. Канробер имел с собой орден большего креста Почетного Легиона для короля и его сыновей. Но тем не менее со всех сторон, и в Париже и Стокгольме, продолжались раздаваться заверения, что поездки названных лиц — «простая вежливость». Прусский и Северо-Американские «коллеги» нашего стокгольмского посланника верили, что шведский король держится нейтралитета. Стирнельд уверял, что Наполеон желает только выразить свои симпатии к северным странам и торжественным образом напомнить о своем родстве со шведским королевским домом. Наш представитель в Стокгольме не придавал поездке Канробера политического значения и находил более вероятным, что маршал Франции уполномочен передать лишь дружественное заявление своего монарха. Находившийся при русской миссии в Стокгольме полк. Бодиско, предполагал, что единственной целью приезда Канробера является передача королю знаков Почетного легиона. 31 декабря 1854 г. Бодиско писал: ходят слухи о предложенной Англией субсидии шведскому правительству. «Не знаю, имеют ли эти слухи какое-либо прочное основание; но, что положительно мне известно, так это то, что король не отступится от принципа, внушенного ему королем Карлом-Иоганном и заключающегося в том, чтобы не ссориться с Россией, в каком бы положении не находилась эта великая держава».

Генерал Канробер, в качестве чрезвычайного посла, прибыл в Швецию очень торжественно; в его запряжке было 8 лошадей. Население столицы королевства приветствовало его с живейшим участием, польщенное тем, что поручение дано было такому лицу, которое привлекло внимание всей Европы к Швеции. Королевская семья много чествовала его; население устраивало иллюминации и факельные шествия. На торжественной аудиенции ничего нового не было сказано. Король, верный своей тактике, уверял Канробера в желании союза с Францией и Англией, но выжидал, когда могущественные державы примкнут к коалиции; выражал готовность мобилизовать свои войска к весне и предлагал генералу осмотреть их. Канробер удовлетворился этим и не упустил случая обнадежить короля возвратом Финляндии. Сыновья короля приняли Канробера особенно ласково, виделись с ним ежедневно и совместно обсуждали план будущей кампании. Канробер пробыл в Стокгольме две недели и поведение его отличалось большой сдержанностью. Он отдавал справедливость стойкости русских войск; осматривал шведскую армию и военные учреждения. Шведские гвардейские полки имели, по мнению Канробера, прекрасную выправку; но он сильно высказался против перевязи, которая скрещивалась на груди. Ружья он нашел тяжелыми; говорили, что осмотрев склады, он заметил: «Да, все хорошо, но это пригодно только для защиты». Не без известного основания поэтому иностранная печать была уверена, что Канробер совещался о военных силах Швеции, необходимых для выполнения плана нападения на Россию. Канроберу приписывали еще следующие слова: «Хотя мой монарх и желал бы, чтобы возросло число его союзников, но он будет уважать нейтральные права». Наконец, торжества и восклицания окончились. Стирнельд выразил даже свое удовольствие по поводу отъезда Канробера, сильно поднявшего энтузиазм народа. Но главная его миссия все еще оставалась искусно замаскированной.

Генерал Канробер

Но вот 5 (17) декабря 1855 г. Я. А. Дашков был приглашен к министру, имевшему что-то сообщить ему. Оказалось, что все сведения о новом договоре, состоявшемся между Швецией и союзниками, были уже посланы вице-канцлеру гр. Нессельроде. Дашкову дали прочесть отосланную депешу и текст приложенного к ней договора. — Началось продолжительное объяснение, с целью оправдания действий Швеции. Министр просил Дашкова обратить внимание на положение стокгольмского правительства, как по отношению к западным державам, так и к возбужденному общественному мнению внутри государства. Претензия, заявленная Финляндией в 1851 г. относительно уступки части Варангер-фиорда, произвела неблагоприятное впечатление в Норвегии. Вопрос этот дебатировался в стортинге столь определенно, что правительство было поставлено в тиски. Представителей Швеции (в комиссии о пограничной меже) осуждали за то, что они недостаточно приняли к сердцу интересы Норвегии; говорили даже, что шведское правительство продалось России и является антинациональным. Настроением Норвегии воспользовались в Англии, которая всегда ревниво относилась к северу. Стирнельд сказал еще, что стокгольмское правительство было стеснено предложением Англии и Франции, сделанным уже в июле (1855 г.), о трактате, гарантирующем положение Швеции. Отказаться от предложения союзников нельзя было, в видах нейтралитета, чтобы не вызвать их неудовольствия. Нужно было также избежать новой вспышки неудовольствия общественного мнения, особенно в Норвегии. Министр продолжал уверять Дашкова, что миссия Канробера не имела никакого отношения к трактату, что тут произошло лишь случайное совпадение. Далее, Стирнельд по собственному побуждению, т. е. не будучи спрошен Дашковым, прибавил, что трактат не сопровождается никакой отдельной или секретной статьей, и по своему содержанию ни в чем не изменяет политического положения Швеции. Стирнельд даже сердечно извинялся за то впечатление, которое все дело может произвести в Петербурге. Всякая держава, — прибавил он, — приняла бы гарантию, предложенную ей совершенно бескорыстно. В данном случае Швеции тем более надлежало согласиться на предложение, так как ей давали одни преимущества и от неё ничего не требовали. Дашков дал однако Стирнельду понять, что шведский кабинет был малолюбезен, сообщив очень поздно о сделке, заключенной с врагами России, и что в этом можно усмотреть желание захватить нас врасплох. В дальнейшем разговоре Стирнельд сказал: русским не следовало забывать, что Финляндия незажившая еще рана Швеции и если она зарубцевалась у людей пожилых и умудренных опытом, то у более молодого поколения она еще чувствительна, особенно под влиянием текущих событий и воздействий печати. Наконец, Стирнельд напомнил, что русский кабинет отказался возобновить трактат 1751 г. Подготовляя Дашкова к известью о трактате, министр старался представить Швецию в положении «между молотом и наковальней».

Чтобы ни говорил министр Швеции, но оборонительный союз с Англией и Францией, конечно, не согласовался с объявленным нейтралитетом.

21 Ноября (нов. ст.) 1855 года Швеция подписала договор с Англией и Францией, который в официальной части сводился к тому, чтобы (по 1 пункту) ни под каким видом не уступать России, ни в постоянное, ни временное владение, и не отдавать ей в обмен никакой части земель, принадлежащих коронам шведской и норвежской, а вместе с тем ни под каким видом не предоставлять России права на пастбища или рыбную ловлю в пределах Швеции и Норвегии, а отклонять всякое притязание России на земельное приобретение. В 2-м пункте значилось обязательство предоставить в распоряжение Швеции и Норвегии достаточные сухопутные и морские силы для защиты от русских притязаний и нападений с этой целью. Кроме того, Швеция обязалась доставлять западным державам немедленно сведения о всех предложениях, которые петербургский кабинет мог бы сделать относительно территориальных уступок. Таким образом Оскар ставил условием своего содействия гарантию морскими державами неприкосновенности шведско-норвежской территории и материальную помощь. Эта последняя, кроме субсидии, должна была выразиться присылкой, в случае надобности, 100,000-й армии. Король, с своей стороны, обещал выставить 60,000 шведов и норвежцев. Этот оборонительный договор, по уверению историка Франции Грегуара, неизбежно надлежало заменить впоследствии другим, более определенным договором, который заставил бы Швецию играть значительную роль среди врагов России.

Исчерпывались ли условия договора приведенной официальной его частью? Едва ли. Главное и секретное обещание союзников, сколько можно догадываться, заключалось в возвращении шведской короне Финляндии. Таково было мнение современников и многих исследователей вопроса. Секретных пунктов в договоре, по словам Канробера, не было, но договор сопровождался обменом секретных нот. «За участие в союзе, король требовал обеспечить ему уверенность в том, что, в случае победы, Финляндия составит его долю,» — читаем в статье Pierre de Courbertin. Очень хорошо осведомленный по этому вопросу, Georges в своей политической брошюре выражается по сему поводу весьма определенно: «Сверх того были несомненно тайные статьи касательно участия Швеции в войне; хотя таковые и не были опубликованы, они остаются неоспоримым фактом». Наконец, весь ход рассмотренного дела лучше всего показывает, что король Швеции не мог удовлетвориться пустым разговором о Варангер-фиорде и вступил в союз, после двухлетних переговоров, лишь тогда, когда желаемое им вознаграждение было ему обещано союзниками.

Здесь кстати будет сказать, что Франция не в первый раз обещала Финляндию Швеции. 13-го (25) марта 1812 г. принц Бернадотт получил официальную, хотя и не подписанную, бумагу; но так как бумага была написана известной ему рукой, то достоверность её не подлежала сомнению. Наполеон, как донес наш посланник при стокгольмском дворе, барон Сухтелен, предложил принцу заключить с ним наступательный и оборонительный союз и, в силу его, объявить нам войну, заняв Финляндию 30-тысячным отрядом. За это он обещал Швеции, что не положит оружия до тех пор, пока не возвратит ей Финляндии. Сверх того, он предлагал часть Норвегии, ежемесячно по миллионной субсидии и пр. Но принц связал уже свою судьбу с Русским Государем и сказал ему: «Я совершенно и бесповоротно предан Вашему Величеству, сказал он. Швеция всегда останется Вашим союзником, её армия всегда будет к Вашим услугам. В этих чувствах я воспитываю и своего сына». 29-го марта (10 апр.) 1812 г. барон Сухтелен сообщил о другом плане Наполеона. Император Французов собирался теперь предложить Императору Александру Павловичу «уступить ему берега Балтийского моря до Двины или еще далее и за это взять Швецию и Норвегию». В этих двух предложениях сказались французские и русские традиции. Наполеон, говоря, что ни один здравомыслящий шведский правитель не может быть другом России, следовал традиции Людовика XV; Император Александр I, удержав союз Швеции обещанием территориальных уступок, действовал в духе политики Петра I и его преемников.

О новом союзе 1855 г. русское общество узнало, благодаря болтливости германских газет. Официальное же признание союза было сделано Наполеоном в речи, произнесенной им 3-го марта (нов. ст.) 1856 г., при открытии законодательной сессии. «Le Pays» и «Times» комментировали в свое время ноябрьский трактат. Французская полуофициальная газета писала тогда, что Финмаркен — давнишнее стремление России — никогда не сделается достоянием наследников Петра Великого. Скандинавские государства избавлены от величайшей опасности, грозившей им на севере. — «Times» находил, что России нельзя будет домогаться ни земель на севере, ни выгодного острова Готланда.

В Швеции трактат был встречен весьма сочувственно. Только дипломаты старой школы (напр. Manderstrôm) отнеслись к нему неодобрительно. Вследствие этого становится понятным, почему шведский риксдаг и норвежский стортинг охотно ассигновали большие суммы на нейтралитет, почему Швеция готовилась усилить войско на удобном стратегическом пункте — Готланде, и почему, наконец, шведско-норвежская эскадра была снаряжена к отплытию. Шведы энергично проводили электрический телеграф от Стокгольма к Упсале и Гриссельгаму, и от Гётеборга до Гельсинборга. Ваксгольм, Кастельгольм и другие места укреплялись; набор Швеции достиг до 9000 чел.; морские маневры никогда не были столь обширны, как в 1854 г.; из Бельгии было выписано более 6000 ружей; в Берлине заказаны каски и ранцы; все генералы были заняты смотрами. Двум морским офицерам, служившим волонтерами на военных судах Франции, король приказал возвратиться. В Крым отправлен был военный агент, в Париж — доктора, для изучения организации военных госпиталей. Армия Швеции считалась в 1855 г., примерно, в 140.000 чел., но в действительности она не превышала 116.000. Дополнительно государство в состоянии было выставить от 40 до 50 тысяч[39]. Недочеты в устройстве армии были столь значительны, что «Svensk Tidning» (в 1855 г.) усердно рекомендовала, после сорокалетнего мира, невмешательство в военные дела союзников. Официальная газета «Post-och-lnrikes Tidning» старалась опровергнуть наличность существенных недостатков в организации шведской армии.

Для того, чтобы, после всего сказанного, уразуметь содержание трактата, заключенного Швецией с Францией и Англией в ноябре 1855 г., необходимо получить несколько исторических справок из прошлого и выслушать заявления скандинавских писателей, иначе останется непонятным, почему в этом документе говорится о правах на пастбища и рыбную ловлю в пределах Швеции и Норвегии. По словам шведских историков выходит, что Император Николай Павлович, после 1848 г., вернулся к своим завоевательным планам и потому опять обратил взоры на норвежский берег Ледовитого океана. Воспользовавшись старыми договорами, он желал добиться права рыбной ловли у Варангер-фиорда для финских лопарей, а также права для них возводить там постройки; но так как подобное право могло вести к захвату Россией участка земли и чрез него русские в состоянии были сделать шаг к океану, то норвежские власти ответили отказом[40]. Помимо сего, они усмотрели, что требование России шло в разрез с договором о границе 1826 г., дополненным петербургским протоколом 1834 года. Швеция опасалась, что Россия, владея удобной гаванью, построит грозный военный порт, откуда её флот во всякое время свободно мог выйти в Атлантический океан. Когда Стирнельд объяснялся с Я. А. Дашковым, по поводу ноябрьского договора 1855 г., то мы видели, что представитель шведской дипломатии ставил России в упрек её домогательства на севере и нежелание возобновить трактат 1751 г.

Упоминаемая здесь история по размежеванию на севере началась очень давно. В 1740 году в Стокгольме издано было сочинение Эрика Верньера (Бьернера), в котором упоминается, что в XI веке границей между Россией и Норвегией считался морской залив Дюнгенфиорд. Эта граница установлена была договором, состоявшимся между Ярославом Мудрым и норвежским королем Олафом Трюгварсоном (на дочери которого был женат Ярослав). — Варангер-фиорд сделался границей по мирному договору, заключенному новгородским князем Юрием Даниловичем со шведским королем Магнусом в г. Орехове, в 1323 году. Первыми русскими поселенцами на Мурманском берегу были новгородские выходцы, о которых упоминается в наших летописях 1264 г. Таким образом владения новгородских моряков простирались далеко за Варангер-фиорд, достигая истоков реки Торнео.

Печенгский монастырь, основанный в первой половине XVI века, пользовался покровительством Иоанна Васильевича III. По миру в Столбове (1617 г.) пришлось уступить северный морской берег норвежцам. Но в 1675 г. царь Алексей Михайлович, по возобновлении Печенгского монастыря, разоренного шведами, подтвердил прежние жалованные грамоты, и колония эта вновь крепко осела на земле, торговала с Холмогорами, Вологдой и другими городами, строила суда для норвежцев и пр.[41].

В 1751 г. состоялся шведско-датский договор в Стремстаде (Норвегия принадлежала тогда Дании), по которому шведские и финляндские лопари получили право «воспользоваться землей и берегом (betjena sig af land och strand) на норвежском севере».

В 1826 г., для определения границы между Россией и Норвегией, была отправлена экспедиция; представителем России явился подполковник Валериан Галямин, а Норвегии — майор Мейнандер. Эта экспедиция отнесла наши границы (считая по прямой линии) верст на 70 к востоку от Верес-Наволока к реке Ворьеме, причем заливы Пазрецкий, Нявдомский и Ровдинский (Яр-Фиорд, губа Паза-Рэг, губа Валитова, губа Островская) достались Норвегии, несмотря на их чисто русские названия. Иначе говоря, ей достались три незамерзающих залива с глубокими гаванями, 400 верст морского берега, считая изгибы заливов, и наш тресковый промысел, не говоря уже о звериных и лесных угодьях, которые самими норвежцами назывались «общими погостами» и во всяком случае признавались спорными. Кроме того, Россия лишалась ста душ православных лопарей, морской и горной территории, которая, по писцовым книгам и жалованным царским грамотам, составляла вотчину Печенгского монастыря. И все это отошло в возмездие «за пустую ссору норвежских лопарей с русскими из-за оленей».

Лучшие части берега, принадлежавшие России, отошли Норвегии, в виде очень затейливого треугольника у Варангерского залива, причем некоторые реки и озера оставались в общем владении, а из других рек верховья принадлежат нам, устья же их, т. е. морские пристани, — норвежцам, почему нам пресечен сплав леса к морю по старым русским рекам.

После 1826 г. дипломатическая переписка о пастбищах и рыбной ловле возникала многократно (в 1830, 1832, 1834, 1839 гг. Дело запутывалось. Ловкий посланник шведско-норвежский, барон Н. Пальмшерна, предложил графу Нессельроде «разомкнуть круг», т. е. раздвоить вопрос по частям так, чтобы в Польмаке с норвежцами договаривались только русские уполномоченные об удержании или отмене VII ст. трактата 1826 г., а в Гапаранде — финляндские и норвежские комиссары уже особо договорились о дальнейшем применении шведско-датского трактата 1751 г.

Летом 1851 г. в Стокгольме начались переговоры для улаживания пограничных недоразумений. Представителем одной стороны явился шведско-норвежский министр иностранных дел Стирнельд, а другой — наш посланник в Стокгольме Крюденер. Продолжительные переговоры не привели к соглашению, так как Норвегия не пожелала допустить финских лопарей ловить рыбу у северных берегов Варангер-фиорда и построить там жилье для зимовки и присмотра за своими вещами. Так как норвежцы закрыли путь к Варангер-фиорду для финских лопарей, то русское правительство ответило тем-же, в повелениях 23-го августа 1852 и 11 апреля 1853 г. Первым из них финляндская граница и пастбища были с 3-го сентября 1852 г. закрыты для лопарей Норвегии, а вторым — установлены карательные меры за нарушение финской границы норвежскими оленями[42].

На отказе норвежцев прекратились тогда переговоры. Этим, говорят шведские историки, Царь не удовлетворился бы; но внимание его было отвлечено на юг сперва спором, возникшим в Палестине, а потом заревом войны, вспыхнувшим в Крыму, почему Швеция-Норвегия отделалась одним предупреждением о необходимости быть впредь более внимательным». Это предостережение и привело будто бы короля Оскара I к союзу с западными державами.

Оскар ошибся в своих расчетах. Те обстоятельства, из которых он надеялся извлечь пользу для Швеции, быстро и радикально изменились. «Мы в одно и то же время сами обманывали и были обмануты другими», пишет Georges о шведах. 21-го ноября был заключен договор с новым союзником, а 22-го ноября Наполеон писал королеве Виктории, что продолжать войну бесполезно, так как одолеть России союзники не_в состоянии. Франция не пожелала более тратить свои силы, для упрочения английских коммерческих интересов и, отказавшись следовать за ней (в 1856 г.) в Балтийское море, решила сперва сосредоточить всю свою боевую сухопутную силу в Крыму, а затем, после падения Севастополя, повела дело круто к миру. К услугам Швеции таким образом не пришлось прибегнуть ни Англии, ни Франции и положение нашей соседки, естественно, сделалось довольно затруднительным. Конвенция Швеции с Францией и Англией «была неловким и опасным шагом, который приблизил шведов к войне в то время, когда союзники их и покровители готовились к миру», говорит Georges. Другой шведский писатель, Адольф Гедин, считающийся в Скандинавии талантливым политическим авторитетом, писал в 1887 году: «Угроза, выразившаяся в ноябрьском договоре», остается фактом, могущим дурно влиять на русских, так как, «в каждой строке договора сквозят обвинения России в завоевательных стремлениях»». Если затем дела Швеции поправились, то главным образом, вследствие кончины Николая Павловича и хлопот нашего посланника Я. А. Дашкова, сделавшего все, чтобы сгладить недоразумение.

Замечательно спокойная и благородная оценка политики стокгольмского двора сделана нашим министром иностранных дел гр. Нессельроде, в его всеподданнейшем отчете за 1855 г. Описывая миссию генерала Канробера, канцлер пояснял: грустно было узнать, что территория Швеции ставилась под охрану двух морских держав от насилия России. Трактат, хотя и чисто оборонительный, носил, по отношению к нам, характер враждебный. Заключавшие союз рассчитывали произвести известный эффект морального воздействия; они предполагали, что трактат вызовет у России удивление и раздражение, но мы приняли его, как вполне искреннее выражение того, за что он выдавался и поверили дружеским объяснениям, которыми он сопровождался. Конфиденциально Швецию поблагодарили даже за прежнее доверие к России и тем раскрыли ей в какую комбинацию она вошла. Конечно, мы не могли создать себе иллюзии о настоящем положении Швеции. Правительство говорило нам одно, но местная печать обнаружила всю враждебность Швеции. Стокгольмский кабинет уверял, что союз ни в чем не изменяет положения нейтралитета страны, но фактически он, разумеется, не мог этого подтвердить. Швеция, очевидно, отступилась от принципа строгого нейтралитета и условия, продиктованные ей союзниками, должны были привести ее к разрыву с Россией. Между тем гарантия, данная Швеции морскими державами, всегда могла быть ей предложена и с нашей стороны. Россия с чистой совестью объявила, что нельзя ожидать насилия от неё на севере. Вызвать насилие могла только Швеция своим нападением. Швеция примкнула к союзу и тем утратила свободу действия, не только как держава нейтральная, но и как европейская. Кроме того, союз с нашими неприятелями мог породить для Швеции только недоразумения и опасности в будущем, которых не превысила бы даже перспектива перехода к ней обладания Финляндией. Страх и обман вовлекли Швецию в союз и прекратил её нейтралитет. Англия и Франция набирали союзников, чтобы придать войне характер всеобщий; продолжая свои вооружения, они показывали, что война продлится еще в течении 1856 г. и враждебность к России будет доведена до крайности. Наконец, они польстили национальному самолюбию шведов. Угроза со стороны России оказалась мнимой (измышленной нашими врагами). Швеция подпала чужой опеке; Англия же и Франция получили новую точку опоры для третьей кампании. Швеция циркуляром сообщила всем дворам трактат 21-го ноября. Мы могли воспользоваться тем же средством, но спор о трактате разжег бы только страсти, которые стали успокаиваться и, кроме того, начались уже переговоры о мире и Россия не воспользовалась своим правом. Таковы, в общих чертах, рассуждения гр. Нессельроде по этому вопросу.

Итак, с одной стороны желание шведов вновь водрузить «сине-желтое знамя» на Финляндских берегах, а с другой — страх насилия властей России при решении вопроса о Варангер-фиорде, толкали Швецию к западноевропейской коалиции. Остыло ли в них стремление возвратить Финляндию — не знаем, но пустые опасения захвата Россией севера Норвегии до сих пор их не покинули, насколько можно судить по тем брошюрам и газетным статьям, которые появились в Швеции в течение последних лет. Недавно еще доктор Антон Нюстром (известный создатель прекрасного Рабочего института — Arbetareinstitut) напечатал несколько газетных статей и составил небольшую брошюру о «Величайшей политической опасности для севера» (Den stôrsta politiska farân ï Norden), доказывая, что Россия все еще не оставила своего намерения завладеть Швецией и Норвегией, дабы иметь беспрепятственный доступ к открытому океану, проведя железную дорогу из Торнео к Офоденской бухте, так как Екатерининская гавань ее совершенно не удовлетворяет. В норвежской газете «Aftonposten» появилась статья «Голос из Норвегии». Автор её взывает к согражданам, прося их бросить пререкания об «унии» и обратить внимание на Россию, где идут усиленные приготовления, очевидно, направленные к расширению сферы русских интересов на Скандинавский полуостров. Россия занялась обрусением Финляндии и это поведет к уничтожению буфера между Швецией и её московской соседкой. Финляндия перерезывается в трех направлениях железными дорогами, а через Неву будет построен новый мост, ясно, следовательно, что русские войска без труда могут быть переброшены на Скандинавский полуостров. Образованная часть русских военных проявляет особый интерес к скандинавским делам; по Швеции бродят русские офицеры генерального штаба, переодетыми в коробейников и точильщиков — все это делается не спроста: Россия надвигается на Скандинавию. Таково предупреждение «Aftonposten». Автор брошюры «Местные оборонительные средства Верхней Норландии» также считает весьма вероятным наступление России в пределы Швеции по направлении железной дороги, огибающей Ботнический залив. Мы обходим затем молчанием другие брошюры, вроде, например «Недостойная команда. Некоторые политические взгляды того времени. Упсала 1899 г.» и подобные ей. Надо полагать, что опасения все тех же русских завоевательных стремлений побуждают Швецию к усиленным вооружениям, произведенным ею в последнее время, а также к дружественным отношениям к Германии. Впрочем, тяготение к центральной империи Европы вызывается и другим обстоятельством. Замечено, что дух германизма вообще является желанным гостем на Скандинавском полуострове и многие (в том числе, например, известный Бьерншерна-Бьернсон) жаждут его, в надежде, что объединенные германцы сумеют продиктовать мир всему свету.

Тяготение Швеции к Западу и договор её с Англией и Францией, конечно, были приняты во внимание в нашей правительственной сфере и не прошли совершенно бесследно. При решении, например, вопроса о принятии мирных условий, предложенных западными державами, известное значение имело также и положение, в которое cwia по отношении — к России Швеция. Это видно из следующего. Под личным председательством Государя Императора Александра II состоялось два особых заседания (в январе 1856 г.), в которых обсуждался вопрос: продолжать ли войну, или склониться к миру? В числе других документов, рассмотренных в заседаниях, гр. Нессельроде прочел также и копию с «тайного договора, заключенного между Швецией и западными державами», — читаем в дневнике В. А. Муханова. Гр. Воронцов горячо высказывался в пользу мира, опасаясь территориальных потерь, а именно отторжения Крыма, Кавказа и даже Финляндии с Польшей. Гр. Ки-_ селев видел значительную опасность в том, что области, присоединенные к Империи около полувека тому назад, не успели еще слиться с ней. Польские агенты распространили глухое недовольство на Волыни и Подолии. «Финляндия тяготела к Швеции». «Финляндию, при наилучших её намерениях, соблазняют перейти под шведское владычество», — говорил он. В Польше можно было ожидать восстания. Один гр. Блудов говорил против мира, но кончил заявлением: «Скажу как гр. Шуазель; так как мы не умеем вести войну, то заключим мир».

В парижском трактате интересы Швеции не были забыты, так как статьей об обязательстве не возобновлять Бомарзунда Стокгольм освобожден был от близкого соседства русского, хотя и незначительного, укрепления.

Особой надобности у Швеции не было искать покровительства морских держав, таков был вывод нашего правительства, высказанный в инструкции гр. Орлову, когда он отправлялся на парижский конгресс. К одной из депеш канцлера к гр. Орлову была приложена особая записка, из которой можно было узнать новое политическое положение, истекавшее уже из мирного договора (в Париже). В записке, между прочим, значилось, что Швеция на севере, а Турция на юге, стояли против нас в условиях совершенно новых и щекотливых.

* * *

Покончив с деятельностью дипломатов и правительств, полезно ознакомиться со взглядами общества Швеции, чтобы определить, насколько глубоки были корни той политики, которой придерживались король и его министры.

По всей стране велись разговоры о том, как должна была держаться Швеция во время войны. Естественно, что мнения разделились: одни признавали вмешательство полезным, другие подавали свои голоса за нейтралитет. Более осторожные предлагали выждать окончательной победы западных держав и полного уничтожения России.

В Скандинавии писали «О нейтралитете», и о том, «Имеет ли война какое-либо значение для Швеции?». Появлялись брошюры с заглавиями: «Должна ли Швеция оставаться бездеятельной при войне против России?» Автор последней брошюры особенно негодовал на своих сограждан за безучастное их отношение к вопросу о возвращении Финляндии. Он напоминал сородичам, что потеря Финляндии побудила Швецию отстраниться от участия в великих политических вопросах; воссоединение Финляндии в состоянии, следовательно, возвратить Швеции её прежнее место в европейском концерте. «Финляндия», писал он, «на одну четверь шведская, она делила с нами и радости и горе; она бедна, но богата мужеством. При таких условиях новое слияние легко возможно и полезно. В противном случае, шведская столица может ожидать нежелательного посещения русского «флота из Бомарзунда». Неизвестный автор подверг подробному разбору даже те основания, на которых наилучшим образом возможно было бы произвести объединение Финляндии со Швецией. Он не допускал и мысли о том, чтобы Финляндия была вновь превращена в шведскую провинцию. Нет! Он находил, что теперь целесообразна была только уния, при полном сохранении каждой частью своей самостоятельности. Другой, также анонимный, местный писатель предлагал Швеции установить примерно такие же отношения к Финляндии, какие существовали у Швеции к Норвегии, объединив в одно государство также и земли, лежащие к югу от Финского залива и наименовав их Venden (Венден). Третий писатель, в газете "Götheborgs Handels Och Sjöfarts Tidning», взглянул на дело иначе. По его мнению, Швеция не должна создавать, а затем поддерживать своим оружием «финского государства». «Финляндию следует», писал он, «включить в состав шведского государства, под одной короной, с общим дипломатическим представительством, общим войском, почтой, таможней, флагом и проч.». Сейм ей можно было бы предоставить особый, также как и собственную администрацию для таких внутренних дел, какими являются церковь, школа, полиция, община, продовольствование. Все остальное должно быть общим для Швеции и Финляндии. Таким образом шведы в некотором роде делили шкуру, не убив еще медведя.

Никогда, кажется, прежде Швеция не уделяла столько внимания финляндскому вопросу, как в период Крымской войны. Шведы находили, что настало время отомстить России за 1809 год и отобрать Финляндию. Брошюры и газетные статьи чередовались и соперничали в деле возбуждения воинственного настроения. Август Сольман (Sohlman) выступил с брошюрой «О молодой Финляндии» (Det unga Finland), в которой склонял Швецию, Норвегию и Финляндию к унии, под одним общим скипетром. Особенное же значение придано было книжке «Скандинавия, её опасения и надежды», потому что она принадлежала перу государственного секретаря Густава Лаллерстедта (Lallerstedt), и Квантен определенно называл ее «официальным изданием» и «комментарием к трактату 21 ноября 1855 года», заключенному между Швецией и западными державами. Под предисловием книжки значится: «Париж, 4 февраля (нов. ст.) 1856 г.». Высокопоставленный автор горячо порицал политику Карла-Иоганна, не воспользовавшегося обстоятельствами 1812 года для возвращения Финляндии (а, напротив, заключившего союзный трактат с Императором Александром I в Або). Лаллерстедт утверждал, что Финляндия стонала под гнетом русской тирании и жаждала освобождения и воссоединения со Швецией. Возвращение Финляндии, — по мнению автора, — должно было явиться вознаграждением Швеции за участие в Восточной войне.

Коснувшись трактата 21 ноября 1855 г., Лаллерстедт говорит, что текст его был составлен ранее приезда Канробера в Стокгольм. Условия трактата он признает весьма робкими и самый трактат, по его мнению, более походил на воззвание, чем на смелое обещание действовать совместно. О силах, кои стороны обязывались выставить, в случае надобности, в трактате ничего не было сказано. Лаллерстедт признает, что Финмаркен был только предлогом для вступления Швеции в союз с Англией и Францией. Швеции нужен был видимый факт, иначе ей неудобно было стать во враждебное отношение к России. Предлог этот казался шведам подходящим и достаточно благовидным, чтобы придать действиям стокгольмского кабинета оборонительный характер. Этим признанием Лаллерстедта опровергаются заявления позднейших шведских историков, которые пытались придать Финмаркенскому вопросу значение единственной и действительной причины, побудившей Швецию примкнуть к западным державам.

Далее Лаллерстедт признает, что трактатом 21 ноября Швеция открыто выразила недоверие к России, после сорокалетнего мирного соседства, и последняя не могло не видеть в трактате оскорбительного для неё отношения. 18 декабря (н. ст.) 1855 г. стокгольмский кабинет разослал всем своим дипломатическим агентам циркуляр, в котором пояснял, что ноябрьский трактат не меняет шведской мирной политики и нейтралитет её остается в своей силе. Но, с другой стороны, этот циркуляр являлся для России целым обвинительным актом. Очевидно, что Швецией руководили горькие воспоминания прошлого (вызывавшиеся потерей Финляндии) и боязнь за будущее. Далее в циркуляре доказывалась необходимость Швеции вмешаться в восточные дела. России ставилось в вину нарушение политического равновесия и прибавлялось, что если она перестанет пугать новыми попытками к захватам, то трактат не причинит ей никакого вреда. Как бы то ни было, но трактат 21 ноября — первое слово новой политики, отступившей от начал, установленных Карлом-Иоганном, и порвавшей дружественные сношения с Россией.

Делая обзор тех сил, которыми могли располагать союзники, Лаллерстедт прибавляет, что имелась еще возможность рассчитывать на вспомогательный корпус финнов, который, по его мнению, должен был сформироваться при первом появлении союзников в Финляндии. На чем Лаллерстедт основывал свои надежды на помощь со стороны финляндцев, он не пояснил. Затем, когда финляндцы почувствовали бы себя свободными от русских, то, по уверению Лаллерстедта, они выставили бы еще новый вспомогательный корпус. Вообще у союзников образовалась бы такая боевая сила, с которой можно было довести войну до стен Петербурга. Особенно горячо сражались бы скандинавы в сознании, что при неудаче первая месть русских неизбежно обрушилась бы на них. Император Александр I, видевший, как отчаянно борются финские войска, признал за лучшее упразднить их тотчас же по вступлении Финляндии в его подданство.

Книжка Лаллерстедта не была еще окончена печатанием, как заговорили о мире. Недовольный таким исходом дела, Лаллерстедт поспешил в приписке (в Postscriptum) выразить, во 1-х, свое сожаление, что Россия не была хорошенько наказана Турцией (grundligt tuktadt) и, во 2-х, сделать заявление, что во всяком случае Швеция должна получить Аландские острова и граница королевства должна быть изменена таким образом, чтобы она проходила к югу от Улеоборга и облегчила Швеции дело её защиты.

Все это, по воззрениям Лаллерстедта, необходимо сделать, чтобы гарантировать положение Швеции, которую давно уже Россия якобы собирается присоединить к своим владениям, а захватив Скандинавский полуостров, империя будет на прямом пути к Англии. В виду сего, Англия должна содействовать обеспечению положения Швеции. России надо обрезать оба крыла — Финляндию и Бессарабию; поэтому же Европа должна озаботиться укреплением Швеции и Турции. Возвращением Финляндии и Бессарабии была бы только восстановлена справедливость. Если же совещающиеся в Париже не пожелают сделать этого, то во всяком случае им надо настаивать на возвращение Аланда и изменении русско-шведской границы. «Партизаны мира» не придают особого значения Аланду, а между тем Швеция не может удовольствоваться только срытием Бомарзундских укреплений: ей необходимо добиться возвращения этих островов. Кроме того, пора исправить ошибку Фридрихсгамского договора, так как Россия слишком далеко вошла в норвежскую территорию. Перенесением границы к югу от Улеоборга, Россия была бы отделена от Швеции несколькими новыми долинами, прекратились бы пререкания о Варангер-фиорде и кочевому населению было бы обеспечено его спокойствие. Улеоборг удобен для укрепления и хороших позиций, почему Швеции впредь стало бы легче оборонять свою границу. В руках шведов Улеоборг сделался бы прочным барьером против завоевательных стремлений России. Россия, хотя и маленькими шагами, но последовательно идет к намеченной цели. Россия коварна. Даже теперь, пока идут переговоры в Париже, она строит военные суда в Архангельске. Поэтому очень было бы полезно ввести в состав конференции представителей Скандинавии, кои знают все замыслы России на севере. Так рассуждал швед, опечаленный начавшимися переговорами о мире. Известие о переговорах, писал Лаллерстедт, было принято в Швеции с чувством «удивления, смешанным с горечью». «Правда, — находит он, — что Швеция участия в войне не принимала, но в дележе хочет участвовать, в виду событий последнего времени, возбудивших её общественный дух».

Как сказано, брошюра Лаллерстедта привлекла общее внимание, так как признавалось, что автор её был посвящен в политические ходы стокгольмского двора.

Мысли Лаллерстедта до сих пор живут в некоторых публицистах Запада. Недавно Pierre de Coubertin, резюмируя труды парижского конгресса 1856 года, вспомнил и пожалел о Финляндии. О ней собирались говорить члены конгресса, но… вероятно, забыли. Бельгийский публицист находил, что если уже нельзя было попросту отдать Финляндии шведскому королю, то во всяком случае легко было устроить автономию Великого Княжества, или создать из него прочную преграду русскому распространению («надежный оплот против российской экспансии»).

Сожаление же о скором окончании войны было настолько распространено в Швеции, что французская газета «Le Çonstitutionnel» (в марте 1856 г.) признала необходимым напечатать по этому поводу особую статью, в которой усматривали тогда воззрение самого правительства. Газета оправдывала политику Наполеона I, отдавшего Финляндию России. «Шведских патриотов в их горе по утрате Финляндии должно утешить то равнодушие, которое проявили финны в течение двух лет последней кампании, по вопросу о восстановлении их самостоятельности. Всюду, куда ни показывался балтийский флот, особенно английские суда, они встречали на финских берегах один народ с русским сердцем. Настроение финского народа, судя по этим указаниям, изменилось быстрее, чем это обыкновенно бывает в покоренных странах. Господин Лаллерстедт уверяет, что такая перемена произошла только в известных сословиях, но что внутри края население осталось вполне шведским. Нам желательно верить ему. Но одно несомненно, что эти чувства ни в чем не были проявлены, присутствие флота союзников никакого восстания не вызвало, а, напротив, на лицо имелось одно откровение, в котором нельзя было ошибиться, это — те выстрелы, которыми во многих местах были приветствуемы англичане, во время их плавания в Ботническом заливе. «Le Constitutionnel» полагает, в заключение, что Англия и Франция достаточно сделали для безопасности Швеции, настояв на условии впредь не возобновлять Бомарзундских укреплений.

О преждевременном мире, не давшем осуществиться шведско-финским планам, сожалел также и проф. И. И. Нордстрём (Nordstrom). Он занимал кафедру государственного права в Гельсингфорсе и так как известен был своим «либеральным образом мыслей», то вынужден был покинуть университет и переселиться в Стокгольм, где, конечно, предавался, вместе с Квантеном и другими своими соотечественниками, размышлениям о политической судьбе своей родины. Он, как и многие другие, пришел к тому выводу, что политическое положение Финляндии нуждалось в коренном изменении и воссоединении со Швецией, но только на новых условиях. Парижский мир разрушил его надежды и приходилось ожидать новых подходящих событий. Негодуя попутно на дипломатов, играющих словами и не проявляющих надлежащей дальновидности, Нордстрём рассказал, в письме к своему приятелю, доктору Ильмони, следующий анекдот. Гр. Орлов, встретив в Тюильрийском дворце маршала Барагэ д’Иллье, спросил его:

— А, это вы, любезный маршал, в прошлом году сделали визит к нам в Балтийское море?

— Да, я имел честь оставить свою карточку в Бомарзунде.

— О, — возразил гр. Орлов, — карточка осталась не доставленной, но на визит можно будет ответить.

— Во всяком случае, — сказал Барагэ д’Иллье, — визит может быть возобновлен, и чтобы карточка не пропала, то (возобновлен) в Кронштадт.

— О, это причинило бы вам много беспокойства и потому-то я теперь и нахожусь здесь (в Париже).

— Но в таком случае несколько лет спустя, быть может, я буду иметь честь побывать у вас, — заключил маршал.

Вздохи и сожаления о неудавшейся политической комбинации, долженствовавшей вывести Финляндию на новый путь, долго не прекращались после парижского конгресса. «Мир, да мир явился и печально покончил с нашими давно взлелеянными ожиданиями, и похоронил их глубоко, глубоко в своих протоколах в ту именно минуту, когда этим надеждам предстояло пышно расцвести»… писал кто-то из Гельсингфорса в стокгольмскую газету в начале 1857 года.

Особенное усердие по финляндскому вопросу в период Крымской войны проявила газета «Aftonbladet». Она доказывала, что задачей шведского правительства должно быть освобождение и воссоединение Финляндии с её прежней метрополией. Эта газета старалась воздействовать на настроение общества описаниями насилий и страданий, переносимых якобы Финляндией, а также указаниями на недовольство финнов своим положением и на их томление в ожидании освобождения. Подобные описания включались обыкновенно в письма из Умео или с финляндской границы.

В этой игре va banque в Швеции возлагали особенные надежды на недовольство в Финляндии, как на своего надежного союзника. Когда англичане произвели свои первые грабежи по финляндскому берегу, «Aftonbladet» осудила этот способ действия, находя, что им вместо того, чтобы приобрести расположение и симпатии финнов, разжигается их озлобление и таким образом они побуждаются искать помощи у России. Другая газета («Svensk Tidning») опровергала подобное воззрение «Aftonbladet». Даже официальный орган Швеции («Post och Inrikes Tidningar») держался того мнения, что в поведении англичан в Балтийском море нельзя усмотреть ничего неправильного и неразумного. Напротив, уничтожение частной собственности одно из лучших средств показать финнам, во что обходится их русское подданство (15-го июля 1854 г.).

Все это свидетельствовало об общей враждебности шведской печати в России. Либеральные органы открыто проповедовали войну; едва ли не одна только газета консервативной партии («Svensk Tidning») держалась иного воззрения. Задор возрос с прибытием союзного флота в Балтику. «Настал час отмщения за 1812 г.» кричала редакция «Aftonbladet». Швеции представляется случай возвратить свои потери, явившиеся последствием козней и измены. За услугу Европы она может вернуть себе прежнее положение и уважение. Сомневаются, что мы можем представить причины разрыва с Россией, писал «Aftonbladet». Тут говорит политическая простота. — «Рука России давит нас с тех пор, как она разорила нас. Либеральная партия Дании смотрит на дело так, как и мы. Она сочувствует воззрениям Швеции на Финляндию. Финляндия говорит нашим языком и воспевает наши победы. Финляндия, попав под крыло русского орла, попала в темноту. Зерно нашей цивилизации раздавлено московским деспотизмом».

Норвегия проявляла менее склонности к войне, чем Швеция, судя по газете «Christiansposten», почему «Aftonbladet» обрушилась и на соседа-земляка. «Норвежцы должны понять, что до сих пор не было вопроса о возвращении Финляндии Швеции, в виде провинции, а о том, чтобы вырвать ее у России и вернуть Скандинавии, для безопасности Норвегии и защиты Швеции. «Christiasnposten» находила, что Швеции нельзя рассчитывать ни на территориальное приращение от России, ни на иной успех. Норвегии хорошо рассуждать, отвечала «Aftonbladet»; она прикрыта Швецией и может не смотреть прямо в глаза великану. её политика — политика страуса. Однако, погром в Финмаркене мог бы напомнить Норвегии о близком соседстве с Россией. Россия столь же желает распространить свое владычество над Балтийским морем, как над Черным. Там Турция служит ей препятствием, здесь Швеция. Наивно думать, что если Швеция будет захвачена казаками, то Норвегия может продолжать пользоваться своей демократической конституцией… Ведь Россия станет считать норвежских матросов столь же пригодными для себя, как финляндских; пригодятся ей также норвежские рыбные ловли… Вот в каком тоне составлялись тогда статьи «Aftonbladet». Этот тон газета взяла почти с первого дня, по объявлении нейтралитета, желая показать России, что чувства симпатии шведского народа не особенно сильны по её адресу.

