Сейгер Райли

Дом напротив озера

Райли Сейгер

Дом напротив озера

Я думаю, что он это сделал, но я просто не могу этого доказать.

Тэйлор Свифт, «Нет тела, нет дела»

ПРОЛОГ

Озеро темнее гроба с закрытой крышкой.

Так говорила Марни, когда мы были детьми, и она постоянно пыталась меня напугать. Это преувеличение, будьте уверены. Но не сильное. Вода в озере Грин темная всегда, даже если сквозь нее пытается пробиться луч свет.

Гроб с треснувшей крышкой.

В воде вы можете видеть примерно на фут от поверхности, а далее она начинает мутнеть. Потом она становится чернильно-черной. А затем и вовсе погружается во мрак, как в могиле. Жутко становится, когда вы полностью погружены в воду, а мерцание света, исходящего сверху, резко контрастирует с черными глубинами внизу.

Когда мы были детьми, мы купались посреди этого озера, и Марни часто заставляла меня пересекать точку видимости, погружаясь в воду до тех пор, пока мои ступни не коснуться дна. Я пыталась проделать это много раз, но никогда у меня не получалось. Погрузившись в темноту, я всегда терялась, паниковала, оборачивалась, всплывала, когда думала, что иду вниз. Я выходила запыхавшаяся, сбитая с толку и слегка нервная из-за контрастов своего состояния над водой и под водой.

На поверхности был яркий день.

Под водой царила ночь.

На берегу у темной воды озера Грин стоят пять домов, стиль которых варьируется от уютного причудливого до явно современного. Летом, когда штат Зеленых гор предстает в полном великолепии, в каждом доме полно людей, потому что приехали друзья, родственники и гости; даже в сумраке вечера видно, что дома оживлены, потому что их окна светятся, словно маяки, сигнализирующие смотрящему с озера о безопасном пристанище. Через окна можно увидеть хорошо освещенные комнаты, наполненные людьми, которые едят и пьют, смеются и спорят, играют в игры и делятся секретами.

Но все меняется в межсезонье, когда в домах становится тихо, сначала в будни, а потом и в выходные. Не то чтобы они были пусты. Отнюдь нет. Осень манит людей в Вермонт не меньше, чем летом. Но настроение другое. Приглушенное. Торжественное. К середине октября кажется, что тьма озера залила берег и просочилась в сами дома, затуманив их свет.

Особенно это касается дома напротив озера.

Сделанный из стекла, стали и камня, он отражает холодную воду и серое осеннее небо, маскируя все то, что внутри. Когда горит свет, вы можете видеть дальше поверхности, но только до определенного предела. В этом отношении этот дом похож на озеро. Сколько бы вы ни вглядывались внутрь этого дома, что-то под поверхностью его всегда останется скрытым.

Я должна знать что.

И я вглядываюсь. СЕЙЧАС

Я смотрю на детектива с противоположной стороны стола, передо мной стоит нетронутая кружка кофе. Поднимающийся от кофе пар словно обволакивает ее таинственностью тумана. Хотя этого и не требуется, чтобы напустить на нее таинственность. Вилма Энсон обладает невозмутимым спокойствием, которое редко ей изменяет. Даже в этот поздний час, промокшая от бури, она остается невозмутимой.

– Ты вообще смотрела за домом Ройсов сегодня вечером? – спросила она.

– Да, – отвечаю, нет смысла лгать.

– Видела ли что-нибудь необычное?

– Что-то странное, чего раньше никогда не видела? – переспрашиваю.

Вилма кивает.

– Да, именно это я имею в виду.

– Нет.

На этот раз я лгу. Я много чего видела этим вечером. Больше, чем мне хотелось бы увидеть.

– А что?

Порыв ветра хлещет дождем по французским окнам, ведущим на заднее крыльцо. Мы обе останавливаемся на мгновение, чтобы посмотреть, как капли ударяются о стекло. Шторм уже сильнее, чем предсказывал метеоролог по телевидению, и то, что он предсказывал, уже превзошло ожидания. Корневище урагана четвертой категории превратилось в тропический шторм, когда он бумерангом отклонился от глубин суши обратно в Северную Атлантику.

Редкость для середины октября.

Еще реже для восточного Вермонта.

– А то, что Тома Ройса можно считать пропавшим, – говорит Вилма.

Я отрываю взгляд от заляпанных дождем стеклянных дверей, чтобы удивленно взглянуть на Вилму. Она смотрит в ответ, невозмутимо, как всегда.

– Ты уверена? – спрашиваю.

– Я только что была там. Дом разблокирован. Его модная машина все еще стоит на подъездной дорожке. Внутри вроде ничего не пропало. Кроме него.

Я снова поворачиваюсь к французским окнам, как будто я смогу увидеть дом Ройсов, возвышающийся над противоположным берегом озера. Вместо этого все, что я могу разглядеть, – это воющая тьма и освещенная вспышками молнии поверхность воды, приведенная в движение безумным ветром.

– Думаешь, он сбежал?

– Его бумажник и ключи на кухонном столе, – говорит Вилма. – Тяжело бежать без денег или машины. Особенно в такую погоду. Так что я в этом сомневаюсь.

Я отмечаю ее выбор слов. Сомневается.

– Может быть, у него были помощники, – предположила я.

– Или, может быть, кто-то заставил его исчезнуть. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Мой рот приоткрывается от неожиданности.

– Думаешь, я замешана в этом?

– Ты вломилась в их дом.

– Я пробралась, – говорю я, надеясь, что это различие уменьшит преступность в глазах Вилмы. – И это не значит, что я что-то знаю о том, где сейчас Том.

Вилма молчит, надеясь, что я скажу больше и, возможно, оговорю себя. Проходят секунды. Минуты. Их отсчитывает тиканье напольных часов в гостиной, которые действуют как устойчивый ритм, сопровождающий песню бури. Вилма слушает его, по-видимому, не торопясь. Она чудо самообладания. Я подозреваю, что ее имя во многом связано с этим. Если шутки о Флинтстоунах и научат вас чему-нибудь, так это глубокому терпению.

– Слушай, – говорит Вилма спустя, кажется, целых три минуты. – Я знаю, что ты беспокоишься о Кэтрин Ройс. Я знаю, ты хочешь найти ее. Я тоже. Но я уже говорила тебе, что, взяв дело в свои руки, это тебе не поможет. Дай мне сделать свою работу, Кейси. Это наш лучший шанс вернуть Кэтрин живой. Так что, если ты знаешь что-нибудь о том, где находится ее муж, пожалуйста, скажи мне.

– Я понятия не имею, где может быть Том Ройс, – я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в стол, демонстрируя нетерпение. – Если не веришь мне, можешь обыскать дом.

Вилма обдумывает это. Впервые с тех пор, как мы сели, я чувствую, как ее мысли тикают так же ровно, как напольные часы.

– Я тебе верю, – наконец говорит она. – Пока. Но я могу передумать в любой момент.

Когда она уходит, я смотрю ей в след, стоя в дверном проеме, пока дождь, косо падающий на переднее крыльцо, хлещет на меня. На подъездной дорожке Вилма бежит обратно к своему седану без опознавательных знаков и садится за руль. Я машу ей рукой, когда она отъезжает от подъездной дорожки задним ходом, шлепает по луже, которой не было час назад, и уносится прочь.

Я закрываю входную дверь, стряхиваю с себя капли дождя и иду на кухню, где наливаю себе большую порцию бурбона. Этот новый поворот событий требует бодрости, которую кофе дать не может.

Снаружи еще один порыв ветра рикошетит в дом. Скрипят карнизы и мерцают огни.

Признаки того, что шторм усиливается.