Что касается трактата Швеции с иностранными державами, то газеты сперва молчали. «Svensk Tidning» — газета полуофициальная по внутренним вопросам, а в остальном следовавшая собственному воззрению, — находила рискованным сближение с западными державами и оставление нейтральной почвы. «Швеция, — говорила эта газета, — более бы выиграла, сохранив независимое положение и не поставив себя под протекторат других государств; теперь она рискует получить одни удары». Ясно, что Aftonbladet не пропустила подобной статьи и вновь завела речь о стремлении России ко всемирному владычеству, о наших видах на Готланде, о противозаконной постройке Бомарзунда и т. п. Все эти лживые заверения продиктованы были ненавистью и национальными предрассудками.

Случалось, что стокгольмский кабинет иногда выражал нашему посланнику свою несолидарность с воинственным настроением газет. Но обуздать печать было трудно: в старом законе оказались пробелы; газеты были столь зависимы от партий и общественного настроения, что не дерзали печатать возражений. Печать предавали суду, но из этого ничего не выходило: нужно было предварительно пересмотреть на риксдаге уголовное уложение 1809 г.

В виду этого газетного похода на Россию, у нас признано было полезным, чтобы кто-либо из финнов, имеющих некоторое значение в Скандинавии, убедил шведов, что в Финляндии вовсе не расположены к перемене своего политического положения. «Через финляндского министра статс-секретаря, гр. А. Армфельта, это поручение доверено было профессору Гельсингфорсского университета Эмануэлю Ильмони (llmoni), которому удалось несколько воздействовать на общее настроение, вследствие того, что он приобрел союзников среди самих же шведов, охотно взявшихся за перо для восстановления истины.

Однако, со страниц шведской печати, финляндский вопрос сошел не скоро. Между прочим, было высказано, что финляндские сердца наиболее были отвлечены от прежней «братской страны» так называемым фенноманизмом. «Aftonbladet» (ЗО-го января 1855 г.) усмотрела также, что русская политика догадалась воспользоваться безумными и несбыточными увлечениями фенноманизма для ослабления прежней связи Финляндии со Швецией; создалась даже прорусски настроенная бюрократия, но ее легко задушить и те, которые думают, что Финляндия, благодаря соединению с Россией, сделалась самостоятельным государством и останется таковым вечно, составляют лишь партию молодых политических глупцов.

После войны из Финляндии продолжали посылать корреспонденции в стокгольмские газеты, и Эмиль фон Квантен явился средоточием оппозиции, направленной против России. Эти письма периодически собирались им в отдельные брошюрки — «Финляндские дела» (Finska forhàllanden) — и усиленно распространялись по нашей северной окраине. С 1857 по 1861 гг. таких брошюр было издано четыре выпуска.

Неблагоприятное России общественное мнение поддерживалось в Швеции, кроме того, изданиями, подобными «Россия и ее отношения с европейской цивилизацией» (перевод сочинения Леузона ле Дюка, изданного в Стокгольме в 1854 г.); «Завоевательная политика России» (перевод сочинения Франсуа Комбе, напечатанного в Стокгольме в 1855 г.), и т. п. Заглавия этих книг в достаточной мере определяют их дух и направление.

Надежда на возвращение Финляндии проявилась вновь и с особой силой в Швеции во время польского восстания. Карл XV, как сказано в первой книжке истории Швеции («История Швеции до ХХ века»), выросший в старо-шведском традиционном нерасположении к России, пожелал вернуть Финляндию, но его разумным министрам удалось его удержать от объявления нам войны. «Швеция не на шутку вооружается», — отметил в своем дневнике Никитенко, — «грозя отнять у нас Финляндию и чуть ли не Петербург». 2-го мая 1863 г. Никитенко добавил: «Швеция, получив от Финляндии объявление, что та вовсе не желает отложения от России, дала знать, что она не имеет повода к войне». Новый историк Швеции пишет, что восстание Польши радостно приветствовалось в Швеции, а также небольшой группой финляндцев, дружественно расположенных к Швеции, представителем коих являлся финский эмигрант фон Квантен, который в начале Крымской войны надеялся на возможность отторжения Финляндии от России и воссоединения её со Швецией. «Многочисленные политические эмигранты в Западной Европе тайно работали над тем, чтобы вызвать также восстание и в Финляндии. Большое число раздробленных сил объединялось таким образом против русской державы и их планы настолько совпадали с стремлениями скандинавизма, что они не могли не заслужить горячих симпатий со стороны шведского народа и короля.

Наше правительство знало, конечно, о состоянии умов в Швеции. Генерал-губернатор Рокасовский в записке, составленной в конце 1855 года, писал, между прочим, что «в Швеции увеличивалась ежедневно революционная пропаганда, стремившаяся явно и скрыто к разрыву с Россией, в надежде завоеванием Финляндии осуществить мечтательный план создания Союзной скандинавской державы. Благоразумие шведского правительства удержалось против напора партий, желавших войны».

Присоединению Швеции к коалиции генерал Рокасовский придавал довольно существенное значение. «Армию Швеции Рокасовский признавал благоустроенной, привыкшей к лишениям и к суровому климату севера, а флотилию канонерских лодок — сильной и знакомой со шхерами. Швеция дала бы союзникам удобные складочные места, а корпус шведских войск, действуя в Финляндии, конечно, значительно усилил бы союзников. Эти войска были бы однородны по происхождению с прибрежными жителями Финляндии, у которых ожили бы воспоминания прошлого. Язык знакомый, обычаи тоже, а в заключение еще даже одинаковые административные формы. Все это доставило бы союзникам значительные выгоды. Наши же войска были чужды по языку населению Финляндии. Следовательно, присоединись Швеция, союзники, несомненно, избрали бы для своих военных операций Финляндию, ибо выгоды она представляла для них немалые. В области, прилегавшей к Або, в Швеции видели настоящую Финляндию, в которой наиболее сохранялись симпатии к moderlandet и к прежнему шведскому правлению. Сюда, при выходе на берег Финляндии союзников, хлынули бы люди революционного образа мыслей». «Преданность к России Финляндии и её обитателей не может подлежать сомнению», — продолжал генерал Рокасовский, — «они помнят и ценят благодеяния, оказанные стране необыкновенным развитием её благосостояния и постоянным отеческим покровительством, которым они пользовались от русских царей». Но Рокасовский не скрыл, что «часть пылкого и необдуманного юношества, — легко увлекающегося всем, что только ново и необыкновенно и всем, что представляет ему поприще для отваги и своеволия, — может быть обольщена лживыми обещаниями красноречивых демагогов и обманута мечтательными надеждами». «Но если даже число увлеченных на преступную стезю восстания будет весьма ограничено, если (как по всему этому надеяться можно) большая часть жителей останется верной чести, долгу и присяге, то и тогда достаточно будет нескольких подобных случаев, чтобы дать возможность демагогам представить расположение умов в Финляндии в превратном виде. Недоброжелатели России в Скандинавии и Западной Европе охотно поверят этим рассказам и цель революционеров уже достигнута будет наполовину, если на этот призыв Финляндия наводнится праздными и буйными искателями приключений всех стран Европы, но преимущественно соседней нам Швеции».

Что касается русской периодической печати, то она была весьма плохо осведомлена о действительных отношениях к нам Швеции. 5-го сентября 1854 г. стокгольмский корреспондент «Северной пчелы» уверял, например, своих читателей, что слухи об аудиенции английского посла у короля и выраженные сословием поселян желания возвращения Аланда ни на чем не основаны. Но русские, более внимательные к политике, не ожидали от Швеции стойкого исполнения нейтралитета. Граф П. X. Граббе, в своем дневнике отметил уже в ноябре 1853 г.: «Швеция, кажется, хочет воспользоваться затруднительным положением России и напоминает о Финляндии»; в январе 1854 г. он записал: «Австрия и Пруссия колеблются и склоняются на сторону Англии и Франции, а Швеция ненадежна». Сомнение отразилось и в письмах гр. А. К. Толстого. «Проект англичан прозимовать с французами в Финляндии… очень бы нас обрадовал», писал он 22-го июля 1854 г., «если бы мы были уверены в Швеции, но, как оказывается, мы не долго с ней останемся в хороших отношениях». «Швеция заключила, по примеру Австрии, неприязненный для нас оборонительный с западными державами союз», читаем в записной книжке гр. Граббе под 28 декабря 1855 г. Граф М. Д. Бутурлин в своих записках так же правильно отметил, что «Швеция, как говорили тогда, была уже готова вооружиться и воспользоваться удобным моментом, чтобы отторгнуть от нас Финляндию»…

Печать Запада не блуждала, подобно нашей, в потемках и знала о намерениях шведского короля.

Аугсбургская газета, напр., определенно предсказывала заключение союза Швеции с Англией и Францией в Стокгольме. Мы далеки, конечно, от того, чтобы делать упреки нашим редакциям. Публицистика наша находилась в пеленках и газеты лишь перепечатывали главным образом официальные реляции. Корреспондентов своих на войне газеты не имели. Обсуждений хода дела не полагалось. О том, что происходило на главных театрах войны, скорее узнавали из иностранных газет, чем из донесений кн. Меншикова. О кончине Императора Николая Павловича севастопольские герои извещены были из неприятельского лагеря. При тогдашних порядках поддерживать истинный патриотизм и дух народа было невозможно. «С полным равнодушием мы слушали о Синопской битве, о возможных бедствиях и несчастиях, грозящих отечеству, но отечества мы не чувствовали, пишет в своих воспоминаниях А. Романович-Славатинский; патриотизма в нас не было ни капли»… В виду такого положения, особенного внимания заслуживает громкий голос горячего патриота и коренного москвича М. П. Погодина, разносившийся по России в его «Историко-политических письмах и записках» 1853–1856 гг. (Москва, 1874 г.). Огненным взором следил он за ходом европейских событий и «пламенным языком» предостерегал общество и предлагал свои советы. Мнения о «письмах» тогда разделились: одни признавали их «бесполезным вздором», другие видели в них событие, которое «не будет забыто историей». Одно его письмо «возбудило полное удовольствие» Императора и, благодаря успеху других писем, автор имел счастие представиться Императрице. Обдумывая, какими средствами можно было выйти из того крайне затруднительного положения, в какое поставила нас Крымская война, Погодин, в виде диверсии, предлагал, между прочим (в VII письме), «открыть Испании виды на возвращение Гибралтара, Италии — на владение Мальтой, Греции — на присоединение Ионической республики» и т. п.; кроме того, ему представлялось полезным послать торжественное посольство в Америку и снарядить экспедицию в Индию (хотя бы только на бумаге). Зунд и Дарданеллы — вот на будущее время цели внешней нашей политики. «Это не так странно и невозможно, как с первого взгляда кажется», — писал он, — «хотя мы и отвыкли, под ферулой немецкой политики, от всех смелых идей». Для достижения этой цели, Погодин проектировал «балтийский союз» между Данией, Швецией, Пруссией и Россией. Какие же данные указывали на возможность его осуществления? Английский флот сжег Копенгаген, а теперь хозяйничал в датских гаванях. Угрозы Англии и Франции едва ли могли быть приятны Швеции. Пруссия открыта по берегам для нападения союзного флота. Весь амфитеатр Балтийского моря разделял, следовательно, по мнению Погодина, одинаковые чувства и нужно было только соединить эти чувства, устроив северный союз, как Екатерина устроила вооруженный нейтралитет. Выгода такого союза для каждого из названных государств, стоявших между двух огней, представлялась Погодину очевидной. Если против одного русского флота Англия и Франция с трудом предпринимали поход, то что же могут союзники сделать против объединенных морских сил Швеции, Дании, Пруссии и России? Можно было, — говорит далее Погодин, — предоставить Швеции, Дании и Пруссии известные торговые преимущества в «балтийском союзе». Не забыл Погодин и того, что в титуле Русского Государя имеются напоминания об известных династических правах на Данию и Норвегию. «Северный союз» предлагался Погодиным исключительно в оборонительных целях и для европейского равновесия, так как Россия есть государство распространяющееся, но не завоевательное.

Погодин схватил, следовательно, довольно верно главное требование времени. Что представляло, в сущности, предложение Императора Николая Павловича Пруссии объединиться в нейтралитете со скандинавскими государствами, как не проект балтийского же союза? Ошибся Погодин во взглядах на Швецию, но эту участь разделила с ним вся остальная Россия. Погодин был человек живой, впечатлительный и увлекался своими мечтами. В других своих политических письмах, когда мимоходом бросает замечания о Швеции и Дании, он значительно правильнее оценил их отношения к России. «Датский король волей или неволей служит союзникам, шведский, — говорит Погодин, — скрывает, может быть, более опасные замыслы, так как у Швеции были старые счеты за Финляндию и Аландские острова. Швеция, по крайней мере молодежь и левая сторона, при таком общем восстании главных держав европейских на Россию, надеется возвратить Финляндию и отмстить сколько-нибудь за унижение…».

Прошло более двадцати лет после войны 1854–1855 гг. В Стокгольме появилась брошюра «Взгляд на политическое прошлое и будущее Швеции». В ней для нас интересно признание автора, относящееся к Финляндии. Он находит политическое положение Швеции особенно счастливым и прочным. Указывая на причины, обусловившие такое положение, он прежде всего останавливается на изменившихся отношениях Швеции к России и на росте Германской империи. С тех пор, как создалась эта империя, автор брошюры считает ее (вместе с Англией) надежнейшим союзником Скандинавских государств. Германия впредь, — по его мнению, — будет препятствовать России завоевать Швецию. Хладнокровно оценивая обстоятельства, автор говорит, что Швеция должна быть довольна утратой Лифляндии и продажей Померании. То же самое надо сказать и про Финляндию. Конечно, тяжело было шведам расстаться с финнами, с коими прожили совместно несколько сот лет; но история свидетельствует, что при том постепенном развитии могущества России, которое давно уже наблюдалось, разлука представлялась неизбежной. У Швеции не оставалось сил удержать за собой «хороший финский народ». Разлука состоялась и теперь Швеция обязана благодарить судьбу за свои естественные и прекрасные границы, которые не дают поводов к недоразумениям с соседними государствами, а во время войны представляют много удобств для защиты. Благодаря им, Швеция пользовалась в течение долгого времени (почти столетия) полным и благодатным миром, во время которого успела поднять свою культуру и благосостояние населения до замечательно высокого уровня. До 1814 г. в истории Швеции известен только один период мира, продлившийся 26 лет, остальные мирные периоды были короче. «Мир особенно надежен, — писал автор «Взгляда», — вследствие спокойного отношения Швеции к России».

VI. В ОЖИДАНИИ КАМПАНИИ 1855 Г

Кампания 1854 г. была закончена: во второй половине августа отправился обратно во Францию десантный отряд, а в октябре ушли из Балтийского моря последние суда неприятельского флота. — Но война продолжалась и потому приходилось думать о новых средствах защиты. В ожидании возвращения союзных флотов западных держав, у нас чинились, возводили новые укрепления, строили суда, набирали и передвигали воинские части. Об увеличении числа войск, расположенных в Финляндии, ген.-л. Рокасовский стал хлопотать еще в июне 1854 г. Тогда он особенно озабочен был охраной берегов Эстерботнии. Но все силы, какие только возможно было уделить для Финляндии, уже предоставлены были в его распоряжение. Оставалось только раздавать оружие населению и надеяться, подобно Его Величеству, что Гамле-Карлебю «послужит ободрительным примером для всего верного и мужественного народонаселения Финляндского побережья». Опасение за оголенный Эстерботнийский край, по мере прихода лета к концу, уменьшалось, так как становилось очевидным, что неприятель не произведет там серьезного десанта. Тем не менее командующий войсками своевременно вменил в обязанность Улеоборгскому и Вазаскому губернаторам, на случай высадки французов в значительных силах на берега Эстерботнии, немедленно собирать народное ополчение для партизанских действий в тылу неприятеля, при его движении внутрь края. Кроме того, с той же целью поднятия народа на защиту родины, предполагалось послать в северную Финляндию ген. — лейт. гр. Армфельта. Главные же силы имелось в виду держать сосредоточенными около Гельсингфорса. Эти распоряжения были одобрены Государем. Французский десант, как потом выяснилось, предназначен был для высадки на Аланде.

Из дальнейшей переписки ген. — лейт. Рокасовского с военным министром видно, что в Финляндии в течении лета 1855 г. находилось только 35 ¾ батальона пехоты, 6 сотен казаков и 52 орудия. — В начале сентября (1854 г.) командующий войсками представил свои соображения о дальнейшей обороне края, признавая необходимым иметь «хотя бы небольшие гарнизоны в приморских городах, как для успокоения жителей, так и для предохранения их от набегов неприятельских крейсеров». Исходя затем из предположения, что неприятельский десант не будет превышать 25 тыс. чел. и что отношения к Швеции не изменятся, командующий войсками находил, что, по его исчислению, войска Финляндии надо довести до 57,5 батальонов пехоты, 24 сотен казаков и 76 орудий.

С этой силой он признавал возможным обеспечить окраину от неприятельских покушений. Вслед за этим состоялось Высочайшее утверждение расписания войск на 1855 г., при чем усматривалось, что, в виду значительного протяжения берегов Финляндии, нельзя было иметь на всех пунктах силы достаточные для отражения неприятеля, а раздробление войск являлось опасным и бесполезным. Решено было составить, подобно предыдущему году, два отдельных отряда — в Вазе и Або, — а остальные силы сосредоточить вокруг Гельсингфорса. Для усиления обороны тогда же состоялось Высочайшее повеление сформировать еще два поселенных батальона для приморских городов.

Но все это являлось в виде отдельных разрозненных ходатайств и распоряжений. Нужно было их привести в стройную систему и подчинить одному общему плану. Подобного требования не упустили из вида в Петербурге, где в это время озабочены были уже общей оценкой кампании 1854 г. и проектом предстоящей обороны.

В сентября1854 г, ген.-м. Милютин подал в Гатчине Государю Императору особую записку, вслед за которой последовало учреждение комитета по выработке мер для обороны Балтийского, побережья. Председателем комитета назначен был Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич, а членами: генерал-адмирал Вел. Кн. Константин Николаевич, ген. — адъютант барон Жомини, генерал-квартирмейстер главного штаба Его Императорского Величества, инспектор по инженерной части и начальник его штаба, инспектор всей артиллерии и его начальник штаба, ген. — адъют. барон Дивен и сверх того военный министр. Производителями дел комитета состояли ген.-м. Милютин и полк. Карцев.

Записка ген.-м. Милютина, которая, видимо, легла в основу работ комитета, указывала прежде всего на то, что для защиты Черного и Балтийского морей нужно было бы расположить на каждые 500 верст береговой линии по крайней мере до 80 тыс. передвижного войска, не считая местных гарнизонов. По этому расчету для защиты берегов Балтийского моря потребовалось бы не менее 400 тыс. чел. Но так как непосредственно воспрепятствовать высадке неприятеля на каждом пункте берега не было никакой возможности, то ясно, что нужно было «отказаться от непосредственной защиты всего протяжения берега и уменьшить до последней крайности число тех пунктов, которые должно упорно отстаивать». Тут рукой Государя отмечено: «Разумеется».

Оборона Балтийского моря представляла особенно большие трудности, не только вследствие своего протяжения, но и потому, что нельзя было иметь резерва, который, по требованию, мог бы явиться и в Финляндские, и Прибалтийские губернии.

В течении кампании 1854 г. мы имели на берегах Балтийского моря 165 тыс. (209 бат., 114 эскадр. и 412 орудий). Отразить неприятеля ими было невозможно, если бы он вздумал произвести высадку всеми своими силами, подобно Крыму, на избранном им месте. В Финляндии, в течении кампании 1854 г., имели не более 30 тыс. войск и ими приходилось охранять более 1200 верст берега твердой земли, не считая островов. Для встречи в поле оставалось всего 11 батальонов, 4 эскадр. и 32 орудия, так как 19^1/3 бат. оберегали главный пункт страны Гельсингфорс, (из них в Свеаборгском гарнизоне находилось 5^1/4 бат.). Резерв из Петербурга в Гельсингфорс мог прийти не ранее трех недель, так как ему нужно было пройти 417 верст. Войска по берегу разбросали много и все-таки ни один пункт не был надлежащим образом обеспечен. Так, например, весь берег Ботнического залива на протяжении 800 верст, можно было считать совершенно беззащитным. Государь надписал: «То и Я думаю». Або в последнее время (1854 г.) имел до 3000 войска, но легко мог сделаться добычей неприятеля. Маленькие укрепленные пункты (Гангэ, Роченсальм, Свартгольм) требовали только затрат и труда. В Роченсальме наскоро набросали батареи, которые не выдержали-бы огня неприятеля в течении нескольких часов. За исключением Выборга, «все укрепленные пункты Финляндского берега, не доставляя нам ни малейшей выгоды в борьбе с неприятелем, существовали, как будто для того только, чтобы доставить неприятелю легкую добычу». Отметка Государя: «Справедливо».

Прежде, когда парусному флоту трудно было проникать в шхеры, малые укрепления, форты и башни, имели значение при наличности гребного флота, а при паровых судах их роль прекратилась. Все эти обстоятельства, по мнению ген.-м. Милютина, указывали на то, что надо было уменьшить число защищаемых пунктов, иначе ни один из них не будет в состоянии отстоять себя. Финляндия и Прибалтийский край должны составлять самостоятельные районы обороны.

Генерал-майор С. О. Жигмонт. Начальник резервной дивизии Гренадерского корпуса (1855 г.)

Важнейшим пунктом в Финском заливе, после Кронштадта, являлся Гельсингфорс с Свеаборгом и его прекрасным рейдом. Они были естественными центрами расположения войск и обороны Балтийского побережья. Выборг — ворота в Финляндию — мог держаться самостоятельно. Або трудно было защищать и упорной обороны тут создавать не представлялось надобности.

Роченсальм и Свартгольм предложено было взорвать — как ничтожные и бесполезные пункты — и воспользоваться их пушками, запасами, канонерскими лодками для иных пунктов обороны. Рукой Государя обозначено: «Быть может».

Затем составитель записки находил полезным сосредоточить главные силы в Гельсингфорсе, а в Або расположить только наблюдательный отряд.

Кроме того, ген.-м. Милютин предлагал по отношению к Финляндии: 1) Сверх находящихся там 20 батальонов 1-й Гренадерской дивизии, добавить сколько нужно. Государь находил, что это «Весьма трудно». 2) Поощрять формирование финляндских поселенных войск и возлагать на них защиту городов, особенно в Эстерботнии, придав им только казаков. 3) При первой возможности эскадру из Свеаборга перевести в Кронштадт. 4) Из Або канонерские лодки и пароходы также отправить в Кронштадт, где собрать всю гребную флотилию, за исключением разве только необходимой части для Свеаборга. Государь находил, что «Выгоднее в Свеаборге. Здесь и без того достаточно». 5) В Свеаборге озаботиться сокращением круга обороны. 6) Из Або вывести строящиеся суда и сократить вообще потребность в большом числе войска. Рукой Государя приписано «Да». 7) Роченсальмские укрепления уже предположено упразднить. «Да». 8) Свартгольмские укрепления тоже срыть. Артиллерию из обоих пунктов взять в Свеаборг и Кронштадт. «А Свартгольм надо было бы рвать. Кажется, не стоит того». 9) Выборг — вновь осмотреть и привести в такое положение, если возможно, чтобы мог держаться с небольшими гарнизонами, без внешней помощи. «Да, недели две» — гласит здесь резолюция Царя. 10) Озаботиться тем, чтобы устроить складочные пункты не на самом берегу, но так, чтобы войска могли свободно действовать. Государь разделил это мнение, надписав: «Необходимо». 11) Те части Финляндского берега, которые не охраняются главными силами, разделить на участки и назначить военных начальников, которым подчинить расположенные по городам команды поселенных войск и казачьи посты; на тех же начальников возложить обязанность доставлять поспешно сведения о происходящем в их участках, также наблюдать за местным народонаселением. Государь выразил на это Свое согласие отметкой: «Да». 12) Устроить электромагнитный телеграф от Петербурга по направлению в Финляндию. Телеграф ускорит не только передачу известий, но и сосредоточение войск. Все пометки Государя Императора положены на записке 2-го ноября 1854 г., а 3-го ноября состоялось Высочайшее повеление об учреждении комитета, под председательством Наследника Цесаревича. 25-го ноября Его Императорское Высочество Александр Николаевич подал уже докладную записку Государю, с изложением тех выводов, к которым пришел комитет.

Приняв за основание своих совещаний соображения военного министра (или, точнее говоря, вышеприведенную записку ген.-м. Милютина) комитет высказал следующее:

Имея в виду обширные средства, которыми неприятель располагает на морях, для предприятия высадки в значительных силах, и важность тех результатов, которых он может достигнуть успехами своими на берегах Балтийского моря, комитет единогласно признал справедливой основную мысль означенной записки (29 сент.): что для успеха предстоящей нам борьбы в Прибалтийском крае необходимо с одной стороны уменьшить число пунктов, требующих упорной обороны, а с другой усилить по возможности все оборонительные средства в тех местах, которых защита будет необходима.

Разделив мнение, что всего Финляндского берега от значительных сил охранить невозможно, комитет полагал, что должно ограничиться защитой преимущественно 4-х пунктов, которые при том имеют различную важность, а потому требуют и различных мер к их обеспечению. Эти пункты суть: Або, Гельсингфорс, Свеаборг и Выборг.

Охранение Або важно не столько в военном отношении, сколько в политическом: ибо город этот значительнейший из торговых и промышленных пунктов края, имеет при том для жителей особое значение, как бывший главный город Финляндии. Но, с другой стороны, по отдаленности этого пункта, большего числа войск к защите его употребить невозможно, а защищать его упорно с малыми силами, значило бы напрасно жертвовать войсками и самый город подвергнуть неминуемому разрушению. Вследствие сего комитет полагал: сохранить оборону Або в том виде, в каком она находится в нынешнем (1854) году, т. е. не укреплять города с сухого пути, а п ограничиться защитой подступов со стороны моря по обеим сторонам острова Рунсала, употребив для сего и канонерские лодки, в таком числе, какое признается для него нужным, по ближайшему усмотрению командующего войсками в Финляндии. Равномерно предоставить ему же определить и силу тех сухопутных войск, которые необходимо будет отделить для охранения г. Або.

Гельсингфорс имеет важность не только политическую, но и военную: ибо неприятель, владеющий морем, заняв этот город, может оттуда с выгодой действовать против Свеаборга и приобрести надежную опору для дальнейших своих предприятий. Посему для защиты Гельсингфорса надлежит употребить наибольшую часть тех сил, которые для действий в Финляндии будут назначены.

Свеаборг, по неоспоримой важности его в военном отношении, должен быть усилен всеми возможными средствами и приведен в такое положение, чтобы мог с успехом противостоять самым решительным покушениям неприятеля. Для сего комитет полагает весьма полезным привести в исполнение те меры, которые уже имеются в виду для занятия укреплениями некоторых из прилежащих к крепости островов, а в особенности Скансланда. Комитет полагает также необходимым, для самостоятельной защиты Свеаборга, доставить надлежащую оборону и тылу сей крепости, т. е. к стороне берега. Оставленные там канонерские лодки и другие суда будут содействовать защите входов на рейд. Для той же цели комитет полагал бы полезным, по примеру нынешнего года, занять и остров Сандгам, если только командующий войсками признает возможным защищать его.

Вообще, кроме вышеизложенных главных пунктов обороны: Або, Свеаборга, Гельсингфорса и Выборга, предполагаемые другие приморские города Финляндии занимать только небольшими отрядами не с тем, чтобы упорно отстаивать эти пункты, но единственно для прикрытия их от частных нападений неприятельских крейсеров, в особенности же для ободрения жителей края. С этой целью могут быть преимущественно употреблены финляндские поселенные батальоны, с присоединением к ним некоторого числа казаков или пехоты, по ближайшему усмотрению командующего войсками.

Говоря о распределении сухопутных войск, комитет указал, что гарнизон Выборга состоит из 3498 чел., ожидается в пополнение 810, таким образом, всего будет 4308 чел.

Сверх того, можно надеяться, что оборонительным действиям сухопутных войск окажет значительное пособие, соответственное употребление морских наших сил. Опыт минувшего лета вполне убеждает в том, что при нынешнем состоянии морского искусства, парусный флот без соразмерного числа паровых судов, не в состоянии меряться с многочисленными паровыми эскадрами, а потому оставлять нам парусный флот вооруженным значило бы парализовать часть наших средств, которым можно дать иное полезное назначение. Отказываясь от употребления флота, как самостоятельной силы для действия на море, Его Высочество генерал-адмирал полагал ограничиться снаряжением в Свеаборге 3-х кораблей и 1-го фрегата для защиты проходов к рейду.

Вице-адмирал Я. А. Шихманов. Начальник III флотской дивизии. Из собрания B. М. Колюбакина.

Выработанный план обороны в пределах Финляндии осуществлялся следующим образом:

Уже в декабре 1854 г. имелось новое расписание сухопутных войск. Оно показывало, что к 20 апреля (1 мая) в Финляндии будут сосредоточены, — кроме инвалидных и местных команд, а также, не считая выборгского гарнизона и отряда расположенного от Выборга до Петербурга, — 69,5 батальонов, 12 сотен, 8 эскадронов и 104 орудия.

Расписание это последовательно приводилось в исполнение: в январе военный министр уведомлял, например, о высылке Донского казачьего полка № 64; в январе же (1855 г.) Высочайше повелено было, для укомплектования 20-ти Финляндских линейных батальонов до тысячного состава, дать из предстоящего набора в России 6000 чел. В виде справки прибавим, что о сформировании последних десяти финляндских батальонов состоялся приказ военного министра только в октябре 1854 г. Всем двадцати двум финляндским линейным батальонам повелено было присвоить нумера и дать распределение по бригадам 22 пех. дивизии, которая уже до начала кампании находилась в Финляндии, имея штаб-квартиру в Гельсингфорсе, а штабы бригад — в Выборге и Або. Из дальнейших сведений, сообщенных командующим войсками, видно, что 19 апреля (1 мая) 1855 г. военная сила Финляндии достигла 43425 чел., и наконец, во всеподданнейшем отчете военного министра за 1855 г. значится, что в Финляндии от Торнео до Выборга, под начальством ген. — адъютанта Берга, находилось 69 батальонов, 18 сотен и 100 орудий.

В декабре 1855 г. состоялось Высочайшее объявление о формировании еще трех поселенных финских батальонов. Для них нужно было собрать с гейматов, обязанных ставить солдат, 1800_ чел. из Абоской, Нюландской и Выборгской губерний, се поселенные финские стрелковые батальоны получили следующую нумерацию и названия: № 1, Абоский, № 2, Вазаский, № 3, Улеоборгский, № 4, Куопиоский, № 5, С. Михельский, № 6, Тавастгуский, № 7, Бьернеборгский, № 8, Нюландский и № 9, Выборгский. Тавастгуский назывался еще имени Его Императорского Высочества Вел. Кн. Владимира Александровича батальон, а Выборгский — Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича.

Три новых батальона повелено было окончить формированием к 1 (13) мая 1856 г. Таким образом к началу 1856 г. (или к концу войны) население Финляндии выставило всего 10711 чел… причем в поселенных войсках состояло 6,057 чел., а остальные — 4,654 чел., — были навербованы. Лейб-гвардии финский и Гренадерский стрелковый батальоны были сформированы вербовкой, причем первый из них в самом начале войны был командирован в Петербург.

В манифесте 14-го декабря 1854 г. выражена была уверенность в том, что если обстоятельства потребуют, то все сословия принесут жертвы для чести и славы отечества. 29-го января 1855 г. сословия России призывались к участию в государственном подвижном ополчении. Русское сердце сейчас же, конечно, отозвалось и 323 дружины выросли, как из земли.

Французская канонерка.

Первая С.-Петербургская дружина государственного ополчения была отправлена в Финляндию, где ей пришлось принять участие в деле, бывшем под Выборгом 1-го июля 1855 г. Честь быстрой организации её принадлежит Петербургскому дворянству. Первое собрание этого дворянства состоялось в феврале 1855 г. и тогда же ст. сов. Яковлев дал на её расходы, в запечатанном пакете, 300,000 руб. Начальником её дворянство избрало ген.-м. Струкова, который принял это назначение, не взирая на свои лета, большую семью и значительное состояние. Ротными командирами были избраны: д. с. с. и камергер Бучычев (с чином майора), полк. кн. Шаховской, майор Сороченко и майор Шауман. Некоторые из офицеров ополчения оставили свои места по гражданской службе, чтобы стать в её ряды. Дружинным адъютантом состоял Андрей Байков, в чине штабс-капитана. Он же явился и историком этого ополчения.

Дружина № 1 государственного ополчения называлась «аристократической», говорит В. Д. Кренке; офицеры в ней были из хороших фамилий, богатые и вполне образованные, нижние же чины из мещан самой столицы, бойкие, смышленные и на половину такие мошенники, за которыми нужен был постоянный и бдительный присмотр. Дружина через Сестрорецк и Лахту направилась в Финляндию. Ратников усадили по 4 и 5 человек на телеги. В Кивинеббе был привал. В Кюрюля (Красном Селе) ночевали, сделав в первый день 52 версты. На другой день прибыли в Выборг. На походе пели. За три версты до города построились. В городе были встречены губернатором. Ратников угостили водкой и дали по булке. Затем они, вместе с другими войсками, участвовали в фортификационных работах.

Кроме дружины, в защите Финского побережья у Выборга принимали участие еще вольные стрелки. Их наняли в ограниченном числе, всего 100 чел., снабдили казенным оружием и платили по 1 рублю в день. Уже 8-го (20-го) мая 1854 г. Выборгский губернатор, ген.-м. Теслев, ходатайствовал о выдаче 200 ружей для вольных стрелков, кои предполагалось призвать для содействия в обороне шхер. Государь соизволил на это ходатайство.

В больших крепостях — Свеаборге и Выборге — работа по укреплению верков продолжалась; малые крепости, — как форт Слава и Роченсальм, — были упразднены и вооружение с них развели по разным местам. В особой записке ген. — адъют. Огарев обратил внимание на Вильманстранд, на случай разрыва со Швецией, но эта записка, очевидно, осталась без последствий.

В декабре 1854 г. последовало Высочайшее повеление об экстренном сооружении к навигации 1855 г. 38 новых винтовых канонерских лодок, которые должны были составить шхерную паровую флотилию. Лодки строились в пяти различных пунктах и к сроку были окончены.

В течении 1855 года гребные канонерские лодки были распределены следующим образом: в Свеаборге их находилось 42, в Або — 30, в Выборге — 8.

27-го ноября 1854 г. Главное Управление Путей Сообщения (гр. Клейнмихель) уведомило министра статс-секретаря Великого Княжества Финляндского, что Государь Император соизволил повелеть устроить электромагнитный телеграф от Петербурга по дороге через Выборг, Вильманстранд и Тавастгус до Гельсингфорса. Устройство телеграфа на шестах отдано было по контракту прусским инженерам и фабрикантам Сименсу и Гальске, с обязательством окончить его к 1-му мая 1855 года.

Английская канонерка.

Как всегда, в периоде военных осложнений, правительство стало получать с разных сторон от частных лиц проекты, предложения, советы и указания. Еще до начала войны ожидался в Россию какой-то американский гражданин Паско, с надлежащим числом рабочих, для постройки плавучих батарей, по образцу французских. Об этом Канцелярия Военного Министерства доносила Его Императорскому Высочеству Генерал-Адмиралу, прося его заключения. — Великий Князь Константин Николаевич отклонил это предложение, в виду того, что мы сами могли построить их по чертежам, которые были тогда уже известны (Арх. Канц. Воен. Мин.; дело 1856 г., № 58).

Некто француз Транблан в 1855 г. предложил генерал-адъютанту Катенину представить ему проект устройства особых плавучих судов для противодействия неприятельским паровым судам, во время атаки ими наших приморских пунктов. Проект передали на заключение морского ученого комитета и дальнейшая судьба его нам неизвестна (Арх. Канц. Воен. Министерства, дело 1855–1856 гг. № 43).

Значительно больший интерес, чем предложения Транблан и Паско, представляет проект подводной бомбардирской лодки. Этот проект отыскан профессором Серг. Павл. ф. — Глазенап в бумагах свиты Его Величества контр-адмирала Богдана Александровича фон Глазенапа. Нам не удалось в точности установить года составления этого проекта; мы не знаем также и имени изобретателя лодки, но, в виду интереса, представляемого этим примитивным проектом, решаемся тем не менее дать краткое его описание. Предлагавшаяся лодка должна была состоять из железного элипсоида и иметь три неравные оси: 1-я ось — длина лодки — в 60 фут.; 2-я — ширина — 30 ф. и 3-я — высота — 14 ф. Таким образом, объем элипсоида или его водоизмещение равнялось бы 13.188 куб. фут. (или 343 тонн). Винт лодки должны были приводить в движение четыре человека и это давало бы ей ход от 2-х до 4-х узлов. За винтом помещается руль. В носовой части укреплялась пятипудовая бомбовая мортира. Чтобы вода не могла попасть во внутренность судна при вдвигании орудия, приспособлялись две заслонки из листового железа. Орудие должно было плотно входить в сферическое отверстие, сделанное в борте лодки. Для поднятия лодки из воды и погружения её в воду, с обеих сторон приделывались сферические подушки из гуттаперчи, разделенные на четыре части; подушки наполнялись воздухом воздушными насосами. По расчету изобретателя, объем воздуха в лодке был таков, что в ней могли плавать десять человек под водой почти в течение двух суток. Бомбардирской подводной лодкой имелось в виду наносить повреждения в подводные части неприятельских кораблей.

Проект подводной бомбардирской лодки.

В бумагах того же адмирала Б. А. Глазенапа сохраняется еще один своеобразный проект. Он составлен поручиком А. Давыдовым в сентябре 1854 г. и назван «Легкий очерк способа обороны шхер». Давыдов предлагал устроить «винто-взрыв». Союзники, как известно, пришли преимущественно на судах с паровыми двигателями. Патриот-поручик задался мыслию воспользоваться свойствами пароходного винта во вред неприятелю. Он исходил из того положения, что винт, сообщая движение судну, в то же время образует в воде воронку, которая имеет свойство притягивать к себе удобоподвижные тела, напр. сети — мережи. В виду этого Давыдов проектировал прикреплять к мине сеть, в надежде, что винт подымет и даже запутает сеть, а лопасть винта, ударом по мине, в состоянии произвести взрыв. Для этого он признавал целесообразным придать мине такую форму и вес, которые были бы чувствительны к малейшему движению сети. Мина, на якорном грузе, должна была находиться на 25 футов от поверхности воды, веревки сети пропитаны смолой и т. п.

Затем Давыдов придумал особый прибор, названный им «винтолом»; он работал над тем, чтобы приспособить мину специально для шхер, создать шхерную береговую артиллерию и проч. Ему представлялось возможным замаскировывать входы в шхерные фарватеры наклонно поставленными плотами. Описывать его проектов не будем, в виду их фантастичности. Этими мерами энергичный поручик едва ли не более рассчитывал поднять «нравственную силу» финских защитников края, чем причинить тревогу неприятелю.

В сентябре 1854 г. в Финляндию прибыл камергер Двора Его Имп. Величества ст. сов. Вонлярлярский для установки подводных мин, его собственного изобретения. Мины эти были двух родов. — одни нужно было прикреплять к тому судну, которое желали истребить, а другие — ставились под водой, на некотором расстоянии от поверхности. рассчитывалось, что они будут разрываться, при прохождении неприятельского судна над ними, именно в то время, когда вращательное движение его винта втянет и намотает на себя веревку, прикрепленную к мине. — Вонлярлярский желал расставить свои мины второго разряда в 15–17 верстах от Свеаборга; но так как они могли подвергнуть опасности наши собственные суда, то изобретателю предложено было воспользоваться водами около Поркалаудда.

Патриотизм побуждал частных лиц, по мере их сил и разумения, содействовать правительству в трудных обстоятельствах военного времени. Одни, как мы видели, становились в ряды ополчения; другие, как напр. гр. Алексей Толстой, хлопотали об организации отдельных боевыхь средств; третьи, подобно Вонлярлярскому и А. Давыдову, спешили со своими изобретениями; четвертые писали проекты и высказывали свои соображения по текущим вопросам. В августе 1854 г. на имя Государя Императора было получено письмо от анонимного автора. Николай Павлович, видимо, остался особенно доволен общими соображениями, высказанными этим неизвестным корреспондентом, так так собственноручно отметил карандашем сверху: «Замечательное письмо». Составитель письма сделал сводку из своих наблюдений, чтений и бесед «с людьми сведущими, во время недавнего своего пребывания за границей». — Иностранцы отдавали справедливость высоким доблестям Государя и признавали рыцарские свойства его души. «Но возле похвал стоят и обвинения». Упрекали наше правительство в нерешительности, в неимении положительной цели и в неудачном выборе людей. Все это поддерживало в неприятелях надежду на удачу. Стремились же они к ослаблению России «во что бы то ни стало». — Наступила торжественная минута: или величие России должно было взойти в новом блеске, или померкнуть «на сто лет». Англичане и французы решились на слишком большие пожертвования. Австрия слишком вероломна, а Пруссия, да впрочем и вся Германия, слишком к нам неравнодушна, чтобы возможно было на них рассчитывать. «В сердце своем Россия неприступна; на оконечностях сделать ей много вреда нельзя; но наша морская сила… ее легко коснуться и против неё-то и направлены все попытки, все пожертвования врагов». — Истребить наш флот как на Балтике, так и в Черном море — вот к чему направлены все средства союзников. — Аландские острова заняты. «Если неприятель не встретит сильного и удачного отпора, то он перейдет к Або, двинется к Гельсингфорсу и вытеснит флот из Свеаборга; — потом, если будет возможно. проберется к берегам, противоположным Кронштадту, и опять-таки вытеснит флот. Этого им только и нужно: с двойными морскими силами, победа их на море несомненна. Обладание Финляндией и Остзейскими провинциями, разорение даже внешней нашей торговли, суть теперь для враждебных кабинетов вопросы второстепенные, или, лучше сказать, рановременные. Решить их в ущерб России могут они тогда только, когда не будет Балтийского флота… Подобное должно повториться и в Черном море». Для неприятеля теперь главное и единственное: «заставить наш флот выйти на открытую зыбь»… и уничтожить его. Достигнув этого, он затем одним своим кораблем заблокирует все наше Балтийское приморье, а ныне ему приходится держать на севере до 80-ти вымпелов. Но коль-скоро усилия Англии и Франции будут безуспешны, то Россия «наверное» восторжествует. Пусть Австрия дойдет до Киева, пусть Пруссия достигнет самого Петербурга — «беда не велика»: «подойдут с потерями, отойдут с уроном. Но без флота — наше влияние на Европу пропадет».

Фокусник (Непир) предваряет публику, что он с Плимутских скал бросится в воду и вынырнет в Балтийском море. Перед началом спектакля, вместо сигнальной ракеты, взорван будет русский флот. Карикатура Н. Степанова.

Таково главное содержание этого «замечательного письма». Надо полагать, что, в виду приведенной надписи Государя, оно не прошло без известного влияния; но в какой мере руководились его указаниями в кампанию 1855 года, за неимением у нас данных, определить не можем. Во всяком случае оно звучит твердым тоном и удачи союзников за 1854 г. не поколебали стойкости и надежд русского автора письма.

Насколько возможно судить об общем настроении по частным письмам и дневникам, оно не было испорчено прошлогодним «визитом» англичан и французов в Балтийские воды. О бодром духе свидетельствуют также карикатуры и стихи того времени.

«Журналы и газеты (Запада) истекают желчью, — писал Погодин, — книги устремляют на нас тяжелую свою артиллерию и вот составляется легион общественного мнения против России, в дополнение к враждебным флотам и армиям». П. X. Граббе прибавляет, что мы были оставлены «в добычу насмешкам и суждениям европейских газет и демагогов». В военное время серьезное дело особенно охотно перемешивается с насмешкой.

Наполеон III, за неимением II, не видавший другого неприятеля, кроме своих заимодавцев, одерживает в театре блистательные победы над казаками. Карикатура Н. Степанова.

Запад изощрялся в насмешке над нами; мы платили тем же. В 1853 году в Париже давали пьесу под названием «Казаки», в которой это войско смешивалось с грязью. И Наполеон III из своей ложи взирал на поражение казаков в театре «De la Gaité».

Приходится признать, что наши карикатуры и стихи, имевшие целью осмеять неприятеля, не отличались ни остроумием, ни легкостью и игривостью языка. Усердия наши стихослагатели проявили много, но при отсутствии у них ума, находчивости и сатирического дарования, произведения их выходили тяжелыми и неуклюжими, стихотворениях мишенью попыток на остроты служили обыкновенно Пальмерстон и «Карлушка». Непир, реже — Дондас и другие известные деятели и, наконец, финляндцы с их дурным произношением русских фраз и слов. Стихотворения эти назывались: «Дондас в Балтийском море», «Бомбардирование Свеаборга или великая морская победа англичан», «Переписка Непира с Пальмерстоном», «Непир у Кронштадта», «Жалоба чухонца», «Воздушное путешествие Непира на Кронштадт», «Смех чухонца», «Дондас и чухонец» (Песня финских рыбаков, 1855 г.), «Замыслы Пальмерстона или и велик союз, да толку мало» (1854 г.), «Английские известия или встреча Непира», «Подвиг англичан на Балтийском море» (1854 г.). В Москве был издан сборник стихотворений «Англичане в Троянской брани 1854 г». Как обыкновенно бывает в подобных случаях, появились и польки, и вальсы, и романсы на современные мотивы: «Смех чухонца», муз. К. Лядова («Маймист плакал, горевал»); Иван Гунгль и А. Абрамович также изощряли свои фантазии, составив «Чухонскую польку» на мотив «Плач чухонца» («Лайба был моя не пуст»). На эти слова имелась также музыка В. Самойлова. Заглавные листы нот были украшены рисунками финнов (финн в шляпе, финн приплясывающий и т. п.). Не забыты были и акростихи на Непира и других героев дня. Едва ли не лучшим из стихотворений было «Непир у Кронштадта», написанное И. Татариновым.

Вот образцы татариновских стихов:

«Собралися англичане,

Для повадки — францужане

С Русью воевать…

И пришедши в наше море

На свободе, на просторе,

Ну, лавировать…

Мы давно вас дожидаем…

Уж гостинцы припасаем —

Здесь не Брагестад.

Нет не взять, Непир, столицу

На крыловскую синицу

Сходен богатырь…».

Это, повторяем, наиболее складное стихотворение. В массе же они, очевидно, были предназначены лишь для улицы и малограмотных, которых можно было занимать рассказами о том, как легче всего англичанам попасть в Кронштадт. При этом советовалось им навязать аэростаты к мачтам своих кораблей и таким образом, подняв их вверх птицами, спустить на Кронштадт. Чтобы дать некоторое представление о тех бессмысленных виршах, которыми наполнялись страницы брошюрок, приведем следующее четырехстишье:

«Я сухонец молодец,

Свиаборгская купец.

Англисанина надул,

От него я улиснул.

Ха, ха, ха, улиснул.

Росто лихо как махнул».

Наиболее талантливым в области карикатуры был, несомненно, Н. А. Степанов.

Послеобеденная логика и мужество представителей европейской цивилизации перед отправлением Непира на пиратство в Балтийское море. Пальмерстон. Россия-государство слабое. Флот её — мечта, войско-мыльные пузыри, а потому непременный долг наш и всех Европейских правительств соединиться и общими силами сокрушить ее. Браво!.. Браво!.. Непир. А я поставлю себе в обязанность с вверенным мне флотом завтракать в Кронштадте, обедать в Петербурге и ужинать в Москве. Да здравствует непобедимый флот! Карикатура Н. Степанова.

В период зимнего перерыва военных действий произошла перемена главнокомандующего: ген.-л. Рокасовский был замещен генерал-адъютантом Бергом. В числе кандидатов на должность командующего войсками в Финляндию называли H. Н.

Муравьева. Гр. Граббе говорит, что «первоначальное даже по приезде H. Н. назначение было в Финляндию, а потом изменено». Муравьева назначили наместником на Кавказ.

Фридрих Вильгельм Ремберт, или как его называли Федор Федорович, Берг — уроженец Лифляндии (родился в 1794 г.); образование закончил в Дерптском университете; был женат на итальянке-католичке. Вот все, что знали о нем финляндцы при его назначении в край. В отправление должности командующего войсками и генерал-губернатора Берг вступил 14 (26) января 1855 г. — С русскими требованиями при прохождении своей карьеры он считался ровно настолько, насколько это было нужно и выгодно для его личных целей. Фельдмаршал Паскевич аттестовал его генералом, «враждебным ко всему русскому». Во время Венгерской кампании 1849 г. Берг состоял при австрийском главнокомандующем Гайнау и в союзе с ним находил удобным интриговать против кн. Паскевича. Лифляндцем по образованию, воззрениям и симпатиям Берг остался до конца своих дней и потому, естественно, что, попав в Финляндию, у него не было никакой охоты вести в ней «русскую пропаганду». Напротив, утвердившись в ней по окончании войны генерал-губернатором, он содействовал укоренению в её пределах конституционно-сеймовых порядков, подпав в этом отношении под влияние известного финского публициста-патриота Й. В. Снельмана. Вплоть почти до наших дней на Берга смотрели, как на верного стража русских интересов в Финляндии; но теперь, по обнародовании его биографии, написанной (еще в 1874 г.) Снельманом, двуличная политика Берга не может более подлежать сомнению. Когда, в начале шестидесятых годов, в Финляндии усиленно захлопотали о сейме, Берг высказался очень определенно: «Дело для меня не новое; куда я ни приезжал в Финляндии, всюду мне говорили о необходимости сейма. Но об этом не нужно кричать на площадях. Смотрите, в Лифляндии мы имеем ландтаги, однако, о них никто не говорит и, благодаря этому, мы получили возможность сохранить их». Подобными советами он не раз сдерживал финляндцев. Пылкий Снельман рвался с разными объяснениями в печать; Берг сердился и говорил: «Иначе вы испортите мне мою работу»; финляндцы торопили созывом земских чинов, но Берг поучал их, что «нельзя оскорблять Его Величество».

Как крупный карьерист и человек черствой натуры, Берг не мог приобрести ни симпатий современников, ни уважения потомства. «Генерал Берг везде посеял семена раздора и беспорядка», отметил (5 апр. 1855 г.) в своей записной книжке гр. П. X. Граббе. Берг обладал подвижным и энергичным характером; он проявил, особенно в Польше, некоторые административные способности, но талантами вождя войск он не был одарен. Военный Министр кн. В. Долгоруков верно подметил его суетливость и нервность. — «В Балтике до сих пор нас берегут, — писал кн. В. Долгоруков кн. Меншикову (19–31 апр. 1854 г.). Берг ждет Непира день и ночь; он мечется, как белка и составляет каждый день новые проекты. Вообще кн. Долгоруков иронизировал над ежедневными сообщениями Берга.

Генерал-адъютант Ф. Ф. Берг. Финляндский Генерал-Губернатор.

Главнейшим же событием периода перерыва военных действий явилась, несомненно, кончина Государя Императора Николая Павловича. Это одно потрясающее для того времени событие наполнило собой весь промежуток между кампаниями 1854 и 1855 гг. Смерть всякого выдающегося деятеля трагична, но кончина незабвенного Николая Павловича — особенно ужасна по окружающей её обстановке. Больной Государь лежал в маленькой неприютной, дурно освещенной и прохладной спальне. Пользовавший его лейб-медик Мандт, по наружности напоминавший собой Мефистофеля, с леденящим хладнокровием объявил Императору, что он должен умереть от паралича сердца. Император приготовился к смерти и с глубоким умилением приступил к великому таинству причащения. Облегчая душу и вспоминая нет ли в ней озлобления против кого-либо, Государь сказал: «Нет, прощаю и Австрийскому императору, который так жестоко поворачивал нож в ране, им нанесенной мне, готов молиться за него и за султана». Наследнику престола Он сказал: «Служи России»… и при последнем лобзании прибавил: «Мне хотелось принять на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России, я вас любил более всего на свете».

18-го февраля Государя не стало… Он почил смертью праведника. Гримм, служивший при нем с ранней молодости, говорил, что Государь «после Альмы долго не спал, а только два часа подряд проводил в сонном забытьи. Он ходил, вздыхал и молился даже громко среди молчания ночи» — Из Крыма получались одни огорчавшие Царя известия. Пришлось уволить своего «старого друга» кн. Меншикова… «Буди воля Божья, писал Государь кн. М. Д. Горчакову в ноябре 1854 г., буду нести крест мой до истощения сил». — Крест оказался не по силам и под ношей его Он угас.

В духовном завещании покойного Государя, написанном собственноручно еще в 1844 г., сказано между прочим: «Благодарю всех меня любивших, всех мне служивших. Прощаю всех меня ненавидевших»… России… я «служил по крайнему моему разумению верой и правдой». И это не слова.

Неожиданная кончина императора глубоко потрясла и Россию, и Европу. О том же как она отразилась в Финляндии, дают некоторые представления следующие замечания, сделанные Авг. Шауманом в его воспоминаниях: «Царь Николай скончался! Теперь все знали, что факт был достоверен, но тем не менее трудно было усвоить его и верить ему. Все привыкли в Государе Николае I олицетворять всю Российскую самодержавную власть; нельзя было себе представить власть, отделенную от личности… Император Николай I был представителем такого времени и такой системы, носителем коих не мог бы явиться кто-либо другой, и потому вполне не могли определить, где мы находились, когда этот Властелин отошел в вечность. Для начала чувствовалось только, что как будто отвалилась глыба, сломился железный жизненный устой, разрушилась китайская стена.

У всех родилась потребность встретить друзей и знакомых, пожать их руку, убедиться, что великая новость была в действительности правдой… Все знали, что имел наш край; но что его ожидало — никому не было известно. В основе своей Император Николай все-таки был благородным и справедливым Монархом; к Финляндии он питал явное доброжелательство; он уважал букву наших законов и намеренно не желал нарушать нашего права…

VII. КАМПАНИЯ 1855 г

С открытием навигации, началась кампания 1855 г. Непир был сменен. Его место занял адмирал Ричард Дондас. Под его начальством было 62 вымпела и 1640 орудий. Французский адмирал Пенб привел с собой всего 8 судов разных размеров и, при сравнении с силой англичан, это был лишь маленький дивизион. Первыми в Балтийском море — в начале апреля — были опять англичане, французы явились с большим запозданием. От имени своих правительств адмиралы Дондас и Пенб объявили блокаду всех русских портов. Флот союзников был пополнен канонерскими лодками, бомбардами и плавучими батареями. — Кампания 1855 г. началась таким же бесцельным плаванием союзного флота по Балтийскому морю, как и в предыдущем году. Об этом мы узнаем из рескриптов Государя Императора князю М. Д. Горчакову в Крым. 19-го мая 1855 г., напр., Его Величество соизволил сообщить: «Здесь английский флот приблизился к нам и стал на якорь за Красной Горкой, вероятно, в ожидании присоединения французского. В Кронштадте, где я был на днях, все готово к их принятию: как сухопутные, так и морские войска горят желанием показать себя достойными своих севастопольских товарищей». То же почти повторено в рескрипте от 15 июня. В рескрипте от 22-го июня 1855 г. читаем: «Здесь, кроме малых частных бомбардирований приморских телеграфов, неприятельский флот еще ничего не предпринимал и стоит, по-прежнему, частью в виду Кронштадта и частью в виду Ревеля».

Из частного письма поэта Ф. И. Тютчева от 25-го июня 1855 г. узнаем, что с неприятелем «на этих днях деятельно обменивались парламентерами. Среди других нелепых требований, обращенных к нам, одно довольно своеобразно. Это, просьба, чтобы мы предоставили им клочек нейтральной земли, где английский экипаж мог бы предаваться своей любимой игре, крикету. Все попытки, сделанные ими до сих пор в здешних водах, не серьезнее этого требования. Недавно они обстреливали несколько финских барок в двух верстах от Ораниенбаума, затем попытались сделать нападение на Сестрорецк; но все это вяло и без успеха». 2-го июля Государь писал кн. М. Д. Горчакову, что «слух о 50,000 французском десанте для Балтики снова возобновился». Везде замечались повторения прежних некрасивых способов действия по отношению к мирному населению.

Когда в 1855 г. неприятель повторил свой визит Кронштадту, русское общество отнеслось к нему столь же спокойно, как и в 1854 г. «Странно: жители его (Петербурга) спокойны»… — отметила в своем дневнике Старая Смолянка. Союзники пожаловали к нам в гости, но «по какому-то странному ослеплению в Петербурге об них и не думают: французский театр идет своей чередой, зимой ждут итальянцев, а вражий флот на глазах». «Страх перед эскадрой, — по словам г-жи Цебриковой, — в общем был настолько незначителен, что командир одного из кораблей решил даже устроить у себя на судне бал. Бал вышел очень эффектным; близость неприятеля, которого видели в подзорные трубы, придавала своеобразный букет оживлению. В антрактах между танцами гости ходили на нос смотреть на его суда. Тревога прервала танцы. Неприятель разводил пары. Вмиг выдвинуты были пушки, команда расставлена по местам, капитан и офицеры заняли свои посты, а гостям было приказано не выходить из палатки. Мы увидели быстро приближавшийся неприятельский пароход, который остановился за чертой выстрелов. Тогда капитан приказал продолжать танцы. Очевидно, что неприятель, увидев наш пароход, а также катера и шлюпки, подвозившие гостей из города, подумал, что какая-нибудь экспедиция, и послал пароход наблюдать. Грянула бальная музыка, разряженные дамы вышли на нос и в трубу отчетливо видели палубу «его» парохода, офицеров с подзорными трубами, матросов на башне. Постояв с полчаса, английский пароход повернул к своей эскадре, разглядев, что на нашей плавучей батарее бал. Но, все таки, часа два — три все было на чеку. Вернувшийся к своей эскадре пароход перестал дымиться, другие паров не разводили и тревога оказалась напрасной».

Поплавав около наших берегов, французский адмирал Пено писал своему правительству: «Мы стоим против неприятеля деятельного, умеющего усилить свои средства и наносить нам вред. Вы верно не оставите без внимания, что паровые канонерки, столь быстро построенные русскими, и которых число вскоре еще может увеличиться, совершенно изменили наше положение в отношении к противнику. Мы теперь должны не только думать о нападении, но и заботиться о собственной защите, потому что у русских больше канонерских лодок, нежели у англичан». Из этого признания видно, что зимним перерывом русские воспользовались для восполнения замеченных недочетов. Тоже самое приходится сказать и о неприятелях. Они также обзавелись канонерскими лодками, которые обладали скоростью в 13 узлов и имели 2 орудия (68-ми-фунтовых) на поворотных станках. В начале кампании союзники их вовсе не имели; в кампанию 1855 г. Англия выставила их не более 16-ти. Но так как они сидели в воде 12 футов, то в шхеры они проникать не могли и потому вполне не удовлетворили требованиям времени. Новинкой явились плавучие батареи. они имели по 16 орудий и были обшиты железными листами (в 10 см толщиной). Походили они на канонерские лодки; ходили под парами и парусами. Ко времени боя люди доставлялись для них с других судов. они представляли собой солидную силу и к ним прибегли потому, что требовалось противопоставить каменным стенам крепостей нечто более прочное, чем высокие деревянные стены кораблей. Недостаток плавучих батарей заключался в тихом ходе и в том, что их нужно были сопровождать другими судами.

НАПАДЕНИЕ НА ГАНГЭ, НЮСТАД И РАУМО. ПОЖАР г. ЛОВИЗЫ

Как в кампанию 1854 г., так и теперь, англичане пытались приблизиться к берегу в тех местах, где не рассчитывали встретить русскую военную силу. Малые десанты неприятеля появлялись всюду с целью уничтожения телеграфных домиков, фуражировки в окрестных деревнях и вербовки лоцманов[43]. Чтобы воспрепятствовать их разбоям, из Экенеского отряда выслана была команда, состоявшая из 50 человек нижних чинов и четырех казаков, под начальством прапорщика Гренадерского его величества короля прусского полка Сверчкова. 24-го мая с аванпостов, выставленных им по берегу Гангэуддского полуострова, в расстоянии полутора версты от Гангебю, где расположился с командой Сверчков, ему было доставлено сведение, что одно английское судно подошло к берегу и спускает катер. Собрав команду, прапорщик Сверчков тотчас же прибыл в Гангэ и, укрыв команду за естественными прикрытиями, стал выжидать высадки. Около часу дня с английского фрегата «Косак», под кормовым английским флагом, причалил к пристани катер, который стал высаживать людей на берег. Когда половина людей высадилась, то были окружены командой и обезоружены. Вместе с тем прапорщик Сверчков приказал остальным людям, находящимся в лодке, сдаться, под угрозой открыть по ним, в противном случае, огонь. Так как они, не исполнив этого требования, стали быстро уходить, то чины команды, по приказанию нашего офицера, стали стрелять по катеру. В результате находившиеся в нем пять английских матросов и один финн-лоцман были убиты, четыре матроса ранены, а лодка потоплена; имевшиеся же в ней ружья, патроны в патронташах и 360 штук патронов в ящике, вместе с кормовым английским флагом, были взяты прапорщиком Сверчковым и вместе с пленными (в числе 11 человек) доставлены в Экенес к начальнику отдела, генерал-майору фон Моллеру. В числе пленных находился один офицер, один доктор и один гардемарин.

Ни прапорщик Сверчков, никто из нижних чинов его команды переговорного флага не видали, да и сами англичане, взятые в плен, лишь на второй день по доставлении их в Экенес, заговорили о том, что они высадились для переговоров, имея парламентерский флаг. В виду такого заявления, тогда же было произведено дознание флигель-адъютантом ротмистром Чертковым (ныне генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа), которым установлено, что никакого флага, кроме кормового национального, у англичан не было.

Все дело при Гангеудде продолжалось четверть часа. Успех его, как донес командующий войсками, «следует приписать хладнокровию и распорядительности прапорщика Сверчкова».

25-го мая, в 4 ч. дня, фрегат «Косак» опять приблизился к Гангеудду и выпустил в него около 150 снарядов. Простреляв почти два часа, он ушел, не причинив никакого существенного вреда. Маленькому столкновению 24-го ма суждено было возбудить значительную дипломатическую переписку и обойти печать Запада в статьях, носивших заглавие «убийство в Гангэ».

Схватка при Гангэ 24 мая 1855 г. Из собрания Б. М. Колюбакина.

Английский капитан (Феншов или Феншау), основываясь на показании матроса (Броуна), составил совершенно извращенное донесение о событии. По его рапорту выходило, что лейтенант Дженест, неся в руках переговорный флаг, вступил на берег, желая объяснить цель своего прибытия; но русские, коих было 500 человек, убили всех офицеров отряда ружейными выстрелами. Английский парламент и печать заволновались и в них послышались голоса о нарушении международного права и требования кровавого возмездия. Наши власти, не дожидаясь приказаний и запросов, сейчас же произвели расследование дела и весь рассказ английского капитана оказался гнусной ложью. Прежде всего, английские офицеры не были вовсе убиты. Затем оказалось, что письменное показание лейт. Дженеста противоречило и опровергало устный рассказ матроса Броуна. Дженест пояснял, что ему приказано было спустить на берег пятерых финляндцев, захваченных с купеческих судов крейсерами, и он намерен был «войти в сношения с жителями и офицером телеграфа». Но официально ему никакого предложения не было сделано о том, чтобы передать что-либо от одного военного начальства другому. Захват же провизии или рекогносцировку местности нельзя прикрывать белым флагом. Это уже военная хитрость, за которую он отвечал самим собой и успехом своего дела. В данном случае он поплатился пленом. расследование флигель-адъютанта ротмистра Черткова установило, что переговорного флага не было ни на пароходе «Косак» («Cossak»), ни на шлюпке, ни в руках офицера, сошедшего на берег. Англичане сами стреляли: у них найдено три ружья, из которых были произведены выстрелы и три, — заряженных пулями; кроме того, при них находилось 360 патронов. Запутавшиеся в своих измышленных показаниях, англичане не сумели ответить: на каком расстоянии от берега был поднят их переговорный флаг? вызвали ли они по отношению к себе внимание холостым выстрелом? вышли ли они на берег с согласия русского офицера? Фактически сигнала не было ими дано; разрешения высадиться, конечно, не получили. Они двинулись по неприятельской земле, не будучи никем признаны парламентерами; а когда попали в засаду, то в своей трусливости и неосторожности, хотели прикрыться белым флагом.

Наше правительство уполномочило военного министра, кн. В. Долгорукова, сообщить командующему британскими силами в Балтийском море, адмиралу Дондасу, что отправлять парламентеров можно только в три места: в Кронштадт, Свеаборг и Ревель. Когда же P. С. Дондас уведомил, что ему неизвестны были обстоятельства дела в Гангэ, и что на всем протяжении от Торнео до Либавы затруднительно иметь только три пункта для переговоров, то с русской стороны выражено согласие назначить для этого еще Торнео, Вазу, Виндаву и Либаву.

Переписка продолжалась. Дондас пытался оправдать неточности показания матроса Броуна; доказать, что на шлюпке спущенной с корабля «Косак», выставили переговорный флаг, но, вероятно, с берега он не был замечен; что на шлюпке вовсе не имелось пушки[44] и т. п. Так как английский адмирал желал затушевать дело побочными обстоятельствами, то кн. Долгоруков вернул его к существу вопроса, указанием, что лейтенант королевского флота Дженест сошел на землю, не дождавшись, чтобы его звание парламентера было законным образом допущено и признано начальствами. На заявление же о том, что шлюпка выставила парламентерский флаг тогда, когда отошла от парохода «Косак», на котором такого флага вовсе не подымали, адмирал Дондас получил ответ в западной же печати (например, «Nautical Standard»), где ему разъяснили, что раз только при указанных обстоятельствах переговорный флаг был поднят на носовой части шлюпки, т. е. уже на пути от парохода к берегу, то прапорщик Сверчков прав в своих действиях, ибо он мог и должен был принять это за военную хитрость, к которой, как известно, англичане прибегали очень часто и в эту кампанию, и во время прежних своих войн. Некоторые повременные издания Запада, спокойно разобрав донесение английских офицеров, усмотрели в них разные положения, изобличавшие протестовавшую сторону. Кроме того, оправдывавшиеся англичане проявили не мало наивности. Так напр., они придумали, что с парохода «Косак» лейтенант Дженест посылался для уведомления русских о том, что этому пароходу приказано истреблять все каботажные суда и лайбы, что доктору дано было разрешение съехать с корабля для упражнения в гребле, а повару — для закупки яиц. И в подобных ребяческих объяснениях англичане искали тогда основания для их высадки на берег у Гангеудда.

И. Сверчков. Начальник отряда при Гангеудде.

Впоследствии, при размене пленных в Одессе, князю А. В. Мещерскому пришлось лично видеть лейтенанта Луи-Дженест (Geneste), взятого в плен при Гангеудде, виновника всей этой истории и того газетного шума, который подняли тогда англичане. Князь Мещерский, — описав дело и сказав, что Дженест лет 25-ти, высокий стройный брюнет, — прибавляет, «но нахал до высшей степени», несмотря на полученный им урок.

Местоположение Гангэ таково, что бесцельно плававшим неприятельским судам было очень удобно подходить к нему, для проявления своей боевой деятельности. И они подходили часто. Утром 16 сентября одно судно и три канонерские лодки опять открыли по нем огонь, обстреливая дороги, ведущие от Гангеудда к деревне Гангебю. Около трех часов канонада усилилась и от эскадры отошли 6-ть гребных судов с десантом; некоторое время спустя к ним прибавилось еще 4 судна и у Тульгольма высадилось около 400 чел. — Ген. — майор Моллер, руководивший нашими малыми отрядами, намеревался зайти в тыл неприятеля, но тот, заметив это движение, усилил канонаду. Когда неприятель приблизился, его встретили ружейным огнем. После короткой перестрелки, он вернулся к Тульгольму и, сев на лодки, отплыл к кораблю. Дело продолжалось с 11 часов утра до 5,5 часов пополудни. Неприятель выпустил до 2000 снарядов и несколько ракет, но повредил только наш телеграф с караулкой. У нас потерь не было, и все участники дела «держали себя истинно-русскими солдатами», как доносил ген.-м. Моллер.

К городу Нюстаду английский винтовой корвет «Гариэта» впервые подошел 16-го июня. Он приблизился под парламентерским флагом, почему один из ратманов города со шкипером отправился к нему. На корвете от них потребовали съестные припасы. Требование исполнили и англичанам доставили в небольшом количестве яиц и молока, а также одного быка, не смотря на существование секретного предписания абоского губернатора не отпускать ничего неприятелю. Капитан судна сказал ратману, что ему известно о существовании войска вблизи города; ваше счастье, что они не расположены в самом городе, иначе от этого могли бы произойти дурные последствия. Отряд действительно стоял в 7 верстах от города и его не придвигали ближе, в виду того, что не ожидали десанта с одного корабля.

Город Нюстад (1896 г.).

Начальник Абоского отряда, генерал-майор фон Вендт, приказал сосредоточить отряд около самого города и явившиеся после этого военные власти воспретили городу, во 1-х, выставлять флаг, который он обязался подымать, при приближении неприятельского судна, в знак покорности, а, во 2-х, отпускать врагам съестные припасы. На том возвышении, на котором выкидывался флаг, начальник передового отряда, полк. Энгельгардт, вопреки желанию горожан, построил батарею (эполемент). Донося об этом своему начальнику, полк. Энгельгардт прибавил: «ратман просил меня действительно форменной запиской о высылке войска, о выдаче же припасов неприятелю меня не спрашивал».

24-го июня английский корвет вновь появился под парламентерским флагом перед Нюстадом и, бросив за две версты от города якорь, выслал лодку. На встречу лодке выехал, также под переговорным флагом, ратман Лаурентс. При встрече лодок, офицер стал требовать от города мяса и прочих продуктов. Ему ответили, что жителям воспрещено удовлетворять неприятеля всякими припасами. Офицер заявил на это, что будет бомбардировать город. Шлюпки разъехались. Приплыв обратно к судну, англичане сняли белый флаг и четверть 12 ч. начали стрельбу по городу ядрами, гранатами и конгревовыми ракетами. Особого вреда городу они не причинили, весь урон ограничился незначительными повреждениями в некоторых домах. Ядром был убит старик, а одной женщине повреждена нога. Бомбардировка продолжалась три четверти часа. Наши две роты введены были в город и приготовились к отпору десанта; но так как на высадку англичане не решились, то они остались без дела.

Англичане у г. Нюстада.

Для своих разбойнических нападений англичане выработали несложные приемы, которых придерживались почти повсюду на Финском побережье. Они подходили к городам под парламентерским флагом, предъявляли разные требования и когда им отказывали, то спускали флаг и начинали стрельбу с приготовленных кораблей и лодок. По тому же шаблону все проделано было ими у г. Раумо. Тут они 20-го Июня потребовали выдачи всех купеческих судов и так как согласия на это не последовало, то открыли огонь с пяти вооруженных пушками лодок, пытаясь в тоже время увести купеческие суда. Наш маленький отряд ответил с берега выстрелами, причинившими неприятелю некоторый урон. — Лодки отошли к кораблю, который начал пушечную стрельбу. Перестрелка длилась два часа 15 минут, во время которой англичане сожгли два купеческих» судна. Ни город, ни наш отряд, состоявший под командой капит. Карлстедта, потерь не понесли.

Гавань г. Раумо (1896 г.).

Жители г. Раумо, с бургомистром Петерсоном во главе, всеми зависевшими от них средствами содействовали отражению англичан: перевозили войска бесплатно на своих подводах; доставляли поумеренным ценам припасы; в городе приготовили госпиталь; купец Весандер помогал осуществлению оборонительных работ и нередко на свой счет отпускал солдатам водку; шкипер Линдгрен лично участвовал в перестрелке.

Пример жителей г. Раумо дал ген. — адъютанту Бергу повод особенно усердно хлопотать о поощрении местных обывателей, взявшихся за оружие. «При настоящей войне с морскими державами, — писал Берг министру статс-секретарю 27 июля (8 авг.) 1855 г., — считая усердное содействие мне в оной самих жителей не маловажным средством к успеху, тем более, что военные действия происходят на всем огромном береговом протяжении Финляндии и нередко многие из незначительных прибрежных пунктов должны отражать небольшие неприятельские покушения с самым только ограниченным числом солдат, причем ревностное пособие к тому самих жителей совершенно необходимо».

Чертеж Раумоского рейда в день бомбардирования оного неприятелем 13/25 июля 1853 г.

22-го июня (5-го июля) 1855 г. неприятель взорвал старые укрепления Свартгольма, расположенные в виду города Ловизы на отдельном острове[45].

Случилось так, что в ночь с 23-го на 24-ое июня, т. е. в то время, когда неприятельские суда находились около Свартгольма, в Ловизе произошел большой пожар, истребивший значительную часть города. Пожар приписали действию конгревовых ракет неприятеля. При указанных обстоятельствах военного времени все это казалось весьма естественным. Недостаточно проверенные известия проникли в печать с некоторыми измышленными подробностями. А именно, тогда писали, что англичане, в числе сотни человек, напали на беззащитный город, превратили его в груду пепла, оставив до 2-х тыс. народа без крова и пищи под открытым небом.

В действительности же англичане показались в Ловизском заливе за пять часов до пожара на винтовой канонерской лодке, в числе, примерно, 80 человек. Они разграбили упраздненный казенный магазин на берегу залива, разбив в нем ставни окон, будки и пр. «Неприятель хотя и бросал ракеты, но не по направлению города, почему и не мог, по словам всех очевидцев, быть причиной несчастия, постигшего г. Ловизу».

Финляндцы С. Г. Эльмгрен и Авг. Шауман в своих воспоминаниях о войне 1854 — 55 гг. поставили пожар г. Ловизы в прямую связь с теми лесными пожарами, которые опустошили Финляндию. «К событиям невоенного характера, надо отнести один печальный факт сего чудесного лета, — это совершенное почти уничтожение г. Ловизы пожаром 5-го июля нового стиля. Стокгольмская газета «Aftonbladet», особенно враждебно относившаяся к финляндскому генерал-губернатору Бергу, определенно стала (в 1857 г.) обвинять его в измышлении неверного рассказа об истреблении Ловизы англичанами. В настоящее же время устанавливается, что ни те, ни другие неправы в своих заявлениях. В 11 часов вечера 23-го июня (5-го июля), совершенно независимо от лесных пожаров, загорелся дом купца Сундмана (Sundman) и, несмотря на все старания жителей потушить его, огонь передался соседним строениям и лучшая часть города, состоявшая из 90 домов, выгорела. Сгорели ратуша, церковь, училищное здание и пр. Казенные строения уцелели — Архивы, церковную утварь и прочие ценности успели спасти. Частное движимое имущество, а также и часть купеческих товаров перевезли в соседние деревни еще накануне, из опасения неприятельского нападения. — Полк. Виллебрант, которому поручено было отвезти в Ловизу 5 тыс. рублей, пожертвованные Государем на погорельцев, донес военному министру:…«нужно полагать, что жители, перепуганные появлением неприятельских судов, и стараясь от них спасти свое имущество, небрежно обошлись с огнем». — Такова наиболее правдоподобная догадка о причине пожара, причинившего до 89 тыс. р. убытка. — Генерал-адъютант Берг для расследования дела немедленно командировал Нюландского губернатора Лангеншельда и, с своей стороны, никогда пожара г. Ловизы неприятелю не приписывал. Финляндские историки перестали теперь распространять прежние небылицы и вполне правильно описывают событие. Пожар произошел во время войны, — пишет напр., составитель описания г. Ловизы, Dr. Georg Ôhman. — Английский флот находился около Свартгольма. Было удобно приписать вину возникновения огня ракетам, якобы брошенным с этого, флота. Между тем это было не так. Напротив, некоторые утверждают, что англичане предложили даже свои услуги по тушению пожара, но их помощь была отклонена.

Вид г. Ловизы (1822 г.). Рис. худ. Кюгельхена.

С несчастьем, постигшим г. Ловизу, связан еще один, хотя и незначительный, но неприятный, факт. Дело в том, что в городе находился отряд, состоявший из 4 сотен казаков, который мог должным образом наказать неприятеля, когда он грабил казенный магазин на берегу залива. Но, вместо этого командир Донского казачьего № 64 полка, подп. Скосырсков, приказал казакам отойти за город и укрыться горным хребтом. Подполковник оправдывался тем, что уступил желанию городских жителей, дабы не подвергнуть их со всем имуществом опасности. Сослался он также на неисправное состояние огнестрельного оружия казаков. Оружие оказалось в порядке, но пули действительно не соответствовали калибру карабинов и пороховой заряд был мал. Подп. Скосырсков (или Скосырский) немедленно же был смещен, по приказанию командующего войсками.

ВЫБОРГ

Когда обнаружилось, что неприятель готовится посетить Балтийское море, стали наскоро приводить в оборонительное положение наши береговые укрепления. С этой целью в Выборг был послан генерал-адъютант Огарев. В конце 1854 г. он донес, что Выборг готов к обороне и остается только желать, чтобы неприятель дерзнул напасть на него. Донесение ген. Огарева было, конечно, принято во внимание, а потому комиссия, составлявшая в Петербурге инструкции для крепостей Империи, в наставление для Выборга вписала (ст. 3): «Выборгская крепость, по Высочайшему повелению, уже приведена в полное оборонительное состояние, снабжена надлежащим гарнизоном, вооружением и всеми военными и продовольственными запасами. Посему о сих предметах в сем наставлении не упоминается». На деле же оказалось, что вся забота ген. Огарева ограничилась приведением в больший порядок внешнего вида укреплений: на брустверах была скошена трава и поставлены дерновые заплаты, которые к весне снова обвалились, множество дорогого леса было потрачено на палисад, которым прикрыли опасные места с моря и с поля, но самый палисад остался совершенно открытым. бесцельно построено было десятка два блиндажей, в роде навесов для сена… А между тем Выборгу нельзя было не придавать особого значения, по близости его к Петербургу и по связи его с остальной Финляндией.

В апреле 1855 г. Выборг был вновь осмотрен инженером В. Д. Кренке. Из его донесений видно, что крепость, завоеванная Петром Великим, была совершенно запущена и требовала значительных затрат денег и времени, чтобы привести ее в мало-мальски пригодный вид. Выборгская крепость состояла из 9 бастионных фронтов главной крепости, Короно-Санкт-Анненской крепости и Шлосского замка. По отчету, представленному Государю Императору Николаю I, по случаю 25-летия его царствования, в крепости в 1850 г. должно было находиться на лицо 398 орудий, 240 лафетов и станков и 67,750 снарядов. Кроме того, в Выборге имелись помещения на 3,095 человек и 14,500 пудов пороха. Но в действительности Выборг крайне нуждался во всем: в порохе, орудиях, укреплениях, заграждениях, флоте и проч. По отчетам недоставало всего 5.255 зарядов, но в действительности Выборг не имел ни одного заряда, потому что на приготовленные заряды употреблен был порох старинной финляндской заготовки, оставшийся от войны 1808–1809 гг. Мало того, этот порох оставался не испытанным. О силе его действия узнали случайно. Понадобилось удостовериться в подготовке артиллерийской прислуги[46].

Генерал-майор Теслев. Выборгский губернатор.

Произвели несколько выстрелов и что же? Ядра ложились от орудия в 100, в 50 и даже в 20 саженях! При чтении этого донесения, у генерала Ридигера невольно вырвалось восклицание: «Это ведь уж более чем возмутительно!.. Ну, что будет, если Выборгу придется действовать прежде, чем поспеет порох».

С орудиями в 1854 г. распорядились следующим образом: лучшие из них, новые, поставили на сухопутных фронтах и на флангах морских фронтов, где для них не было никакого обстрела, а для встречи неприятельского флота прямыми выстрелами, поставили старые орудия плохого качества. Крепостные валы находились в первобытном виде, амбразуры были столь мелки, что не прикрывали орудий с лафетами, люди оставались также без надлежащих закрытий, в виду отсутствия траверсов и блиндажей. Частные здания столь близко примыкали к укреплениям, что представлялись опасными в пожарном отношении. Для блиндажей в крепости не имелось запасного леса. В госпитале, устроенном на линии Сайменского канала, не имелось ни врачебного персонала, ни медикаментов.

Военным губернатором Выборга или начальником войск Выборгского гарнизона состоял генерал-майор Теслев, человек разумный, спокойный и проявивший большую энергию в деле приведения укреплений в оборонительное состояние. Он обладал, как военными познаниями, так и большим навыком в делах гражданских. Теслев был особенно полезным деятелем в Финляндии, при его преданности России и глубокой привязанности к особе императора Александра II. Как не знакомый с инженерной частью и артиллерийским делом, ген.-м. Теслев нуждался, конечно, в помощниках, а на его беду, начальник артиллерии округа, генерал-лейтенант Волжинский, и начальник Выборгской крепостной артиллерии, полковник Ляпунов, не соответствовали своему назначению: первый был стар (70 лет), а второй, хотя и прекрасный человек, но совершенно больной. Командир же Выборгской инженерной команды, полковник Горскин, оказался едва ли не душевнобольным. Командир 3-го учебного карабинерного полка, полковник Смогаржевский понимал толк только в носк, учебном шаге и ружейных приемах. Саперов в Выборге не было.

Приморские укрепления Выборга оказались в лучшем состоянии, но и они потребовали много работ для исправления и надлежащего заграждения проходов в Выборгский залив.

С апреля 1855 г. работа закипела в разных частях. «Расшевелились все, не только военные, но и мирные жители Выборга». До 1,000 рабочих ежедневно выходили на укрепления. Жители не помнили такого оживления в городе. Исподволь состав начальства был переменен. Главное внимание обращено было на охранение Выборга со стороны моря. Транзундский пролив, наиболее глубокий и удобный для прохода, был загражден довольно надежно и, кроме того, охранялся сотней нанятых вольных стрелков, под начальством лесничего Гука, которые получили казенные штуцера, по 50 патронов на человека и определенное жалование. Нильский пролив заградили каменной гатью, потопленными канонерскими лодками, бонами, канатом и цепью. Кроме того, на островах Хинкус и Равенсари построили батарею на 6 или 4 орудия. Равенсари очистили от леса. Ни одного орудия на этом острове до 1-го июля не было[47]. Для обстреливания Транзундского и Пильского проходов возвели на острове Николаевском или Турки-Саари, приходящемся на главном фарватере Выборгского залива, еще батарею на 8 орудий. Тут же расположено было 9 канонерских лодок. Случилось так, что эту батарею пришлось вооружать в день появления неприятеля в Транзундском проливе.

Ниемильский пролив представлялся наименее опасным по своему мелководью и каменистому фарватеру. Заграждения его признавались достаточно обеспеченными.

После работ 1855 г. Выборгская крепость оказалась готовой к встрече неприятеля, хотя многое еще не успели закончить. Теперь союзники должны были встретить сопротивление и не было опасения, что укрепления будут ими разрушены[48].

В июне 1855 г. начальником обороны северного побережья Финского залива от Петербурга до Выборга был назначен генерал-лейтенант Мерхилевич, поляк, искавший впоследствии, во время бытности варшавским генерал-губернатором, популярности в польской среде. Он хотел было, сообразно своим» взглядам, распределить работы по укреплению, чем вызвал против себя значительное раздражение в тех, которые ранее вели их по строго обдуманному плану. Генерал Мерхилевич не отличался ни достаточным тактом, ни военными способностями. Он находил, что без всякой надобности укрепления выдвинуты излишне далеко вперед, и что достаточно было бы встретить неприятеля с острова Харки-Саари, чтобы не допустить его сжечь Выборга. Другими словами, он готов был отдать без боя англичанам Транзунд и Пильский пролив, т. е. предоставить неприятелю свободно войти в Выборгский залив и лишить таким образом Выборг всякого сообщения с морем. Такое намерение инженер В. Д. Кренке признает возможным заклеймить названием «предательского». По докладе Государю Императору предположений генерала Мерхилевича, Его Величество соизволил повелеть продолжить работы по прежде сделанным указаниям.

План сражения при Транзунде 1 июля 1855 года

1-го июля 1855 г., около 1 ч. дня, к Транзунду подошли три английских судна эскадры капитана Эльвертона. Фрегат «Аррогант» и корвет «Мажисьен» остановились у Кирканеми, а канонерская лодка «Рюби», сопровождаемая семью вооруженными баркасами, на которых было около 700 человек, направилась в Выборгский залив. Около 9-ти часов эта флотилия приблизилась к острову Равенсари. Штуцерные Карабинерного полка осыпали их пулями, пароход «Тосна» и наши канонерские лодки тоже открыли по ним пальбу. Один неприятельский баркас был подбит и стал тонуть. Его на буксире отвели к фрегату. За ним туда же последовали и остальные баркасы. После этого фрегат «Arrogant» открыл огонь по острову Равенсари, а с баркасов принялись метать конгревовые ракеты. К 10-ти часам вечера канонада прекратилась, а 3-го июля, исправив свои повреждения, неприятель удалился. Потери выразились: у нас — 1 убитый и 8 раненых нижних чинов, кроме того, был ранен прапорщик Штальман; у англичан — убит только один гардемарин Старей. В таком виде представляется Транзундское дело 1-го июля по официальному отчету. В настоящее время, по обнародовании разных новых данных, имеется возможность дополнить это описание некоторыми подробностями.

В виду того, что в донесениях двух начальников, Рудакова и Струкова, встречались разноречивые указания, инженер-полковнику В. Д. Кренке предписано было немедленно представить обстоятельное описание дела 1-го июля. Из его донесения, а также из рассказа поручика л. — гв. 1-ой артиллерийской бригады Эгерштрёма, вытекает, что наши канонерские лодки заняли позицию за островом Хинкусом, на высоте Николаевской батареи. 72 человека штуцерных и сотня вольных стрелков были рассыпаны по берегу Равенсари. На этом же острове находились еще две роты С.-Петербургской № 1-й дружины, под командой полковника князя Шаховского, и 100 человек сапер, под командой штабс-капитана Вощинина. Одна рота Петербургской дружины, с штабс-капитаном Галаховым, перевезена была на Николаевский остров. Английская паровая канонерская лодка приближалась по обыкновенному Транзундскому фарватеру, придерживаясь берега Санион-Саари, имея впереди финскую лодку с рогожей, вместо паруса. Канонерская лодка, остановившись перед заграждением, открыла огонь по пароходу «Тосна», который лишен был возможности отвечать по малому калибру своих орудий.