Бокал бурбона у меня в руке; я поднимаюсь наверх, в первую спальню справа.

Он там такой же, каким я его оставила.

Растянулся на двухъярусной кровати.

Лодыжки и запястья привязаны к спинкам кровати.

Полотенце заткнуто ему в рот, чтобы получился импровизированный кляп.

Я убираю полотенце, сажусь на такую же кровать в другом конце комнаты и медленно делаю большой глоток бурбона.

– У нас мало времени, – говорю я. – А теперь расскажи мне, что ты сделал с Кэтрин.

ДО

Я вижу это краем глаза.

Нарушение водной глади.

Рябь.

Солнечный лучик.

Что-то поднимается из воды, затем снова уходит под воду.

Я наблюдала за озером мысленно отстраненно, что бывает, когда видишь что-то тысячу раз. Глядишь, но не совсем. Все видишь, но ни на что не реагируешь.

Бурбон может иметь к этому какое-то отношение.

Я на третьем стакане.

Может на четвертом.

Считать выпитые стаканы – еще одна вещь, которую я делаю машинально.

Но движение в воде теперь полностью привлекает мое внимание. Поднимаясь с кресла-качалки на нетвердых ногах после трех (или четырех) стаканов, я смотрю, как гладкая поверхность озера снова зашлась в залитых солнцем кругами.

Я прищуриваюсь, пытаясь сконцентрироваться после небольшого опьянения, чтобы увидеть, что это такое. Это бесполезно. Движение идет с самого центра озера – слишком далеко, чтобы ясно видеть.

Я покидаю заднее крыльцо дома у озера, захожу внутрь и шаркаю в тесный холл сразу за входной дверью. Там есть вешалка для одежды, спрятанная под анораками и дождевиками. Среди них бинокль в кожаном футляре, висящий на потрепанном ремешке, который не трогали больше года.

С биноклем в руке я возвращаюсь на заднее крыльцо и стою у перил, оглядывая озеро. Снова появляется рябь, и в эпицентре из воды появляется рука.

Бинокль падает на пол крыльца.

Я думаю: кто-то тонет.

Я думаю: надо спасти.

Я думаю: про Лена.

Последняя мысль – о моем муже, о том, как он умер в этой самой глубокой воде – побуждает меня к действию. Я отталкиваюсь от перил, от моего резкого движения задрожал лед в бокале для бурбона рядом с креслом-качалкой. Он слегка позвякивает, когда я покидаю крыльцо, сбегаю по ступенькам и прыгаю через несколько ярдов замшелой земли между домом и кромкой воды. Деревянный причал вздрагивает, когда я запрыгиваю на него, и продолжает трястись, пока я бегу к моторной лодке, пришвартованной у его конца. Я отвязываю лодку, вскакиваю в нее, хватаю весло и отталкиваюсь от причала.

Лодка на мгновение крутится, делая не очень изящный пируэт на поверхности воды, прежде чем я выпрямляю ее веслом. Как только лодка направилась к центру озера, я запускаю подвесной мотор рывком, от которого ноет рука. Пять секунд спустя лодка скользит по воде туда, где я в последний раз видела круговые движения, но теперь ничего не вижу.

Я начинаю надеяться, что то, что я видела, было просто рыбой, выпрыгнувшей из воды. Или гагара, ныряющая в нее. Или что солнце, отражение неба в озере и несколько стаканов бурбона заставили меня увидеть то, чего на самом деле не было.

Принять желаемое за действительность.

Но когда лодка приближается к середине озера, я замечаю что-то в воде.

Тело.

Покачивается на поверхности.

Неподвижное.

Я глушу двигатель и карабкаюсь к носу лодки, чтобы лучше видеть. Я не могу сказать, лежит ли человек лицом вверх или лицом вниз, жив он или мертв. Все, что я вижу, это тени вытянутых конечностей в воде и спутанные волосы, плавающие, как водоросли. Я представляю себе Лена в этом самом положении и кричу в сторону берега.

– Помогите! Кто-то тонет!

Слова эхом отражаются от огненных деревьев по обеим сторонам озера, и, вероятно, их никто не слышит. Середина октября, и озеро Грин, никогда не переполненное людьми, сейчас почти заброшено. Единственный постоянный житель – Эли, и его нет до вечера. Если кто-то и есть еще рядом, они не дают знать о своем присутствии.

Я сама по себе.

Я снова хватаю весло и начинаю грести к утопленнику. Я приближаюсь и вижу, что это женщина. Ее волосы длинные. Слитный купальник обнажает загорелую спину, длинные ноги, подтянутые руки. Она плывет, как коряга, мягко покачиваясь в кильватерной струе лодки.

Еще один образ Лена всплывает в моей памяти, когда я хватаюсь за якорь, привязанный к одному из бортов лодки. Якорь не тяжелый – всего двадцать фунтов, – но достаточно увесистый, чтобы лодку не дрейфовало. Я бросаю его в воду, веревка, прикрепленная к нему, шипит о борт лодки, когда опускается на дно озера.

Затем я хватаю спасательный жилет, спрятанный под одним из сидений, спотыкаюсь о борт лодки и падаю, держась за якорь. Я неловко вхожу в озеро. Это не похоже на грациозное пикирование. Скорее на боковой удар. Но холод воды отрезвляет меня, как пощечина. Чувства обострились, а тело жалит. Я засовываю спасательный жилет под левую руку и правой гребу к женщине.

Я хороший пловец, даже в полупьяном состоянии. Я выросла на озере Грин и провела много летних дней больше в воде, чем на суше. И хотя прошло уже четырнадцать месяцев с тех пор, как я последний раз погружалась в озеро, вода мне так же знакома, как моя собственная постель. Бодрящая своей прохладой даже в самые жаркие дни и кристально чистая всего на мгновение, прежде чем наступает темнота.

Я плескаю воду в плывущую женщину, в ожидании каких-либо признаков жизни.

Нет ответа.

Ни движения рук, ни ног, ни медленного поворота головы.

Одна только мысль эхом отзывается в моей голове, когда я приближаюсь к ней. Отчасти мольба, отчасти молитва.

Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, пожалуйста, живи.

Но когда я надеваю ей на шею спасательный жилет и переворачиваю ее, она не выглядит живой. В объятиях спасательного жилета и с запрокинутой к небу головой она все больше похожа на труп. Закрытые глаза. Синие губы. Холодная кожа. Я соединяю лямки внизу спасательного жилета, затягивая его вокруг нее, и хлопаю ладонью по ее груди.

Сердцебиения нет.

Твою ж мать!

Я хочу снова позвать на помощь, но я слишком запыхалась, чтобы произнести хоть слово. Даже у сильных пловцов есть свои пределы, и я достигаю своего. Усталость накатывает на меня, как прилив, и я знаю, что еще несколько минут гребли на месте, цепляясь за возможно и вероятно мертвую женщину, и я стану такой же, как она.

Я обнимаю ее за талию одной рукой, а другой начинаю грести обратно к лодке. Я понятия не имею, что делать, когда доберусь до нее. Зацепиться за борт, наверное. Держаться крепче, и также держась за вероятно и определенно мертвую женщину, и надеяться, что у меня восстановится дыхание, чтобы снова закричать.

И что на этот раз кто-то меня все же услышит.

Однако сейчас моя главная забота – вернуться на лодку. Я не догадалась захватить спасательный жилет и себе, и теперь мои броски замедляются, а сердце колотится, и я больше не чувствую своих ног, хотя я думаю, что они все еще двигаются под водой. А вода такая холодная, и я так устала. Настолько страшно, невыносимо устала, что на мгновение я подумываю взять спасательный жилет женщины и позволить ей дрейфовать в глубине.

Срабатывает инстинкт самосохранения.

Я не смогу спасти ее, если не спасу сначала себя, и, возможно, ее уже невозможно спасти. Но потом я снова думаю о Лене, который помер уже больше года назад, его скрюченное тело нашли на берегу этого же самого озера. Я не могу допустить, чтобы с этой женщиной случилось то же самое.

Так что я продолжаю грести одной рукой, а другой держать и вести за собой то, что, как я теперь уверена, является трупом. Я продолжаю плыть, пока лодка не приближается и не оказывается на расстоянии в десяти футах от меня.

Потом девяти.

Потом восьми.

Тело женщины рядом со мной внезапно содрогается. Шокирующий толчок. На этот раз я отпускаю ее, моя рука от удивления отдергивается.

Глаза женщины отрываются.

Она вдруг закашлялась. Ее кашель длинный, громкий, булькающий. Струя воды идет у нее изо рта и стекает по подбородку, а сопливая слизь течет от левой ноздри к щеке. Она вытирается и смотрит на меня в замешательстве, задыхаясь и в ужасе.

– Что сейчас произошло?

– Не волнуйся, – говорю я, вспоминая ее синие губы, ледяную кожу, ее абсолютную, нервирующую неподвижность. – Но я думаю, что ты чуть не утонула.

Никто из нас больше не произносит и слова, пока мы обе не оказались в лодке. У меня не было времени говорить, пока я карабкалась вверх по борту и не плюхнулась на дно лодки, как только что пойманная рыба. Вытянуть женщину на борт было еще труднее, она была бессильна. С моей стороны потребовалось немало усилий, чтобы она оказалась в лодке. В итоге я была слишком измотана, чтобы двигаться и тем более что-то говорить.

Но теперь, после нескольких минут тяжелой отдышки, мы сидим напротив друг друга, лицом к лицу, потрясенные всей этой ситуацией.

– Вы сказали, что я чуть не утонула, – не выдержала женщина и нарушила молчание.

Она завернута в клетчатое одеяло, которое я нашла под одним из сидений лодки, поэтому похожа на котенка, спасенного из сливной канализации. Избитого, уязвимого и благодарного.

– Да, – говорю я, выжимая воду из фланелевой рубашки. Из-за того, что на борту только одно одеяло, я остаюсь промокшей и замерзшей. Я не возражаю. Я же не тот, кто нуждался в спасении.

– Честно говоря, я даже подумала, что ты уже мертва, – продолжаю.

Под одеялом женщина вздрагивает.

– Боже мой.

– Но я была неправа, – добавляю, пытаясь смягчить ее очевидный шок. – Но поразительно. Ты вернулась к жизни сама. Я ничего не делала.

Женщина ерзает на своем месте, обнажая яркий купальник под одеялом. Тропическая расцветка. Это так неуместно для осени в Вермонте, что я задаюсь вопросом, как она вообще здесь оказалась. Если бы она сказала мне, что инопланетяне перебросили ее на озеро Грин с пляжа с белым песком на Сейшельских островах, я бы почти поверила.

– Тем не менее, я уверена, что умерла бы, если бы ты не спасла меня, – говорит она. – Так что спасибо, что пришла мне на помощь. Я должна была сказать это раньше. Ну, сразу.

Я отвечаю скромным пожатием плечами.

– Я не в обиде.

Женщина смеется и в процессе оживает, стирая все следы человека, которого я нашла плавающим в воде. Цвет вернулся к ее лицу – персиковый румянец, который подчеркивает ее высокие скулы, пухлые губы, карандашные брови. Ее серо-зеленые глаза большие и выразительные, а нос слегка изогнут – недостаток, который выглядит очаровательно на фоне всего этого совершенства. Она великолепна, даже съежившись под одеялом, вымокшая до нитки.

Она ловит мой взгляд и говорит:

– Кстати, я Кэтрин.

Только тогда я понимаю, что знаю эту женщину. Не лично. Мы никогда не встречались, насколько я помню. Но я все равно узнаю ее.

Кэтрин Ройс.

Бывшая супермодель.

Действующий меценат.

Ее муж – хозяин дома прямо за озером. В прошлый раз, когда я была здесь, дом пустовал, но потом его продали за пять миллионов долларов. Когда дом был продан зимой, он попал в заголовки газет не только из-за того, кто купил этот дом, но и из-за того, где он находился.

Озеро Грин.

Вермонтское убежище примы музыкального театра Лолли Флетчер.

И место, где трагически утонул муж проблемной актрисы Кейси Флетчер.

Не в первый раз эти прилагательные используются для описания моей матери и меня. Их употребляли так часто, что они вполне стали нашими ярлыками. Любимая Лолли Флетчер и проблемная Кейси Флетчер. Дуэт матери и дочери на века.

– Я Кейси, – говорю я.

– О, я знаю, – говорит Кэтрин. – Том – это мой муж – и я собирались зайти и поздороваться, когда мы приехали прошлой ночью. Мы оба большие ваши фанаты.

– Как ты узнала, что я здесь?

– По свету в окошке, – ответила Кэтрин, указывая на дом у озера, который принадлежал моей семье из поколения в поколение.

Этот дом не самый большой на озере Грин (мой новый дом гораздо больше), но зато он самый старый. Построенный моим прапрадедом в 1878 году, он ремонтировался и расширялся примерно каждые пятьдесят лет. С воды дом у озера выглядит прекрасно. Расположенный близко к берегу, высокий и прочный за подпорной стеной из горного камня, он почти пародия на причудливость Новой Англии. Два белоснежных этажа с фронтонами, решетками и пряничной отделкой. Половина дома проходит параллельно кромке воды, так близко, что закругленная веранда практически нависает над самим озером.

Вот где я сидела сегодня днем, когда впервые увидела Кэтрин, плывущую в воде.

И где я сидела прошлой ночью, когда была слишком пьяна, чтобы заметить прибытие знаменитой пары, которая теперь владеет домом прямо через озеро.

Другая половина моего семейного дома у озера отодвинута примерно на десять ярдов, образуя небольшой внутренний дворик. Высоко над ним, на верхнем этаже дома, ряд высоких окон обеспечивает убийственный вид из главной спальни. Прямо сейчас, в полдень, окна скрыты в тени высоких сосен. Но ночью, я подозреваю, свет из главной спальни такой же яркий, как маяк.

– Все лето здесь было темно, – говорит Кэтрин. – Когда вчера ночью мы с Томом заметили огни, мы решили, что это ты.

Она тактично умалчивает, почему они с мужем решили, что это я, а не, скажем, моя мать.

Я знаю, что они знают мою историю.

Все знают.

Единственный намек, который Кэтрин делает на мои недавние неприятности – это обеспокоенный вид:

– Как ты, кстати? Тяжело то, через что ты проходишь. Приходится со всем этим справляться.

Она наклоняется вперед и касается моего колена – удивительно интимный жест для кого-то, кого я только что встретила, даже принимая во внимание тот факт, что я, вероятно, спасла ей жизнь.

– У меня все отлично, – говорю я, потому что если бы я признала правду, мне пришлось бы говорить обо всем этом, используя выражение Кэтрин.

Я еще не готова к этому, хотя прошло уже больше года. Часть меня думает, что я никогда не буду готова.

– Это здорово, – говорит Кэтрин, и ее улыбка сияет, как солнечный луч. – Я чувствую себя плохо из-за того, что чуть не нарушила твой покой, ну, знаешь, чуть не утонув.

– Если тебя это утешит, это произвело чертовски неприятное первое впечатление.

Она смеется. Слава Богу. Одни описывают мое чувство юмора как сухое, другие – как жестокое. Я предпочитаю думать об этом как о приобретенном вкусе, похожем на оливку на дне мартини. Вам это либо нравится, либо нет.