В это время наши 8 канонерских лодок, под начальством кап. — лейтенанта Флотова, выдвинулись вперед и стали между островами Николаевским и Равенсари. Но пока происходил этот маневр, три неприятельских баркаса успели преодолеть Транзундское заграждение. Завязалась перестрелка между лодками и баркасами. Благодаря молодецким распоряжениям Флотова, который лично разъезжал между канонерками на маленьком челноке, наши лодки оправились и направили свой огонь столь удачно, что баркасы вынуждены были отступить. Однако, наибольший урон неприятелю нанесли штуцерные с острова Равенсари. Неприятель с своей стороны успел зажечь на этом острове лес и несколько хат. Ночью охотники из дружины № 1, графа Кутайсова, и матросы произвели рекогносцировку транзундского и пильского проходов. Вообще ополченцы под огнем неприятеля показали себя молодцами. Шутки и остроты сыпались со всех сторон. Под конец ратники стали даже различать выстрелы по звуку. «Ничего, ребята, наша!» говорили они, когда звук был громче, потому что наши лодки находились ближе к нам и на открытой местности. «Держись, чужая!» — сообщали они, и действительно над головой пролетала неприятельская бомба или ракета. При раздаче наград ратники ополчения получили также несколько знаков отличия военного ордена.

На острове Турки-саари или Николаевском происходило следующее. Батарея была окончена постройкой и ее нужно было вооружить. Вооружалась она под наблюдением пор. Эгерштрёма, который был командирован на лето в помощь начальнику Выборгской крепостной артиллерии полк. Ляпунову. Так как Ляпунов в то время хворал, то пор. Эгерштрёму фактически пришлось исполнять его обязанности. Для вооружения батареи имелось 20 нижних чинов, коими командовал поручик Фадеев. 1-го июля, пароход «Тосна», которым командовал прекрасный моряк, капитан-лейтенант А. П. Опочинин, был отправлен в крепость за орудиями. «Тосна» попала в Выборгский залив, благодаря случайности. Опочинин перевозил камень из Пютерлакса в Кронштадт, для постройки форта. Неприятель, подкараулив его, погнался за ним. Барки с камнями пришлось потопить и спасаться от английского фрегата и французского корвета. Таким образом «Тосна, очутилась в Выборге. Теперь этот пароход буксировал барку с орудиями. С этим рейсом генерал-майоры Теслев и Струков также отправились в Транзунд. Не успели доплыть до острова, как по ним был открыт неприятельский огонь, так что разгрузку артиллерии и постановку орудий на батарею пришлось произвести под огнем. Дороги от берега до батареи по острову не существовало, платформа была не вполне окончена и тем не менее наши молодцы-солдаты отлично справились со всеми трудностями, за что им было пожаловано 6 знаков отличия военного ордена, а пор. Н. Эгерштрёму объявлено Высочайшее благоволение.

В деле при Транзунде с нашими канонерками повторилась старая история: неуклюжие лодки, имевшие по орудию на носу и на корме, едва поворачивались, но наши моряки по обыкновению выказались героями. Генерал-майор Теслев находил, что канонерские лодки просто срамили нас: они двигались, как раки или черепахи; покуда одну лодку успеют подать вперед саженей на пять, другую отнесет течением назад саженей на десять. Если бы наши канонерки были сколько-нибудь подвижны, то они не должны были бы пропустить неприятельские баркасы через Транзундские заграждения. Флотов, бесспорно, прекрасный моряк, но он выбился из сил и ничего не мог поделать с лодками. На одной нашей канонерке была повреждена корма, с другой три раза сбивали флаг, но юнкер Зеленецкий каждый раз вылавливал его и поднимал на новой палке.

6-го июня 1855 г. Государь, очень часто писавший в то время князю М. Д. Горчакову в Крым, сообщил: «Маленькая попытка на Выборг была на днях удачно отбита».

Генерал Мерхилевич, докладывая Великому Князю Николаю Николаевичу о деле 1-го июля, находил действия канонерских лодок прекрасными. На самом же деле они могли быть сколько-нибудь полезными только в заливах со спокойной, стоячей водой, но в шхерах, где этим плоскодонкам на веслах приходилось переходить морскую струю, они делались совершенно бесполезными.

Это мнение полковника Кренке и генерал-майора Теслева вполне разделил затем и Великий Князь. Решено было всеподданнейше доложить об этом Государю Императору и испросить повеление уничтожить эту номинальную флотилию, а орудиями воспользоваться для усиления сухопутных батарей. 11-го июля 1855 года была получена депеша от Великого Князя: «Государь Император и генерал-адмирал изволили согласиться относительно канонерских лодок… можете их затопить, а лишние употребить, как перевозочные средства». Таким образом приговор над канонерской флотилией был изречен.

Финн, указавший неприятелю путь к Транзунду, был разыскан. При нем оказалось и золото, полученное за услугу от англичан. Его расстреляли на Николаевском острове.

Утром 8-го августа, неприятельский флот вновь стал в виду Транзунда, 9-го сжег телеграф на острове Тупорансари и взял 7 саженей дров. Тем на этот раз и ограничились его действия. 12-го августа флот ушел. В августе, когда неприятель вторично приходил на Транзундский рейд, у нас нашлись смельчаки, вызвавшиеся взорвать английский фрегат, и если это не было исполнено, то по причине совершенно от них не зависевшей.

НАПАДЕНИЕ НА ФРИДРИХСГАМ, ГАМЛЕ-КАРЛЕБЮ И ДРУГИЕ ГОРОДА. ИСТРЕБЛЕНИЕ КОТКИ

9-го (21) июля маленькая английская эскадра, состоявшая из фрегата, парохода, корвета и канонерской лодки, выстроилась в линию перед городом Фридрихсгамом и открыла непрерывную канонаду по нашим береговым батареям, построенным на Чаргольме (Tjarholmen). Неприятеля встретили здесь сильным артиллерийским и штуцерным огнем и заставили отступить, повредив ему одно судно. На донесении командующего войсками, генерал-адъютанта Берга, последовала собственноручная Его Величества резолюция: «Об отличившихся офицерах сделать представление. Всем благоволение в приказе и нижним чинам по 1 рублю. Артиллерийской прислуге три знака отличия и два — роте, стоявшей в прикрытии. О трех лицах гражданского ведомства представить также». — Наград удостоились: начальник Фридрихсгамского отряда подполковник Тавастшерна, который проявил примерное мужество, хладнокровие и распорядительность; он своим личным примером явился главным виновником удачного отражения; инженер подполковник Бредов, произведший «с желаемым успехом» постройку Фридрихсгамской береговой батареи, и вооруживший ее артиллерии штабс-капитан гр. Сиверс. Нижним чинам роздано было триста девяносто восемь рублей. Эта цифра обозначает, следовательно, наличный гарнизон в момент бомбардировки. Из 5 гражданских чинов дали награды парикмахеру Рейнерту и «булочных дел подмастерью» Леману, за усердие по уничтожении, в виду неприятеля, оставленных им морских знаков. Не забыты были наградами еще бургомистр Хорнборг и ленсман Нюман. Жителям, пострадавшим от бомбардировки, Высочайше повелено было выдать пять тыс. рублей. Весь же убыток от неприятельского нашествия был определен здесь в 7523 руб. Конгревовыми ракетами англичане подожгли 14 домов на Сокенгольме. Вообще же неприятель стрелял неудачно и большинство его снарядов упало в болото Бомбёле, т. е. перелетели через город.

План места сражения у гор. Фридрихсгама.

В предположении, что неприятель может повторить свое нападение на Фридрихсгам, возникли проекты приведения его в оборонительное положение. При этом хотели занять здание Фридрихсгамского кадетского корпуса под лазарет, а воспитанников перевести в кадетский корпус в Грузино. Бывший же директор финляндского корпуса, ген.-л. барон Мунк, полагал, однако, более удобным переместить корпус в казармы Кексгольмской крепости.

Вид г. Фридрихсгама (1904 г.) со стороны залива, где находились суда англичан 9-го июля 1855 г.

Во многих местах жители содействовали войскам в отражений неприятеля. Но помимо подобных дружных совместных действий, известен также случай, когда крестьяне одними собственными силами справились с разбойническим нападением англичан. Это было у реки Куйваниеми (Kuivajoki) между Улеоборгом и Торнео, Улеоборгской губ., в Ийоском (Ijo) приходе. Дело заключалось в следующем:

Неприятельский трехмачтовый пароход стал 11 июля 1855 г. на якоре у мели Хиеталака, в 7 верстах, и выслал две канонерские лодки в пролив. Неприятель пытался вывести захваченные финляндские яхты, но справился только с одной, остальные стали на мель.

В это время, когда неприятель пытался снять их с мели, 4 крестьянина, с разрешения ленсмана Браксена, скрывшись за скалой, открыли ружейный огонь. Неприятель отвечал залпами. Перестрелка продолжалась 10 минут. Неприятель потерял 6 чел. убитыми, в том числе одного офицера, почему вынужден был уйти и нападения уже в тот день не возобновил. Тихо прошла ночь. На следующее утро неприятель повторил попытку захвата яхты. Перестрелка возобновилась и продолжалась четверть часа. Затем крестьяне заметили, что он хочет подняться вверх по реке. Двое из них засели на берегу в кустарнике и открыли огонь. Неприятель повернул обратно под выстрелами, но на пути к Торнео все-таки сжег одну яхту. Без урона неприятель не ушел.

Ленсман получил за это дело св. Станислава 3 ст., а крестьяне — преимущественно бобыли и работники — серебряные медали «за храбрость» на георгиевской ленте, для ношения в петлице, и денежную награду. Ходатайствуя о награждении крестьян, ген. — адъютант Берг писал министру статс-секретарю 27 июля (8 авг.) 1855 г.: «Весьма важно поощрять обывателей края вооружаться против неприятеля. Желательно было бы возбудить народную финскую войну против морских держав»[49].

В течении 1854 г. на Котке стояли расквартированными наши войска и на его рейде временно находились суда русской гребной флотилии. Но затем решено было Роченсальм упразднить, почему орудия вывезли, солдат отослали, канонерские лодки ушли[50]. Жителям объявили, что никто их защищать здесь не будет. Котка опустела. 14 июля 1855 г., т. е. когда на острове не было ни войск, ни жителей, показалась неприятельская эскадра.

Остров Котка и форт Слава.

Фрегат и корвет имели на буксире канонерские лодки. Затем подошло еще несколько судов. Все 14 судов сосредоточились на большом Роченсальмском рейде; некоторые остановились на якоре к SW от разрушенного форта Слава. К вечеру пароход и корвет приблизились к мосту, соединявшему Котку с Ховенсари. Заметив около моста 4 казаков, направили в них два ядра. Казаки избежали опасности и затем они с товарищами (всего 13 чел.) залегли на берегу за камнями и открыли бесполезную ружейную перестрелку. Мост неприятельский отряд изрубил и сжег. Ночью неприятель зажег все казенные здания; а вечером 15 Июля он повторил тоже с частными домами.

Из донесения генерал-губернатора видно, что Роченсальм пострадал от неприятельских действий более других городов Финляндии. Случайно уцелели православная церковь и 10 обывательских домов. рассказывают, что спасением церкви мы обязаны вдове полковника Марии Феодоровне Пурпур, которая тогда известна была всем просто под именем Пурпурши. Ей было 102 года. Все покинули Котку, но Пурпурша осталась в своем доме. Когда явились англичане, то один из них по-русски сказал ей: «Выходи из дому. Мы дом твой сожжем; не видишь разве, что вокруг уже все горит». «Ну, сведите меня в церковь на кладбище», — заявила она. «Церковь, — ответили они, — мы тоже сожжем». «Нет, — говорю, — уж храм-то Божий вы мне оставьте». Послушались англичане, не сожгли церкви и ушли.

Доннер. Коммерции советник.

Мелкие нападения на прибрежные города не прекращались. Все они похожи друг на друга и в военном отношении никакого значения не имели.

21-го августа двухмачтовый неприятельский пароход, со всевозможными мерами предосторожности, подошел к гор. Гамле-Карлебю. Спущенные с парохода гребные суда, в количестве семи, приблизились к берегу и открыли стрельбу конгревовыми ракетами. Наши войска вышли по тревоге и с батарей, устроенных на берегу, ответили огнем. Суда отошли несколько назад вследствие того, что наша полевая артиллерия удачным выстрелом повредила носовую часть одной неприятельской лодки. Затем получил пробоину и пароход, который также удалился за предел наших выстрелов. Перестрелка, продолжавшаяся три с половиной часа, прекратилась, не причинив нам никакого вреда, ни потерь среди людей. Загорелось строение на острове Эльбе, но пожар потушили.

Жители города, как и в прошлом году, стали рядом с людьми небольшого отряда, составленного из частей Финляндского линейного № 21 батальона, 2 поселенного финского стрелк. батал. и полевой гренадерской артиллерии. Батарея № 1 состояла из двух городских орудий и командовал ею купец Лесандер; при нем находился купец Куруна и 8 городских матросов, заменявших прислугу при орудиях. Лесандер и Куруна были уже с прошлого года украшены медалями за храбрость. Батарея № 4 была вооружена тремя городскими орудиями, при которых находился «известный уже своим мужеством и усердием коммерции советник Доннер». Начальник Вазаского отряда ген.-м. Блом просил о награждении его за оказанное в продолжении кампании 1855 г. «примерное усердие к общему делу обороны края». Доннеру Высочайше пожалован был орден св. Станислава 2 ст. с мечами, за примерную деятельность по вооружению батарей, «за мужество и благоразумные распоряжения» при нападении англичан 21 августа. Мало того. По воле Государя Императора Николая I, заказаны были отставному подпоручику художнику Сверчкову портреты коммерции советника Доннера и финляндского крестьянина Канконена, кои и помещены в Гельсингфорсском дворце.

25-го октября (6-го ноября) англичане напали на Якобстадскую гавань, но ничего не добились, вследствие дружного и совместного действия жителей города с отрядом войска. По донесению начальника Вазаского отряда ген.-м. Блома, ратман Стремберг, купец Туден и Черульф, а также шкипер Нюлунд с особым усердием устраивали Якобстадские батареи, снабдили их орудиями и боевыми припасами; во время перестрелки они находились при батарее, а при появлении неприятеля на рейде каждый раз содержали, особенно по ночам, караул. Бургомистр Тенгстрем благоразумно и мужественно ответил отказом на все дерзкие предложения неприятельского парламентера, с редким усердием исполнял требования нашего военного начальства и воодушевлял жителей города к обороне. Из военных мужеством и распорядительностью отличался капитан Шауман, которому не мало обязаны своим спасением от истребления и город, и купеческая флотилия, стоявшая в гавани.

В течении лета 1855 г. произведены были еще разбойнические нападения на гавань Бренд-Э (27 июля — 8 авг.), на Рефс-Э (у Бьернеборга), на Або, около-Уто (9 ноября) и др. Никакого интереса они не представляют и потому описывать их не станем. Упоминания заслуживают лишь жители города Або. Гброд вб все время войны заграждал подступы со стороны моря бонами из железных цепей и эстакадами из новых сосновых брусьев, стоивших до 4 тыс. руб.; первые береговые батареи на острове Рунсала были возведены городом и вооружены пушками с купеческих судов. Тут же на городской счет построены были летние бараки; для сообщения с материком город дал войскам безвозмездно три парома и пятнадцать лодок. Когда об усердии населения было доложено ген. — адъютантом Бергом, то Государь милостиво осчастливил «любезноверных Абоских горожан» рескриптом (от 3 — 15 мая 1856 г.), которым объявил им Свое особенное Монаршее благоволение.

Крестьянин Канконен.

СВЕАБОРГ

В начале лета 1854 г. флигель-адъютант Н. А. Аркас и Герштенцвейг были экстренно потребованы к Государю, у которого застали Великого Князя Константина Николаевича. «Мой сын, — сказал Государь, — получил письмо без подписи, в котором сказано, что ежели неприятель пожелает занять Гельсингфорс и Свеаборг, то может совершить это в 24 часа, так как большой остров, ограждающий восточную сторону рейда, не вооружен. Неприятель может легко занять его и, действуя оттуда, переходить с одного острова на другой, а когда проливы будут в его руках, то вошедший флот довершит дело. Поручаю вам обоим ехать туда вместе и немедленно подробно осмотреть остров, каждому по своей части и, сверх того, вместе решить, что нужно делать, чтобы усилить вооружение Гельсингфорса и Свеаборга, как вооружить острова, как расположить корабли, чтобы они охраняли входы на рейд и поддерживали батареи, как расположить войска. Все, что вы решите, прикажите Моим именем немедленно привести в исполнение. Торопитесь, потому что Я имею верные сведения о движении неприятельского флота в Балтийское море».

В ту же ночь флигель-адъютанты помчались в Гельсингфорс. Начальника края, генерала Рокасовского, они застали в загородном саду на пикнике. Тут же состоялось маленькое совещание о порядке осмотра крепости и вновь сооружаемых батарей. «Везде мы поражались негодностью и дурным состоянием всего вооружения, читаем в воспоминаниях Аркаса. «Некоторые, вновь созидаемые, батареи были до того неправильно поставлены, что нельзя было не удивляться, для чего затрачивались громадные деньги на сооружение их; между тем, там, где действительно они были нужны, их не было. Главные части Густавсвердских укреплений были до того ненадежны, что с них даже не производилась стрельба из орудий. Указанные в письме острова, ограждающие восточную часть восточного рейда, действительно оказались необитаемыми и до того удобными для занятия и действия с них на рейд, на город и на все укрепление, что мы с флигель-адъютантом Герштенцвейгом, на основании данного нам Высочайшего разрешения, тотчас же именем Государя Императора приказали приступить к постройке батарей на указанных нами местах, а также к постройке бараков для помещения войск, прорубке в лесах просек для проходов войск и для провоза артиллерии».

В июне 1854 г. А. Герштенцвейг вновь побывал в Свеаборге. В письме к военному министру, кн. Василию Андреевичу Долгорукову, он доносил: «Вчерашнего числа (т. е. 13 июня) я осмотрел обе батареи на Сандгаме (ныне Лагерном), к постройке которых приступлено более месяца тому назад… Постройка производится с большой медленностью… Правда, все распоряжения здесь руководимы большей добросовестностью, но за то в них поразительна необыкновенная медленность». Далее Герштенцвейг указывал на «отсутствие энергии и решимости». «Говорят много, пишут еще больше, а настоящего дела не выходит. Вот один из многих примеров. Обширное протяжение обороны Свеаборга с островами и Гельсингфорса требует устройства системы сигналов для того, чтобы действие начальников войск, начальников разных островов, флота, гребной флотилии и крепости, могли иметь возможное единство. Об устройстве опознавательных сигналов говорят и переписываются более месяца, но дело до сих пор не решено. На это обстоятельство с должной осторожностью обратил внимание командующего войсками».

Контр-адмирал Матюшкин, давший в конце 1854 г. очень обстоятельное заключение о состоянии Свеаборгской крепости, пришел также к тому убеждению, что крепость могла быть взята со стороны Скотланда (ныне Александровского) и что исправление её недочетов требовало значительного времени.

«Трудно недостроенную крепость, оставленную без всякого внимания более сорока лет, привести в продолжении нескольких зимних месяцев в столь надежный образ, чтобы флот наш находился вне опасности от нападения неприятеля. Если бы стены крепости во многих местах и не грозили бы падением, то при нынешних разрушительных снарядах они не в состоянии, по тонкости профилей, выдержать сотрясения бомбовых орудий.

5-го августа 1854 г. Государь возложил на Аркаса подробный осмотр отряда канонерских лодок в Роченсальме, новых укреплений в Свеаборге и позиций вокруг Або. Кроме того, предписано было в Гельсингфорсе сделать на эскадре все приготовления на случай её выхода в море и произвести пробную стрельбу с Густавсвердских укреплений. Комендант крепости, генерал Сорокин, никак не хотел дозволить производить ее, говоря, что стены обрушатся при первом же выстреле. «Тем лучше, — отвечал Аркас, — если они обрушатся теперь, чем после, когда они нужны будут против неприятеля. Но комендант упорствовал, пока Аркас не объявил ему, что это есть Высочайшая воля и она должна быть исполнена.

«В назначенный час началась стрельба и, действительно, стена рушилась на значительное пространство, но не после первого, а после седьмого выстрела. И вот на эти-то гранитные твердыни мы рассчитывали так самоуверенно».

«Я был, — продолжает Аркас, — очень рад разрушению стены, так как в Петербурге, когда я говорил об этом главному начальнику, то мне, по-видимому, не верили и даже Государь сомневался. Теперь же факт совершился; необходимо было вновь возводить стены. Я приказал доставить с корабля «Россия» на разрушенное укрепление запасные паруса, которыми прикрыли развалины и до 1000 человек приступили к работе, которая ко времени подхода к Свеаборгу неприятельского флота была близка к окончанию».

Плохое состояние свеаборгских укреплений не должно особенно удивлять, так как после 1808 г. почти ничего не было сделано для их поддержания. Теперь гром грянул и закипела работа. Известно, что верки, обращенные к суше, откуда опасались нападения, были прочнее сооружены шведами, чем верки, обращенные к морю. Инженер — полковник М. Пасыпкин, состоявший в 1855 г. начальником инженерной команды Свеаборга, дает следующую картину фортификационных работ.

Полковник М. Пасыпкин. Командир свеаборгской инженерной команды.

Стены не были скреплены скобами и пиронами, а в некоторых местах были вовсе не приспособлены к обороне. Нужно было впереди старых шведских верков построить новые батареи. Таким образом явилась новая крепость для защиты старой. Укрепленная новая позиция заняла 9 верст в длину. Материала под рукой не было. Растительности едва хватало на фашины. Песок имелся, но он находился далеко. Доставка его была затруднительна для экстренных работ. Строили батареи первоначально из дерева (брусья получались из Гельсингфорса), причем средину наполняли щебнем. Это, конечно, было не вполне безопасно при неприятельском огне.

В частном письме к генералу-адъютанту Э. Ив. Тотлебену полковник М. Пасыпкин вновь изложил свое воззрение на оборону этой крепости, причем значительно подробнее перечислил недостатки свеаборгских укреплений, кои нуждались в исправлениях: 1) Во многих местах сделаны палисады; они могли только увеличить пожар во время боя и осколками поражать людей. 2) Внутри крепости имелось много деревянных зданий, которые следовало сломать, как приносящие один вред. 3) Сообщения между островами по мостам на ряжах и шпренгелях были ненадежны. 4) Большие пороховые погреба (около 2 т. пудов пороха), в особенности в капонирах Кайэт и Дельвиг, имели одинокие тонкие стены, весьма опасны и в случае взрыва окружающие их батареи могли быть разнесены. 5) При многих батареях устроены деревянные валганги на стойках, что являлось весьма опасным. 6) Обстрел орудий вообще во всех амбразурах очень мал, около 30. 7) Щеки амбразур чрезмерно круты, почти вертикальны и не плакированы, а обшиты дерном плашмя, а посему от первого попавшего ядра амбразуры могли быть завалены. Кроме того, М. Пасыпкин находил необходимым, чтобы всей оборонительной линией Свеаборга заведовал один инженер, могущий соображать потребности всей обороны.

В течении семи месяцев 1854 года шла самая усиленная работа по вооружению крепости: все орудия, находившиеся на валах, были сняты для того, чтобы сделать под ними прочные установки; часть лафетов и поворотных платформ были вновь построены, а часть исправлены. В это же время в лабораториях готовились принадлежности. Несмотря на столь кипучую деятельность, крепость далеко еще не была приведена в нужный боевой порядок. Из ведомости предметов, назначенных для вооружения укреплений Свеаборга и батарей Гельсингфорса, видно, что в начале 1855 г. определено было поставить еще 449 орудий, требовалось 27.000 бомб и гранат и более 64.000 зарядов.

В какой мере эти требования были выполнены — трудно определить. По крайней мере к. — адм. Матюшкин очень критиковал стены и палисады, орудия и общую неподготовленность. По его мнению, земляная насыпь, с широким основанием у стен ближайших к берегу, была бесполезна. Оборонительные работы 1854 г. и работы шведских времен адмирал признал слабыми и предлагал увеличение калибра орудий. «Мы — доносил он генерал-адмиралу — как в материальном отношении, так и в управлении орудиями принадлежим к прошлому столетию». Матюшкин находил, что если бы неприятель знал, что у нас только 9 бомбовых орудий, знал состояние стен, малость и малочисленность наших орудий, то он нынешней осенью (т. е. 1854 г.) разрушил все. «Но фальшивая слава Свеаборга заставила его отложить до собрания положительных сведений. Даже осторожная атака английская наделает нам хлопот и вреда. Немного ядер наших — пророчил адмирал — будет в неприятельском кузове, а у нас местами будет уже гореть и рушиться».

Адмирал указывал недостатки крепости, но из этого не следует заключать, что он признавал союзников способными взять ее. Отнюдь нет. Он знал, о ком говорил и потому был уверен, что, дерзни враг произвести высадку, его встретили бы штыками. «В трубах зданий и в подвалах — продолжал он — будет порох; где нельзя будет держаться, взорвем или взорвемся». Иначе не мог и не должен был рассуждать истинно русский человек. Матюшкин говорил далее, что флоту нашему не следует находиться вне опасности от нападения неприятеля, но он должен, как батареи, содействовать крепости, так как батареи кораблей сильнее крепостных в Свеаборге.

На батареях Свеаборга, Скотланда (Александровского) и Сандгама (Лагерного) в течении 1854 г. находилось 363 орудия. Для них требовалось 121 фейерверкер и 2156 нижних чинов. Свеаборгский артиллерийский гарнизон ограничивался 47 фейерверкерами и 653 рядовыми; остальные люди назначены были из Финляндских линейных батальонов (№ 5 и № 8).

Вооружение Свеаборга (за 1854 г.) распределялось так: на Густавсверде находилось 61 орудие; на Варгене (Инженерном) 47; на Вестер-Сварт-э (Стрелковом) 20; на Лонгерне (Ключевом) 15; на Скотланде (Александровском) 27; на Сандгаме (Лагерном) 24. Остальные орудия поставлены были на рейде и в проходах.

Вход в Свеаборг с южной стороны.

Дальность этих орудий старой системы равнялась 600 саженям и только во время войны вновь доставлено было в крепость около 200 бомбических орудий, которые стреляли на 1000 и на 1200 сажень.

Всего воинских чинов в Свеаборге расположено было в течении первого (1854) года войны: три генерала, штаб-офицеров — 25; обер-офицеров — 146; а нижних чинов — 5258; кроме того, в крепости оставались некоторые жены, вдовы, прислуга, дети, частные лица и крепостные арестанты. С ними число обывателей доходило до 6906 человек.

Государь Император в бытность свою (в 1854 г.) в Гельсингфорсе повелел выселить из Свеаборга 483 семейства нижних чинов, преимущественно морского ведомства, предназначив для их жительства уезды Тавастгуской губ. Затем уже начальство просило разрешение сделать тоже самое в Гельсингфорсе, чтобы очистить помещения для прибывавших войск. Отсюда 107 семейств было отправлено в уезды, ближайшие к городу Ловизе.

Вслед затем обращено было внимание на то, что среди гарнизона находилось более 2 тыс. католиков и лютеран. Для лиц иноверного исповедания в Свеаборге имелись: костел, две кирки, еврейская школа-синагога и магометанская мечеть. С целью очищения помещений для войск гарнизона, поднят был вопрос о переводе этих иноверческих молитвенных домов в Гельсингфорс. Так как евреев оказалось в Свеаборге более 160 чел., то сейчас же приняты были меры к их выселению во внутренние места Финляндии. Прежде всего природные качества делали их непригодными для службы в крепостях; но кроме того стало известным, что из Бомарзунда бежало к неприятелю несколько евреев, которые передали ему весьма важные сведения.

В июне (с 3 по 7-е) 1855 г. свеаборгские укрепления были осмотрены генерал-инспектором по инженерной части, Великим Князем Николаем Николаевичем. Прикомандированный к Его Императорскому Высочеству инженер-полковник В. Д. Кренке, составивший описание обороны всего Балтийского побережья, удостоверяет, что во всеподданнейшем донесении Великого Князя означено было:

1) Капитальные работы, произведенные в нынешнем году, в течении зимы и весны, так обширны и разнообразны и до того изумительны, что невольно рождается вопрос, что же было сделано в прошлом году, т. е. в течение весны, всего лета и всей осени.

2) Нынешние работы отличаются правильностью, прочностью, искусным применением к местности, верной оценкой средств своих и неприятеля и вообще в них видно желание воспользоваться кровавыми уроками, приобретенными в настоящую войну, и если не все еще достигнуто, то единственно от недостатка физических и материальных средств.

3) В работах прошлого года видна поспешность и желание противопоставить неприятелю возможно большее число орудий в самое короткое время и потому бруствера, одетые деревянными ряжевыми рядами, толщиной всего в 6–8 фут., или палисадные стенки, выставлялись прямым пушечным выстрелам; батареи в 5, 8 и 10 орудий не обеспечивались от анфилады; орудия ставились так близко одно к другому, что для раздела их траверсами приходится снимать некоторые из них; прикрытие людей и обеспечение пороховых погребов считалось обстоятельством как бы второстепенным; вообще там, где нужно было употребить камень и землю, предпочитались бревна, брусья и даже доски.

4) Артиллерия в полном совершенном порядке; прислуга сформирована и обучена в полуторном комплекте на полное вооружение крепости с прилежащими отдельными батареями, по числу 565 орудий.

5) Перевязочные пункты для первой помощи и для операций, и все госпитали, сухопутного и морского ведомств выбраны удачно; продовольствие обеспечено, а для отвращения недостатка в пресной воде принимаются надлежащие меры[51].

Говоря об укреплениях Свеаборга, нельзя не указать на один курьез, пущенный во всеобщее обращение, вероятно, не без известного какого-нибудь расчета. Во время войны, заграницей появились довольно большие литографированные виды Свеаборга и Гельсингфорса под названием «Panorama vom Kriegsschauplaz» или «Ansichten vom Kriegsschauplaz» (за разными нумерами). На них крепость изображалась обыкновенно на островах, высоко поднявшихся над уровнем моря. В ряду этих изображений Свеаборга особенно выделяется литография с подписью: «Helsingfors mit der Festung Sveaborg aus der Vogelperspektive nach einer Skizze von Erig Sweynson 1854. (Carlsruhe.-Verlag von J. Veith). Острова, на которых расположена крепость, представлены здесь в виде высоких недоступных гор, по окраине нижнего уступа коих каймой возведены укрепления. На вершинах гор стаи морских птиц. Огромные морские корабли рядом с островами, кажутся маленькими лодочками. В действительности же, как известно, Свеаборг построен на довольно плоских и очень умеренно выдвинутых над уровнем моря островах. К довершению курьеза, наши учителя Зуев и Лакида в своем «Опыте учебного руководства по географии Российской Империи» (Спб., 1874 г.) не нашли ничего лучшего, как поместить именно это безобразнейшее изображение Свеаборга и таким образом поселили в своих учениках и читателях самое превратное представление о «Северном Гибралтаре». Нечего после этого удивляться, что издатели народных картин войны 1853–1856 гг. также воспользовались этими нелепыми рисунками Свеаборга, для возбуждения фантазии уличной толпы.

К востоку от Свеаборгской крепости находится остров Сандгам (длиной в 2^3/4 вер., шириной в 2 вер.). Со стороны моря он доступен, так как омывается хорошим рейдом. При морской войне он представлял, таким образом, серьезную опасность для крепости. Особенно это было сознано после рекогносцировки Непира, предпринятой 31-го мая 1854 г. Чтобы воспрепятствовать высадке англичан, матросы 3-й флотской дивизии (контр-адмирала Румянцева) были рассыпаны в стрелки по острову. Вместо того, чтобы укрыться за кустами и пригорками, наши молодцы-матросы пожелали посмотреть в лицо неприятеля и высыпали на берег. Англичане раскланивались с ними с своих трех пароходов и отплыли к эскадре, которая стояла на якоре в 12-ти верстах (7-ми милях) от Свеаборга.

По уходе неприятельского флота, сейчас же решено было (комендантом и адмиралами) построить две батареи. До 1000 матросов работали днем и ночью; их сменяли солдаты линейного (№ 5) батальона. К 15-му июля того же 1854 г. обе батареи были готовы и вооружены 12-ю орудиями. Но неприятель в течении этого лета более к Сандгаму не подходил.

С назначением командующим войсками Финляндии генерал-адъютанта гр. Ф. Ф. Берга, все вновь зашевелилось на острове. Он, переезжая в легких финских санях, в которых крестьяне возят песок, лично (в апреле 1855 г.) осмотрел всю прилегающую местность и избрал пункты для постройки четырех новых батарей. Солдатам роздали двойные палатки, доски для полов, солому для настилки и отправили на работу. Лес и песок разрешено было брать на месте без особых переговоров с обывателями. Гражданский губернатор, камергер Лангеншельд, оказывал со своей стороны всякое содействие. К 3-му июня, т. е. ко времени приезда Великого Князя Николая Николаевича, батареи были почти закончены, а 10 июня трем из них пришлось уже принять участие в отражении 31 пушечного фрегата, явившегося для промеров. Наконец, решено было соорудить еще две батареи, на 16 и 8 орудий. Работали и днем, и ночью. К 28-му и 29-му июля 1855 г. батареи были в полном порядке и этот вновь созданный из 9-ти батарей «истинный форпост», как изволил назвать его Великий Князь Николай Николаевич, встретил несколько запоздавшего с прошлого года неприятеля должным образом.

Крепость Свеаборг.

Говоря о верках Свеаборга, необходимо отметить, что крепость эта вообще не имела передовых фортов и потому она была подвержена бомбардированию.

Для обороны Гельсингфорса с западной стороны построено было, по мысли ген.-л. Рокасовского, шесть прибрежных батарей (за Брунспарком у Рёберген). На них поставили 38 орудий. Недостававшую на это сумму (25 тыс. р.) уплатили из русских денег «военного капитала».

Какие же наши морские силы были сосредоточены около Свеаборга? Прежде всего здесь находились суда 3-й флотской дивизии. На всех его (14-ти) судах имелось 143 штаб и обер-офицера и 6793 нижних чина и более 700 (770?) орудий разных размеров. Начальником дивизии состоял вице-адм. Я. А. Шихманов. По численности эта дивизия представляла внушительную силу; но она была парализована для действия.

Кроме того, около Свеаборга находилась Финляндская шхерная флотилия, под начальством В. А. Епанчина, которая состояла из двух бригад.

На одних лодках имелись две 24-фунтовые пушки, а на других — пушка и полупудовый единорог. Пароходы приданы были лодкам для большей подвижности и поворотливости. Строевые чины назначены были для действия при орудиях; для самозащиты их вооружили ружьями. Ополченцы имелись для гребли, а для защиты им даны были топоры и частью ружья.

Шхерная флотилия должна была защищать пространство берега от Выборга до Свеаборга. 1-ая бригада в начале мая (1854 г.) перешла в Роченсальм, где предполагалось сосредоточить все запасы И-й бригады и устроить лазарет; но уже в конце мая ген.-л. Рокасовский вернул отряд на остров Друмсэ. Вторая бригада оперировала около Або и Бьернеборга. При одном переходе лодки были застигнуты сильной зыбью; качества лодок оказались хорошими, но тем не менее, как говорится во всеподданнейшем отчете, «конечно, в случае нападения неприятеля, лодки, не имея возможности раскрепить орудий, были бы в беззащитном положении».

В виду того, что уже в конце 1854 г. линейный корабль «Андрей» и фрегат «Цесаревич» давали течь, командующий войсками ген. Берг оставил только «Россию» и «Иезекииля». С остальных сняли прислугу и орудия для береговых батарей. Государь (в феврале 1855 г.) соизволил согласиться на такое распоряжение. В июле 1855 г. на Свеаборгском рейде, в Лонгернском проливе были, с Высочайшего соизволения, затоплены блокшифы (под №№ 9 и 10). Всего в разных проходах, ведущих к Свеаборгу, было затоплено 11 лодок. Некоторые лодки, за негодностью, были вытащены на берег. Так что в Свеаборге, в момент бомбардирования, состояло всего 42 канонерские лодки.

Около Свеаборга имелись, наконец, минные заграждения (44 гальванических и 950 нобелевских мин) Минированы были преимущественно доступы к городу с запада, между островами. Пространство между островами Сандгамом, Вестер-грунт и Эстер-грунт также было минировано, причем гальваническая батарея находилась на Сандгаме. Мины ставились на якорях, балласте или особых чугунных сегментах. Русские мины, изобретенные профессором Якоби, имели форму конуса; от вершины конуса шла веревка к камням или якорям. Внутренность мины делалась из листового цинка; в нижней камере помещался слабый заряд пороха, в верхнюю — вставлялся запал со взрывчатым веществом. Взрывы были слабы от малого заряда и недостаточной герметической укупорки. Минные заграждения у Свеаборга были устроены штабс-капитаном Сергеевым. Минные же работы поручены были в 1855 г. купцу-механику Нобелю, который находил берега Финляндии особенно удобными для минирования. Минное дело было тогда еще совершенно новым и неудивительно, что с ним справлялись не вполне удачно. Наш крепостной пароход «Медведь» (под командой Волжского) задел одну из мин, но отделался легкими повреждениями главным образом благодаря тому, что взрыв произошел у борта, а не под дном. Минами заградили только один Свеаборг (по заключению инженер-генерала Дена).

Конечно, при такой поспешности, с которой приходилось вооружать крепости и флот, не обходилось без сумятицы и путаницы. Вот маленький, но схваченный с натуры, эпизод. Известному поэту А. Фету-Шеншину, состоявшему тогда на военной службе, пришлось квартировать в остзейском крае. В марте 1854 года Фет ехал из Петербурга к месту служения. «Погода, — отметил он в своих воспоминаниях, — из снежной и морозной изменилась в теплую и дождливую, превращая путь наш в снежную кашицу по колено лошади. Конечно, для нас не стали бы церемониться, но передвигали не только нашу артиллерию, но и осадную, и потому дорога была занята тысячами чухон, расчищавших снег. Едем и нагоняем засевший в сугробы обоз с санями, в которые запряжены по две и по три тройки, и нам приходится в один конь пробираться мимо этой кричащей и загораживающей дорогу вереницы. «Куда это вы братцы? — спросишь обозного солдатика. — Осадные орудия из Свеаборга в Ригу везем». Версты через четыре обгоняем новый обоз с красными флагами. «Куда вы? — Из Свеаборга в Ригу порох доставляем». Через несколько верст попадаются навстречу такие же обозы, везущие осадные орудия из Риги в Свеаборг. Ясно, что люди и лошади надрывались вследствие канцелярской неурядицы.

План гор. Гельсингфорса и крепости Свеаборга.

Вся линия свеаборгской обороны, в виду её большего протяжения (позиция тянулась на 13 верст, а по очертанию берега на 25 верст), была разделена на три части: центром командовал исправляющий должность свеаборгского коменданта, инженер генерал-лейтенант Сорокин; правым крылом генерал-лейтенант Рамзай, а левым генерал-лейтенант Гильденштуббе.

Современники с похвалой отзываются о распорядительности и хладнокровии генерал-лейтенанта Сорокина — коменданта Свеаборга. В течении двух суток бомбардирования он, как воин решившийся умереть на посту, почти не сходил с своего места, отдавая нужные приказания. Затем, его вообще признавали за человека без особых дарований и несколько самодурного. С подчиненными был крут и в обращении проявлял раздражительность. Он состоял вице-директором Инженерного Департамента и в 1853 г. был командирован для приведения Свеаборга в оборонительное положение. Задача досталась на его долю нелегкая, так как крепость в продолжении сорока лет была совершенно запущена. Исполнял он свою задачу усердно и энергично. Помощником коменданта состоял ген.-м. Алексеев; начальником артиллерии был полковник Гатцук; инженерными работами ведал полк. М. Пасыпкин. Генерал-майору свиты Его Величества А. А. Баранцеву, бывшему до этого времени начальником артиллерии в Свеаборге, повелено было с января 1855 г. заведовать всей артиллерией Финляндии. Центр позиции составлялся из Свеаборга с Николаевской батареей и островами Скотландом (Александровским) и Кунгсгольмом (Михайловским). Всего при Гельсингфорсе и Свеаборге сосредоточено было 50^1/3 батальонов, 12 1/3 сотен и 52 полевых орудия.

Ген.-л. А. Ф. Сорокин 1-й. Комендант Свеаборга.

Главные входы на рейд были защищены бонами и тремя кораблями, из которых 74-х пушечный «Иезекииль» стоял между Лонгерном (Ключевым) и Вестер-Сварт-Э(Стрелковым), 120-ти пушечный «Россия» — в Густавсвердском проливе, а 44-х пушечный фрегат «Цесаревич» — между Кунгсгольмом и Сандгамом. Канонерские лодки были поставлены за Сандгамом, у острова Маск-Э. Суда, поставленные ко времени боя в проходах Свеаборга, поступили под начальство контр-адмирала Шихманова. Начальником отряда канонерской флотилии состоял, как было указано, адмирал Епанчин, который находился на пароходе «Ильмень».

Ген.-м. А. П. Алексеев. Помощник Свеаборгского коменданта. Из собрания Б. М. Колюбакина.

Первые раскаты стрельбы с свеаборгских укреплений раздались 10 июня 1855 года. Фрегат «Амфион» (кап. Ки), имея впереди три шлюпки, снялся с якоря у острова Стура-Миэль-Э и, видимо, пожелал сделать рекогносцировку фарватера. Но около Сандгама ему пришлось пройти мимо шести (№№ 3, 4,5,6, 7 и 8) вновь построенных батарей, из коих каждая, по мере приближения и удаления судна, встретила и проводила его своими ядрами. Фрегат отстреливался из своих орудий большего калибра. Огонь наших батарей оказался настолько метким, что «Амфион» потерял одну шлюпку, получил 8 пробоин в корпусе и повреждения в кормовой части и такелаже. Перестрелка продолжалась три часа. Судно вынуждено было уйти. У нас: один матрос убит и несколько контужено; неприятель оставил две свежие могилы на острове Стура-Миэль-Э.

Рекогносцировка, произведенная адмиралами союзного флота, убедила их, что атака Свеаборга возможна, а потому они предложили своим правительствам произвести бомбардировку этой крепости. Франция и Англия одобрили предложения адмиралов и отправили им бомбарды и канонерские лодки. Когда эти суда присоединились к флоту союзников, Ричард Дондас и Пено приступили к исполнению своих планов».