Кэтрин, похоже, нравится. Все еще улыбаясь, она говорит:

– Дело в том, что я даже не знаю, как это произошло. Я отличный пловец. Я знаю, что сейчас это не выглядит так, но это правда, клянусь. Наверное, вода оказалась холоднее, чем я думала, и меня свело судорогой.

– Сейчас середина октября. В это время года озеро замерзает.

– О, я люблю купаться в холоде. Каждый Новый год я совершаю погружение в прорубь.

Я киваю. Конечно, она знает, о чем говорит.

– Это для благотворительности, – добавляет Кэтрин.

Я снова киваю. Конечно, понимаю.

Я должна была скривиться, потому что Кэтрин говорит:

– Прости. Все это звучало как хвастовство, не так ли?

– Немного, – признаюсь я.

– Фу. Я не собираюсь этого делать. Это просто так у меня случается. Это как противоположность скромного хвастовства. Как это называется? Должно же быть слово для случая, когда вы случайно называете себя лучше, чем вы есть на самом деле.

– Фальстаф? – предполагаю я.

– О, мне это нравится, – воркует Кэтрин. – Вот кто я, Кейси. Неисправимый Фальстаф.

Моя интуиция подсказывает, что Кэтрин Ройс мне нравится. Она из тех женщин, которые, кажется, существуют исключительно для того, чтобы остальные чувствовали себя неполноценными. И все же я очарована ею. Может быть, дело в странной ситуации, в которой мы оказались – спасенный и спасатель, сидящие в лодке прекрасным осенним днем. В этом есть сюрреалистическая атмосфера Русалочки. Словно я принц, завороженный сиреной, которую только что вытащил из моря.

Кажется, в Кэтрин нет ничего фальшивого. Она красивая, да, но в приземленном смысле. Скорее девушка из соседнего дома, чем пугающая бомба. Бетти и Вероника с самоуничижительной улыбкой. Улыбка, которая прославила ее, когда она была моделью. В мире, где спокойное лицо стервы является нормой, Кэтрин выделялась.

Впервые я узнала о ней семь лет назад, когда ставила бродвейскую постановку в театре на 46-й улице. Через квартал, в самом сердце Таймс-сквер, висел гигантский рекламный щит Кэтрин в свадебном платье. Несмотря на платье, цветы, загорелую кожу, она не была счастливой невестой. Вместо этого она была в бегах, пятки ее сверкали, когда она мчалась по изумрудно-зеленой траве, а ее брошенный жених и ошеломленная свадебная вечеринка беспомощно наблюдали за происходящим на заднем плане.

Я не знаю, была ли это реклама духов, свадебных платьев или водки. Мне было все равно. Каждый раз, когда я замечала рекламный щит, я сосредотачивалась на выражении лица женщины. Ее глаза прищурились, а улыбка стала широкой, и она казалась воодушевленной, облегченной и удивленной. Женщина была вне себя от радости, что одним махом разрушила все свое существование.

Мне нравился ее взгляд.

И сейчас нравится.

Только после того, как спектакль закрылся, и я продолжала повсюду видеть изображение женщины, я выяснила ее имя.

Кэтрин Дэниелс.

Журналы называли ее Кэти. Дизайнеры, сделавшие ее своей музой, называли ее Кэт. Она ходила по подиуму для Yves Saint Laurent, резвилась на пляже для Calvin Klein и каталась на шелковых простынях для Victoria’s Secret.

Затем она вышла замуж за Томаса Ройса, основателя и генерального директора компании, занимающейся социальными сетями, и ее модельный бизнес прекратился. Я помню, как увидела их свадебное фото в журнале People и была удивлена. Я ожидала, что Кэтрин будет выглядеть так же, как на этом рекламном щите. Олицетворенная свобода. Вместо этого, зашитая в платье Vera Wang и сжимающая руку мужа, она улыбалась так натужно, что я почти не узнала ее.

Теперь она здесь, в моей лодке, свободно улыбается, и я испытываю странное чувство облегчения, что женщина с того рекламного щита не исчезла совсем.

– Могу я задать тебе очень личный вопрос? – спросила я.

– Ты только что спасла мне жизнь, – говорит Кэтрин. – Я была бы настоящей стервой, если бы сказала «нет» прямо сейчас, ты так не думаешь?

– Я про твою модельную карьеру.

Кэтрин останавливает меня поднятой рукой.

– Ты хочешь знать, почему она закончилась.

– Вроде того, – отвечаю я, виновато пожимая плечами. Мне неловко быть банальной. Я могла бы задать ей тысячу других вопросов, но вместо этого спросила о том, о чем ее, вероятно, спрашивают все.

– Короче говоря, причина в том, что заниматься этим не так приятно, как кажется. Постоянно нужно сидеть на диете, что для меня пытка. Представь, в течение года нельзя съесть ни кусочка хлеба.

– Честно говоря, мне сложно представить, – сказала я.

– Одного этого было достаточно, чтобы уйти, – сказала Кэтрин. – Иногда я просто говорю это людям. Я смотрю им в глаза и говорю: «Я ушла, потому что хотела есть пиццу». Но, честно говоря, хуже всего было то, что все внимание было сосредоточено на моей внешности. Все это безостановочное прихорашивание и объективация. Никого не волновало, что я говорю. Или думаю. Или чувствую. Я устала от этого очень быстро. Не пойми меня неправильно, деньги мне платили хорошие. Вау, все безумно здорово. И одежда была восхитительная. Такая красивая. Произведения искусства, честное слово. Но это было неправильно. Люди страдают в мире. Дети голодают. Женщины становятся жертвами. А я там я шла по подиуму в платьях, которые стоят больше, чем годовой доход большинства семей. Это было омерзительно.

– Очень похоже на театральную жизнь.

Я делаю паузу.

– Или на шоу-пони.

Кэтрин смеется и фыркает, и я тут же понимаю, что она мне действительно нравится. Мы во многом одинаковы. Нас обеих не устраивают условия нашей жизни, до смешного привилегированные. Но этого достаточно, чтобы понять абсурдность. Мы же стремимся к тому, чтобы нас считали чем-то большим, чем то, с чем люди ассоциируют нас.

– В любом случае, я не люблю вдаваться в подробности, – говорит она. – Я могу рассказать об этом только тем, кто спасет меня от утопления.

– Что ж, мне бы хотелось услышать подробности.

Кэтрин смотрит в сторону, на другой берег озера, где возвышается ее дом над водной гладью.

– Том хотел, чтобы я оставила все это.

Хмурое выражение лица на мгновение отражается в ее глазах. Краткое, как тень облака на воде. Я ожидаю, что она расскажет еще что-нибудь о своем муже и о том, почему он выдвинул такое требование. Вместо этого Кэтрин начинает кашлять.

Сильно.

Гораздо сильнее, чем раньше.

Этот кашель глубокий, тяжелый, достаточно громкий, чтобы эхом отдаваться в лесной чаще. Одеяло падает, и Кэтрин обнимает себя, пока не останавливает приступ кашля. Она выглядит испуганной. Снова хмурая тень скользит по ее лицу, и на секунду кажется, что она понятия не имеет, что только что произошло. Но тень быстро исчезает, и она ободряюще улыбается.

– Прости, некрасиво получилось, – сказала она.

– Ты в порядке?

– Думаю, да, – руки Кэтрин дрожат, когда она натягивает одеяло на свои покрытые мурашками плечи. – Но, наверное, пора домой.

– Конечно, – говорю я. – Ты, должно быть, замерзла.

– Я, конечно.

Теперь, когда адреналин от моих предыдущих героических поступков иссяк, меня охватывает жестокий холод. Мое тело дрожит, когда я поднимаю якорь со дна озера. Вся веревка – все пятьдесят футов – мокрая от натяжения под водой. К тому времени, когда я заканчиваю поднимать якорь, мои руки так устают, что мне требуется несколько рывков, чтобы запустить мотор.

Я начинаю направлять лодку к дому Кэтрин. Ее дом – аномалия на озере, поскольку он единственный, построенный после семидесятых годов. То, что раньше было там, было вполне приемлемым бунгало тридцатых годов, окруженным высокими соснами.

Двадцать лет назад бунгало снесли. Как и сосны.

Теперь на их месте угловатое чудовище, выступающее из земли, как кусок скалы. Сторона, обращенная к озеру, почти полностью покрыта стеклом, от широкого, беспорядочного первого этажа до кончика остроконечной крыши. Днем это впечатляет, хотя и немного пошло. Словно витрина магазина, где ничего не выставлено.

Но ночью, когда все комнаты освещены, он приобретает вид кукольного домика. Каждая комната видна. Блестящая кухня. Блестящая столовая. Широкая гостиная, тянущаяся вдоль каменного патио позади дома, ведущего к берегу озера.

Я была внутри только один раз, когда нас с Леном пригласили на ужин прежние владельцы. Было странно сидеть за всем этим стеклом. Как будто в реалити-шоу.

Не то, чтобы вокруг было много людей, которые могли бы нас видеть. Озеро Грин маленькое по сравнению с другими озерами. Миля в длину и всего четверть мили в ширину, оно одиноко расположено в густом лесу в восточном Вермонте. Оно образовалось в конце ледникового периода, когда ледник, прокладывая себе путь по земле, решил оставить свой кусок. Этот лед растаял, прорыв в земле желоб, в который со временем стекла его вода. Трудно назвать его озером, скорее лужа. Очень большая и очень глубокая, и очень красивая на вид, но все же лужа.

Преимущество в том, что озеро окружила частная территория домов вокруг. Посторонние не имеют к нему доступа, к воде возможен выход только от немногочисленных жилых участков вокруг. На берегу озера стоят всего пять домов с принадлежащими им земельными участками. Более здесь нет места для строительства еще одного дома. Северный конец озера окружен заповедным лесом. Южный конец представляет собой крутой скалистый обрыв. Посередине дома, два с одной стороны, три с другой.

Вот дом, где живет Кэтрин. Ее дом стоит высокий и внушительный между двумя более старыми, более скромными постройками. Слева, примерно в сотне ярдов от берега, находится дом Фитцджеральдов. Он служит в банковской сфере. Она увлекается антиквариатом. Они прибывают в свой очаровательный коттедж в выходные, посвященные Дню памяти, и уезжают в День труда, оставляя место пустым до конца года.

Справа от дома Ройсов находится ветхая обитель Эли Уильямса, писателя, который был популярен в восьмидесятых и не так популярен сейчас. Его дом напоминает швейцарское шале – три этажа грубо отесанного дерева с крохотными балкончиками на верхних этажах и красными ставнями на окнах. Как и моя семья, Эли и его жена проводили лето на озере Грин. Когда она умерла, Эли продал их дом в Нью-Джерси и переехал сюда на постоянное место жительства. Как единственный постоянный житель озера, он теперь присматривает за другими домами, когда все остальные в отъезде.

В доме Кэтрин не горит свет, поэтому его стеклянная стена отражает озеро, как зеркало. Я ловлю взглядом искаженные силуэты нас двоих в лодке, наши отражения колеблются, как будто мы сами сделаны из воды.

Когда я подвожу лодку к причалу, Кэтрин наклоняется вперед и берет мои холодные руки в свои.

– Еще раз спасибо. Ты действительно спасла мне жизнь.

– Ничего, – говорю я. – Я была бы ужасным человеком, если бы проигнорировала нуждающуюся супермодель.

– Бывшую супермодель.

Она снова кашляет. Кашель опять такой же страшный.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Может быть тебе нужно к врачу?

– Все будет хорошо. Том скоро вернется. А до тех пор, я думаю, я приму горячий душ и вздремну.

Она выходит на причал и понимает, что мое одеяло все еще на ее плечах.

– Боже, я забыла вернуть тебе это.

– Оставь, – говорю я. – Тебе нужнее.

Кэтрин кивает в знак благодарности и тихим шагом направляется к дому по пристани. Ее шаг длинный, плавный, элегантный, грациозный. Кэтрин, возможно, устала от модельного мира, и на то были веские причины, но ее походка была такой красивой, глаз не оторвать.

Дойдя до дома, она поворачивается ко мне и машет левой рукой.

Только тогда я замечаю что-то странное.

Кэтрин несколько раз упомянула своего мужа, но – по крайней мере сейчас – на ее руке я не заметила обручального кольца.

Мой телефон звонит, когда я возвращаюсь в дом у озера, его сердитое чириканье слышно, когда я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Поскольку я промокла, устала и продрогла до костей, мое первое желание – проигнорировать его. Но потом я вижу, кто звонит.

Марни.

Замечательная, язвительная, не по годам терпеливая Марни.

Единственная, кому я еще не надоела, возможно, потому что она моя двоюродная сестра. И мой лучший друг. И мой менеджер, хотя сегодня она просто друг.

– Это не деловой звонок, – заявляет она, когда я отвечаю.

– Я так и предполагала, – говорю я, зная, что она звонит не по делу. Не сейчас. Может быть, никогда больше.

– Я просто хотела узнать, как поживает старое болото.

– Ты имеешь в виду меня или озеро?

– Обеих.

Марни притворяется, что у нее с озером Грин отношения любви-ненависти, хотя я знаю, что на самом деле это всего лишь любовь. Когда мы были детьми, мы проводили здесь каждое лето вместе, плавая и катаясь на каноэ, и не спали полночи, пока Марни рассказывала истории о привидениях.

– Ты ведь знаешь, что на озере обитают привидения? – всегда начинала она, скорчившись у изножья кровати в нашей общей комнате, вытянув загорелые ноги и прижавшись босыми ступнями к наклонному потолку.

– Странно было сюда вернуться, – говорю я, опускаясь в кресло-качалку. – Грустно как-то.

– Естественно.

– И одиноко.

Это место слишком велико для одного человека. Все началось с малого – простой коттедж на одиноком озере. Шли годы, что-то менялось и достраивалось, и дом превратился в наследие. Теперь мне тут так пусто, потому что я тут одна. Прошлой ночью, когда я проснулся в два часа, я бродила из комнаты в комнату, нервничая из-за всего этого незанятого пространства.

Третий этаж. Спальные помещения. Всего пять спален, начиная от большой главной спальни с собственной ванной комнатой и заканчивая маленькой спальней с двумя кроватями и наклонным потолком, где мы с Марни спали в детстве.

Второй этаж. Основная жилая зона, лабиринт уютных комнат, переходящих друг в друга. Гостиная с большим каменным камином и забитым подушками уголком для чтения под лестницей. Я зову ее «логовом», где висит проклятая голова лося на стене, которая нервировала меня в детстве и до сих пор уже во взрослой жизни. Здесь находится единственный в доме у озера телевизор, поэтому я редко смотрю телевизор, когда бываю здесь. Мне всегда кажется, что лось изучает каждое мое движение.

Рядом с гостинной находится библиотека, прекрасное место, которым обычно пренебрегают, потому что его окна выходят только на деревья, а не на само озеро. После этого идет длинная очередь предметов первой необходимости – прачечная, дамская комната, кухня, столовая.

Вокруг всего этого, как ленточка на подарке, крыльцо. Плетеные кресла спереди, деревянные качели сзади.

Нижний этаж. Выходной подвал. Единственное место, куда я отказываюсь идти.