Тишина, водворившаяся вокруг крепости после 10-го июня, продолжалась теперь до конца июля. В первых числах июля около острова Рёншер остановился винтовой корабль неприятеля; он занимался исключительно промерами. Через несколько дней к нему подошло еще несколько пароходов и таким образом в виду крепости, но в расстоянии не ближе 5 верст от неё, собралась маленькая флотилия из восьми судов. Главное их занятие заключалось в промерах, для которых они три ночи кряду перед бомбардированием подходили к крепости. 25-го июля на горизонте показался густой дым. Такого множества военных судов никогда в водах Свеаборга не сосредоточивалось. Любопытные высыпали на крыши. Вскоре для всех было ясно, что эскадра неприятеля держала курс на крепость. Неприятельские суда оставались в расстоянии 4–5 верст от Свеаборга. Весь флот в боевом порядке, т. е. выдвинув вперед бомбарды, плавучие батареи и канонерские лодки, расположился по дугообразной позиции между островами Миелькэ и Рёншер с одной и островом Грохараном, с другой стороны, заняв приблизительно пространство в 1500 сажен. На указанном пространстве бросили якорь 77 судов разной конструкции; здесь было 10 кораблей, 7 фрегатов, 2 корвета, 16 бомбард, 25 канонерских лодок, 4 плавучих батареи, 2 яхты, 3 транспорта, 1 яхта (бриг)… всего 73 вымпела[52]. Обладание морем было таким образом вполне обеспечено за союзниками и их огромный флот, совершенно не занятый бомбардировкой, являлся готовым встретить наши суда любой силы. Суда расположились в расстоянии более чем 4-х верст от внешней линии укреплений. Несколько впереди и почти посредине позиции неприятеля находился небольшой скалистый остров Абрагамс-хольм (вернее Лонг-Эрн) в 1100 саженях от крепости, на котором французы сейчас же приступили к возведению батареи из земляных мешков (на три мортиры в 11 дюймов). Порох поместили в углублении скалы, прикрыв основательным блиндажом. Все расположение англо-французского флота было отлично видно из Гельсингфорса, с горы обсерватории. Едва суда заняли свои места, как с них начали снимать снасти и некоторые выдающиеся принадлежности, почему можно было заключить о приготовлении неприятеля к действию. Когда ген. Бергу было донесено о расположении флота на указанной позиции, то он, по словам г. Филиппеуса, состоявшего при нем в качестве чиновника особых поручений, отказался поверить подобному известью, так как на русских секретных картах место между Геншер и Грохаран, было отмечено, как имеющее «опасные скалы».

Крепость Свеаборг в 1855 г. Рисов. с натуры В. Садовников. 1. Рейд военных кораблей. 2. Крепость. 3. Собор Св. Благов. Вел. Кн. Александра Невского. 4. Дом коменданта. 5. Густавсверд (Артиллерийский). 6. Лонгерн (Ключевой). 7. Маяк. 8. Кальвгольм. 9. Сандгам (Лагерный).

Свеаборг спокойно ожидал надвигавшейся бури войны. Его защитникам преподано было, в сущности, только два правила: избегать бесцельной торопливости и стрелять лишь тогда, когда неприятельские суда будут заходить в сферу действия нашего огня. Последним распоряжением гарнизон предостерегался от безрассудной траты боевых запасов, ибо известно было, что неприятель обладал дальнобойными орудиями, значительно превосходившими вооружение крепости. Спокойствие обывателей крепости сказалось в том, между прочим, как рассказывал нам очевидец А. К. Симчевский (ныне генерал-майор), что 27-го июля у коменданта был бал, и гости его были застигнуты за стенами укреплений первыми выстрелами. Переправиться в город было не легко под начавшимся дождем ядр; да, кроме того, перевозчики стали требовать крайне возвышенную плату за доставку до материка. Другой современник события, генерал-от-инфантерии K. В. Комаров, состоявший тогда в чине подпоручика адъютантом в штабе Финляндии, добавил нам, что коменданту надлежало удалить всех женщин из крепости, но это распоряжение он приводил в исполнение крайне неохотно и случайность привела к тому, что первой была ранена в Свеаборге жена капитана 2-го ранга Баженова.

В 7 час. утра, в четверг, 28-го июля, с неприятельских судов сперва донеслось до горы обсерватории пение псалма, а затем с красивого адмиральского корабля, с белой трубой, «Веллингтон» раздался сигнальный боевой выстрел. Началась осада Свеаборга и грозная картина боя стала постепенно развертываться.

В крепости послышались звуки тревоги, т. е. загремели призывные барабаны и трубы; солдаты быстро побежали к своим местам. Первые выстрелы были направлены на западную часть крепости, от Вестер-Сварт-Э (Стрелкового) до батареи в Брунспарке. Затем чугунный град посыпался на крепость. Сто орудийных жерл ежеминутно выбрасывали тяжелые смертоносные снаряды в одну и ту же неподвижную цель. Свист ядер и пуль, треск лопавшихся бомб и грохот орудий продолжались затем непрерывно 45 часов кряду! Во все время бомбардирования стояла прекрасная летняя погода. Незначительный ветер дул по направлению к крепости, отчего Свеаборг вскоре окутался густым пороховым дымом, из которого изредка мелькал огонь орудий, а вскоре показались длинные языки пожаров. Первый пожар начался в 10 часов утра на Лилла-Остер-Сварт-Э (Госпитальный), а в 12 часов дня последовал страшный взрыв 4-х бомбовых складов на Густавсверде (Артиллерийском). Крепость переживала критические минуты. Но и тут к счастью, снаряды были взорваны не все сразу, а пирамидами, последовательно, в течении трех минут. «По особой милости Божией, — сообщал комендант, — вред, причиненный взрывом, состоял в одном убитом и трех раненых нижних чинах». Крепость запылала в нескольких местах; горели преимущественно деревянные домики, шлюпочные сараи, склады и мастерские шведских времен. Под первым впечатлением, ген. Берг телеграфировал гр. Граббе в Ревель: «Пожары, произведенные в Свеаборге, ужасны». При виде этих последствий своей стрельбы, неприятель ликовал, и вся линия его судов оглашалась радостными криками. Обороняющиеся же, стоя средь дыма и огня, тушили и отстреливались, не теряя мужества. Таким образом и флот, и крепость дышали огнем и гремели выстрелами.

Видно было, что неприятелем руководило желание сжечь крепость, оставаясь вне наших выстрелов, так как ни один корабль его не находился ближе 2000 ярдов от крепости, а большинство мортирных ботов — даже за 3000 (3700) ярдов. Предусмотрительность англичан простерлась так далеко, что большие свои суда они поставили позади, чтобы охранить их от всяких повреждений. Стрелявшие же канонерские лодки находились в постоянном движении по кругу, чтобы возможно застраховать себя от ядер крепости. И действительно, при таких условиях, шансы попаданий для нашей артиллерии были весьма малы. Бомбарды стояли в шеренгах. Всех бомбард по показаниям одних было 16, по утверждению других — 21 (в том числе пять французских). Главным оружием, на которое более всего возлагали надежды, были мортиры, поставленные на специально для того построенные парусные мортирные суда. Канонерские лодки, вооруженные, кажется, одной или двумя гаубицами большего калибра, представляли следующее орудие атаки. Бомбарды были привязаны (на канатах в 400 сажен) к пароходам, стоявшим на якорях. Эта предосторожность имела в виду подачу скорой помощи: в случае надобности их могли оттащить назад. Четыре английских буксира были поставлены между кораблями и бомбардами, также для подачи помощи. Канонерские лодки — это застрельщики в бою и естественные покровители бомбард. Роль бомбард — осыпать неприятельскую крепость навесными выстрелами. Задачей плавучих батарей являлась борьба с каменными стенами. Ген.-л. Рамзай, наблюдавший за судами со стороны, удостоверяет, что французские канонерки выходили более вперед и действовали живее и отважнее английских. Бомбарды могли действовать только днем, ночью их заменяли канонерские лодки, которые выдвигались вперед и метали боевые ракеты. Ракеты редко достигали цели, но поддерживали известный страх в русских и мешали им отдаться вполне тушению пожаров. — Днем канонерские лодки старались привлечь на себя внимание осажденных, чтобы бомбарды могли спокойно действовать и наносить больший вред крепости.

План Свеаборга и расположение англо-французского флотапри бомбардировке 28–29 ииля (9-10 авг.) 1855 г.

Изредка неприятель делал попытки приблизиться на канонерских лодках к крепости, но в этих случаях его не отпускали безнаказанным. Множество обломков, принесенных волнами к нашим берегам, пароход, оттаскивавший подбитые канонерки на буксире, и, наконец, поднимание черных флагов на тех судах, в которые попадали наши каленые ядра и бомбы, все это, — говорит один из очевидцев боя, офицер М. Михайлов, — свидетельствовало, что бомбардирование неприятеля не обходилось ему даром. Делал неприятель также попытки приблизиться к Скотланду (Александровскому) и Кунгсгольму, а также к Лонгерну (Ключевому), но был удерживаем меткими выстрелами с корабля «Иезекииль» и с ближайших батарей.

В первый день бомбардирования (т. е. 28 июля) пострадала Александро-Невская церковь. В ней служили божественную литургию и молебен. При произнесении священником слов: «Со страхом Божиим и верой приступите», бомба ударила в западную стену ниже окна; а во время молебного пения другая бомба пробила средний большой купол, причем из паникадила выпали все свечи. Осколками снаряда повреждены были лампада перед образом Св. Апостолов Петра и Павла и местный образ Св. Благоверного Вел. Кн. Александра Невского.

Французская батарея на острове Абрагамсгольме.

С наступлением темноты, выстрелы стали реже, но общая картина сражения много ужаснее. Неприятель принялся бросать в крепость хвостатые боевые конгревовые ракеты, которые, свистя и шипя, рассекали воздух, оставляя за собой огненный след и освещая все пространство боя. Все это, отражаясь среди темной ночи в зеркальной поверхности моря, увеличивало впечатление и казалось, что самый воздух горел. На буксире бомбарды были отведены в открытое море для пополнения боевых припасов, которые сильно истощились. В 11 часов ночи их поставили на прежние позиции.

Описанный огненный ураган, с оглушительным грохотом орудий и пламенем пожаров, бушевал в Свеаборге и вокруг него с одинаковой силой в течение всего 29-го числа. Пальба глухо слышна была в Ревеле, до которого по прямому расстоянию от Свеаборга 75 верст.

Жители Гельсингфорса имели редкий случай наблюдать всю эту огненную и кровавую драму от начала до конца с горы обсерватории, откуда все было видно, как на ладони. Даже невооруженным глазом можно было видеть самые маленькие, едва возвышавшиеся над водой и находившиеся в постоянном движении, неприятельские суда, а также проследить полет снарядов и обозреть весь боевой порядок флота союзников. Поэтому на горе обсерватории постоянно находились толпы народа и военные власти, а нередко показывался также ген. Берг со своей свитой. Стоявшие здесь имели возможность иногда насчитать до 600 выстрелов, производимых в течение часа с неприятельских судов. Свидетели перестрелки признавали огонь неприятеля весьма метким. Цель была огромная и действительно большинство выстрелов ложилось на территории крепости.

Относительно же ответных выстрелов г. Elnigren писал, что они производились, видимо, только для поддержания мужества гарнизона, и чтобы убедить неприятеля в том, что средства обороны не были ослаблены; «сила нашего пороха, — прибавляет тот же очевидец, — была очень слаба». На долю Свеаборга выпала таким образом страдательная роль и бой, в том виде, в каком он происходил, необходимо признать неравным: союзники имели возможность наносить нам вред, оставаясь сами вне действия свеаборгских орудий.

Миновала ужасная кровавая ночь с 28-го на 29-е июля, когда огненные метеоры падали на крепость и когда бомбардирование усилилось, вследствие принятия участия шести-орудийной мортирной батареи, построенной французами с замечательной поспешностью на Абрагамсгольме (или Лонгерне) из земли, привезенной в мешках с Наргена. Первые лучи солнца застали бой в полном ходу: вся линия гремела орудийными раскатами! Крепость, как раньше, охвачена была огненной лентой. Около 10-ти часов утра на Густавсверде разыгралась драма, об истинном ужасе которой в пылу сражения никто не подумал. Все исполняли свой долг, не размышляя о важности или значении своих действий. Дело в том, что в капонире Каиэт Густавсвердского укрепления (на Артиллерийском острове) находился пороховой погреб, засыпанный, как принято, толстым слоем земли. Из погреба выходила небольшая труба, которая была сколочена из досок. Труба загорелась от неприятельского снаряда. Сотни лиц видели эту трубу, но никому в голову не пришло, во время приведения крепости в оборонительное положение, что деревянной трубе не место над пороховым погребом. Теперь эта оплошность была у всех на глазах. Разбираться в деле, конечно, некогда было: надлежало затушить огонь, или всем предстояла неизбежная гибель. Сейчас же вызвались охотники, и офицеры и нижние чины, которые ринулись тушить огонь, чтобы не дать искре упасть внутрь погреба. Воды под рукой не оказалось, почему пришлось прикрывать пламя полами шинелей. Огонь благополучно потушили и все разошлись по своим местам, точно ничего особенного не было совершено, а между тем в погребе находилось огромное количество пороха! Герои, спасшие крепость от взрыва, не отдали тогда себе надлежащего отчета в своем подвиге и считали лишь, что сделали то, что необходимо было исполнить каждому, стоявшему тогда около погреба. О самом факте даже забыли. Но случилось так, что один из офицеров-героев, поручик артиллерии А. В. Гадолин, был командирован из Петербурга на лето 1855 г. в Свеаборг и потому ему необходимо было получить от крепостного начальства надлежащее удостоверение. Выдавая ему свидетельство, начальство отметило также и его участие в тушении огня у порохового погреба. Прибыв в Петербург, Гадолин представил свидетельство начальству по месту своего постоянного служения. Документ, как водится, пришили к делу и, по прошествии известного времени, сдали в архив. Прошло 15 лет. Михайловское артиллерийское училище собиралось праздновать свой 50-ти-летний юбилей. При пересмотре архива, документ был отыскан и так как он свидетельствовал о подвиге, выходившем из ряда обыкновенных, то на него было обращено внимание и дело кончилось вознаграждением в 1871 г. трех офицеров георгиевскими крестами. Скромными героями оказались, кроме Гадолина, впоследствии известного академика и ученого, Любовицкий, ныне командир корпуса, украшенный уже другим георгиевским крестом и золотым оружием и, наконец, генерал Зиновьев, умерший лифляндским губернатором. Из нижних чинов особую отвагу при тушении проявил фейерверкер Михеев, первый вскочивший на крышу порохового погреба.

Поручик Гадолин.

«Для отвлечения внимания войск, — как писал в своем рапорте Р. Дондас, — он приказал 28 числа открыть действия также против флангов Свеаборгской крепости». Согласно этому распоряжению, два английских парохода и фрегат делали попытки высадить десант на острове Друмс-э (ныне Графском острове); но эта диверсия каждый раз с успехом отражалась нашими войсками, метким огнем из ложементов. Все, что неприятелю удалось достичь здесь, ограничилось поджогом леса и повреждением телеграфа, но огонь был скоро потушен, а телеграф на другой же день исправлен. По Ульрикасборгской и земляным Рёбергским батареям неприятель стрелял лишь временами, не причинив им ни малейшего вреда.

Поручик Любовицкий.

На другом фланге находился остров Сандгам, которому также пришлось принять участие в общем деле. Утром 28-го июля два английских корабля начали обстреливать остров, но не были в состоянии выдержать борьбы с Сандгамом, который к этому времени располагал уже 66-ю орудиями и капитан Велльзли, только утешая себя в неудаче, мог донести, что «причинил значительный вред одной из его батарей». По умеренному расчету, неприятель выпустил здесь до 400 выстрелов. Прибавим кстати, что на этом острове были опущены в могилу тела тех воинов, которые легли костьми за Царя и отечество в течение 28-го и 29-го июля, как в Свеаборге, так и на корабле «Россия». Вскоре над их могилой, в сосновом лесу, недалеко от залива, был поставлен простой и скромный памятник (по проекту проф. барона Клота). Эта пирамида, увенчанная чугунным крестом, остается единственным памятником кровавых дней 1855 г. на Балтийском побережье, если не считать чугунного креста на могиле храброго подполковника Дергачева, около Экенеса.

Наиболее тяжелая участь во время бомбардирования Свеаборга выпала на долю корабля «Россия»: он оказался настоящим мучеником, опутанным цепями в узком Густавсвердском проливе. С того момента, как неприятель начал стрелять по крепости, «Россия» затряслась и застонала всем своим огромным корпусом, под его навесными ядрами. Снаряды, перелетевшие крепостные стены, находили в «России» удобную цель для поражения, и они с ожесточением пробивали её палубу, впивались в её борта, ломали снасти, рвали в куски её железные части; вода кипела и шипела от ядер вокруг корабля. Трудно описать весь тот ад, который проявился во всей бешенной силе на тесном пространстве корабля. Тут же приходилось переносить и дым, и огонь пожара, оглушающий треск снарядов, визги осколков; приходилось видеть, как врачи производили перевязки и ампутации на солдатской койке в маленькой каюте, где пол был смочен кровью людей и водой от пожарных насосов; здесь же священник причащал Св. Таин или, с крестом в руке, читал отходную. К довершению ужаса, едва не загорелась крюйт-камера. Но к счастью, среди экипажа нашлись многие, которые разделяли мысль матроса Фейхо: «Все равно, братцы, что наверху, что здесь; уж если взорвет, то всем поровну достанется», и эти-то смельчаки, вместе с подпоручиком Ф. С. Поповым, вступили в отчаянную борьбу с огнем и одолели его: пожар был потушен и корабль спасен. Когда затем приступлено было к заделке пробоины под крюйт-камерой, то, к удивлению присутствующих, под осколками в обшивке найден был образ Спасителя, и всем было ясно, Кому они обязаны были своим избавлением от неизбежной смерти. 17 часов кряду «Россия» геройски простояла под убийственным огнем, потеряв 11 человек убитыми, 89 ранеными и перенеся три больших пожара. Ночью этот корабль, пораженный 19-ю бомбами, отвезли, наконец, на буксире в безопасное место гавани. Поистине здесь балтийские моряки мужеством и терпением встали на ряду со своими товарищами севастопольцами. Командиром «России» состоял капитан 1-го ранга Поплонский, проявивший редкое хладнокровие и распорядительность, чему экипаж также не мало обязан своим спасением.

Матрос Фейхо. Из собр. Б. М. Колюбакина.

«Россия» не могла отстреливаться. Она, правда, произвела до 352 выстрелов, но только из одной 36-фунтовой короткой камерной пушки. Корабль «Иезекииль», под командой капитана 1-го ранга Бровцына, все время бомбардирования простоял, как верный часовой, у Лонгерна под градом ядер, бомб и ракет. И его ранили, но из строя не вывели. В течении двух суток он сделал шестьдесят три выстрела. В Сандгамском проливе поджидал врага еще фрегат «Цесаревич» (кап. 2-го ранга Токмачев), готовясь грудью заслонить ему дорогу. Издали он задет был ракетой, которая произвела чувствительное сотрясение, но на близкое расстояние неприятель не пришел меряться с ним силой. На долю парохода-фрегата «Богатыря» (кап. 2-го ранга Акулов) пришлось перевезти израненный корабль «Россию» во внутреннюю гавань, где он стал вне выстрелов союзников.

Фил. Ст. Попов IV-й. Подпоручик морской артиллерии.

В течение двух дней после бомбардирования флот неприятеля оставался на прежнем месте.

30-го июля с горы обсерватории города Гельсингфорса наблюдалась следующая картина: в Свеаборге раздался благовест соборного колокола, призывая обремененных облегчить свою грудь у алтаря Всевышнего. Во флоте слышались шум и ликование неприятеля. Врагов разделяла тихая поверхность моря и равнодушная природа сияла обычной летней красой. В ночь на 31-е число в крепость было брошено несколько ракет. В 8 часов утра 1-го августа, в понедельник, флот неожиданно для всех снялся с якоря и скрылся из виду.

Рассказывают, что, после нескольких больших пожаров, Пено предложил своему английскому товарищу войти с флотом в Свеаборгский порт; но тут адмиралы убедились, что наши батареи далеко еще не истреблены, что сами они лишены десанта, а потому, после совещания, решили прекратить бомбардирование. Английский адмирал боялся более всего убыли в своих кораблях.

Начальники единогласно засвидетельствовали, что все офицеры и нижние чины прекрасно исполнили свой долг, проявили свойственное русским воинам присутствие духа и нигде убийственный огонь неприятеля не смутил храбрецов!

Посмотрим теперь, что делалось в Гельсингфорсе во время бомбардирования Свеаборга, Гельсингфорс, предчувствуя грозу, несколько приготовился. Наиболее дорогие экземпляры университетской библиотеки были уложены в 30 мешков и спрятаны в подвалы библиотечного здания. Это было сделано в день первой бомбардировки. Манускрипты и отделение Fenika были значительно ранее упакованы в ящики и отвезены в Лауко (Laukko) и Весилакс (Wesilaks Socken). Валюта банка была первоначально отправлена в Тавастгус, а затем в С. Михель. Чтение лекций прекратилось месяцем раньше обыкновенного. Вообще же драгоценности были скрыты в подвалах под Николаевской киркой. Предполагают, что некоторые сокровища университета были там же запрятаны, но весьма секретно. Университетский персонал, в виду каникулярного времени и общей дороговизны, возникшей вследствие блокады и многочисленного постоя, выселился в деревни на дачное житье. Один из очевидцев канонады Свеаборга, S. G. Elmgren (Эльмгрен), оставил следующее описание происходившего в эти дни в Гельсингфорсе.

Вечером 29-го июля в город вошел новый русский полк, по слухам, в числе 4-х тыс. человек, но вероятно, значительно меньшего состава, и расположился биваком в Кайсаниеми-парке среди деревьев. Сила эта предназначалась или для противодействия неприятельской высадке, или для подкрепления уставшего свеаборгского гарнизона. В течение недели полк простоял в парке, который на это время был закрыт для публики. Дисциплина тогда в войсках была настолько водворена, что по уходе полка из парка, ни одно дерево не оказалось попорченным. Никаких жалоб и нареканий не было слышно от содержателя гостиницы, всегда находившейся в этом парке. Воздух оглашался солдатскими песнями… Когда затем полк ушел, то о недавней стоянке напоминали в первое время только кучи соломы, на которой спали солдаты.

Странно, что в городе распространился страх к врагу именно после того, как бомбардировка окончилась. Типографии стали прятать свои шрифты в подвалы, а одна из них (в которой печатались «Гельсингфорсские Ведомости» — Helsingfors Tidningar) перебралась на Вракгольм (соседний с Хегхольмен), где было напечатано два нумера этой газеты, которые в публике назывались Vrakholms Tidningar. Одна — другая лавка закрылась уже в пятницу (10-го августа нов. стиля), а остальные в субботу. Одна бомба упала на набережной города, около магазинов, расположенных по дороге к Брунспарку. Другое ядро долетело до Родберген и осколки его достигли Георгиевской (у Bangatan) и Большой Робертской улиц. Это было, по словам Эльмгрена, единственное ядро, упавшее в самом городе; оно не причинило никакого заметного вреда. Видимо, что здесь неприятель щадил город и частную собственность. Только в Брунспарк попало около дюжины бомб, причинивших менее вреда, чем опасались. — Одна бомба проникла в здание ванн и, пройдя через крышу и пол верхнего этажа, разрушила печку в нижнем этаже, а затем застряла в земле под полом; осколком другой бомбы разбито было стекло в том же здании, а другой осколок попал в женскую купальню и, наконец, одна бомба разорвалась у лестницы гостиницы Брунспарка. Пожара они не произвели и ущерб, причиненный ими, легко был исправлен. Тот же очевидец насчитал всего около девяти выбоин в пределах этого парка. Из воспоминаний другого современника видно, что в Брунспарке была одна человеческая жертва: бомбой убита была наповал маленькая девочка (воспитанница инженер-механика Рихтера), игравшая на берегу залива. Ее похоронили с почестями, как убитую на войне.

Бомбардировка прекратилась, но неприятельские суда оставались в течение двух дней (субботы и воскресения) на своих прежних местах, и только в понедельник (13-го авг. н. ст.) рано утром они снялись с якоря. Вместо того, чтобы успокоиться, население города было охвачено почти паническим страхом. Оно принялось поспешно укладывать свой скарб и длинный ряд возов потянулся за город. Все рассуждали так: неприятель никоим образом не может удовлетвориться тем ничтожным результатом, который им до сих пор достигнут, и раз ему не удалось овладеть Свеаборгом, он сделает попытку разорить Гельсингфорс. Возражению, что уничтожением города он ничего не выиграет, никто не внимал. Многие из тех, которые до сей поры оставались спокойными, охвачены были теперь лихорадкой переселения и, под влиянием временного общественного настроения, поднялись в субботу из города. Другие уложили свое имущество, но решились приступить к его перевозке лишь при возобновлении бомбардирования.

Интересное зрелище представляла Генриковская эспланада ночью: тут можно было видеть кровати с колыбелями, в которых лежали дети — ангелы мира, кушетки, на которых спали старые холостяки; тут же старушки рассуждали о последних днях вселенной. В воскресение в церквах говорились проповеди на текст: «Христос плакал над Иерусалимом». Настроение было особенно тяжелое. В Телэ (окраине Гельсингфорса) все движимое имущество было вынесено из помещений. На острове Хегхольме не менее идиллично поселилось 30 семейств. Тут же появились даже походные лавочки с товарами первой необходимости. Большинство, однако, искало убежища в деревнях на суше. К счастью, погода в эти дни была довольно хорошая, почему бивачная жизнь под открытым небом не имела дурных последствий.

В понедельник, когда от неприятельского флота не осталось ни единого судна, немногочисленное население стало успокаиваться, торговцы открыли лавки и магазины, все приступили к обычным занятиям, но выселившиеся из города не сразу еще решились вернуться в свои дома.

Вид бомбардирования Свеаборга 28-го июля 1855 г.

Р. Дондас, отдавая отчет в своих действиях, доносил английскому правительству о значительном числе разрушенных им в Свеаборге зданий и о том, «что впереди не представлялось относительной выгоды, если бы продолжалось бомбардирование еще и на следующий день». Французский адмирал рапортовал, что «удар нанесен неприятелю жестокий». «Times» довел до всеобщего сведения, что во время бомбардирования у русских было убито до 2-х тысяч человек, истреблено 14–15 судов и вообще причинен убыток на 1^1/3 млн. фунтов стерлингов. «Moniteur Universel» пошел еще далее и заявил, что город Гельсингфорс лежит в пепле, а «Свеаборга больше не существует». Эти небылицы повторяются до сих пор в западной печати. Лейтенант Грассе утверждает, напр., что «ущерб, причиненный русским, был чрезвычайно велик». Надо признаться, что в свое время не мало всевозможных несообразностей циркулировало также и в русском обществе о бомбардировании Свеаборга. В воспоминаниях, например, кап. — лейт. Асламбегова, который находился тогда в Севастополе, читаем следующее: «В первый день бомбардирования Свеаборга, по глупости начальства, весь гарнизон поставлен был в ружье и от этого потеряли более 500 чел.; боялись, чтобы канонерская лодка не пошла на штурм гранитных скал. А второй день, как рассудили, что паром и бомбой не взойдешь на скалу и убрали гарнизон, то потеря была 17 человек, а в третий день — 3. Попова послал Государь сравнить бомбардирование Свеаборга с Севастополем! Похоже, как заяц на корову».

«Вы, конечно, видели из газет, — писал гр. Нессельроде к ген. — адъют. Бергу, — что наш неприятель с своей стороны праздновал победу и, как всегда, наполнил всю Европу своей ложью… Но скоро правда станет для всех ясна».

Действительные убытки сводятся к следующему. Урон людьми у англичан не превысил 33 чел.; по донесению адмирала Пено, французы никого не потеряли. — Судов у них было повреждено — 18. Французская эскадра выпустила всего 4.150 снарядов (в том числе 2.668 бомб. По английскому расчету, одни их бомбарды произвели 6.000 выстрелов. По другому источнику (журналу «Revue Britanique») бомбарды бросили в крепость 3.099 бомб (13-ти дюймовых), а канонерские лодки — 11.200 ядер и гранат. Всего же, говорят, брошено было в крепость, в течение 45 часов непрерывной бомбардировки, около 18.500 снарядов (некоторые утверждают, что число их доходило даже до 22.000). Какой бы подсчет ни явился более верным, одно несомненно, что крепость находилась под «адским огненным дождем», так как к ядрам и бомбам надо прибавить до 700 конгревовых ракет, как телеграфировал ген. — адъют. Берг гр. П. X. Граббе в Ревель (30 июля). По исчислению нашего морского ведомства, в Свеаборг брошено было 60.000 пудов чугуна; иностранные писатели говорят, что их флоты при бомбардировании израсходовали 2.500.000 фунтов железа и свинцу и 250.000 фунтов пороха. По сведениям ген. — лейт. Богдановича, на заряды потребовалось до 12.000 пудов пороха. Если к стоимости израсходованного материала приложить доставку его и порчу орудий и судов, то одно только бомбардирование Свеаборга обошлось союзникам, по их собственному исчислению, примерно, в 5 миллионов франков (или 1^1/4 млн. руб. Снаряжение же и содержание в Балтийском море флота стоило Англии, по словам «Times», не менее 250 млн. франков, т. е. до 75 млн. рублей. Французская эскадра составляла около трети английской, почему её содержание и снаряжение, в течение четырехмесячного плавания в Балтийском море, должно было обойтись казне около 25 млн. фр. Таким образом кампания 1855 г. стоила союзникам, примерно, около 100 млн. руб.

Наши убытки свелись к следующему: убитых и умерших от ран свеаборгского гарнизона и матросов было 62 чел.[53] и раненых 199 ч. — Гарнизон крепости потерял убитыми 42 чел. и ранеными 110 чел.; на корабле «Россия» было убито 11 чел. и ранено 88 чел.; на корабле «Иезекииль» ранен был один матрос. Огнем неприятеля истреблена значительная часть деревянных построек крепости (по отчету 1850 г. их имелось всего 220, а каменных 58. Комендантский дом, стоявший на возвышенной части крепости, был поврежден. Ядром пробило купол собора и осколками его повреждены несколько стены храма и образ Св. Александра Невского.

Повреждены были корабль «Россия», две-три канонерские парусные лодки и утрачено было значительное количество кораблестроительного материала и судовых вещей. — Отстреливаясь от неприятеля, Свеаборг, по донесению командира Свеаборгского артиллерийского гарнизона, полковника Гатцука, выпустил2.385 выстрелов, причем пришли в негодность 8 орудий, 19-ть лафетов, 23 платформы и 11 зарядных ящиков». — Наши убытки от сгоревших зданий определены были в 150.000 р.; да, кроме того, общее присутствие кораблестроительного департамента (17 окт. 1856 г.) приняло на счет казны 336,437 р. 26 к. убытков, последовавших от огня и утраты кораблестроительных материалов, вещей и двух канонерских парусных лодок во время бомбардирования. Но вместе с тем в Свеаборге собрано было меди, железа, стали, чугуна и олова на 6.318 р. 68 коп. Таким образом, наш урон и убытки в общей сложности нельзя назвать значительными и комендант Свеаборга, не погрешая против истины, мог донести, — как советовала ему одна иностранная газета, — что церковь, военные корабли и укрепления остались невредимыми. Такое заявление вполне совпадало с истиной. Достоверным в этом отношении и случайным свидетелем является записная книжка гр. П. X. Граббе, в которой занесена депеша ген. — адъют. Берга от 30 июля. Преимущественно семипудовыми бомбами и боевыми ракетами произведено «много пожаров; но верки крепости, батареи и артиллерия очень хорошо устояли». И действительно наши орудия были целы, пороху и ядер оставалось достаточно, людей имелось на лицо необходимое количество, сообщения с материком были свободны, провиантские припасы мало тронуты огнем, а стены крепости стояли, без малейшего повреждения, нетронутыми. 11 августа (1855 г.) Государь писал кн. М. Д. Горчакову: «Здесь нового ничего нет. После двух-дневного бомбардирования Свеаборга, не причинившего крепостным веркам и батареям никакого вреда, союзные флоты направились к Ревелю»… Недаром некоторые газеты Запада негодовали на союзный флот и спрашивали, почему Свеаборг не истреблен? Другие органы печати (напр., «Nautical Standart») иронизировали над английским адмиралом и писали, что в расчеты Дондаса вовсе не входило производить общую атаку на укрепления кораблями, что он не находил нужным превращать укрепления Свеаборга в груду развалин и т. п. Если бы представилась какая-нибудь возможность вплести «северный Гибралтар» в венок побед Альбиона и Галлии, то союзники, конечно, не упустили бы подобного случая. Они сделали что могли: простреляли непрерывно 45 часов, бросили в крепость от 18.500 до 22 тысяч снарядов, сожгли деревянные её постройки, но далее они пойти не могли, ибо лишены были к тому главнейших средств. Надо помнить, что десанта союзники не имели и что двухсуточная пальба настолько сильно повредила их бомбарды и мортиры, что без исправления дальнейшее их употребление сделалось не мыслимым; наконец, отдача орудий крайне вредно повлияла на прочность судов. Иначе говоря, союзники были вынуждены прекратить бомбардирование.

Гельсингфорс (в 1853 г.). Рис. В. Тимм.

Это обстоятельство достаточно удостоверено в настоящее время самими неприятелями. К журналу «Мемориал морской артиллерии» за 1890 год было приложено сочинение «История морской артиллерии 1692–1889 гг.», в котором, по поводу бомбардирования Свеаборга, говорится между прочим, что английские и французские бомбарды расположились на рейде, в расстоянии около 4.000 метров (1875 саж.) от крепости за островом Абрагам. — Осадная батарея, возведенная на этом острове, «дала очень хорошие результаты», — как писал контр-адмирал военному министру Франции, — и можно сказать, что лучшие и наиболее действительные выстрелы были произведены с мортирной батареи острова. Наэлектризованные примером, который подавали капитан Сапия и Мурет, артиллеристы действовали непрерывно весь день и причинили много вреда неприятелю… Одну мортиру разорвало в течении дня и ее заменили двумя другими». На другой день (10 авг. нов. ст.) бомбардирование возобновилось. Русские горячо отвечали. «Они направляли свой главный огонь на мортирную батарею острова Абрагама, где развевался французский флаг. Осколки бомб и камней покрывали скалы острова… В конце дня мортиры острова были уже не в состоянии продолжать огонь: сильные заряды, которые приходилось употреблять, привели их в негодность. Тоже самое произошло с мортирами на «английских бомбардных судах. Это и было причиной, положившей конец бомбардированию Свеаборга».

В том же смысле высказался, непосредственно после свеаборгского дела, один раненый английский офицер нашему вице-консулу в гор. Висби (на Готланде) Стару (Stare). Офицер признал, что предприятие у Свеаборга оказалось неудачным и оно сильно повлияло на дух во флоте. Вследствие усиленной стрельбы у англичан разорвало 16 мортир, а остальные без исключения дали трещины. На это же обстоятельство указал и Непир в своем письме к издателю «Times». Из Англии послали, продолжает он, подкрепление, которое пришло в тот момент, когда адмирал Дондас принял мудрое решение отослать назад все мортирные суда. Впоследствии, когда вопрос о Балтийской кампании рассматривался в парламенте, Непир еще раз, ссылаясь на признание адмирала Дондаса, указал на то, что нельзя было продолжать бомбардирование Свеаборга, в виду того, что все мортиры перетрескались и стрельба велась слишком поспешно. Наконец, французский историк войны 1853–1856 гг. Леон Герен, также признает, что на больший успех союзники не могли рассчитывать, в виду того, что пострадали мортиры и бомбарды.

Тяжелые дни Свеаборга прекратились. У неприятеля не достало сил и средств сокрушить эту твердыню. Свеаборг отстоял себя с честью, так как по определению столь компетентного лица, как адмирал Коломб, «это бомбардирование надо считать самым большим из всех, когда-либо предпринятых с моря». И тем не менее, вся затея союзников у Свеаборга является незаконченной и неудачной.

Гельсингфорс (Брунспарк в 1853 г.). Рис. В. Тимм.

Для самого Свеаборга война не прошла бесследно. До Восточной войны свеаборгский порт, не имея никакого кораблестроительного значения, был, однако, важным военно-морским пунктом, так как за его укреплениями могли находить себе защиту суда Балтийского флота, из коих ежегодно зимовала здесь очередная дивизия кораблей, фрегатов, транспортов, бригов и шхун. Вследствие этого на островах были раскинуты портовые заведения и склады. После войны Свеаборг лишился своего прежнего значения и на основании Высочайшего повеления было признано необходимым иметь в Гельсингфорсе, — вместо Свеаборга, — только склады угля и некоторых предметов. Флот, после войны, был выведен из Свеаборга, а крепость сдана сухопутным войскам».

После войны подымался вопрос о необходимости устроить в Гельсингфорсе значительный военный порт. Если бы этот план был осуществлен, то город приобрел бы особую важность и тогда создалась бы потребность в новых укреплениях. Конечно, война заставила подумать о многом и естественно, что рождались новые проекты и соображения. Между прочим, подумывали об укреплении Тавастгуса, так как он является центральным пунктом важнейшей части западной и южной Финляндии, где сосредоточена главная промышленность. Кроме того, в Тавастгусе усматривали узел всех дорог, ведущих к главнейшим городам края. Генерал-адъютант Берг признавал полезным устроить на озере Пэйяне небольшую флотилию из канонерских лодок и транспортных судов, «для перевозки войск, расположенных в окрестностях Тавастгуса, в Ювяскюля и еще далее к северу, для действия на Гамле-Карлебю или Улеоборг». — Вообще признавалось, что трудно было воспрепятствовать неприятелю занимать главнейшие прибрежные города, но было бы полезно иметь в 4-х или 5-ти переходах от морского берега сильный корпус войск, которым можно было поддерживать слабые передовые отряды и препятствовать неприятелю в его дальнейшем движении внутрь страны. Подобные соображения, как надо думать, возникали главным образом вследствие того, что решительная атака неприятеля у Гельсингфорса и Свеаборга требовала сосредоточения на этой оборонительной линии весьма солидных сил. По мнению ген. — адъют. Берга, здесь нужно было (на 1856 г.) иметь 36 батальонов гарнизона и 8 тысяч человек прислуги при орудиях и, кроме того, сильный подвижной отряд с сухого пути.

Надо полагать, что Тавастгус обратил на себя особое внимание также и потому, что англичане, готовясь к кампании 1855 г., предполагали атаковать Свеаборг с моря и с суши, заняв предварительно Тавастгус и устроив там базу для своих сухопутных сил.

Памятник матросам и солдатам, убитым во время бомбардирования Свеаборга в 1855 г. и похороненным на острове Сандгаме. По проекту проф. барона Клодта.

Много нужно было исправить недочетов, многое требовалось вновь завести; но выполнить все представлялось весьма затруднительным, так как союзников у нас не имелось, а государственный бюджет, по итогам последнего года, показывал уже недочет в 285.000.000 руб. с. — Когда ген. — адъют. Берг обратился к военному министерству с просьбой о доставке Пексановских орудий, то ему ответили, что может получить их не более 35, но орудия эти придется привезти из Екатеринбурга.

Итоги всей Балтийской кампании стали подводиться немедленно, после её окончания. Подсчетами и соображениями занялись как на Западе, так и у нас. Сперва обе стороны, естественно, увлекались, впадая в крайности.

«В Балтийском море явился рано сильный Англо-Французский флот с 15 тысячным десантом, парадировал перед Кронштадтом, Ревелем и Свеаборгом, одолел слабое укрепление на Аланде, взял несколько купеческих судов, рыбачьих лодок и ограбил в Финляндии несколько открытых городов; этим окончились его подвиги ничтожные, осмеянные даже в их отечестве и без всякой соразмерности с огромностью приготовлений и издержек»… Так отметил в своей записной книжке гр. П. X. Граббе под 27 ноября 1854 г. По словам гр. Левашева, Петербург решил, что Балтийская экспедиция — пуф и что Р. Дондас только для очищения совести бомбардировал Свеаборг и для того, чтобы что-нибудь написать в газетах.

Все это скорее красивые заявления, чем серьезные выводы. Прошло некоторое время, пока все успели осмотреться и пока рассуждения сделались более спокойными и обоснованными.

«Жертвы войны не были в соответствии с теми выгодами, которые можно было надеяться из неё извлечь», — признал маршал Франции Кастеллан.

Адмирал Коломб, рассмотрев в наши дни дело под Свеаборгом, нашел, что результатом бомбардирования был один большой взрыв, несколько меньших и много продолжительных пожаров.

«Великолепный и огромный флот, высланный Англией при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом, — писала английская газета «Nautical Standart». — Свеаборгские укрепления остались нетронутыми, а русские военные суда не уничтоженными». В другой раз та же английская газета, возвратясь к прежней теме о результатах похода в Балтику, задается вопросом: почему не были разрушены приморские укрепления Свеаборга после того, как плавучая цитадель её — трехдечный корабль «Россия» — принуждена была покинуть Густавсвердский проход? Газета держалась того мнения, что при наличных силах «можно было атаковать приморские укрепления, с полной надеждой на успех»… «Когда бы вместе со внутренностью крепости, истребили бы и приморские укрепления, что дало бы союзным флотам возможность овладеть и гаванью, и русскими кораблями, тогда бы этим торжеством действительно могли гордиться наши соединенные флоты». Подобного рода замечания вызвали оправдания и разъяснения. Адмирал Ричард Дондас объяснил, что, вследствие усовершенствований, сделанных с прошлого года в свеаборгских приморских укреплениях, в его расчет не входило произвести общую атаку на укрепления кораблями; а предложения его и французского контр-адмирала Пено ограничивались разрушением крепости с арсеналами, в такой мере, какая была доступна действию мортир.

Немецкая печать справедливо находила, что приобретение нескольких развалин не соответствует ценности потерь. Во время кампании 1854–1855 гг. покорялись, в сущности, беззащитные гавани, сжигались неукрепленные города, разорялись недостроенные крепости и были несколько уменьшены таможенные доходы Петербурга. Зажигательство и грабежи англичан повредили гораздо более доброму имени их, чем оборонительным средствам России. Захваты финляндских судов не могли принести выгоды Англии, а опустошение финского берега не могло быть полезным западным державам; России они не ослабили, Швеции с Финляндией не сблизили. Вряд ли когда-либо, — заключает немецкий критик «Allgemeine Zeitung» — предпринималась экспедиция со столь большими средствами и малой предусмотрительностью.

В том же смысле высказалась газета «Allgemeine Zeitung» и в 1855 г., имея перед собой еще одну законченную кампанию. Англия оказалась сильной в ограблении мирных мореходов и в сжигании неудобных для «призов» имуществ. «Даже ничтожные успехи в Балтийском море достались на долю французских сухопутных войск». В окончательном выводе Англия ни на одной точке не поколебала могущества исполина (России), о котором она кричала, что он на глиняных ногах. В приемах же англичан сказалась только какая-то «мелочная месть»… «Dayly News» взглянул на дело с другой точки зрения. По его убеждению, для успеха Непиру нужны были не линейные корабли и большие фрегаты, а несколько небольших пароходов и канонерских лодок. Последние должны быть устроены так, чтобы поднимать пушку большего калибра. Значительная часть кораблей сэра Чарльза Непира слишком были велики для того, чтобы действовать в Финском заливе, а особенно в узких Свеаборгских и Кронштадтских каналах.