Больше, чем любая другая часть дома, она заставляет меня думать о Лене.

– Чувствовать себя одинокой – это естественно, – говорит Марни. – Но ты привыкнешь к этому. Есть ли еще кто-нибудь на озере, кроме Эли?

– На самом деле, есть. Кэтрин Ройс.

– Модель?

– Бывшая модель, – говорю я, вспоминая, что сказала мне Кэтрин, когда вылезала из лодки. – Она и ее муж купили дом за озером.

– Отпуск со звездами на озере Грин, Вермонт! – говорит Марни своим лучшим голосом телеведущей. – Она была стервой? Модели всегда кажутся мне стервозными. Скандалы, интриги, расследования!

– Она была очень милой, на самом деле. Хотя, возможно, это потому, что я спасла ее от утопления.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Если бы за этим следили папарацци, – говорит Марни, – ваши карьерные перспективы сейчас выглядели бы совсем по-другому.

– Я думала, это не деловой звонок.

– Это не так, – настаивает она. – Пожалуйста, позаботься о себе. Мы займемся делами, когда тебе разрешат вернуться.

Я вздыхаю.

– И это зависит от моей матери. А это значит, что я никогда не вернусь. Меня приговорили к пожизненному заключению.

– Я поговорю с тетей Лолли о твоем условно-досрочном освобождении. А пока у тебя есть новая подруга-модель, которая составит тебе компанию. Ты видела ее мужа?

– Еще нет.

– Я слышала, что он странный, – говорит Марни.

– То есть?

Она делает паузу, тщательно подбирая слова.

– Экспрессивный.

– Ты имеешь в виду как герой-разведчик в каком-нибудь голливудском фильме? Как Том Круз?

– Не совсем. Том Ройс больше похож на парня, который проводит собрания во время занятий фитнесом или пробежкой и никогда не перестает работать. Ты ведь не пользуешься его приложением?

– Нет.

Я избегаю обычно социальные сети, которые в основном представляют собой место опасных отходов с разной степенью токсичности. У меня достаточно проблем, с которыми нужно разобраться. Мне не нужен дополнительный стресс, когда я вижу, как совершенно незнакомые люди в «Твиттере» говорят мне, как сильно они меня ненавидят. Кроме того, я не могу доверять себе. Не могу представить, какую чепуху я бы написала, если бы во мне было шесть стаканов. Нет, лучше держаться подальше от этого всего.

Усилия Тома Ройса в основном направлены на таргетинг в LinkedIn и Facebook. Комбинированная реклама, это называется. Предоставление профессионалам бизнеса возможность общаться, делясь своими любимыми барами, ресторанами, полями для гольфа и местами отдыха. Его слоган: «Работа и отдых обязательно сочетаются».

Не в моей сфере деятельности. Бог знает, я старалась примкнуть к этому комьюнити.

– Хорошо, – говорит Марни. – Наверное, это была бы не очень удачная коллаборация.

– Думаешь? Хотя его слоган мне вполне подходит.

Голос Марни понижается. Это обеспокоенный тон, который я часто слышала в прошлом году.

– Пожалуйста, не шути, Кейси. Не об этом. Я беспокоюсь за тебя. Не как твой менеджер. Как твой друг и член семьи. Я не могу понять, через что ты проходишь, но тебе не нужно делать это в одиночку.

– Я пытаюсь, – говорю я, глядя на стакан бурбона, который оставила, когда кинулась спасать Кэтрин. Меня охватывает желание сделать глоток, но я знаю, что Марни услышит, если я это сделаю. – Мне просто нужно время.

– Что ж, оно у тебя есть, – говорит Марни. – У тебя все в порядке с финансами. И это безумие когда-нибудь уляжется. Просто проведи следующие несколько недель, сосредоточившись на себе.

– Договорились.

– Договорились. И позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. Все что угодно.

– Договорились, – повторила я.

Я не стала расстраивать Марни и нагружать ее своими мыслями. Зачем? Марни ничего не может сделать, чтобы изменить ситуацию. Единственный человек, который может вытащить меня из беспорядка, который я создала, это я сама.

Чего я не склонна делать в данный момент.

Через две минуты после разговора с Марни мне снова звонят.

Моя мать как всегда ежедневно в четыре часа дня хочет поговорить со мной.

Вместо того чтобы звонить на мобильный, она звонит на старый дисковой телефон, что стоит в гостиной нашего домика. Она знает, что его раздражающий звонок повышает вероятность того, что я отвечу. Она права. В течение трех дней после моего возвращения я пыталась игнорировать эти настойчивые трели, но всегда сдавалась после пятого звонка.

Сегодня я сдерживаюсь до седьмого звонка, прежде чем зашла внутрь и ответила. Если я не отвечу сейчас, я знаю, что она будет продолжать настойчиво звонить.

– Я просто хочу знать, как ты поживаешь, – говорит моя мать по традиции.

Как вчера.

И за день до этого.

– Все в порядке, – отвечаю я, как и вчера.

И за день до этого.

– А дом?

– Тоже хорошо. Я же сказала, все хорошо.

Она игнорирует мой сарказм. Если и есть на свете хоть один человек, которого не смущает мой сарказм, так это Лолли Флетчер. У нее тридцать шесть лет практики общения со мной.

– Ты пила? – спрашивает она, и это настоящая цель ее ежедневного телефонного звонка.

– Конечно, нет.

Я смотрю на голову лося, которая смотрит на меня остекленевшим взглядом со своего обычного места на стене. Несмотря на то, что он мертв уже почти столетие, я не могу отделаться от ощущения, что лось осуждает меня за мою ложь.

– Я искренне надеюсь, что это правда, – говорит мама. – Если это так, пожалуйста, продолжай в том же духе. Если это не так, что ж, у меня не будет другого выбора, кроме как отправить тебя в более эффективное место.

Реабилитация.

Вот что она имеет в виду. Отправить меня в какое-то учреждение в Малибу, в названии которого есть то ли слово «Обещание», то ли «Безмятежность», то ли «Надежда». Я была в таких местах раньше и ненавижу их. Вот почему моя мама всегда намекает на это, когда хочет, чтобы я вела себя хорошо. Это скрытая угроза, которую она никогда не хочет раскрывать полностью.

– Ты же знаешь, что я этого не хочу, – добавляет она. – Вездесущие журналисты обязательно прознают об этом, и, конечно, это будет не очень хорошая для нас реклама. И я не могу вынести мысли о том, что эти мерзкие сплетники оскорбляют тебя больше, чем ты того заслуживаешь.

Это одна из немногих вещей, в которых мы с мамой согласны. Сплетники действительно неприятные. И хотя называть то, что они делают, злоупотреблением – это слишком сильно, но они, безусловно, раздражают. Причина, по которой я изолировалась на озере Грин, а не в своей квартире в Верхнем Вест-Сайде, заключается в том, чтобы скрыться от любопытных взглядов папарацци. Они были безжалостны. Они пасли меня возле моего дома. Следовали за мной в Центральный парк. Следили за каждым моим движением, в надежде поймать меня с бутылкой в руке.

В конце концов, мне так надоело все это, что я зашла в ближайший бар, села снаружи с двойным старомодным стаканом и проглотила его залпом, пока дюжина камер щелкала. На следующее утро фотография этого момента появилась на обложке New York Post.

«Кейси бухает» – гласил заголовок.

В тот же день моя мать появилась у моей двери в сопровождении своего шофера Риккардо.

– Я думаю, тебе стоит съездить на озеро на месяц, не так ли?