В том же духе и сам Непир объяснил своим соотечественникам (на обеде у лондонского лорда мэра в 1855 г.) причины неисполнения данных ему поручений. «Прежде всего, — говорил он, — вода недостаточно была глубока для наших кораблей. Потом, батареи были так сильны, что не дозволяли нам и попытки нападения на крепость, не подвергнув гибели нашего флота. Итак, я полагаю, что действовал благоразумно… Когда разнеслось ложное известие о взятии Севастополя, стали спрашивать, зачем Непир не берет Кронштадта и Санкт-Петербурга. Меня спрашивали даже, зачем я не пошел на Москву». Флот Англии, по уверению Непира, был в 1854 г. плохо вооружен, наскоро снабжен людьми и не имел лоцманов; географические карты ничего не стоили. Тем не менее Непир находил, что сделано было все, чтобы дойти до Кронштадта: флот проводился через скалы и мели. И если флот не погиб, то это не вина адмиралтейства и «Times», так как ими было сделано все, чтобы его погубить. Во вторую кампанию адмиралтейство сделало все, чтобы Р. Дондас не мог разорить Свеаборга. Судя по другому письму того же Непира, ни у английского, ни у французского правительства, при отправлении флота в Балтику, не было одного общего обдуманного плана.

Крепость Свеаборг в ночь 28-го июля 1855 г. С литографии Ливендаля в Гельсингфорсе.

Так объяснял Непир, оправдывая свои действия. Иную картину представил лорд адмиралтейства, сэр Джемс Грехэм. Из его слов ясно, что Непир уже в мае 1854 г. доносил о неприступности Свеаборга с моря и с суши, а между тем сам адмирал, вплоть до (23) сентября, даже не подходил к крепости ближе 8 миль. — Атаковать Свеаборга нельзя с теми средствами, которые выслала Англия. Таково было мнение начальника флота. Вход в порт, по его описанию, настолько узок и затруднителен, что «одного дыма от паровых судов было достаточно, чтобы защитить его без помощи пушек». Это доносилось в сентябре и потому понятно, что Англия ничего не могла сделать для подкрепления своих сил в Балтике. — Генералы же Джонс, Ниэль и Барагэ д’Иллье, осмотревшие Свеаборг после взятия Бомарзунда, были того мнения, что крепость можно атаковать, высадив 5 тыс. чел. на одном из соседних островов. Вот почему из Англии настаивали на рассмотрении (Непиром) плана атаки, а он отговаривался недостаточностью средств и отъездом французов. Как видно из этих замечаний, английский адмирал ни предусмотрительности, ни отваги отнюдь не проявил.

Современные историки Запада, касаясь Балтийской кампании 1854–1855 гг., придумали новые оправдания малых успехов громадного союзного флота. «Результаты морской кампании 1854 г., — пишет Шабо-Арно, — значительно охладили воображение народных масс, как в Англии, так и во Франции… Западные державы послали свои великолепные суда с хорошим вооружением для того, чтобы сражаться с такого же рода противниками, а не для осады приморского пункта. Раз, что русские суда из Севастополя и Кронштадта отказались вступать в бой, настоящее назначение боевых кораблей у союзников не имело уже места. бессильные по сравнению с такими сильными фортами и батареями, как русские, принужденные блокировать неприятельские берега издали, при полной невозможности проникать в реки и мелкие места, вследствие своей глубокой посадки, и, наконец, менее способные, чем более мелкие суда, переносить зимние непогоды и штормы — эти великолепные боевые машины должны были уступить место другим, новым элементам в составе союзных флотов. Для них чувствовалась настоятельная необходимость в судах мелко сидящих, могущих проникать всюду, и снабженных либо дальнобойной артиллерией, дабы не опасаться неприятельских выстрелов, либо достаточной толщины броней, чтобы можно было, без особенной опасности, приблизиться к наиболее защищенным пунктам».

Все подобные объяснения не заслуживают разбора; на них достаточно лишь указать. Факты на лицо и ничтожность результатов двух летних кампаний очевидна.

«Целью Балтийской кампании союзников в 1855 г. — как справедливо заявил г. Любовицкий, — было, конечно, желание отвлечь, по возможности, значительную часть наших сил от главного театра войны и предпринять ту операцию против которого-нибудь из наших военных портов, какая будет возможна по состоянию новых вспомогательных средств флотов. Надо признать, что эта цель в известной мере была достигнута неприятелем».

Кроме того, Балтийская кампания обнаружила отсталость и несостоятельность нашего флота: Англия, Франция и Америка, начиная с 1836 г., стали применять пар для движения военных судов. У нас первый пароход-фрегат «Камчатка» появился в 1841 г. и дело парового судостроения двигалось чрезвычайно медленно, за отсутствием в России заводов и техников, и при наличности у старых моряков (напр. кн. Меншикова) предрассудка относительно пригодности винтовых судов в боевом отношении. В два года войны Россия построила 75 винтовых канонерских лодок и 14 винтовых корветов; но и эта изумительная энергия не исправила дела и нам осталось лишь в утешение, что «самое существование парусного флота, укрывшегося в гаванях, принудило первоклассные морские державы к неслыханным дотоле усилиям, издержкам и вооружению небывалого в истории флота, чтобы решиться вступить с нами в борьбу», как говорит историк Морского Министерства С. Огородников, подводя итоги состоянию русского флота в царствование императора Николая I, когда в течении трех лет (1853–1855 гг.) на нужды этого ведомства израсходовано было почти 55 млн. р. с.

Затем, во время Балтийской кампании пострадала наша торговля, хотя и очень мало, в сравнении с теми громадными средствами, которые были для этого употреблены западными державами. Наибольшие расходы вызвала, конечно, столица. Родилось особенное опасение за Петербург и для ограждения его устроили целую сеть укреплений в устьях Невы; а у Сестрорецка и в других местах сосредоточили около 137 тысяч войска.

Остается указать еще на нашу убыль, происшедшую от неизбежных и усиленных заболеваний среди войск во время походной жизни. В 1854 г. состояние здоровья во всей Финляндии было вообще неудовлетворительно: дизентерия свирепствовала непрерывно. Войска же наиболее пострадали от холеры. В военное время холера естественно находилась в зависимости от большего или меньшего скопления в стране, прибывших из России, войск. Обыкновенно в крае было расквартировано от 14 до 16 тыт. войск. В 1854 г. число их увеличилось до 36 тыс., в 1855 г. — до 50 тыс., а в 1856 г. — до 68 тыс. Все это количество расположено было по побережью, в крепостях и частью на островах, а потому стеснено. Один врач приходился на 300 человек тяжелых больных. В русских госпиталях в течении 1854 г. умерло от холеры 87 чел. (из 221 заболев.). С сентября 1855 г. по июль 1856 г. умерло от неё в Свеаборге — 99 чел., Гельсингфорсе — 258, в Або — 449, а вместе с другими, находившимися вне этих госпиталей, всего 1635 чел. (из 2695 чел. заболевших холерой). В марте 1856 г., когда готовились к новой кампании, командующий войсками Ф. Ф. Берг доносил, что санитарное состояние Финляндии вообще было плохое. После военного переутомления, по его словам, преобладал тиф и, кроме того, в значительной мере перемежающаяся лихорадка.

По обзору, составленному генерал-штаб-доктором Балтийского флота Гауровицем, известно еще, что в шхерном отряде, расположенном у города Або и состоявшем из 1337 чел., заболеваемость в течении 1855 г. была весьма значительна несмотря на то, что люди были расположены в высоких бараках и получали хорошую пищу. Причину этого усматривали в условиях расположения островов Рунсала и Хирвисала, на коих находился отряд. Прибрежный камыш, сильные жары, гниющая рыба, резкие перемены погоды и сырые туманы поддерживали здесь злокачественную лихорадку, известную в Финляндии под названием «Augusti feber».

Союзники, как мы видели, вообще явно преувеличивали достигнутые ими во время Восточной войны результаты. Более правдивым оказался лорд Кларендон; он, приехав в Париж на конгресс, сказал, что «две предыдущие кампании признаются нерешительными». Такого же мнения был и Наполеон. Он находил, что союзники одержали в Крыму серьезную победу, которая стоила, однако, им очень дорого, так как «русские оборонялись со славой». Но когда дело коснулось Балтики, он признал (в беседе с бароном Зеебахом, зятем гр. Нессельроде), «что союзники еще не совершили ничего важного в Балтийском море», но что они «намерены воспользоваться (в 1856 г.) успехами морской науки для серьезного нападения на русских в Балтийском море и разрушения Кронштадта». Намерение это осталось не приведенным в исполнение, по весьма веским соображениям, оцененным лучше других тем же Наполеоном в откровенном письме (от 10 (22) ноября 1855 г.) к королеве Виктории. Слова его для нас имеют особое значение, в виду того, что объясняют истинную причину прекращения не только кампании в Балтийском море, но и всей Восточной войны.

Подвиги англичан в Финском заливе. После захвата лайб с рыбой, дровами и пр. — англичане заметили, наконец, сильную крепость и произвели высадку. Неприятель бежал в беспорядке; но так как в засаде виднелся целый корпус, то пришлось отступить… Народное издание.

Пальмерстон, вместе со своим союзником, горел нетерпением восстановить честь оружия, так как до сих пор оба испытывали, в сущности, одни неудачи, как в Крыму, так и в Балтийском море. Но как и где продолжить совместные операции? Англия ласкала себя надеждой снарядить особенно сильный морской экипаж в Финский залив и овладеть Кронштадтом. Но в расчет Франции не входило споспешествование исключительным пользам англичан. «Союз с Англией мне и всей Франции в тягость, — говорил Наполеон барону Зеебаху; — я не хочу, продолжая войну, устраивать дела Англии». Францию увлекала мечта пронести свои знамена через всю Германию и явиться освободительницей угнетенной Польши. — Но следовать в свите французов англичане признавали для себя не особенно лестным. Англия понимала исключительно расчет на верные прибыли. Мечтатель же на троне руководился point d’honneur, увлекался защитой народных прав и вообще старался придать идеальное значение своим войнам. Англия этого не понимала. Ясно что союзникам трудно было согласовать свои дальнейшие действия и стремления. Наполеону оставалось желать мира, что он открыто и высказал в письме к королеве Великобритании. Но существовало еще одно чрезвычайно серьезное обстоятельство, побуждавшее его сложить оружие: у союзников не оставалось надежды на успех в дальнейшей борьбе. «Каково, — спрашивал Наполеон королеву, — наше военное положение»? и сам дал весьма знаменательный ответ на поставленный вопрос. «У вашего величества на востоке, кажется, 50.000 чел. и 10.000 лошадей, у меня 200.000 чел. и 34.000 лошадей. У вашего величества громадный флот в Черном и Балтийском морях, у меня также почтенный, хотя и менее значительный… И что же! Не взирая на эту грозную силу, для всего мира ясно, что хотя мы и можем причинить России много зла, но не можем побороть ее собственными нашими средствами, без посторонней помощи. Итак, что делать нам?» Можно ограничиться оборонительными действиями, блокадой портов в Черном и Балтийском морях, занимая завоеванные местности сухопутными войсками до тех пор, пока Россия, истощенная вооружениями, сама попросит мира. Можно было воззвать к содействию порабощенных народностей и «смело» провозгласить восстановление Польши и независимость Финляндии… Кавказа, но, — заметил император, — такой образ действия был бы крайне опасен и отчасти даже не согласен со справедливостью. Наконец, можно было заручиться союзом с Австрией и Германией и принудить Россию к миру оружием и давлением на общественное мнение Европы. Но, как оказалось, Англия отказалась от помощи Австрии. «Нельзя было яснее сказать, — прибавляет С. Татищев, — что вести войну на дальних русских окраинах, не перенеся ее в сердце России, значило бы продолжать игру, не стоящую свеч».

На совете французских и английских генералов, состоявшемся в Париже под председательством императора, правда, положено было усилить войска в Крыму, разделить их на две армии: одной (в 80 тыс.) обложить Севастополь, а другой (в 120 тыс.) идти к Симферополю. Английский флот должен был повторить нападение на Кронштадт. Но в это же самое время в Петербурге обсуждались уже мирные условия. В феврале 1856 г. в Париже собрался конгресс и договор 18-го марта положил конец этой войне, которая стоила:

Франции около ………..100.000 чел. и 1.660 млн. фр. чрезв. расх.

Англии……….. 22.000 " " 1.855 "

Пьемонту………… 2.200 " "

Турции………..35.000 " "

в сумме 642 чел.

Всего ……….. 159.200 чел. и 4.157 млн. фр. чрезв. расх.

Россия потеряла 110.000 чел. и 4.000 млн. фр. чрезвычайных расходов, тогда как все технические усовершенствования были на стороне западных союзников.

VIII. ОТНОШЕНИЯ ФИНЛЯНДЦЕВ К РОССИИ

Война надвигалась… Война была неизбежна и потому естественно родилось желание узнать настроение умов на Финляндской окраине. Мнения по этому вопросу, видимо, разделились: одни питали полное доверие к финнам, другие смотрели на них несколько скептически, в виду большего влияния, оказываемого на все местное общество Швецией. «Три лета сряду, — писал вице-адмирал Меликов, — я был в Гельсингфорсе и заметил весьма мало сочувствия финляндцев к русским и сильное преобладание там шведских элементов. Влияние, которое политика шведского двора может иметь на действие русских, столь важно, что мне кажется полезно было бы обратить на Финляндию ныне же особенное внимание; смею думать, что при настоящих обстоятельствах необходимо теперь же сосредоточить управление этой страной в руках кого-либо из надежнейших, исключительно русских, генералов, который был бы постоянно на месте и заблаговременно ознакомился бы с расположением умов, будучи снабжен средствами, которые требуются настоящим положением Финляндии, и которые давали бы ему вместе с тем возможность внимательно следить за всем, что делается в трех северных королевствах. Мне кажется, что Финляндия есть самый слабый пункт нашей границы, и что необходимо без всякого промедления времени обратить на нее внимание».

Последующие события этого воззрения, как увидим, вполне себя не оправдали.

В начале марта 1854 г. Государь Император, в сопровождении Наследника Цесаревича и Великих Князей Константина Николаевича, Николая Николаевича и Михаила Николаевича, посетил Финляндию, в которой не был с июня 1833 г. Несомненно, что «кроме распоряжений по обороне, Император имел в виду лично удостовериться в настроении населения. И все виденное, без сомнения, укрепило в нем доверие к финскому народу». Через Выборг и Фридрихсгам, где был осмотрен кадетский корпус, оказавшийся в полном порядке, Николай Павлович прибыл 2 (14) числа в Гельсингфорс. С раннего утра до позднего вечера народ густыми толпами окружал дворец, а во время парада л. — гв. финского стрелкового батальона окна, крыши, лестницы вокруг сенатской площади были унизаны зрителями, коих, как предполагают, собралось здесь от 8 до 9 тысяч[54]. Везде Его Величество сопутствовали искренний энтузиазм и преданность жителей. Родители подымали детей на руки, чтобы показать им «величайшего из современных венценосцев». Государь, как отец в кругу своего семейства, ходил среди народа, милостиво кланялся ему, клал свою руку на головы и плечи ближайших счастливцев. В университете преподаватели и студенты встретили Государя пением «Боже, Царя храни». Вечером на лицевой стороне университета красовался транспарант с латинской надписью, указывавшей на то, что «Император уготовил пристанище возрожденной из пепла» (т. е. Абоской академии). Во время царского обеда, студенты пели под балконом дворца русский гимн и свою народную песню «Ворт-ланд» (Наш край). Вечером город «тонул в огне иллюминаций». «Его Императорское Величество и Его Сыновья во время всего пребывания в Финляндии имели случай убедиться в горячей преданности финского народа Своему Монарху и Его Дому», писали тогда «Абоские Известия». «Helsingfors Tidningar» (от 18 марта), описывая пребывание Государя в Финляндии, говорил, между прочим: Тот в Гельсингфорсе, «Чьей могущественной воле и щедрой руке он в наибольшей части обязан своим современным состоянием»; Он здесь, «Чьи взоры повелевают всеми и помимо блеска короны… Он пришел — и все сказали друг другу: Император все тот же… Высокий, могучий, как раньше, стоял Он среди нас… Его лик стал еще более властным и вселяющим преклонение».

Финляндцы просили Государя о защите их в предстоящую войну, что, конечно, было обещано и войска двинуты из России для охраны финского побережья.

Тогда же Царь посетил и Свеаборг, где находилась часть нашего флота и строились канонерские лодки.

Встреча, оказанная финнами, глубоко тронула Государя, что видно из Высочайшего рескрипта (от 12–24 марта) на имя господина ген. — лейт. Рокасовского. «Посетив Финляндию в начале сего месяца, Я был глубоко тронут радушной встречей всех сословий любезно-верного Мне Великого Княжества. В общей их преданности нашел Я самый утешительный отголосок Моему искреннему к ним расположению.

Мне столь же приятно было вновь удостовериться, что правительственные учреждения и лица, неутомимо стремятся развить благосостояние края; Я давно знаю, что этой постоянной цели Моих попечений споспешествует возвышенная нравственность народа, с внутренним убеждением сознающего и исполняющего свой долг.

Никогда не сомневаясь в сих доблестных чувствах Моих верных финляндцев, Я поручаю вам изъявить им Мою душевную признательность и неизменное благоволение». Вместе с тем, для раздачи бедным Финляндии, Высочайше даровано было 5 тыс. руб.

В виду того, что «в Петербурге и, может быть, в других местах империи разнеслись менее благоприятные слухи о духе жителей сего края, ген.-л. Рокасовский просил министра статс-секретаря, не признает ли он полезным напечатать рескрипт в русских газетах. Мысль Рокасовского, видимо, была принята, так как рескрипт появился в «Северной Пчеле» (1854 г. № 62).

«На следующий (1855) год в июне Финляндию посетил Великий князь Константин Николаевич. Жители Або устроили гулянье в саду Куппис, где дамы забросали Высокого гостя прекрасными букетами. Великий князь объехал значительную часть страны, побывав в Гельсингфорсе, Таммерфорсе, Тавастгусе, Кюмени, Фридрихсгаме, Выборге и на Сайменском канале. После этой поездки к ген. Бергу был отправлен следующий рескрипт: «Федор Федорович. При исполнении особого поручения, Высочайшим доверием возложенного на меня в Финляндии, я был истинно утешен радушной встречей добрых финляндцев. Не говорю здесь о прекрасном состоянии всей страны, о повсеместном порядке и спокойствии в ней господствующих и не касаюсь до военных предметов, обо всем этом всеподданейше донесено мной Государю Императору, но я прошу Ваше Высокопревосходительство передать жителям тех мест, через которые Я проезжал, мою искреннюю душевную благодарность за усердный прием мне сделанный, передать это всем чинам, всем сословиям без исключения и уверить их, что воспоминание о времени, проведенном мной в Финляндии, с 1-го по 14-ое июня, будет одним из приятнейших в моей жизни».

Свою готовность выступить вместе с русскими против общего врага, финны засвидетельствовали не малым числом примеров. Частные пожертвования в разных частях края были обильны. Граждане Або, Бьернеборга, Гамле-Карлебю и других городов сформировали на собственный счет вольных стрелков. Город Або, кроме того, внес 10 тыс. руб. сер. на военные надобности. В Бьернеборге два частных лица, отставной капитан Стремберг и купец Борго, вооружили 70 человек стрелков двухствольными ружьями. Один Абоский купец Тригг пожертвовал 150 новых пик (которыми пользовались Гродненские гусары во время пребывания в городе в 1854 г.); другой купец Бернстед, вместе с отставным поручиком Юлиным, отдали свои мызы на острове Рунсала и дома в распоряжение наших войск; Бьернеборгский купец Ольденбург на свой счет содержал телеграфную линию на протяжении 35-ти верст; лагман Фальк пожертвовал годовой свой доход, состоявший из 100 бочек ржи и ячменя; купцы Кильстрем и Селин безвозмездно отдали свой пароход и две шхуны для нашей гребной флотилии; экенеский купец Старк подарил мореходное судно с матросами и содержал его на свой счет. Финляндские врачи безвозмездно пользовали наших больных. Дворянство и землевладельцы строили на свой счет магазины для хранения хлеба. На севере Финляндии поселяне установили умеренную цену на припасы, необходимые для войск. Женщины не оставались безучастными к делу ухода за ранеными. Офицерским женам, на время отсутствия в походах их мужей, в г. Або даны были квартиры, а солдатские жены призревались городскими и сельскими обывателями. Улеоборгские городские старшины отвели для расположенной у них роты деревянный двухэтажный дом с магазинами. Нюстадские жители выстроили на свой счет экзерцисгауз, кухни и склады для провизии. В Гамле-Карлебю, при содействии коммерции-советника Доннера, уступили под финские войска двухэтажный каменный дом, дали железные кровати и проч. Каскеский купец Гренберг и таммерфорский Франц Френкель, движимые верноподданническими чувствами, вызвались сформировать каждый на свой счет команду из 10 человек стрелков и т. д.

Финляндский сенат, как мы видели, выразил готовность на средства края построить 40 канонерских лодок, а также принять на себя расходы по временным госпиталям и озаботиться обеспечением войск запасами продовольствия по умеренным ценам.

В мае 1855 г. состоялось Высочайшее повеление о введении в столичных университетах и гимназиях преподавания строевого устава пехотной службы, а для студентов кроме того — артиллерии и полевой фортификации. При этом, окончившим курс в университете даны были известные преимущества по приему их офицерами в пехоту и кавалерию. Желая приохотить население Финляндии к поступлению в военную службу и понимая выгоду укомплектования армии гг. офицерами из образованных молодых людей Александровского университета, ген. — адъютант Берг признал полезным распространение Высочайшего повеления также и на это высшее учебное заведение Финляндии. Ходатайство его было уважено и 30-го ноября 1855 года состоялось Высочайшее повеление открыть для Гельсингфорсских студентов, желающих поступить в войска, особые курсы, нечто вроде военного факультета на шведском языке, с целью преподать им главнейшие сведения военного дела и строевого обучения. Попутно студенты упражнялись в практическом письмоводстве. Учителя преимущественно из финляндских уроженцев, вознаграждались из финляндских сумм. Курс был 4-х месячный. Окончившие университет и прошедшие этот военный курс, определялись на службу прямо офицерами, причем, для более легкого изучения военного дела, назначались сперва в финские поселенные батальоны. — Финляндцы откликнулись на это нововведение и курсам не пришлось пустовать. Двадцать шесть человек было таким способом приготовлено для военного дела и 14 произведены прямо в офицеры, а остальные — зачислены унтер-офицерами. С прекращением войны курсы эти, конечно, закрылись.

Едва ли не самыми тяжелыми для населения явились постойная и подводная повинности, в виду значительного числа расположенных в крае войск. Однако всеподданнейшие рапорты финляндских губернаторов устанавливают, что ни со стороны жителей Финляндии, ни со стороны войск жалоб не поступало.

Напротив, имеются донесения, показывающие, что между крестьянами и солдатами устанавливались наилучшие отношения. Тавастгуский губернатор в своем отчете (за 1854 г.) писал, что при отправлении весьма тягостной подводной гоньбы, владельцы земель сами устраняли все встречавшиеся затруднения. Расположенных на зимние квартиры нижних чинов население принимало «с радушием, которое потом, вследствие примерной дисциплины, превратилось во взаимную приязнь». Жители просили генерал-губернатора расположить у них те же самые войска, которые ранее квартировали у них. «Считаю себя счастливым, — продолжал тавастгуский губернатор, барон Ребиндер, — Вашему Императорскому Величеству всеподданейше донести об этих результатах стремления правительства и верных подданных, дабы, хотя и обычаи, наречие и вероисповедание иногда различны, присоединить и слить в одно общее семейство все народы Империи».

В январе 1856 г. генерал-адъютант Берг командировал нескольких офицеров для осмотра квартирного расположения войск в Финляндии. Некоторые результаты их донесений были представлены военному министру и доложены Государю Императору. Оказалось, что войска вообще жили в большом согласии с жителями Финляндии, а в некоторых местностях края население выразило даже большое радушие, гостеприимство и расположение к ним. В Абоской губ., благодаря хорошему отношению жителей к расквартированным нижним чинам, они имели не только койки, но и постели, подушки и иногда даже простыни и одеяла. Офицеры и солдаты не находили слов для выражения благодарности. Губернатором в Або состоял тогда ген.-м. Кронстедт, человек посредственных способностей и слабого характера. Он не умел заставить ни любить себя, ни бояться, но в душе был чрезвычайно предан русскому правительству и выгодам Империи.

В западной половине Нюландской губ. между обывателями и солдатами существовало также «хорошее согласие». Люди резервной гренадерской дивизии были столь тихи и скромны, что крестьяне гораздо охотнее желали иметь их на квартирах, чем финских солдат. Некоторые губернаторы, как напр. Абоский ген.-м. Кронстедт, были чрезвычайно внимательны к войскам.

Несчастья, которые постигли города Улеоборг и Брагестад, сильно отозвались на всей Финляндии и потому преданность русскому правительству возросла, вместе с усилением ожесточения к иноземным врагам. — Население местами просило о присылке войск для охранения сел и городов. Чтобы поддержать этот дух правительство делало все, что могло, желая успокоить население и укрепить в нем уверенность, что оно не останется без защиты, а также пытаясь избежать упрека, который делался в крае шведскому правительству 1808 и 1809 годов». С другой стороны, весьма благоприятно повлияло удачное отражение неприятеля при Гамле-Карлебю, где плечом к плечу с солдатами стояли горожане. В подобных обстоятельствах, надо полагать, кроются некоторые объяснения особенно приветливого отношения населения к расквартированным среди него войскам. Известен, напр., факт, что после пожара в Улеоборге, в городе Борго наступило уныние, но с прибытием туда войска (эскадрона Гродненских гусар) обыватели ожили.

Постой войска, исполнение повинности по его транспортированию, рост цен на все продукты — все это, конечно, пришлось перенести населению, как неизбежное последствие войны. Но, с другой стороны, «к утешению населения», — как выразился один из современников (Авг. Шауман), — «осталось большое количество серебряных рублей». Этого утешения лишена была, конечно, местная администрация, или, точнее говоря, финляндская казна. Биограф поэта Рунеберга (I. Е. Strômborg) утверждает даже, что никакого должного внимания к доходам края не было проявлено, особенно генерал-губернатором ген. Бергом, который для своих мероприятий по защите края до такой степени широко пользовался финляндской кассой, что дал одному высокопоставленному местному деятелю повод сказать, что он «положительно ест деньги». Но все это переносилось без ропота и неудовольстия. Другой финляндец в стокгольмской газете «Aftonbladet» обвинял ген. Берга даже в расходовании казенных денег на свои удобства. «Это обвинение, — говорит писатель наших дней, — справедливо лишь отчасти, так как ген. Берг обращался с казенными средствами легкомысленно, желая расположить в свою пользу общественное мнение щедростью и раздачами». Но мы уже знаем, что финляндцы и ген. Берг вообще «не были созданы друг для друга», как выразился в своих воспоминаниях Авг. Шауман, и потому легко понять, какое чувство побудило их подчеркивать указанные обвинения.

Провожали русских воинов и встречали повсюду с должным вниманием и радушием: устраивались обеды, говорились речи, а нижних чинов угощали водкой, пивом, булками, сигарами и пр. («А эти нижние чины, находясь на берегу Балтийского моря, ожидали «себе ежедневно неприятеля, чтобы с ним побиться на острые штыки и на горячие пули и ядра».

Когда в Выборг вступили Гродненские гусары, шедшие в Финляндию сохранить то, что завоевали их деды, гусар встретила депутация от города. Фридрихсгам дал в честь их блестящий бал, на который съехались даже из окрестностей. В Ловизе они разговлялись у одного русского купца. 1-я Гренадерская дивизия, под начальством ген.-м. Гильденштуббе, прибыла в Гельсингфорс уже в начале апреля 1854 г. За ними явились казаки и другие воинские части. Все были радушно встречены представителями Гельсингфорса и угощались на счет города. «Но к счастью, — прибавляет откровенно Авг. Шауман, — не все вновь прибывшие части остались в Гельсингфорсе». Значительная часть их проследовала далее и была расположена в окрестных городах и деревнях; однако, не мало их осталось на постое среди обывателей главного города Финляндии. Гостиницы были, конечно, переполнены; пробки шампанского щелкали ранней и поздней порой, звенели шпоры, гремели сабли и блестящие рубли перекатывались по выручке.

Вообще между финляндцами и русскими существовали простые и естественные отношения. Вместе они делили тогда и горе, и радость. В воспоминаниях В. Д. Кренке находим описание одного эпизода, который, в данном случае, может служить некоторой иллюстрацией к нашим словам. Когда последовало Высочайшее разрешение наименовать батарею на Турки-Саари «Николаевской», т. е. именем Великого Князя Николая Николаевича, то В. Кренке задумал устроить (27-го июня 1855 г.) на этом острове маленькое празднество. Пригласительные билеты, кроме военного начальства, разослали почетным жителям гор. Выборга, а также некоторым помещикам, купцам и фабрикантам. Из Выборга гостей доставили на остров на двух пароходах «Выборг» и «Тосна». Остров убрали, как могли, флагами и растительностью; взяли с собой и музыку. На пароходах едва ли не преобладали дамы. После молебна сели за обед. Кому не хватило стульев, те воспользовались барабанами и ранцами. Все были в отличнейшем настроении духа. В первый раз встретившиеся и не знавшие поименно друг друга, казались старыми знакомыми. Вдруг подул ветер, налетела грозовая туча и разразилась ливнем. Но и эта гроза не испортила общего хорошего настроения. После обеда все прокатились на лодках к передовому укреплению Равансаари. С согласия военного губернатора, генерала Теслева, ударили тревогу и произведен был к общему удовольствию маленький маневр. А в заключение на гранитной площадке Николаевского острова устроили веселые танцы. Оживление было общее. 30-го августа того же года, стараниями преимущественно офицеров 1-й дружины государственного ополчения, в Выборге был устроен бал по подписке; жители города также приняли в нем участие. Вообще, насколько возможно судить по воспоминаниям современников, общение гг. офицеров с местными обывателями г. Выборга было довольно частое и вполне нормальное.

31-го мая (н. с.) 1856 г., по случаю заключения мира, некоторые жители г. Борго и его окрестностей устроили завтрак, на который были приглашены офицеры расположенных там русских войск. Это, конечно, также свидетельствует, что обыватели остались довольны их поведением. В те времена, — прибавляет биограф Рунеберга, — не замечалось еще в среде русских (офицеров) той вражды, которая более или менее проявилась после того, как национальная партия в России начала свои нападки (?) на права и привилегии Финляндии.

Как в военной, так и в гражданской среде финляндцев были случаи выражения сочувствия к русским победам и геройским подвигам. Славную Синопскую победу отпраздновали весьма единодушно все сословия г. Або. Они оценили то спокойствие, которым наслаждалась Финляндия под могущественным скипетром Русских Императоров. В день тезоименитства Государя (6 — 18 дек 1853 г.) обыватели Або, вместе с расположенными там войсками, устроили бал. Все зашевелились. Обыкновенная монастырская тишина города была нарушена. Зал Сосиете украсили по указанию художника Экмана; в общей работе слились местные архитекторы, купцы, аптекаря и русские офицеры. Губернатор, ген.-м. Кронстедт, открыл торжество речью на шведском языке, в которой исчислил благодеяния, излитые Монархом на Финляндию и в особенности на Або. «Мы собрались по одному чувству верноподданнической преданности к Государю Императору Николаю I, для выражения общей радости, по случаю блистательных побед, одержанных над турками». Громкое «ура» перекатилось по зале и большая часть гостей по-русски пропели «Боже, Царя храни», хотя многие не знали этого языка. Вечером город был иллюминован.

Адмирал Нордман удостоверяет, что «все славные дела Севастополя читались в команде морского финского экипажа и с завистью произносились имена героев-матросов Кошки, Шевченки и др.». Среди чинов этого экипажа в пользу инвалидов было собрано до полутора тысячи руб. сер. Был и такой эпизод. Финским матросам объявили, что имеющие право на отставку не будут задержаны более в частях войск. Сорок стариков вышло из рядов с заявлением, что от отставки отказываются, желая в будущем 1856 году положить живот свой за права Монарха, во славу России, во славу счастливой Финляндии.

Рассматривая настроение финляндцев и их отношения к России и русским в период военных действий, необходимо прежде всего отделить аландцев от остальных обывателей Великого Княжества. Аландцы рознятся от финляндцев, живущих на материке, не только своим характером, воззрениями и обычаями, но также и своим поведением в военное время. По господствующему среди аландцев взгляду, они себя не причисляют ни к финляндцам, ни к шведам, а называют просто «бленнинг». В действительности же они шведского происхождения и по нравам, характеру, местным условиям и занятиям, конечно, схожи более всего с жителями, прилегающего Скандинавского полуострова. Аланд лежит слишком близко к Швеции, чтобы избежать её влияния. В аландце соединяется земледелец с моряком, причем, однако, он более моряк. Он не обладает твердостью, обдуманностью и благонадежностью финна. Аландец более склонен к довольству (комфорту), коварству, корыстолюбию, болтливости и хвастовству на словах, чем финн; он трусливее финна, но только не на море, где проявляет мужество и хладнокровие, идя смело на встречу бурям и непогодам; между моряками Балтийских берегов он едва ли уступит кому-либо первенство. Аландец более финна впечатлителен, легкомыслен и поверхностен. Обладая природным умом, он оборотлив. Его помыслы более направлены к добыче денег, чем к отвлеченным размышлениям. Эта общая характеристика объясняет многое в дальнейшем поведении аландца в те дни, когда его острова покрылись неприятельскими войсками. Кем бы ни считал себя аландец, но, по словам финляндского писателя Топелиуса, его симпатии обращаются вместе с торговым флагом, то на запад, то на восток.

Как только неприятель, по взятии форта Бомарзунда, покинул Аландские острова, и адмирал Непир дал знать, что вновь признает Аланд русской областью, генерал-губернатор Финляндии, ген. — лейт. Рокасовский, немедленно командировал туда для точного расследования поведения населения и восстановления порядка двух надежных финляндцев — подпоручика Гаделли и протокольного секретаря финляндского сената фон Борна. Первый был избран потому, что обладал на Аланде недвижимостью, почему хорошо знал местных жителей и окружающую обстановку; второй был известен своей распорядительностью и всегдашней готовностью содействовать пользе края. Борну предписано было исследовать поведение ленсманов, собрать сведения о всех, нарушивших присягу и узнать, куда девались хлебные запасы Бомарзунда.

Возложенную на него задачу Борн выполнил прекрасно. В его обширном донесении раскрыта полная картина Аландских островов за время осады форта.

В апреле 1854 г. ген.-л. Рокасовский писал министру статс-секретарю: «При настоящих политических обстоятельствах Аландские острова более прочих местностей Финляндии, подвержены будут неприятельским покушениям, вследствие коих сообщение между этими островами и материком может на время вовсе прекратиться. Аландские жители, известные с прежних времен патриотическим и воинственным своим духом, по дошедшим до меня сведениям, и ныне готовы встретить неприятеля с оружием. Остается правительству поддержать этот дух, дать должное направление похвальному стремлению жителей и руководить их во всех мерах, которые могут быть приняты для защиты берегов и населения». Вследствие этого ходатайства уже в начале 1854 г. сделано было распоряжение о командировании, в ведение подполковника Фуругельма, из каждой роты Лейб-Гвардии Финского и Гренадерского стрелковых батальонов по одному унтер-офицеру и по два рядовых, дабы они, в случае высадки неприятеля на Аландские острова, содействовали возбуждению жителей к отражению врага и вообще защиты края. Кроме того, подполковнику Фуругельму дали небольшое судно, примерную сумму денег и двух чиновников. На это командирование испрошено было Высочайшее соизволение, в виду заверений местного начальства о похвальном желании жителей содействовать нашим войскам. С этой же целью разрешено было отпустить на Аланд 500 драгунских ружей. Эти хлопоты оказались напрасными. — Сперва некоторые данные указывали на то, что вся эта забота принесет известную пользу: настроение умов благоприятствовало нам, народ выражал преданность Государю и страшился неприятеля; жители с готовностью несли тягость постоя и перевозки войск и когда подп. Фуругельм, через ленсманов и духовенство, вызвал охотников для защиты Аланда, в случае высадки неприятеля, то отозвалось до 150 человек. Им роздали ружья. 8-го мая движение неприятельских кораблей давало основание ожидать высадки, почему охотников вызвали повестками в указанные пункты. Большая часть их явилась. Однако надобности в них не представилось и их распустили в тот же день. В половине июня охотникам Сундского прихода предложили прибыть, для охраны островов Прест-Э и Тефт-Э, и люди покорились призыву.

Но вскоре все изменилось. Главную перемену произвела высадка неприятеля. Видя значительные военные силы неприятеля, народ испугался и решил, что крепость скоро должна пасть и острова окажутся во власти врагов. Кроме того, союзники влияли на население разного рода слухами. Цель всяких пущенных в ход рассказов сводилась, конечно, к возбуждению мирных жителей против его законного правительства.

Пугая народ, говорили, что Финляндия уже занята, что города Або и Гельсингфорс сожжены, что рекрутская повинность будет усилена. Мало того, крестьянам обещали освобождение от всяких казенных податей и поборов, свободную торговлю, широкое винокурение и т. п. Из Аланда сулили создать независимую область, под покровительством западных держав. Хотя аландские жители, занимающиеся тюленьим промыслом, и славятся своей стрельбой, но добровольно желающих получить порох и ружья оказалось мало. «Впрочем, чрезвычайно было трудно, — говорит офицер Бомарзундского гарнизона, поручик Шателен, — и рассчитывать на вооружение мирных жителей, по большей части шведского происхождения, при таких незначительных силах с нашей стороны, в сравнении с неприятелем». Таково одно объяснение отношения аландцев к делу. Другое, исходившее от местных финляндских властей, указывало на то, что они, не отличаясь особой храбростью, были значительно запуганы войной, а по коренным своим привычкам, особенно преданы торговым интересам[55].

Ведавший делом добровольцев, подп. Фуругельм, также аттестует аландцев людьми не воинственными и туго жертвующими своей жизнью. На «легионы» поэтому нельзя было надеяться. На главном острове преобладали земледельцы, а рыбаки находились разбросанными по мелким островам, откуда затруднительно было являться; да, кроме того, они неохотно покидали свои жилища. Ощущался также недостаток в таких подготовленных людях, которых можно было бы поставить во главе добровольческого движения. А главное — аландцы боялись мести неприятеля.

Очень своеобразную роль играли на Аланде несколько шведов. Трое из них (Девель, Торель и Седерберг) были поручиками, один портным по профессии (Берггрен). Их называли толмачами неприятелей, но кажется вернее будет отнести их к подстрекателям населения. При своем отъезде, Девель нагрузил целую яхту добычей всякого рода. Портному союзники обещали все, что уцелеет при разрушении Бомарзунда. Во многих шведах наши неприятели имели усердных помощников, которые собирали для них сведения о расположении войск, о продовольственных пунктах и т. п. Посредниками служили прежде всего рыбаки, которые каждое лето являлись за свежими продуктами для Стокгольма. Наибольшее же старание к розыску полезных для неприятеля сведений прилагал Грислегамнский комендант, барон Оксеншерна. По согласному показанию многих, он не упускал случая сообщать неприятелю все нужное, а во время бомбардирования Бомарзунда содержал на Аланде специального шпиона, чтобы без промедления получать известия об успехах союзников. Когда затем, в ноябре 1854 г., из Эккерэ в Грислегамн установлено было прежнее прямое почтовое сообщение, барон Оксеншерна лично отправился к людям, прибывшим с Аланда на первой лодке, и изъявил свое удовольствие, что может приветствовать их, как братьев, ибо русская власть над островами прекратилась и русское знамя никогда более не будет развеваться над ними. Лоцманский смотритель (кап. Хальбек) в своем донесении писал, что когда аландцы приезжали в Стокгольм, шведы раздавали им разные брошюры и газеты (Folkets rôst), чтобы статьями порицательного характера унизить русское правительство в глазах его аландских подданных.

Все указанные обстоятельства, разумеется, влияли на островитян, расшатывая их, и без того не особенно прочные, нравственные устои. Были случаи, когда крестьяне, не зная как поступить в известном случае, обращались за советами к пасторам и те (напр., Саделиин), не всегда, видимо, обладая достаточным мужеством, склоняли их к исполнению требований неприятеля.

Все это привело к многим печальным результатам.

Поручик Девель, от имени главнокомандующего, «в весьма обязательных выражениях» писал к ленсманам, поручая им делать разные объявления в приходах. Так, однажды поселянам заявлено было, чтобы они доставили в главную квартиру союзников (дер. Финбю) не менее одной скотины с каждого крестьянского двора; в другой раз он прислал приказание отобрать у одних крестьян кули муки, полученные из Бомарзунда, и раздать другим, а разные вещи, приобретенные от пленных офицеров, доставить в французский лагерь.

Так как случалось, что неприятель угрожал сжечь деревню или наказать ослушников его приказаний, так как он прибегал к произволу и силой отбирал скот от хозяев, не хотевших добровольно отдать его за плату, то у многих аландцев родилась трусость. Они опасались также шпионов, отыскавшихся, к сожалению, в их среде в немалом количестве. Все это приводило к тому, что смельчаки с инициативой не могли найти сообщников для уничтожения, напр., морских знаков; другие, из боязни, согласились представить врагам ружья, которые были частью розданы охотникам, частью имелись еще в запасе, или зарыты были в землю в скрытых местах.