Несмотря на то, что она сформулировала это как вопрос, по ее тону я догадалась, что выбора у меня нет. Было ясно, что это ультиматум; я поеду туда, хочу того или нет, что Риккардо отвезет меня и что мне не следует даже думать о том, чтобы зайти по пути в винный магазин.

И вот я в одиночной камере. Моя мать клянется, что это для моего же блага, но я знаю этому цену. Меня наказывают. Потому что, хотя половина того, что произошло, была не по моей вине, другая половина была целиком моей заслугой.

Несколько недель назад одна знакомая, редактирующая мемуары знаменитостей, предложила мне написать свои собственные.

– Большинство звезд считает, что очень важно оставить после себя мемуары, – сказала она.

Я сказала ей «да», я возьмусь за мемуары, но только в том случае, если название на обложке будет «Как стать кормом для таблоидов за семь простых шагов». Она подумала, что я шучу, и, возможно, так оно и было, но я все еще придерживаюсь этого условия. Думаю, люди бы лучше меня поняли, если бы я изложила свою жизнь, как инструкцию из «Икеи».

«Шаг Первый», конечно же, это быть единственным ребенком возлюбленной Лолли Флетчер, иконы Бродвея, и Гарета Грина, продюсера, довольно мягкого.

Моя мать дебютировала на Бродвее в девятнадцать лет. С тех пор она работает без перерыва. В основном на сцене, но также и в кино и на телевидении. YouTube тоже полон ее интервью на шоу Лоуренса Велка, шоу Майка Дугласа, Мэтча Гэйма и других известных и популярных шоу. Она миниатюрная, едва ли пять футов на каблуках. Вместо того чтобы улыбаться, она подмигивает. Эта ее манера стала ее визитной карточкой. Сначала она собирает «губки бантиком», как у Купидона, и выпускает свою первую стрелу, а затем летит в публику вторая стрела – блеск глаз орехового цвета. Признаю, на публику это действует гипнотически, поэтому многие от нее в восторге.

Моя мама талантлива. Безусловно. Она была и остается звездой старой школы. В расцвете сил Лолли Флетчер могла танцевать, играть и шутить, и была лучшей из лучших. И у нее был мощный певческий голос, который был довольно глубоким для такой маленькой женщины. Это тоже выделяло ее среди прочих.

Но вот маленький секрет моей матери: за звездным мерцанием, внутри ее крошечного тела, есть стальной хребет. Выросшая в нищете в угольном городке в Пенсильвании, Лолли Флетчер в раннем возрасте решила, что станет знаменитой, и что ее голос сделает это возможным. Она усердно работала, убирая студии в обмен на уроки танцев. Еще она работала на трех внеурочных работах, чтобы оплачивать услуги репетитора по вокалу, где тренировалась часами. В интервью моя мама утверждает, что никогда в жизни не курила и не пила алкоголь, и я этому верю. Ничто не могло помешать ее успеху.

И когда она добилась успеха, она продолжала много работать, изо всех сил, на изнурение, чтобы оставаться на звездном небосводе. Никаких поблажек Лолли Флетчер себе не давала и не пропустила ни одного выступления, передав свою роль какой-нибудь другой артистке. Неофициальным девизом в нашей семье было: «Зачем что-то делать, если ты не собираешься отдаваться по полной программе?»

Моя мать все еще отдается по полной своей программе каждый божий день.

Ее первые два шоу были организованы братьями Грин, которые были одним из лучших продюсерских дуэтов того времени. Стюарт Грин был прямолинейным пиарщиком. Гарет Грин был бледным и невозмутимым бухгалтером-счетоводом. Оба были очарованы юной Лолли. И все думали, что она выберет пиарщика. Но она не оправдала ожиданий и выбрала бухгалтера, который был на двадцать лет старше ее.

Много лет спустя Стюарт женился на хористке, и у них родилась Марни.

Через три года после этого я родилась у своих родителей.

Я была поздним ребенком. Моей матери шел сорок первый год, что всегда заставляло меня подозревать, что мое рождение было случайным, незапланированным. Что-то, чем она могла бы занять себя во время карьерного затишья, когда она была слишком стара, чтобы играть Элизу Дулиттл или Марию фон Трапп, но все еще находилась в нескольких годах от миссис Ловетт и Мамы Роуз.

Материнство было ей менее интересно, чем выступления. Через шесть месяцев она вернулась к работе над возрождением спектакля «Король и я», а я в буквальном смысле стала бродвейским ребенком. Моя кроватка стояла в ее гримерке, и я делала свои первые шаги на сцене, практически греясь в лучах сценического света.

Из-за этого моя мать предполагала, что я пойду по ее стопам. Собственно, она этого требовала. Я дебютировала на сцене, сыграв юную Козетту, когда она шесть месяцев играла в «Отверженных» в Лондоне. Я получила роль не потому, что умела петь или танцевать или была хоть немного талантлива, а потому, что это было предусмотрено контрактом Лолли Флетчер. Меня заменили через две недели, потому что я продолжала настаивать на том, что слишком больна, чтобы играть свою роль. Моя мать была в ярости.

Это подводит нас ко «Второму Шагу»: бунту.

После фиаско «Отверженных» мой уравновешенный отец ограждал меня от планов матери создать из меня звезду. Потом он умер, когда мне было четырнадцать, и я взбунтовалась, что для богатого ребенка, живущего на Манхэттене, означало пристраститься к наркотикам. И ходить в клубы, где можно было приобрести наркоту. И на частные вечеринки, где этой наркоты еще больше.

Я курила.

Я сплевывала.

Затем ложила конфету на язык и позволяла ей раствориться, пока не переставала чувствовать внутреннюю часть рта.

И это срабатывало. Несколько блаженных часов я не вспоминала о том, что мой отец умер, и что моя мать заботилась о своей карьере больше, чем обо мне, и что все люди вокруг меня были здесь только потому, что я заплатила за наркотики, и что у меня не было настоящих друзей. Кроме Марни. Но затем я возвращалась к реальности, просыпаясь в чужой квартире, где я никак не могла вспомнить, как сюда попала. Или в салоне такси, когда рассвет выглядывает из-за зданий вдоль Ист-Ривер. Или в вагоне метро, где бомж спит на сиденье напротив меня и блюет на мою слишком короткую юбку.

Моя мать изо всех сил старалась справиться со мной. Она тратила большие деньги, чтобы решить проблему, которой была я для нее. Она делала все то, что богатые родители пытаются делать с проблемными девочками. Школа-интернат, реабилитация и сеансы терапии, на которых я грызла свои кутикулы вместо того, чтобы говорить о своих чувствах.

Затем произошло чудо.

Мне стало лучше.

Ну, мне просто стало скучно, что привело к улучшению моего состояния. К тому времени, когда мне исполнилось девятнадцать, я уже так долго наводила беспорядок, что это стало утомительно. Я хотела попробовать что-то новое. Я хотела попробовать не быть слабым звеном. Я бросила наркотики, клубы, «друзей», которых завела на этом пути. Я даже проучилась семестр в Нью-Йоркском университете.

Там же произошел «Третий Шаг» – еще одно чудо.

Я занялась актерским мастерством.

Я никогда не собиралась идти по стопам матери. Выросшая в шоу-бизнесе, я не хотела иметь с ним ничего общего. Но вот в чем дело: это был единственный мир, который я знала. Поэтому, когда подруга по колледжу познакомила меня со своим отцом-кинорежиссером, который затем спросил меня, не хочу ли я сыграть небольшую роль в его следующем фильме, я сказала: «Почему бы и нет?»

Фильм был хорош. Это принесло много денег, и я сделала себе имя. Не Кейси Грин, это мое настоящее имя. Я настояла на том, чтобы меня называли Кейси Флетчер, потому что, честно говоря, если у вас такое же наследие, как у меня, было бы глупо не выставлять это напоказ.