Но особенно печально знать, что многие аландцы без всякого принуждения со стороны неприятеля, а единственно по собственному побуждению, решились содействовать союзникам. В расследовании фон Борна имеется особый отдел, наполненный именами тех, которые сами предложили врагам свои услуги по проведению их кораблей в шхерном лабиринте, по указанию им места высадки, по изучению местности вокруг форта и т. п… Некоторые явились в главную квартиру союзников в первый же день их прибытия на Аланд. Изменники были обыкновенно известны ленсманам, но у последних не хватало средств отдать их в руки правосудия. Бывало и так, что крестьяне сочувствовали изменникам и клеймили позорными названиями действия ленсманов, направленные к наказанию вредных людей. Иные лоцманы, помогавшие англичанам, оправдывались тем, что, благодаря хорошей оплате, не терпели нужды, и что враги обходились с ними хорошо. Другие открыто хвастали вниманием к ним неприятельского начальства и теми стерлингами, кои получали за свой труд. Когда им напоминали об ответственности, они грозили отмстить огнем неприятеля. Имеются в дознании фон Борна указания на таких аландских лоцманов, которые во время стрельбы с корабля союзников по Бомарзунду, помогали неприятельским «артиллеристам в их занятиях». Один из изменников (торпарь Эрик Линдман), нагло говорил, что жители дер. Флака должны быть ему благодарны за то, что он указал неприятелю, намеревавшемуся высадиться у их деревни, другое, более удобное место, на берегу около Транвика. Другие (кузнец Линдстрем, вместе с работником Карлом Мовальсоном и Карлом Андерсоном) провели четырех английских офицеров по тропинкам и горам, среди камней и кустарников, столь близко к башне С, что те получили возможность произвести рекогносцировку местности. Иные, служа у неприятеля комиссионерами и шпионами, указали, где хранился архив полк. Фуругельма, где находились русские казенные лошади и т. п. Часть аландцев заклеймили себя тем, что открыли путь следования нашей почты, служили проводниками по острову для разных отрядов и т. д. Нашлись и такие, которые не пощадили даже женщину — генеральшу А. П. Бодиско. Она жила в деревне Юрт-э[56] (Сальтвикского прихода). Переодетая крестьянкой, она отправилась к главному пастору за сведениями о ходе бомбардировки Бомарзунда, где находился безотлучно её муж комендант. О ней донесли неприятелю. Но, надо полагать, что шпион был плохо понят без толмача и неприятель вообразил, что к пастору приходил сам генерал Бодиско. В усадьбу пастора прибыл целый отряд, требуя выдачи коменданта. Его, конечно, не оказалось; но, чтобы убедиться в этом, произведен был самый тщательный обыск.

Некоторые лица воспользовались присутствием неприятельского флота у берегов Аланда для того, чтобы не исполнить требований закона по судоходству и таможне. Желая избежать таможенной очистки, большая часть шкиперов на Аландских судах брали у начальника английского флота в Ледзунде свидетельства на беспрепятственное плавание в Швецию. Эти свидетельства выдавались без особых почти формальностей и, кроме того, распущен был слух, что паспорта финляндских таможен в шведских портах не действительны и что аландские суда допускаются к очистке в таможнях Скандинавии лишь под английским и французским флагом. Были и столь дерзкие шкипера, которые потребовали возврата из таможен денег, внесенных ими ранее за грузы.

Некто И. Ф. Энквист (Enqvist) очень часто и обстоятельно рапортовал ф. — Глазенапу, из чего можно заключить, что этот финляндец занимал какую-то официальную должность. 22 октября 1854 г. он доносил между прочим из Або: «Аландские жители оказывают сопротивление земским чиновникам и не признают более пасторских прав. Молодой народ хочет переправиться в Швецию, чтобы избавиться от необходимости нести русскую военную службу, из чего можно заключить, как и предполагалось, что он более настроен по-шведски, чем по-русски.

Адмирал Шанц донес (6 — 18 авг. 1854 г.) генерал-губернатору: «Твердое мое мнение (но не секретное) есть, что на Аланде много изменников». Абоский губернатор писал, что аландцы весьма трусливы и «все сделают за деньги». Лейтенант барон Бойе, со слов пастора Форстрема, сообщил о непохвальном их поведении.

Когда подобные сведения дошли до ген.-л. Рокасовского, он должен был изменить свое мнение об аландцах и (в авг.) донес военному министру, что образ мыслей между ними довольно неблагоприятен видам нашего правительства, что они старались доставлять неприятелю за плату все возможные сведения и т. п.

Однако, при наличности всех указанных печальных фактов, большинство аландцев, по словам фон Борна, «вело себя добросовестно относительно Монарха и отечества». Это же подтвердил и подпоручик Гаделли. В его дознании значится, что «жители Аланда, как служащие, так и лучшего сословия, исполнили свой долг, если не вменить им в вину того, что некоторые из последних, как и крестьяне, продавали неприятелю в Финбю и Годбю скот, который по приказанию коронного фохта, по объявленной в церкви публикации, должны были доставлять неприятелю». Чтобы извинить аландцев, приходится не ставить им на счет также расхищения крепостного имущества (железа, муки, кирпича, котлов, мундиров и т. п.) и лоцманских услуг неприятелю, так как об этих печальных явлениях подпоручик Гаделли тоже упоминает в своем расследовании, прибавляя, что наиболее жадными для наживы оказались жители Иомале, Сунда, Сальтвика, Хаммарланда и Эккер-Э. Указания же на услуги аландских шкиперов попадаются довольно часто кроме того в записках, веденных во время крейсерства английского флота в Балтийском море в 1854 г.

Общее мнение французов об аландцах было таково, что они более преданы шведам, чем русским, и что они страдали, когда исход войны 1808–1809 годов передал их в руки Императора Александра I. В Англии также было распространено воззрение, что финляндцы с энтузиазмом присоединятся к союзникам и восстанут против России, в надежде вернуться к Швеции. Непир признал такое мнение ошибочным. Расположение финнов к Швеции оказалось традиционным; но, в сущности, они были довольны своим правительством, от которого получили разные льготы. Быть финном значило открыть себе свободный доступ всюду. Существование в Финляндии партии, желавшей независимости своей родины, Непир не отрицает. Англичане, принявшие участие в кампании, писали, что «все порядочные люди, с кем мы только ни встречались здесь, совершенно преданны России и не желают быть подчиненными ни шведам, ни англичанам «К этому же мнению склонился и министр иностранных дел Швеции, барон Стирнельд, сказавший нашему посланнику в Стокгольме, что аландцы не проявили симпатии к иноземцам, хозяйничавшим на острове и лишь покорялись требованиям необходимости; что они вообще были сдержаны и не увлеклись иллюзиями, которыми рассчитывали подействовать на них союзники. ч «Образ мыслей аландских крестьян был в пользу русского правительства, так как они помнили оказанные благодеяния», читаем в дознании подпоручика Гаделли. Абоский губернатор также находил, что «более смыслящие жители не желают никакой перемены в управлении краем и вполне верны подданнической присяге».

Лейтенант Костенков, прибывший на Аланд непосредственно после падения Бомарзунда, не вполне примкнул к мнению Гаделли и донес командующему войсками, что «в настоящее время многие из жителей, в особенности отдаленных от Бомарзунда деревень, неохотно признают находящиеся там власти, делают иногда обиды нашим семействам и, как говорят, не очень расположены к русским». Хотя это обстоятельство подтверждено еще заявлением пастора Форстрема, но тем не менее подобное заключение нельзя отнести ко всем вообще жителям, потому что многие из них доказали свою преданность и желание скорейшего водворения порядка.

Лейтенант барон Бойе, посланный на Аланд, донес затем (в сентябре 1854 г.) начальнику Абоского отряда, ген. фон Венту, что Непир «просил, чтобы не преследовать тех из жителей Аланда, которые продавали союзникам зелень и молоко, они иначе не могли поступить».

В письме от 9 сентября адм. Б. А. Глазенапу барон Бойе, донося обо всем слышанном им на Аланде, — куда он был специально командирован на пароходе «Суоми», — рассказал о том, что английский консул Стокгольма весной, под чужим именем, приезжал в Гельсингфорс, а шведский подданный Лимберг на шлюпке из Або отправился прямо на английский адмиральский корабль. Далее барон Бойе подтверждает некоторые обстоятельства, установленные расследованиями барона Борна и подпоруч. Гаделли. Наконец, он отметил следующий эпизод: однажды поручик шведской службы Торель (или Теорелль), которого он называет адъютантом Непира, пришел к пастору Форстрему и на дворе, и кухне его застал толпу крестьян, требовавшую криками выдачи муки. Пастора не было дома. Узнав от жены пастора причину прихода крестьян, Торель обратился к ним с вопросом: что, русские вас не вешают за это? — и, получив отрицательный ответ, добавил: так мы вас всех повесим! После того он прогнал толпу со двора и из кухни.

В последние годы путешественники не раз заезжали в Скарпанс, чтобы посмотреть на то место, где стоял Бомарзунд, ныне уже забытая крепость. Оказывается, что старожилы окрестных мест сохранили хорошие и миролюбивые воспоминания о квартировавших там русских войсках и помнят несколько русскую речь, которая теперь, за неимением русских соседей, конечно, совершенно устранена из обихода. Англичан добром аландцы не поминают, так как помнят их грабежи и их дурное отношение к оставленным на островах женщинам, партии которых брались ими, как призы.

Сопоставляя все приведенные факты и приняв во внимание показания современников, хочется думать, что к Аланду, как и ко всем остальным местам, применима пословица «семья не без урода». Дурные и безнравственные люди и даже изменники нашлись, к сожалению, среди этих островитян, но они явились в общей массе лишь исключением, хотя и крупным и печальным, но все-таки не более, как исключением.

Фон Борн, прибыв на Аланд, увидел, что от бывшей полукруглой укрепленной Бомарзундской казармы уцелело лишь несколько сводов, все остальное превращено было в груды мусора; на внутреннем дворе казармы валялось около 60 старых пушек, приведенных в полную негодность, значительное число ядер, большое количество железных листов; в поврежденных казематах башни С находилось несколько заклепанных пушек и чугунных лафетных колес. Имевшиеся на Аланде 29 артиллерийских лошадей и 35 — казачьих, коими завладели неприятели, находились у частных лиц, которые требовали вознаграждения за их прокормление в течении зимних месяцев. Все остальное имущество крепости было расхищено окрестными поселянами. Особенно много они увезли муки, железных листов, разных предметов кованного железа. Присутствие неприятельского флота в Ледзунде так деморализовало жителей Аланда, что обыкновенными увещаниями и мерами полицейских властей их нельзя было удержать от разграбления развалин Бомарзундских укреплений.

Фон Борн запретил дальнейшее разграбление развалин крепости и кроме того, путем публикаций, призывал всех возвратить все казенное незаконно-захваченное имущество. К чести нескольких сотен аландцев следует сказать, что они с раскаянием вернули часть муки, крупы, овса, кованного и листового железа, при чем указывали, что были введены в соблазн «заманчивыми воззваниями неприятеля» и получили много от него, в виде вознаграждения, за подводы и за другие, понесенные во время осады, убытки.

Чтобы удержать население от дурного поведения, местное лютеранское духовенство прибегало к увещаниям, воззваниям и проповедям, в которых напоминало ему об обязанностях по отношению к Государю и отечеству. Иногда офицеры союзных войск в значительном числе, вероятно из любопытства, посещали воскресное богослужение в ближайших к ним кирках и в таких случаях некоторые финляндские пасторы находили неудобным читать установленные молитвы за Императорскую фамилию и заменяли их псалмами.

Главный пастор пробст Саделин не проявил в трудное время войны должного такта и не дал пастве своим поведением достойного примера для подражания. Он, избрав предметом проповеди важность и ценность священного писания, стал восхвалять английский народ за соблюдение праздничных дней и за усердие в деле распространения библии среди чужих наций, причем и Финляндия нередко имела удовольствие получать священные книги из Великобритании. — «А потому, — говорил проповедник, — мы должны быть благодарны сему великодушному народу, который содействовал нашей пользе в важном деле вечного нашего блаженства». — Эта проповедь была не единственной выходкой, в которой Саделин превозносил врага и не единственным поступком, характеризующим этого служителя алтаря с отрицательной стороны.

Один только Саделин из всего аландского духовенства повиновался приказанию неприятеля, доставить скот и жизненные припасы в лагерь союзников. Не смотря на то, что неприятель вовсе не переступал пределов его кирхшпиля и население не находилось под влиянием его насилия, Саделин перестал по воскресеньям читать молитву за Царствующий Дом и за успех войны, признав неуместным просить об успехе русского оружия в то время, когда край этот занят неприятелем. Все это он предписал делать также и своему помощнику и представителю другого капелланства. Тот же Саделин, обнаруживая свою трусость и заботу о собственной безопасности, советовал ленсману во всем держаться приказаний неприятеля.

Другие пасторы на Аланде не последовали, к счастью, за Саделиным и помогали Абоскому губернатору в сборе достоверных сведений о неприятеле, содействовали пересылке нужных пакетов Бомарзундскому военному начальству, давали убежище обездоленным войной и т. п. Некоторые капелланы проявили большое рвение в сокрытии казенного имущества от глаз неприятеля и вообще помогали нуждающимся, чем могли.

На Аланде, как и в других местах Финляндии, отыскались частные лица, которые в скромной своей доле честно служили родине и по собственному почину исполняли трудные обязанности, подвергая себя добровольно серьезной опасности. Провинциальный лекарь Фриман скрыл у себя и в лазарете стрелков, которые, избегая плена, перебирались на материк; он же спрятал кассу полк. Фуругельма. Крестьянин Ян Карлсон укрыл в сарае ротмистра Шеншина и его почтальона, а затем, испросив себе у англичан позволение с семейством присутствовать на богослужении в аландской кирке, помог Шеншину и его спутнику незамеченными переправиться, мимо неприятельских крейсеров, в Бомарзунд. Другой крестьянин Генрих Андерсон, прикрыв почтовые сумки кучей рыболовных сетей, переправил их на Аланд на глазах сторожевого неприятельского бота. Третий, продав англичанам рыбу и землянику, попросил у них разрешение отвезти больного своего работника в лазарет, в действительности же доставил на Аланд нужные посылки. Четвертый, шкипер Хеггблом, промышлял тем, что перевозил с Аланда в Або не только известия, но и людей. Два торпаря смело стреляли по неприятельским лодкам. Таких молодцов было немало. Одни не выдали оружия неприятелю, не смотря на его настояния, другие сообщали сведения о его движении подлежащему начальству, снимали морские знаки (бакены) англичан с фарватера, или перекрашивали их в другие цвета и т. п. Особенное усердие в этом отношении оказал ленсман кирхшпиля Фёгле-Эрбом. Он проявил, кроме того, исключительную стойкость в исполнении своих служебных обязанностей, препятствуя жителям подвозить припасы неприятелю и вступать с ним в сношения, почему в виду жалоб ненадежной части населения Аланда, был захвачен неприятелем в плен и отвезен в Англию.

Среди подобных храбрецов и находчивых обитателей Аландского архипелага выделился одиннадцатилетний сын почтальона Фагерлунда (Александр). В разгар бомбардировки Бомарзунда, когда окрестности форта были полны неприятельских солдат, этот мальчик ночью через леса и горы проник в форт, вручил почту и, выскочив из амбразуры, осторожно, местами ползком, прошел благополучно обратно мимо неприятеля.

Были и другие поступки, которые выше всякой похвалы: например, крестьянина Иогана Ульриха Янсона (из деревни Бунасбю). В его доме проживала жена бомбардира Гасмана с двумя малолетними детьми. Гасман был взят в плен; жена поехала на свидание с ним и более не возвращалась. Янсон собрал имущество детей, одел их своими средствами и, отыскав спрятанные в постели 200 рублей, вручил их лейтенанту Костенкову, с убедительной просьбой определить их в какое-нибудь казенное заведение.

Из числа аландских лоцманов многие уклонились от предложений англичан служить им проводниками; а некоторые, захваченные ими врасплох, избежали насилия, благодаря своей находчивости. рассказывают, что лоцманский ученик Й. Эр. Лильендаль не успел скрыться бегством от вооруженных вербовщиков. «Ты казенный лоцман и потому должен следовать за нами», — объявили ему через переводчика. Лильендаль спокойно ответил: «да, я, признаться, служил в звании казенного лоцмана, но лишился зрения и вынужден был выйти в отставку. Вы, конечно, можете взять меня, но пользы вам никакой от меня не будет потому, что я не вижу и на 10 шагов вперед, и, следовательно, проводить вас не могу». Его отпустили.

Во время блокады Аландских островов открылось свободное сообщение со Швецией и многие из Стокгольма поспешили к Бомарзунду, чтобы быть очевидцами его бомбардирования. Один из прибывших шведов обратился к толпе и поздравил обывателей с тем, что они скоро будут вновь его соотечественниками. Дочь шкипера девица Халлен, услыхав эти слова, заявила, что аландцы не сделаются шведами даже и в том случае, если укрепление попадет в руки врагов, а останутся русскими верноподданными. На это швед возразил: «будьте так добры, покажите мне здесь русского». «Вот русская всей душой», — ответила девица Халлен, указывая на себя.

Отметим, наконец, подвиг копииста сената Нормена. Один из аландских изменников (Андерс Михельсон) сообщил неприятелям о существовании особой кассы полк. Фуругельма и навел их даже на след этой кассы. Тем не менее Нормену, при содействии провинциального лекаря (Фримана) и капеллана (Эклева), удалось переправиться на шведский берег и через Торнео благополучно доставить все 10 тыс. руб. в Гельсингфорс, за что ему пожалован был орден Владимира (4 ст.) и 200 руб. награды.

Поведение аландцев вполне правильно оценено было генерал-губернатором, когда он, в начале 1856 г., писал министру статс-секретарю: «если некоторые из жителей Аланда, во время занятия неприятелем этих островов, по малодушию и коварным внушениям врагов, изменили своему долгу и присяге, то в тоже время многие из них оставались непоколебимыми в этом отношении и показали собой пример полной преданности законному правительству». Виновных первоначально удалили на материк Финляндии, а потом по заключении мира, предали суду; отличившихся же представили к наградам.

2-го марта 1854 г. Император Николай Павлович посетил гельсингфоргский университет и, обратясь к студентам, сказал: «большие несчастия угрожают всем нам, но Я уверен, что вы не измените находящемуся в опасности отечеству». Не может быть, конечно, ни малейшего сомнения относительно того, что финский народ решил остаться верным своему законному Монарху и исполнить долг, вытекший из факта принадлежности его России. «Но нельзя отрицать» — пишет профессор Рейн в своей обстоятельной монографии о сенаторе Снельмане, — «что у одной части её молодых членов, особенно среди студентов, сказалось фрондирующее направление»[57]. Тот ультралиберализм и противоправительственное настроение, которое обошло Европу в 1848 г., не миновало финляндской молодежи. Режим царствования Императора Николая I не только не справился с этим веянием Запада, но, напротив, некоторыми своими мероприятиями дал ему новую пищу. Наступившая война еще значительнее окрылила воображение некоторых лиц. Общество видело в Николае Павловиче и в его самодержавной власти наиболее серьезного врага конституционно либеральных идей, и потому свободомыслящие люди Финляндии выразили свое сочувствие западным державам, надеясь, что при их победе излюбленные идеи получат права гражданства в пределах их родины. Все это, вместе взятое, дало сильный толчок несбыточным мечтаниям, особенно у той кучки молодых людей, которые были известны тогда в крае под именем «бескровных» (de blodlôse)[58].

Кучка эта настолько высоко подняла голову, что в Гельсингфорсе не смели осудить её воззрений. Кто не сочувствовал её направлению, подвергался бойкотированию. Один из лучших писателей Финляндии, Зах. Топелиус, отличавшийся особенно мягким характером, религиозным чувством и вообще многими симпатичными качествами своего характера, позволил себе, в издаваемой им газете «Helsingfors Tidningar» высказаться неодобрительно по вопросу о заступничестве христианского Запада за мусульманскую Турцию. По поводу первой стычки финнов с неприятелями у Экенеса и Витсанда (Hvitsand), Топелиус, в стихотворении «Первая капля крови», в поэтической форме осудил неприятеля, оросившего в чудный весенний день прекрасный берег Финляндии человеческой кровью. В стихотворении говорилось также: «Мы защищаем наши берега, мы сражаемся за свою родину и тягость причины этой крови на нас не ляжет. Политические неурядицы, Европа, Магомет, все, все забыто, ибо теперь Финляндия привлечена к участию». За эти заявления Топелиус подвергся преследованию фрондировавшей оппозиции. Газета «Morgonbladet», редактировавшаяся тогда Авг. Шауманом, клеймила Топелиуса и инсинуировала по адресу его издания, про которое тогда говорили, что оно является полуофициальным органом, ищущим покровительства власти. Чего нельзя было высказать в Гельсингфорсе, то договаривалось в Стокгольме, где газета «Aftonbladet» широко открыла свои столбцы для всякого рода клевет и изветов, лишь бы они могли быть направлены против России. В корреспонденциях из Финляндии «Aftonbladet» изобразила Топелиуса в самых мрачных красках. О нем писали, что он «бесится как полусумасшедший против Турции и англичан» и что им руководит лакейство и заискивание. В Гельсингфорсе создалось такое общее настроение против бедного и ни в чем неповинного поэта, что даже не все его знакомые дерзали здороваться с ним на улице.

После дела при Гамле-Карлебю «фрондирующая оппозиция» еще определеннее проявила свое направление. Она прямо осмеивала воинское рвение тех граждан, которые, вместе с войсками, отражали англичан. Одному студенту, принявшему участие в защите города, пришлось перенести за это не мало насмешек. И вообще они не желали слышать каких-либо нареканий на попирание англичанами прав народа. Газета «Morgonbladet» пыталась даже, насколько возможно было, оправдать поведение англичан общими рассуждениями, в роде того, что всякая война неизбежно сопровождается несчастиями и страданиями для отдельных лиц и т. п. Только тогда, когда «Times» неодобрительно отнесся к уничтожению англичанами частной собственности в городах Брагестаде и Улеоборге, и когда в парламенте сделан был Мильнером Гибсон запрос по поводу пожаров в сих городах, в Финляндии прекратились защитительные речи, прикрывавшие морские разбои. Таким образом видно, что фронда доходила до антипатриотических выходок.

Прошло почти сорок лет. Авг. Шауман — издатель «Morgonbladet» — вновь взялся за перо, чтобы оживить это прошлое и передать (в своих воспоминаниях) потомству некоторые факты, а также пояснить ту точку зрения, которой он тогда держался, как редактор указанной газеты. Назвав Топелиуса Тиртеем и приведя два его стиха, он говорит: «Что Финляндия обязана была принять участие в войне и с оружием в руках сделать все, что могла для отражения неприятельских нападений на её берег, в этом не могло быть различия во взглядах. Этого требовал долг, тяжелый долг, который необходимо было свято исполнить. Но сознание сего долга нельзя было поднять во всех на степень энтузиазма. Если капля крови двух-трех раненых воинов и пролилась на финском берегу, то тем самым честь нашей страны не была еще запятнана, и если неприятелем похищен какой-то корабль, то этим еще право страны не было нарушено. Военное время естественно должно было причинить нам большие потери и страдания, к этому нам надлежало быть подготовленными; оставалось только терпеливо покориться им и утешиться тем, что тягость вины за все это падала не на нас… Причины войны лежали далеко от нас; Финляндия не имела никакого в них участия. В последствиях от них также нельзя было предвидеть никаких неблагоприятных (ogynsam) перемен нашего положения. Громы войны могли, пожалуй, в известной мере очистить ту давящую атмосферу, которая нас окружала; других перемен не ожидалось».

Рядом с фрондирующими финляндцами справедливость требует поставить еще одно печальное явление, которое изредка давало себя знать то здесь, то там. Мы говорим об отношениях некоторых лоцманов к своим обязанностям. Многие из них выказали себя замечательными героями и подвиги их тогда же были отмечены в русской печати. Особенно громкую известность заслужил лоцман Сёдерлинг. Этот отважный моряк на утлой лодке поехал осмотреть те места около Поркалаудда (19 июня 1854 г.), на которых неприятелем расставлены были баканы. С Сёдерлингом находился лоцманский ученик и один крестьянин. Лодка была замечена неприятелем, который стал преследовать ее на пароходе. Девять пушечных выстрелов было сделано по лодке, но она уцелела. Во время преследования пароход наткнулся на мель. Не желая упустить дерзкого финна, неприятель снарядил для погони две шлюпки, с которых открыт был по беглецам ружейный огонь.

Лоцман Седерлинг

Держа одной рукой парус, а другой весло, заменявшее руль, Седерлинг прекрасно лавировал и, наконец, выйдя на ветер отделался от англичан. Едва обстоятельства несколько поправились и Седерлинг получил возможность освободить руки, он взял ружье и сделал по неприятелям два выстрела. Те ответили двумя залпами и прекратили преследование. Это небывалое единоборство происходило на протяжении 7 верст. Известно еще, что многие финляндцы отказались служить проводниками у англичан, напр., Бергстрем (владелец судна «Виктор»). Он опасался последствий от посадки английского судна на мель. По некоторым лоцманским лодкам стреляли из пушек. Мы указывали уже на подвиг крестьянина Канконена и на достойное поведение коммерции советника Доннера, портреты коих имеются в Гельсингфорсском дворце. Не мало мужества проявили еще почтари-гребцы, перевозившие почту в шхерах. Благодаря их осторожности и сообразительности, почта ни разу кажется не попала в руки неприятеля, крайне затруднявшего своим дозором сообщение между островами и материком[59].

Но, к сожалению, рядом с этими самоотверженными героями, оказались и такие лоцманы, которые или отказывали нам в своих услугах, или, напротив, содействовали проводке неприятельских судов. Известный уже нам Аркас рассказал в своих воспоминаниях следующий случай: «Мне хотелось ночью на одном из своих пароходов «Смелом» выйти к стоявшим против Свеаборга кораблям (неприятеля) и протаранить одного или двух… Пароход был готов, но лоцман, вероятно, умышленно куда-то скрылся… По этому поводу Аркас признал нужным заявить, что во время войны наши лоцманы-финляндцы вели себя очень двусмысленно: были основания предполагать даже, что они сообщали неприятелю все, что у нас делалось в Финляндии. «Не могу умолчать также, — говорит он, — о том, что финляндские землевладельцы весьма недружелюбно относились к нам, морякам и войскам, почти всегда отказывали в продаже какой-либо необходимой провизии и при удобном случае снабжали ею неприятеля, с которым, по-видимому, были в близких отношениях…».

В «Абоских Известиях»1854 г. имеется указание на то, что наиболее опытный лоцман Ананий Михельсон, захваченный англичанами во время его плавания к Торнео, указал неприятелю не только путь к Улеоборгу, но также и те места, в которых обыватели этого города запрятали часть своих запасов. Бывшие с ним два матроса говорили, что Михельсон имел возможность избежать английского захвата, но не пожелал воспользоваться обстоятельством. Военный инженер Шателен, участник войны 1854–1855 г., описывая атаку и оборону Аландских укреплений, говорит, между прочим: «Командир английского парохода «Гекла», капитан Холь, захватив (в июне 1854 г.) несколько рыболовных судов, под обещанием владетелям отпустить их, добыл себе проводников. Бывали, наконец, и такие, которые просто спекулировали лоцманской службой и англичанам приходилось их отставлять за малую опытность в ней[60].

Несомненно, что фрондирующие и несколько недостойных лоцманов явились не более, как исключением из общего правила и потому мы отнюдь не склонны придавать этим отдельным случаям какого-либо распространительного толкования, так как все остальные факты показывают, что финны были столь же готовы «лечь костьми» за Царя и отечество, как и остальные русские подданные.

Оппозиционная фронда, как известно, находила себе поддержку в некоторых органах печати Швеции, которые полагали, что настал удобный момент для возвращения Финляндии. Вместе с тем, в Швеции признано было желательным выслушать голос самих финнов по вопросу о воссоединении. Такой голос скоро подал Эмиль фон Квантен, финн, родившийся в 1827 г. в гор. Бьернеборге. Под псевдонимом Peder Särkilах он в 1855 г. выпустил две брошюры о «Фенноманизме и скандинавизме» («Fennomani och skandinavism»). В первой из них и Квантен разъяснял то финно-национальное движение, которое проявилось в Финляндии, стараясь оправдать его и рассеять те облака недоразумения и охлаждения, которые были вызваны в Швеции этим фенноманским движением. Вторая его брошюра посвящена была разъяснению вопроса: «возможно ли вновь объединить Финляндию со Швецией?». Автор толкал Швецию в войну, чтобы затем вознаградить ее Финляндией, которая, по его мнению, должна быть отторгнута от России. Когда отторжение состоится, то, — пророчил Квантен, — в финнах проснется заглушенное стремление к свободе, и они с радостью протянут руки своим шведским освободителям. Но, — предупреждал Квантен, — развившееся уже у финнов национальное самосознание не дает возможности присоединить Финляндию к Швеции на прежних основаниях (т. е. провинции), а требует, чтобы она вошла в союз северных стран — Швеции, Норвегии и Дании, — как самостоятельное государство, но с общим для Швеции королем. Дипломатическое представительство, вместе с таможней и почтой, должны быть едины для Финляндии со Швецией, армию и флот необходимо организовать на одинаковых основаниях, бюджет следует иметь общий. Каждая страна будет иметь свой риксдаг, куда по общим делам будут взаимно посылать своих представителей. Такова основа политической теории Квантена.

Попутно, в изложении фактов и соображений, Квантен не упустил, конечно, случая излить чувства, которые он лично питал к России. Автор, очевидно, жил надеждой, что победа достанется западным государствам и что Россия будет разделена на несколько частей, почему он советовал Швеции не только отобрать Финляндию, но прихватить также и русскую Карелию[61].

Брошюры Квантена были широко распространены в Финляндии, но, — говорит Рейн, — особого влияния они не произвели; только в молодежи они поддержали политические мечтания о новом будущем их родины. Единственный голос, поднятый в Финляндии против политических домогательств партии «безкровных», принадлежал Снельману. Он смело разил их, доказывая несостоятельность задуманных планов и вред их для родины. Но один в поле не воин. Снельмана, конечно, чернили и в его статьях видели признательность правительству за представленное ему сенаторское кресло.

Генерал-губернатор Берг внимательно следил за «фрондой» и особенно интересовался её сношениями с финляндскими эмигрантами, удалившимися в Швецию, где они содействовали пропаганде панскандинавизма, желая вовлечь в её сети также и Финляндию. Разные политические выходки «университетских» повели к тому, что Государь повелел ничего важного впредь не предпринимать в университете без ведома генерал-губернатора. Однако, и действиями гр. Берга Император Александр 11 остался не вполне доволен. Отголоском университетских фантазеров явилась также нашумевшая в свое время так — называемая «история в Телэ» (предместье Гельсингфорса). Она сводилась к тому, что университетская молодежь на обеде с обильным возлиянием принялась за тосты с шутками и остротами политического характера. Поднимались бокалы за «наихристианнейшего султана Турции», за его союзников, за маршала Канробера, за ген. Берга и др. (Остроты были построены, между прочим, на том, что среди прислуги ресторана оказался кельнер Канн Роберт, а среди пировавших — Эдвард Берг, впоследствии известный финляндский публицист). В речах было много дерзости, а в поведении — много бестактности. Далеко не все финляндцы одобрили «историю в Телэ». Ген. Берг стал думать о реформе университета. Проф. Рейн, описывая эту историю, говорит, что «только политическая наивность» могла усмотреть в ней юношескую шутку. Генерал-губернатор энергично принялся за уничтожение зла, корнем которого «были, — по словам Рейна, — все-таки те глупцы и пустые фантазеры, которые ввели смуту в финляндском обществе».

В мае 1855 г. генерал-адъютант (Берг) сообщил министру статс-секретарю гр. Армфельту о существовании в Финляндии общества, возбуждающего край против нашего правительства. В декабре того же года ген. Берг донес военному министру о том, что Квантен опубликовал в Швеции брошюру об учреждении союза Скандинавских государств, в состав какового должна была, по мысли автора, войти также и Финляндия. «Я представил, — прибавляет ген. Берг, — эту брошюру канцлеру, который ответил, что считает ее столь же опасной, как бомбардирование. Из приложенного письма увидите, что лорд Пальмерстон, по своим революционным взглядам, ухватился за эту идею, чтобы придать ей значение. Не лишне прибавить, что английское правительство подхватывает революционные идеи повсюду, где можно».

Догадки ген. Берга основывались на сообщении Кудрявского из Гамбурга (от 22 дек. 1855 г.). Кудрявский писал, что во время поездки ген. Канробера в Стокгольм, в «Times» появилось письмо за подписью «Норвежец» («Norvégien»). Оно впервые привлекало внимание общества Англии к Финмаркену, который вслед затем сделался поводом к ноябрьскому трактату, заключенному союзниками с Швецией. Теперь «Times» поместил новое письмо того же «Норвежца», который есть никто иной, как лорд Пальмерстон. Он (лорд) убедился, что финляндцы выразили отвращение к новому подчинению их Швеции, а потому стал изыскать иное средство, к ограничению захватов России, чем отнятие от неё Финляндии. Это средство следующее: надо объявить отмену постановления 1852 г. о престолонаследии Дании и создать Скандинавский союз таким образом, чтобы после смерти или отречения нынешнего короля Дании, три королевства были поставлены под управление династии Бернадотта. Вот о чем, — прибавляет Кудрявский, — мечтают теперь западные державы и возможно, что эта тройственная уния была предметом разговора ген. Канробера. Во всяком случае обращает на себя внимание, что этот «Норвежец» всегда является предвозвестником того, что вскоре затем исполняется в этих странах.

В то же время ген. Ф. Берг доносил военному министру, что Швеция вооружается для будущей войны с Россией, стокгольмские газеты поддерживают воинственное настроение и шведский флот, как говорят, должен быть готов к выступлению в море 1 марта (1856 г.). Все это ставилось в связь с приготовлениями в Англии, где намеревались выслать в Балтику 204 судна, сверх французских. На случай присоединения Швеции к нашим врагам, при возобновлении военных действий, ген. Берг излагал свои предположения и говорил, что на Финляндию следует при этом обратить особое внимание.

К предположениям Кудрявского поучительно прибавить, что Наполеон III, во время посещения Англии в 1857 г., в разговоре с лордом Пальмерстоном, выразил, что он, император, рад тому, что имел возможность в настоящий свой приезд пролить свет на один из важнейших вопросов, а именно на Скандинавский. «Он заявил лорду Пальмерстону, что население желает слития трех государств севера, но что он опасается, как бы, в случае соединения Дании с Швецией, Англия не воспротивилась бы овладению Гольштинии Пруссией, дабы последней не досталась бесподобная Кильская гавань, на что лорд Пальмерстон ответил ему: «Нисколько».

В Англии знали также о желании Швеции возвратить Финляндию, и в тоже время там было известно, что более благоразумные шведы понимали последствия такого воссоединения, когда им опять пришлось бы стать лицом к лицу с Россией, по уходе союзников из Балтики. Англия и Франция сознавали трудность гарантировать Швеции обладание Аландскими островами и Финляндией. Английский же историк Балтийской кампании находил, что Швеции можно было помочь: для этого надлежало поднять Финляндию против России. Надо полагать, что это мнение являлось не его личным, а разделялось и другими на Западе, где положение Финляндии в то время подвергалось частым обсуждениям и где группа людей усматривала, что нужно было отнять Финляндию у России, а не бороться с ней в Крыму.

Парижский мир 1856 г. разрушил воздушные замки маленькой финляндской фронды, но был момент, когда осуществление программы Квантена казалось несколько вероятным. Это — период переговоров, которые вела Франция, с целью вовлечения Швеции в Восточную войну.

Намерение Швеции принять участие в войне, естественно, возбудило большой интерес в Финляндии. Что думала по поводу этого обстоятельства фрондировавшая оппозиция легко, конечно, представить. Но даже для более спокойных людей, воззрения которых совершенно расходились с кучкой увлекавшихся, франко-шведские переговоры дали обильную пищу для соображений всякого рода. Вопрос о войне или мире, после падения Севастополя, продолжал всю осень обсуждаться в финляндском обществе, — как свидетельствует очевидец Авг. Шауман. К газетным известиям сделались еще более внимательными Русские и иностранные издания усердно прочитывались в Гельсингфорсском клубе, который помещался тогда на углу Эспланады и Унионской улицы (где теперь дом Эдлунда, а тогда был дом Ушакова). Клуб посещался также и русскими офицерами. Реляции и телеграммы, печатавшиеся в «Русском Инвалиде», финляндцам приходилось сообща и не без усилий «дешифрировать», в виду слабого знания ими русского языка. По прочтении газет начиналась политическая беседа. Но так как вполне откровенный политический разговор неудобно было вести в стенах клуба, в присутствии пестрой толпы его посетителей, то собеседники выходили на улицу, особенно в тех случаях, когда им приходилось обсуждать какой-либо текущий вопрос или дело, касавшееся Финляндии. Сам Авг. Шауман обменивался мыслями со Снельманом, во время прогулок по улицам от клуба до квартиры последнего. Подобные прогулки были особенно в ходу в ноябре (1855 г.), в период поездки Канробера в Стокгольм. О том, что поездка генерала Канробера весьма заметно отозвалась на настроении в Финляндии, и особенно на университетских кругах, свидетельствует также генерал-губернатор Ф. Ф. Берг в письме к гр. Армфельту (от 5-го (17-го) ноября 1855 г.), хотя имелись основания предполагать, что миссия Канробера была не более, как ловким шахматным ходом со стороны Наполеона, дабы побудить Россию к принятию проектированных условий мирного договора. «Миссия ген. Канробера, — писал ген. Берг, — сильно волнует молодую университетскую Финляндию и еще некоторых в крае. Если миссия этого генерала не будет иметь благоприятных результатов в интересах врагов, то все стихнет здесь на некоторое время»…

Участие Швеции могло быть богато разными последствиями, почему даже такой серьезный человек, как Снельман, подвергал его внимательному обсуждению.

Некоторые свои мысли по этому вопросу Й. В. Снельман имел случай высказать в статье, направленной против финских симпатий к полякам 1863 г. Участие Швеции прежде всего создало бы, по его мнению, братоубийственную войну, так как естественно, что союзники неизбежно направили бы шведские войска в Финляндию. Однако, Швеция не извлекла бы особых выгод для себя, так как первым результатом её участия явилась бы блокада финских берегов, а такая блокада не может быть желательна Стокгольму. Союзникам также не выгодно было бы производить высадку на финскую землю, ибо редкое население края и отсутствие предметов первой необходимости для пропитания десантного отряда, неизбежно побудило бы неприятеля не позже ноября оставить край. Если население Финляндии в 1808 и 1809 годах скрывалось в леса при приближении собственного войска, то тем более оно сделало бы это, при виде неприятеля. Наконец, не извлекла бы пользы из войны и сама Финляндия. Среди других народов война подымает чувства национальности и самостоятельности, но для этого необходимо обладать прежде всего политической независимостью и правом собственной защиты, чего у Финляндии не имеется. Наиболее же возмущался Снельман толками о нейтралитете, которые особенно были в ходу в 1863 г., и удивлялся, как могла возникнуть подобная несообразная мысль. Вообще он очень горячо осуждал тех своих соотечественников, которые дали Западу повод желать создания из Финляндии «второй Польши», а в этом повинны были, по его словам, именно сами финляндцы.

В общей массе финляндцы признавали свой долг, и конечно, понимали свои обязанности. Известный финляндский деятель Ирье-Коскинен написал впоследствии (в 1876 г.) особую статью о «долге народной признательности». В ней он заявил, что на финском народе лежит долг признательности к русским и притом не малый. Дружеское сожительство под одной кровлей изменило и прежние понятия о России, и прежние отношения к Швеции. «Конечно, — продолжает он, — неприятна мысль, что мы (т. е. финны) когда-нибудь можем встретить с оружием в руках наших прежних товарищей, шведов, но… такова действительность. Многое изменилось и должно было измениться с того памятного дня, когда Дёбельн в благодарственной прощальной речи к финским войскам, уплатил финскому народу долг признательности со стороны Швеции».

Во время Восточной войны одному финну (Ирье-Коскинену?) случилось беседовать со шведским офицером. Предметами разговора были приезд Канробера в Стокгольм и вероятные последствия этого приезда. «А что вы станете делать, когда мы вступим в Финляндию? — спросил швед у финна. — Как что!? Станем стрелять в вас, — ответил последний. — Офицер сначала изумился, но потом выразил должную дань уважения ответу».

В Финляндии долгое время прожил шведский майор Мильберг и потому успел ознакомиться с господствовавшим настроением в крае. По возвращении в Стокгольм, он в присутствии короля высказал свое убеждение, что шведы плохо будут встречены в Финляндии, где народ искренно предан своему Государю.

Дабы финский народ во время Крымской войны исполнил свой долг по отношению к России, приняты были некоторые меры. Духовенство напоминало о повиновении властям и о признательности к России. В этом отношении в свое время заслужила внимание начальника края речь пробста Берга, произнесенная в далеком Улеоборге (16-го (28-го) авг. 1854 г.), при приводе к присяге вновь призванных солдат: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога и существующие власти от Бога учреждены. Посему противящийся власти, противится Божию постановлению. Итак, будьте покорны всякому человеческому постановлению ради Господа… Вас призвали; вас называют воинами — значит вы должны быть первыми и ближайшими исполнителями Монаршей воли и повелений… Истинный воин не вмешивается в дела житейские, а только угождает военачальнику. Но тот, кто подвизается, не будет увенчан, если подвизается, незаконно… Скипетр нашего края в деснице Государя Императора и Самодержца Всеросийского, но я спрашиваю вас, не был ли сей Государь истинным Отцом нашим? Терпели ли мы когда-нибудь недостаток в хлебе? Могло ли быть правление более правосудное, и что еще важнее, видели ли мы когда-нибудь нелюбовь к нам Отца Государя? Сыны Финляндии, нам предстоит отплатить Государю за тридцатилетний мир, за хорошее правление и за отеческую любовь. Отплатим теперь нашей кровью… Уплатите добросовестно долг наш». Затем духовенством напечатана была в г. Або (в 1855 г.) брошюра «Своевременное слово для увещания». Автором её называли пастора T. С. Hedberg (Хедберга). По желанию примаса финляндской церкви, эта книжка распространялась в тысячах экземплярах на шведском и финском языках среди населения края. её целью было укрепление преданности Монарху и воодушевление народа на сопротивление врагу. Цель была поставлена, конечно, хорошая; и если критика отнеслась к книжке не совсем одобрительно, то объясняется это тем, что в тексте допущены были некоторые неуместные сравнения Турции, напр., с диким зверем, питавшимся в течение столетий христианской кровью, Франции — с блудницей и т. п.

Еще ранее этой брошюры епископ Бергенгейм в 1854 г. разослал по подчиненным ему пасторатам циркуляр, призывая население руководиться присягой, данной Монарху, как своему законному и Богом поставленному повелителю.

И действительно финны были спокойны, когда буря войны приближалась к Финляндским берегам. Финны долго (как никогда прежде) наслаждались благами мира. «Мы были бы неблагодарны Провидению за благодеяния мира, если бы не умели встретить войну, как прилично потомкам мужественных предков, — говорил проф. Гельсингфорсского университета Сигнеус (16-го-28-го апр. 1854 г.). Мы знаем, что война не худшее из зол, что она иногда является, как в Вифезде, чтобы, смутив общественное спокойствие, исцелить общество от духовных недугов, зарождающихся среди продолжительного мира»… Но кроме того, финны шли защищать блага мира и ту страну, где они научились высоко ценить это достояние. Они, — как справедливо указывал тот же профессор Сигнеус, — должны были доказать, что не даром пользовались общественным уважением. Они шли защищать море, носившее имя финского народа и бывшее свидетелем прежних их подвигов, свои скалы, с которыми срослись их воспоминания детства и молодости.

«Нам нечего сомневаться в преданности и сочувствии к России немцев и других наших инородцев, — писал известный кн. П. А. Вяземский летом 1854 г., — так как они руководятся в этом отношении вполне естественным благоразумием и расчетом. Вопреки примеру других держав, наше правительство всегда покровительствовало народностям, вошедшим в состав нашего государства, поскольку это покровительство не противоречит общему благу. Льготами, во многих отношениях, у нас пользовались не победители, а побежденные. Губерниям Балтийским, Финляндии, областям азиатским предоставлены такие права по торговле и самоуправлению, которым могут позавидовать жители настоящей России. Вольно же было полякам собственными руками уничтожить все преимущества, которые были им уступлены русским правительством. Всякий немец, подданный России, всякий благоразумный финляндец всегда будет горд и счастлив тем, что он принадлежит великой империи, которая приобщила его к своему могуществу. Они не станут мечтать о составлении маленького и бедного независимого государства, не станут добиваться чести принадлежать государству второстепенному или составленному из разнородных начал, где два веса и две меры: одни для победителей и другие для побежденных».

В этом яе смысле рассуждали о финнах и другие русские. У гр. П. X. Граббе в записной книжке читаем о благосостоянии крестьян в Эстерботнии и даже в Торнео, с добавлением замечания: «Материальное благосостояние Финляндии, со времени присоединения к России, возвысилось и жителями сознается».

По поводу преданности финнов своему Монарху, немецкая газета «Neue Preussiche Zeitung» тогда же, во время войны, справедливо указала, что у финнов нет решительно никаких достаточных причин к оправданию какой-либо вражды против России, что не только подати финнов употребляются на пользу их области, — тогда как раньше они отправлялись в Стокгольм, — но кроме того, русское правительство отпускало значительные суммы на разные местные нужды, что «Россия никогда не нарушала ни нравственных, ни материальных выгод Финляндии», что образованные сословия пользуются при нынешнем правительстве слишком большими выгодами, чтобы не желать их сохранения, короче — невозможно, чтобы финляндцы не чувствовали живейшей благодарности к своему Императору и не были ему верно преданны.

Итак, долг народной признательности, влияние духовенства, защита собственной родины, пользовавшейся под покровительством России большими привилегиями и существенными материальными выгодами, благоразумие и расчет — все побуждало финна быть верным Русскому Монарху. Участие в коалиции Швеции ничего хорошего финляндцам не сулило.

Но, помимо этого, была еще одна причина, побуждавшая финнов крепко стоять за Россию. Финны были раздражены действиями англичан. Более возмутительного отношения к мирному населению, чем английское, трудно представить. Естественно, следовательно, что финны желали отплатить за захваченные суда, за сожженную частную собственность, за нарушенную торговлю, за оскорбленных жен, за поруганную честь. Финны протестовали, но Плюмридж оставался глух к их заявлениям. «Такого способа действия в середине XIX ст. никак не ожидали со стороны одной из наиболее образованных в Европе наций против миролюбивого народа, не принимавшего к тому же участия в общей политике». Поэтому английские опустошения произвели повсюду в Финляндии большое изумление, беспокойство, досаду и негодование. — Известный поэт Финляндии Рунеберг, — который вообще сторонился политики и мало высказывался по текущим событиям, — в письме от 7 окт. (нов. ст.) 1854 г. заявил: «Хотя шведы и болтают всякие пустяки, но едва ли кто из них серьезно верит, что мы (финны) склонны к восстанию. — По крайней мере, не считая всех других непредвиденных обстоятельств, поведение, испытанное нами в последнее время, как со стороны их, шведов, так и англичан, дает весьма мало основания к подобному ожиданию. Если они в действительности надеялись на какие-либо демонстрации в Финляндии, то с их стороны было странно возбуждать, как они сделали, своим поведением против себя негодование финнов. Все эти английские подвиги в Эстерботнии и рукоплескания им шведов, а также стеснение торговли, не особенно удачно выбраны для возбуждения здесь в Финляндии симпатий и вовлечения нас в их интересы? Если бы они самым изысканным благородством желали лишить нас искушения уклониться от наших клятвенных обещаний, то они никогда не могли бы поступить разумнее и вернее для достижения этой цели, чем поступили. Таковы мои мысли». «Мы, финляндцы, должны сожалеть, — читаем в другом письме Рунеберга, — что несколько недоброжелательных нападок на Швецию появилось в наших газетах, из которых бывшая братская страна могла заключить, что мы забыли наши отношения к ней и проявили неблагодарность»[62]. «Если бы подвергнуты были столь тяжкому испытанию верность и долг нашей страны, чтобы мы вынуждены были выступить в поход против наших прежних братьев, то я уверен, продолжал Рунеберг, что многие сердца облились бы кровью не только за шведские пули, но также и за шведскую любовь, за шведские воспоминания».

Рунеберг находил, что в начале, по ходу дела, война (1854 — 55 г.) грозила Финляндии только разрушением. Ожидание, что Финляндия сделается местом борьбы могущественных держав, не могло быть утешительным. Надежд на возмещение потерь не существовало, неизбежные же страдания предвиделись.

«Благодарение Богу, — заканчивает Рунеберг, — этого не случилось. Если другие усматривают, что заключили выгодный мир, то дела теперь поставлены удовлетворительно».

Иностранная враждебная нам печать пыталась, конечно, расписать отношения Финляндии к России мрачными красками.

«До войны о Финляндии почти ничего не было слышно и это понятно, так как о добродетельной женщине говорят менее всего. И её счастье, в продолжении 45 лет, ежегодно возрастало. — Но теперь хлебные запасы страны взяты для армии, фонды банка перевезены в Петербург, под предлогом помещения их в более безопасное место, величайший из поэтов христианства Рунеберг, певец Финляндии, сослан в Сибирь» и т. п.

Некоторые финляндцы (доктор Ильмони, полк. Маллер), недовольные теми нелепостями, которые разносились о них по свету, обратились к Рунебергу, прося его опровергнуть ложь и вообще высказаться о настроении умов в Финляндии. Другие корреспонденты Рунеберга, — напр. проф. И. Вассер, — находили, что нация не должна терять мужества и надежды, а потому предлагали популярному поэту произнести свое слово утешения и поощрения. Опровержение должно было появиться в газетах Швеции, так как газеты Финляндии не пользовались доверием и на них смотрели тогда, как на органы деспотизма. Рунеберг, вообще не любивший политики, на этот раз проронил несколько замечаний по вопросу дня. «Мы лишены мира, писал он. Душевного же спокойствия нам приходится искать в самих себе, в нашей способности к отречению. Да хранит Всевышний нашу бедную страну и поддержит её силы нести тягости войны, ибо, к нашей радости, мы видим и находим, что наш Монарх делает все, чтобы облегчить бедствия». Переходя к слухам о постигших его карах, Рунеберг продолжал: «Такие сумасбродные и неосновательные инсинуации не оказывают мне никакой услуги, но в состоянии причинить мне много неприятностей, если бы наше правительство не было столь просвещено и благородно, чтобы сделать из них какие-либо выводы. Впрочем, эти референты должно быть странные люди, так как думают, что нельзя любить своего отечества и воспевать его прекрасных воспоминаний без того, чтобы в то же время не проявлять беспокойства и бессмысленных политических рассуждений» (Каnnstôpa).

Оставшись верными союзниками русских и приняв в войне, как материальное, так и нравственное посильное участие, финляндцы впоследствии озаботились также о том, чтобы придать должное значение этому факту, причем не избежали некоторых крайностей и преувеличений. Задуманное в 1855 г. флотом западных держав нападение на самый Кронштадт, было, — по выводу профессора Гельсингфорсского университета В. Лагуса, — чересчур рискованным предприятием, пока верная и непокоренная Финляндия оставалась у них за спиной».

В марте 1856 г. Государь Император Александр II посетил Финляндию. 23-го марта Государь лично председательствовал в сенате и наметил программу будущих реформ. Оценивая поведение финляндцев за время минувшей войны, Государь соизволил милостиво сказать: «От всего сердца благодарю вас и всех Моих верных финских подданных за ваше ревностное содействие мероприятиям по обороне края», — Тогда же последовал рескрипт на имя генерал-губернатора следующего содержания:

«Федор Федорович, поездка Моя в Финляндию произвела на Меня приятнейшее впечатление. Радушный прием всех сословий любезного Мне Великого Княжества служит доказательством преданности их ко Мне, искренность коей не может не быть отрадна Моему сердцу.

Труды ваши и подчиненных ваших на защиту края, против испытанных и вновь ожидавшихся покушений неприятельских, как равно стремление правительственных учреждений и лиц к упрочению его благосостояния, были Мне известны. Ныне же посещение управляемого вами Великого Княжества доставило Мне случай еще лично удостовериться, что все сословия оного исполняли и исполняют долг свой с неутомимым рвением.

Поручаю вам благодарить от Меня любезно-верных Моих финляндцев за питаемые ими ко Мне чувства, коими Я дорожу, и изъявить им Мое постоянное благоволение».

14-го апреля 1856 г. в Гельсингфорсе праздновалось заключение мира. Устроен был большой обед, на котором присутствовал генер. Берг, произнесший обширную напыщенную речь. Заимствуем из его застольного красноречия то, что касается характеристики поведения финляндцев за время войны, так как в этих словах начальника края заключается подробная оценка всех заслуг местного населения. Ген. Берг указал на то, что, узнав финский народ (17 месяцев назад), при объезде края, генерал был уверен, что и во время войны он проявит свои трезвые воззрения. Он не ошибся. Каждый исполнил ио, что требовал от него долг. Из наиболее благородных и образованных семейств финляндцев, в течение двух лет войны, определилось в ряды войск около 200 чел. Когда при университете в Гельсингфорсе (в 1855 г.) — подобно тому, как при университетах Москвы и Петербурга — открыли военные курсы, то на них поступило более 30 учащихся. Вся администрация совокупными силами сделала все, что можно было, для содействия защите края. Учреждены были госпитали. Построено было пять больших мостов. Духовенство тоже исполнило все, чтобы благотворно повлиять на население в трудное военное время. Ни пожары, ни нападение морских разбойников на частную собственность не смутили населения. Не взирая на блокаду, оно искало путей для торговли и нашло их, о чем свидетельствуют таможенные поступления, превысившие ожидания. Все терпеливо переносили испытания. Во многих местах по побережью крестьяне добровольно вооружились. Люди для воинских частей поставлялись без задержек. Дух местных войск был прекрасен. Подводная повинность исполнялась аккуратно, а она сопряжена была для населения с немалыми жертвами. Также перенесено было расквартирование войск деревнями и городами. Население сходилось с солдатами, не смотря на разность языка. Недоразумения были очень редки, если принять во внимание количество войск и тесноту расквартирования. Части войск принимались гостеприимно. Гренадеры более чем от 40 батальонов и артиллеристы более чем от 100 орудий вернутся во внутреннюю Россию, унеся с собой прекрасное воспоминание о радушии финнов, их честности и жизнерадостности.

IX. ВОЕННЫЕ РАСХОДЫ И УБЫТКИ

Убытки, понесенные Финляндией во время Восточной войны, были довольно значительны. Неприятель с апреля 1854 года блокировал Финляндское побережье, преследовал торговый флот, сжигал верфи и склады в гаванях, поджигал города и прибрежные селения. «Судоходство прекратилось и лишь до некоторой степени можно было поддерживать сообщение с шведским берегом поздней осенью 1854 г. и в следующую весну. Этим путем и через Торнео провозилась большая часть иностранных произведений; вывоз же в другие страны, кроме Швеции, производился почти исключительно на судах нейтральных держав». В таком виде представляется общая картина торгового положения Финляндии за 1854–1855 гг.

Для возможно точного определения убытков, причиненных неприятелем прибрежным жителям края, в начале 1856 г. командирован был второй секретарь Финляндской Его Императорского Величества канцелярии, камер-юнкер гр. В. Армфельт, который начал свой объезд с Торнео. Сведения, собранные им, довольно ценны в том отношении, что дают возможность определить степень вреда, причиненного разбойническими набегами англичан на разные города и местечки побережья.

Торговля Торнео не только не пострадала от военных действий, а скорее улучшилась. Ради шведов англичане пощадили Торнео, найдя в этом городе единственное казенное здание — казарму казаков — разрушенным. Жители соседней Хапаранды хлопотали о сохранении Торнео, конечно, из эгоистических целей, нуждаясь в торговом обмене с ним. Вся почти заграничная торговля производилась через Торнео транзитом и потому особой выгоды городу не доставила. Однако, таможенные её доходы возросли с 3,101 руб. — за 1854 г. до 101,016 руб. за 1855 г. Главным предметом привоза явилась тогда соль, которой прошло через её таможню в 1854 г. 10,451 бочка, а в 1855 г. — 13,079 бочек, причем цена за бочку возросла от 75 к. до 1 р. 50 к.

Потери вдоль дороги от Торнео до Улеоборга оказались незначительными и не превысили 8,698 р. К этому гр. Армфельт прибавляет, что «потери сии еще не имели прямого влияния на благосостояние сельских жителей Улеоборгской губ., хотя моряки и лишились судоходства, но они все числятся в городах». Кроме того, все убытки людей рабочего класса и крестьян Улеоборгской губернии были за 1854 г. сейчас же вознаграждены.

Наиболее, конечно, пострадали города Улеоборг и Брагестад от огня и грабежа англичан. Уничтоженные суда Улеоборга оценены были в 127,825 р., а сожженные верфи, магазины, склады планок, досок, бревен, смолы и дегтя — в 228,823 р.; весь же убыток этого города равнялся 423,657 р., а Брагестада — 140,432 р. Вследствие этих потерь некоторые, даже довольно зажиточные, купцы очутились в стесненном положении. До войны эти города считались в Финляндии в числе первых по своей торговле и купеческий их флот выходил далеко за пределы Балтийского моря. Во время войны колониальные товары доставлялись им на маленьких яхтах и лодках, причем некоторые моряки, по примеру местных крестьян, искали выгоды в беспошлинном провозе.

Потери прибрежных городов и селений Вазаской губернии выразились в следующих цифрах:

Деревни ………………… до 1,785 р.

Гор. Ваза ………………… 129,701 "

Каске ………………… 3,000 "

Кристинестад………………… 125,873 "

Гамле-Карлебю………………… 46,700 "

Якобстад………………… 71,062 "

Эти убытки понесло население преимущественно в течение 1854 г. и главным образом от утраты судов, не успевших до войны вернуться в свои гавани. Кристинестад избавился от истребления своих строящихся судов благодаря тому, что выслал неприятелю новую, вполне снаряженную, шхуну. Жители г. Гамле-Карлебю отстояли свое имущество мужественными отражениями грабителей и тем, надо полагать, в известной мере отклонили злую участь Улеоборга и Брагестада. — В Вазаской губернии рабочий класс и моряки почти не имели потерь. Тоже можно сказать про прибрежных жителей приходов Ботнического залива от границы Вазаской губ. до г. Або. Ценность потерь деревень и шхер не превысила 1,600 р. Города пострадали довольно значительно:

Гор. Бьернеборг 70,373 руб.

" Раумо 81,688 руб.

" Нюстад 112,325 руб.

Убытки городов составились главным образом от истребленных их судов и жертв пожаров. «Можно даже сказать, — прибавляет гр. В. Армфельт, — что блокада и война принесла пользу краю тем, что многие из деревенского народа, которые до войны, для большей выгоды, занимались в портовых городах перевозкой товаров, нагрузкой и выгрузкой кораблей, теперь возвратились в деревню, где с большим радением занимаются земледелием».

Таким образом города потеряли 1,204,811 р.; а сельские обыватели, за удовлетворением убытков 1854 г. — 12,606 руб.; все побережье Ботнического залива — 1,217,417 _руб. сер.

За два года войны таможенные доходы уменьшились следующим образом:

До войны Улеоборг собирал их до 100,000 р., а в 1854 г. только 23,465, 1855 — 16,457. Брагестад имел в 1853 г. 20,877, 1854 — 2,767, 1855 — 543.

Таможенные доходы остальных прибрежных городов выразились в следующих цифрах:

По всеподданейшему донесению Хозяйственного Департамента Финлядского сената движение заграничной торговли Вел. Княжества было следующее:

Отпуск из Финляндии вместе с прибылью от торговых оборотов составлял:

В 1852 г. ………..1853 г. ………1854 г. ………1855 г.

2,615,057 р. 2, 942,807 р. 931, 375 р. 1, 614,330р.

Ценность привоза в Финляндию:

2,623,041 р..2,495,158 р…1,341,638 р. …1,803,085 р.

Торговля со Швецией за годы войны очень возросла потому, что купцы выписывали через нее иностранные товары.

Положение торгового флота Финляндии по данным статс-архива представляется в следующем виде:

По числу судов Финляндия потеряла таким образом менее половины общего их числа. Если же принять во внимание число ластов (рег. тонн), то потеря будет равняться примерно 60 %. Но эти цифры не дают еще вполне точного представления о действительных потерях финляндского торгового флота. Дело в том, что часть судов была захвачена и уничтожена неприятелем, другая сожжена им на верфи или в гаванях, часть-же, и при том довольно значительную, финляндские судовладельцы успели продать в иностранных портах. Известно, напр., что из всего числа судов (85), на которое уменьшился торговый флот Улеоборгской губ., продано 56; Або-Бьернеборгской губ. 31 (из 88). Финляндский специальный судовой календарь (Finlands Skepps-Kalender) за 1856 г. дает в этом отношении очень поучительное пояснение, которое необходимо иметь в виду при исчислении потерь по флоту. Из всего количества ластов (37237), на которое уменьшился финляндский торговый флот, на долю проданных судов приходится 25849 ластов, на захваченные и сожженные неприятелем суда всего — 9544 ластов и на суда, погибшие от несчастных случаев — 1734 ластов. Из флота в 53105 ластов, которым обладала Финляндия в 1852 г., остался у неё к 1856 г. флот только в 21868 ластов; следовательно, за период войны флот уменьшился на 37.237 ластов (за округлением — на 40000 ластов); но уничтожена неприятелем была только одна четвертая часть этой общей убыли (9544 л.). Остальные части могут быть поставлены только в косвенную связь с событиями военного времени. Эти обстоятельства обыкновенно упускаются из вида. Таким образом финляндский торговый флот лишился, примерно, всего около 10000 ластов, что составляет убыток в 400000 рублей, по определению финляндского сената.

Приведенные выводы близко совпадают с некоторыми данными архива статс — секретариата. Купеческий флот городов Финляндии в исходе 1853 г. состоял из 466 больших и малых судов, поднимавших 53610 ластов; экипаж их доходил до 6249 чел.; а по отчету об управлении Великим Княжеством Финляндским за время 1855 по 1862 гг. оказывается, что в крае оставалось в 1855 году — 341 судно в 22228 ластов. Таким образом устанавливается достоверность приведенных выше выводов. После войны число судов стало увеличиваться: в 1856 г. их было 361 — в 27767 ластов; в 1857 г. — 412 — в 43207 ластов и т. п.

Расходы финляндской казны на военные потребности установлены были Высочайше учрежденной в 1858 г. комиссией, на которую возложено было точно исследовать финансовое состояние края после войны. Результаты её расследования напечатаны в отчете по управлению В. Кн. Финляндским за время 1855 по начало 1862 г. Комиссия руководилась следующими соображениями. Сопоставляя финансовые итоги 1853 и 1856 годов, она обнаружила, что к началу 1853 г. финляндская казна имела свободный остаток в 2701685 руб. 44 к.; но в тоже время у неё имелся долг в 1105226 р. 37 к., следовательно, актив казны превышал её пассив на 1596459 руб. 7 коп. В конце 1856 г. свободный остаток казны составлял 1204238 руб. 88 коп. Но долг казны с процентами равнялся 3074876 р. 24 к. Следовательно теперь пассив казны превышал её актив на 1870637 р. 36 к. Иначе говоря, вследствие войны состояние финансов ухудшилось на 3467096 р. 34 коп.

I. Военные расходы, вместе с убытками, происшедшими вследствие уменьшения таможенных поступлений за 1854 и 1855 гг., комиссия определила так: Расходы на войско в 1853 г. составили сумму в 820450 р. 23 к. Вычтя отсюда стоимость постройки парохода-фрегата «Рюрик» 328328 р. 77 к. (являющеюся расходом чрезвычайным) получится нормальный расход за 1853 г. 492121 р. 46 к. Таким образом при нормальных условиях на военное ведомство Финляндия израсходовала бы в течении трех лет (1854, 1855 и 1856 гг.) — 1476364 р. 38 к. Но в действительности она израсходовала:

в 1854 году …..594263 р. 76 к.

" 1855 " …………1397773» 69»

" 1856 " …………1752262» 75»

Итого: ………….3744300 р. 20 к.

Вычтя отсюда нормальный расход в 1476364 р. 38 к. получится расход, обусловленный военным временем в 2267935 " 82 "

II. Таможенный доход за 1853 г. равнялся 1095291 " 29". При условиях мирного времени казна имела бы за два года (1854 и 1855). . 2190582 " 58 "

Фактически же казна получила:

за 1854 г. ……….. 421841 р. 46 к.

" 1855 «……………. 475513 " 44 "

Итого: 897384 р. 90 к.

Следовательно, она понесла убыток в 1293197 р. 68 коп. К этому коммисия прибавила еще те выдачи, которые вызваны были войной и произведены вплоть до исхода 1856 года, хотя и с условием возмещения их из сумм государственного казначейства:

За постройку и снаряжение 10 канонерских

лодок 64121 р. 86 к.

За устройство оптического телеграфа… 80500 " — "

За военные транспорты 153401 " 8 "

За снаряжение гребной флотилии 72781 " 32 "

Итого: 370804 р. 26 к.

Следовательно, финляндской казне пришлось нести убыток, вследствие увеличения военных расходов и сокращения поступлений, в 3931937 р. 76 к.

Чрезвычайные расходы военного времени по исчислению комиссии потребовались на:

1) Расквартирование войск 330,000

2) Военные транспорты 200,000

3) Канонерские лодки и гребную флотилию. 460,000

4) Перемещение лоцманов и охрану берегов. 42,000

5) Оптический телеграф 144,000

6) Вознаграждение за военные потери 61,000

7) Временные военные госпитали 80,000

8) Поставку дров для проходящих русских войск (в г. Выборге) 65,000

9) Расходы на финские войска сверх ординарных:

На гвардейский финский батальон 150,000

" учебный батальон 145,000

" флотский экипаж 275,000

" батальоны поселенных войск 900,000

Итого. . 1470,000

Чтобы возможно скорее облегчить населению положение военного времени и сгладить в крае следы войны, правительство немедленно по удалении неприятеля предприняло ряд мероприятий.

Численность финских войск, достигшая 11000 чел. (или 10711 чел. без офицеров), уменьшена была, начиная с 21-го мая 1856 г., до 3620 чел.

Высочайшим объявлением от 4-го апреля 1854 г. сенат был уполномочен чрез посредство финляндского банка заключить заем в 650000 р. (из 4 %), чтобы, для покрытия военных издержек, не обременить население новыми налогами. Высочайшим рескриптом 25-го декабря 1855 г. этот заем предписано было увеличить до 1.200,000 р.

Для облегчения привоза в Финляндию иностранных товаров, Государь Император разрешил сбавку пошлин 25 процентами сперва с товаров, привозившихся в край сухим путем через Торнео, а затем (с 19–31 января 1855 г.), в облегчение транзита, со всех дозволенных к ввозу товаров сухим путем через Империю.

Купцы разных городов, в виду военных обстоятельств, ходатайствовали о разных льготах и на всех подобных просьбах виднеются милостивые царские резолюции «исполнить». Так, они желали при взносе пошлин с товаров, привезенных в течении 1854 г. из Швеции и Балтийских портов, пользоваться полугодовым таможенным кредитом и сбавкой 10-ти процентов таможенных пошлин, и получили эти льготы. Они желали понижения пошлин с товаров, доставленных на разных шхунах и при различных неблагоприятных условиях, и им даны были всякие облегчения.

Чтобы вознаградить купцов и судохозяев за понесенные убытки, сенат ходатайствовал о беспошлинном ввозе, в течении пяти лет, пароходов и парусных судов; о том, чтобы финляндским судам, при известных условиях возвращать вывозную пошлину; чтобы судохозяевам, коих корабли во время войны были истреблены, возвратить их расходы по доставлении экипажей сих кораблей в отечество; чтобы Его Величество всемилостивейше повелел из прибылей финляндского банка отделить до 400.000 р., — каковая сумма соответствует примерно ценности тех десяти тысяч ластов, коих финляндские кораблехозяева, по примерному исчислению, лишились во время войны, — из сей суммы выдавать ссуды финляндским купцам штапельных городов для постройки и вооружения новых судов и т. п. Отказа финляндцы при подобных ходатайствах не встречали.

Примечания

1

Католикам, благодаря ловкости маркиза Ла-Валетта, сделаны были, в сущности, незначительные уступки, кои сводились к праву совершать богослужение у могилы Богородицы в Иерусалиме и иметь ключи от церкви Рождества Иисуса Христа в Вифлееме. («Рус. Стар.» 1902, июль).

2

Пальмерстон писал 20-го мая 1850 г. Стратфорду-Каннингу, что при противоречивых интересах греческой и латинской церкви в эту минуту грозит возникнуть вопрос, который, вероятно, поведет к большим спорам (Бутковский, т. II стр. 20).

3

«Всему свету известная правда есть», — писал канцлер граф Бестужев-Рюмин Императрице Елизавете Петровне в 1745 г., — «что ни одна держава без союзников себя содержать не может» («Историч. Вестн.» 1889 г., т. I, стр. 72).

4

Князь Мещерский. «Мои воспоминания», т. I, стр. 43. Для характеристики вице-канцлера, гр. Нессельроде, интересна следующая маленькая выписка из письма известного поэта Ф. И. Тютчева: «Мальцев вообразил на-днях, будто ему позволено будет сказать (в какой-то невинной статейке, «Journal de St.-Pétersburg»), что англичане на наших берегах ведут войну, как морские разбойники, и что же! канцлер вычеркнул ему это выражение, как слишком оскорбительное. Вот они, те люди, — восклицает Тютчев, — что управляют судьбами России среди самого грозного перелома, когда-либо потрясавшего мир!». («Русский архив», 1899 г., т. III, стр. 510). К этому прибавим, что так как Нессельроде был немец и лютеранин, то император, полагая, что он в вопросе о Св. местах не поймет его мысли и чувства, считал этот вопрос делом своей совести.

5

С 1774 г. Турция находилась как бы под нашим протекторатом и до 1839 г. мы не давали иностранным державам вмешиваться в турецкие дела.

6

Все его царствование полно было войн: 1853–1856 — с Россией, 1859 — с Австрией, 1870 — с Пруссией.

7

Войной на востоке Наполеон хотел утвердить свою новую династью и доставить ей известный престиж либерализма (Грегуар, т. III, стр. 485).

8

К Наполеону отнеслись в Петербурге, как к шляпе, временно занявшей место законной короны, — как выразился Тувенель («Рус. Вести.», 1892 г., январь, стр. 295).

9

Союз с Францией поддерживал и французский представитель Кастельбажак. За это он поплатился своей дипломатической карьерой. Император Николай I очень любил Кастельбажака. Когда, после разрыва. Кастельбажаку надлежало покинуть Петербург, Рыцарь-Монарх пожаловал ему орден св. Андрея Первозванного. Так готовился воевать Повелитель России («Рус. Стар.» 1903, июль, 231).

10

«Весь позор последних десятилетий выражается в одном слове — Меттерних», сказал один оратор во Франкфуртском сейме («Истор. Вестн.» 1889 года, т. I, стр. 82).

11

Раз, однако, в Австрии был произведен фиктивный набор рекрутов.

12

Вот стихотворение Ф. Тютчева: «На приезд австрийского эрцгерцога на похороны Императора Николая I»:

Нет, мера есть долготерпенью,

бесстыдству также мера есть…

Клянусь его венчанной тенью,

Не все же можно перенесть’

И как не грянет отовсюду

Один всеобщий клик тоски

Прочь, прочь австрийского Иуду

От гробовой его доски!

Прочь с их предательским лобзаньем,

И весь «апостольский» их род

Будь заклеймен одним прозваньем:

Искариот, Искариот!

13

Наконец.

14

Франция играла в руку Англии и помогала уничтожать русский флот, который мог бы оказаться полезным для ослабления Великобритании (Грегуар, т. III, стр. 490).

15

Финский залив очистился от льда 26-го марта (9-го апреля), Нева вскрылась в тот год 15-го апреля.

16

В действительности, жители Петербурга вовсе не унывали: «беспрестанные пикники, концерты, танцевальные вечера, тешат их по-прежнему», — читаем в «Записках Старой Смолянки» (ч. I, стр. 274). Праздники шли своим чередом.

17

Вспоминая это прошлое, одна из современниц, М. Цебрикова, отметила в своем дневнике, что изъянов в Кронштадте было не мало. «Форты были защищены только старыми пушками, крупный процент которых был в раковинах от ржавчины. Стреляли они на сравнительно небольшие расстояния, а прислуга была плохо обучена стрельбе. Исправить вооружение фортов было, конечно, не легко. Страх объял жителей Кронштадта, — продолжает Цебрикова, — когда весть о приближении неприятельского флота распространилась по городу».

18

Тотчас по окончании войны второй экипаж расформировали, а состав первого уменьшили до 400 чел. В 1862 г. его преобразовали в Финский кадровый флотский экипаж, а в 1880 году совершенно закрыли.

19

Весь Лейб-Драгунский и 6 рот Нюландского Драгунского полка впоследствии переформированы были в пехоту.

20

Эполемент — полевое фортификационное укрепление.

21

Из отчета, представленного Государю Императору, по случаю 25-летия его царствования, видно что укрепления Гангеудда состояли на острове Густавсверн — из трех каменных и одного деревянного бастион-фронтов; на мысе Дротнингсберг из девяти деревянных батарей. В крепости находилось шесть каменных и 65 деревянных строений, всего на 410 чел. и на 7964 пуд. пороха. («Сборн. Импер. Истор. Общ.», т. ХСVIII, стр. 404).

22

Леон Герен («История войны в России 1853–1856») утверждает, что население отнеслось безразлично к поджогам, якобы дело его вовсе не касалось.

23

Леон Герен в своей книге «Histoire de la dernière Guerre de Russie 1853–1856» говорит, что англичане в этом маленьком, но несчастном деле потеряли 4 офицера и несколько матросов; а раненых было 16.

24

Всех канонерок было 17.

25

По другим известиям, четыре колесных парохода.

26

У англичан было относительно мало дезертиров. Чтобы удержать недовольных от побегов, англичане распространили слух, что русские расстреливают дезертиров и вообще жестоко обращаются с пленными.

27

Перерыв в деятельности ген.-м. Барклая де-Толли (с 1811 по 1812 г.) произошел вследствие его болезни, вызвавшей поездку за границу.

28

В 14-ти верстах от места, избранного для Бомарзунда, к северо-западу находилась крепость Сальтвиксборг, время построения которой остается неизвестным, а в 7,5 верстах к западу — замок Кастельгольм, заложенный Биргер-ярлом в 1200 г. В древние времена Аланд являлся сборным пунктом разбойников, а впоследствии он управлялся особыми губернаторами, жившими в Кастельгольме до 1634 года. В период войны 1854–1855 гг. на Аланде считалось до 14,000 населения.

29

Форт был окончен в 1842 г.; башня С — в 1852 г., но укреплена только 1854 г.; башня U окончена в 1847 г., но вооружили ее также только в 1854 году; башня Z на Прест-Э строилась с 1843 по 1845 г.; орудия на ней поставили лишь в 1854 г.

30

В 1850 году на Аланде находилось 190 жилых казематов, 242 нежилых, 17 каменных строений, 86 деревянных; помещений имелось на 4,900 чел. и на 2,640 пудов пороха. — Сборн. Имп. Рус. Истор. Общ. 1896 г., т. 98, стр. 404.

31

После первого бомбардирования (9 июня 1854 г.) к денежному награждению по спискам было пред ставлено 1591 чел. нижних чин.

32

Впоследствии Вильманстрандский плац-майор (комендант).

33

Иностранные историки говорят, что ген. Бодиско, боясь ответственности перед Государем за сдачу форта, просил Барагэ д’Иллье удостоверить, что им сделано было для обороны крепости все, что требовалось. Барагэ д’Иллье обещал и утешил коменданта. Очень взволнован при сдаче крепости был еще якобы подп. А. Краузольд.

34

Финляндская казна купила, с аукционного торга, за 3,200 мар., развалины Бомарзундской крепости и извлекла из них 12 млн. цельных кирпичей. (Зодчий, 1878, № 24 стр. 122). Иностранные газеты сообщали, что ген. Барагэ д’Иллье, чтобы вознаградить переводчика Берггрена, портного из Стокгольма, подарил ему стены Бомарзунда. Факт, при всей своей нелепости, верен. Портной подал своему правительству прошение о разрешении ему перевезти в Швецию остатки Бомарзунда. (Письмо из Стокгольма 5 (17) окт. 1854 г.).

35

Деньги были возвращены. Чины Финл. Линейного № 10 батал., при поступлении в запасную бригаду 3 пех. дивизии заявили, что не получили собственных артельных денег. Все денежные наличные суммы были захвачены неприятелем (кажется, всего около 1327 р.). Французский министр передал нашему послу в Париже все денежные документы, взятые в Бомарзунде, по ним счета были восстановлены, и Государь повелел выдать деньги нижним чинам (Арх. Гл. Штаба. По части Обер-Аудиторской 1856, № 86).

36

Здесь находились: полк. Фуругельм, подполковник Краузольд, подполк. плац-майор Тамеландер, смотритель аландского госпиталя майор Холкин, подп. Клингстед, майор Гранбер, шт. — кап. Борн, поручики: Брофельд, Шимановский, Конради, Блофиельд; прапорщики: Малоземов, Марков; поруч.: Шателен, Аквиландер и есаул Фомин.

37

Ирп «The history of the Baltic campaign of 1854», стр. 67–70. За шампанским Непир сказал (в Стокгольме): «ранее двух месяцев я или попаду на небо, или возьму Кронштадт». По оригинальному костюму, Непир напоминал лакея из богатого дома. Англичане считали его первым моряком мира.

Один полковник предложил Непиру повести ускоренную атаку. Адмирал ответил: «под моими ногами 3 млн. и вы хотите, чтобы я рисковал ими». «Я ценю свою голову еще дороже и, тем не менее, ставлю ее без колебаний!» — заявил полковник. Все это черты, кои дополняют характеристику Непира.

38

Корабль третьего ранга (парусный). Мог нести на борту до 90 пушек.

39

Офицеров в Швеции считалось — 1,600; унтер-офицеров — 1,315; рядовых-138,030; лошадей — 5.999; орудий — 144.

40

Надо отдать справедливость норвежцам: они весьма последовательны в отстранении иноземцев от своей территории. В 1868 г. известный деятель севера Сидоров усиленно добивался аренды на норвежской земле, с целью разработки золотых приисков. Несмотря на то, что Сидоров был виновником открытия золота, его хлопоты остались безуспешными, ибо норвежцы не желают допускать на свою территорию иностранцев, для промышленных предприятий. («Север России», т. I, Спб. 1881 г., стр. 219).

41

Горячий патриот и известный исследователь севера России, М. Сидоров, перечислив наши уступки, прибавляет: «такое приобретение обошлось нашим северным соседям в 2,000 спецингов. Ценность этой монеты в 1866 г. по курсу равнялась 1 р. 43 к. с.) и 10 черно-бурых лисиц (в 70 р. каждая), поднесенных кому следует, как известно многим поморам, через норвежского купца Арно, проживавшего в городе Вадзе («Русский Вестник» 1862 г., май, стр. 90–91). Возвращаясь в 1870 г. к тому же вопросу в своей книге «Север России», Сидоров заявляет: «Неужели забыт 1826 г. Неужели русские не помнят, когда одним членом по возобновлению границы между Россией и Норвегией продано, за 20 лисиц и 2,000 спецингов, на 400 верст морского берега с тремя незамерзающими заливами» (стр. 42).

42

Все прежние мелкие «северные» недоразумения пережиты и забыты. След о них остался только в спокойных архивах и на страницах истории. Протекло пятьдесят лет, в течение которых между Швецией и Россией всегда существовали наилучшие отношения. В апреле 1903 г. финляндские политиканы, стремящиеся поддержать в шведах нерасположение к русской национальной политике, вновь стали сочинять нелепейшие варианты на старую тему в «Nordisk Revy», издателями которого состояли финляндцы Аксель Лилле и Конни Циллиакус.

43

В упомянутую кампанию на всех английских судах, в случае необходимости, лоцманами служили финны.

44

Орудие искали в воде, около пристани, но там оно не было найдено (Арх. Финл. воен. округа).

45

Свартгольмский замок был основан шведами после 1743 г. — Остров, на котором был построен замок, находится у входа в залив г. Ловизы. К укреплению острова побудила война, которая перенесла русскую границу в 1743 г. на реку Кюмень. Задумано было тогда же укрепление города Ловизы, но потом оставлено и решено было озаботиться лишь созданием морской позиции.

46

А проверка эта была, конечно, крайне необходима, ибо в том же Выборге, как рассказывал нам очевидец, были случаи, когда, заряжая орудие (с дула), сперва вкладывали ядро, а затем порох… И неудивительно: пехотинцев приходилось ставить к орудиям без всякой подготовки.

47

В городской библиотеке, при содействии бургомистра Эрна отыскали план Выборга Петровского времени. Оказывается, что уже при Петре берега Транзунда были покрыты батареями.

48

Всего в Выборгской крепости в это время было 222 орудия.

49

О подобной же перестрелке крестьян с грабителями — англичанами упоминает в своем отчете секретарь гр. В. Армфельт; но в виду неопределенности его описания нельзя установить, является ли его рассказ повторением дела при Куйваниеми, или историей нового самостоятельного столкновения (Дело статс-секр. Вел. Кн. Фин. 1856, № 86).

50

После войны 1790 г. адмирал принц Нассау-Зиген приказал осмотреть позицию около Роченсальма Кюменьгорода и составить проект укрепления Роченсальма. Работы начались в 1791 г. подполковником Прево-де-Дюмиель. В 1792 г. работы продолжались под надзором знаменитого Суворова. В 1795 г. заложена была гавань на острове Котке. Вплоть до 1840 г. на Форт Славу было израсходовано всего 1620098 р. 63 к. ассигнациями.

51

Из отчета, представленного Государю Императору, по случаю 25-тилетия его царствования, видно, что, в Свеаборге в 1850 г. находилось 665 орудий, 482 (и станка) и 189,258 снарядов. Помещений имелось на 3,445 человек и на 34,140 пудов пороха.

52

В неприятельском флоте было английских судов: паровых, винтовых и колесных пароходов и судов 1 и 2 ранга — 19 и на них 675 орудий; бомбард и канонерских лодок — 32 с 64 орудиями; всего английских судов 51 и на них 739 орудий. Французских судов считалось 16 с 324 орудиями. Следовательно, перед стенами крепости расположилось [67 боевых судов, направив на них 1063 орудийных жерла. (из сообщения ген — л. H. Н. Кайгородова).

53

Столько имен помещено на мраморных досках Свеаборгского Александро-Невского собора.

54

Население Гельсингфорса простиралось тогда до 15 тыс.

55

Бывший стрелок 3 гренадерского стрелкового батальона Исаак Эрнберг (Örnberg) говорит, что аландцы, получив ружья, запрятали их и на военные сборы не являлись. Тот же стрелок рассказывает, что в гарнизоне Бомарзунда находилось до 500 финнов. Часть пленных, попавших в Англию, содержались в г. Лидсе. Там они пробыли год и 8 месяцев. Держали их довольно свободно, кормили хорошо. В плену умерло 30 финнов. На кладбище им поставили общий памятник. Многие убежали из плена, но это обстоятельство не беспокоило тюремного начальства. — Через Плимут пленных доставили в Либаву (Hufvudstadsbladet 1904, № 225)

56

В 40 верстах от Бомарзунда.

57

Здесь почти дословно (в переводе со шведского языка) воспроизводятся заявления проф. Рейна в тех случаях, когда речь идет о фрондирующих финляндцах.

58

Одни (преимущественно фенноманы) производили это прозвание от безучастия членов партии к национальному возрождению финнов; другие говорили, что кличка эта дана была (Иенишем) просто в насмешку, так как в числе членов партии находился один высокий чахоточный субъект.

59

Рассказывают, что однажды поздним летом 1855 г. почтари неожиданно были замечены англичанами, которые в своих красных сюртуках и белых брюках стояли на берегу, недалеко от Брендё (в аландских шхерах). Неприятели бросились в свою лодку и подняли красный флаг; почтари, однако, не испугались, а всеми силами налегли на весла, при поднятом парусе. Англичане почти настигали их. Почтари причалили к берегу. Самый сильный из них взвалил мешок с почтой на спину и скрылся в лесу. Англичане захватили лодку, почта же исправно была доставлена в Або. («Hufvudstadsbladte»; 1903, № 47. Из газеты «Aland».

60

В числе лоцманов у англичан находились несколько шведов и русских подданных. Показание дезертира Джона Джонсона, сделанное в июле 1854 г. Из бумаг П. Я. Дашкова.

61

На Карелию обращали внимание и другие финские писатели. Так, например, Эрваст в финской газете «Эхо» доказывал, что Кемский уезд Архангельской губ. необходимо присоединить к Финляндии. («Русский Вест.» 1895 г., сент, стр. 309).

62

«Предложение, исходившее от 10 или 11 легкомысленных жителей Вазы о переименовании города, после кончины Императора Николая Павловича, в Николайштад произвело дурное впечатление, вызвав «горе и досаду». «Их поступок показывал, что они забыли услуги, оказанные Финляндии Густавом Вазой»; писал тот же Рунеберг.

Content

Бородкин М.М. Война на Финском побережье 1854–1855 гг
Исторический очерк

Предисловие

I. НАКАНУНЕ ВОЙНЫ. (Взаимные отношения России, Франции, Англии, Пруссии и Австрии)

РОССИЯ

ФРАНЦИЯ

АНГЛИЯ

ПРУССИЯ

АВСТРИЯ

II. НАЧАЛО БАЛТИЙСКОЙ КАМПАНИИ 1854 ГОДА

III. КАМПАНИЯ 1854 г

ДЕЛО ПРИ ЭКЕНЕСЕ

ДЕЛО ПРИ ГАНГЕУДД

ПОДЖОГИ В БРАГЕСТАДЕ И УЛЕОБОРГЕ

ДЕЛО ПРИ ГАМЛЕ-КАРЛЕБЮ

ДЕЛО ПРИ АБО

БОМАРЗУНД

IV. В ПЛЕНУ

V. ШВЕЦИЯ

VI. В ОЖИДАНИИ КАМПАНИИ 1855 Г

VII. КАМПАНИЯ 1855 г

НАПАДЕНИЕ НА ГАНГЭ, НЮСТАД И РАУМО. ПОЖАР г. ЛОВИЗЫ

ВЫБОРГ

НАПАДЕНИЕ НА ФРИДРИХСГАМ, ГАМЛЕ-КАРЛЕБЮ И ДРУГИЕ ГОРОДА. ИСТРЕБЛЕНИЕ КОТКИ

СВЕАБОРГ

VIII. ОТНОШЕНИЯ ФИНЛЯНДЦЕВ К РОССИИ

IX. ВОЕННЫЕ РАСХОДЫ И УБЫТКИ

Примечания