Я получила еще одну роль в другом фильме. Потом еще после этого. К большому удовольствию моей матери и моему удивлению, я стала моим самым большим страхом: действующей актрисой.

Но вот еще что: я довольно хороша в этом деле.

Конечно, не легендарная, как моя мать, которая действительно хороша в своем деле. Но я хорошо улавливаю направление, веду себя прилично и могу придать новый смысл даже самому затертому диалогу. Поскольку я недостаточно красива для статуса ведущей леди, я часто играю второстепенную роль, например, лучшую подругу, серьезную сестру, сочувствующую коллегу. Я никогда не стану звездой, которой является моя мать, и это не моя цель. Но я уже сделала себе имя. Люди знают меня. Режиссеры знают меня. Агенты по кастингу предлагают мне большие роли в небольших фильмах и маленькие роли в больших фильмах, а также главную роль в ситкоме, которая длился всего тринадцать эпизодов.

Меня волнует не размер роли. Но меня волнует персонаж. Я хочу сложных, интересных ролей, в которые я могу погрузиться полностью.

Когда я играю, я хочу быть кем-то совершенно другим. Не собой.

Поэтому моя главная любовь – это театр. Иронично, я знаю. Думаю, взросление за кулисами действительно повлияло на меня. Лучшая часть меня, это точно. Последнее предложение, которое я получила, было сыграть мать актера на шесть лет младше меня в перезагрузке «Трансформеров». У персонажа было четырнадцать реплик. Последним предложением театра стала главная роль в бродвейском триллере с диалогами на каждой странице сценария.

Я сказал нет фильму, да пьесе. Я предпочитаю осязаемую искру между исполнителем и зрителем, которая существует только в театре. Я чувствую это каждый раз, когда выхожу на сцену. Мы делим одно и то же пространство, дышим одним воздухом, разделяем одно и то же эмоциональное путешествие. А потом его нет. Весь опыт преходящ, как дым.

Такова же и моя карьера, которая почти закончилась, что бы ни говорила Марни.

Говоря о том, что недолговечно, добро пожаловать на «Четвертый Шаг»: выйти замуж за сценариста, у которого тоже есть имя, но недостаточно громкое, чтобы затмить ваше.

В моем случае это Лен. Профессионально известен как Леонард Брэдли, который написал несколько сценариев для фильмов, которые вы определенно видели, и довольно много фильмов, которые вы не видели. Мы познакомились сначала на вечеринке, а потом продолжили знакомство на съемках фильма, где он редактировал сценарий, но в титрах указан не был. Оба раза я думала, что он милый, забавный и, возможно, довольно сексуальный под своей серой толстовкой с капюшоном и кепкой «Эн-уай». Я не думала о нем как о своем парне до нашей третьей встречи, когда мы оказались на борту того же рейса обратно в Нью-Йорк.

– Нам нужно прекратить подобные встречи, – сказал он.

– Ты прав, – ответила я. – Ты же знаешь, что про нас могут пойти сплетни, если мы продолжим вот так встречаться.

Мы сели на соседние места, и весь полет провели в разговорах. К тому времени, как самолет приземлился, мы договорились встретиться за ужином. Стоя в зоне выдачи багажа аэропорта Джона Кеннеди, мы оба раскраснелись от флирта и не хотели расставаться. Я сказала:

– Моя машина ждет снаружи. Мне нужно идти.

– Конечно.

Лен сделал паузу, внезапно смутившись.

– Можно я сначала поцелую тебя?

Я не сопротивлялась, и моя голова закружилась, как одна из багажных каруселей, заваленная чемоданами пассажиров.

Шесть месяцев спустя мы поженились в мэрии, Марни и моя мать были свидетелями. У Лена не было своей семьи. По крайней мере, никого, кого он хотел бы пригласить на свою импровизированную свадьбу. Его мать была на тридцать лет моложе отца, ей было восемнадцать, и она была беременная, когда они поженились, и двадцать три, когда она их бросила. Его отец отыгрался на Лене. Вскоре после начала наших отношений Лен рассказал мне, как его отец сломал руку, когда ему было шесть лет. Следующие двенадцать лет он провел в приемных семьях. В последний раз Лен разговаривал со своим отцом, который уже давно умер, как раз перед отъездом в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе на полную стипендию.

Из-за своего прошлого Лен был полон решимости не совершать тех же ошибок, что и его родители. Он никогда не злился и редко грустил. Когда он смеялся, то смеялся всем телом, как будто внутри него было слишком много счастья, чтобы его можно было сдержать. Он был отличным поваром, еще лучшим слушателем и любил долгие горячие ванны, желательно вместе со мной. Наш брак был комбинацией жестов, как больших (например, когда он арендовал целый кинотеатр на мой день рождения, чтобы мы вдвоем могли посмотреть «Окно во двор»), так и маленьких. Он всегда придерживал для меня дверь. И заказывал пиццу с дополнительным сыром, не спрашивая, потому что знал, что мне это нравится. И ценил удовлетворенную тишину, когда мы вдвоем находились в одной комнате, но занимались разными делами.

В результате наш брак был пятилетним периодом, в течение которого я была почти безумно счастлива.

И это была важная часть моей жизни.

Если бы этого не было в моей жизни, имело бы тогда хоть что-нибудь значение?

Это подводит нас к «Пятому шагу»: провести лето на озере Грин.

Дом у озера всегда был особенным местом для моей семьи. Задуманный моим прапрадедом как спасение от душного и вонючего лета Нью-Йорка, это было единственное место у прохладной воды среди лесной чащи, где можно было жить. Тогда же озеро получило свое название – Грин. Первоначально коренное племя, которое когда-то жило в этом районе, называло озеро Отши, теперь же оно именуется в честь первого белого человека, достаточно бесстрашного, чтобы поселиться здесь, как если бы он был первооткрыватель и строитель новой Америки.

Мой отец каждое лето проводил на озере, носившем его фамилию. Как и его отец до него. Как и я. В детстве я любила жизнь на озере. Это была столь необходимая передышка от театральности моей матери. Некоторые из моих самых ярких воспоминаний связаны с бесконечными днями, проведенными за ловлей светлячков, готовкой зефира на огне, плаванием в озере на солнце до тех пор, пока не загорит кожа.

Идея поехать на озеро летом принадлежала Лену, потому что после холодной, слякотной зимы мы почти не виделись. Я была занята в бродвейском триллере, который предпочла фильму «Трансформеры», а Лену все время приходилось возвращаться в Лос-Анджелес, чтобы написать еще один набросок сценария о супергероях, за которых он взялся, потому что ошибочно полагал, что это будут легкие деньги.

– Нам нужен перерыв, – сказал он во время пасхального бранча. – Давай возьмем отпуск и проведем его на озере Грин.

– На все лето?

– Ага. Думаю, это пойдет нам на пользу, – Лен улыбнулся мне, выпивая свою «Кровавую Мэри». – Я знаю, что мне чертовски нужен перерыв.

И мне тоже. Тогда мы взяли отпуск. Я поставила пьесу на паузу на четыре месяца, Лен наконец закончил сценарий, и мы уехали на лето в Вермонт. Это было замечательно. Днем мы коротали часы, читая, затем занимались любовью, а после высыпались. По вечерам мы готовили свой ужин и сидели на крыльце, потягивая крепкие коктейли и слушая призрачный зов гагар, эхом разносящийся по озеру.

Однажды днем в конце июля мы с Леном наполнили корзину для пикника вином, сыром и свежими фруктами, купленными утром на ближайшем фермерском рынке. Мы подошли к южной оконечности озера, где лес сменяется скалистым утесом. Наткнувшись на вершину, мы разложили еду на клетчатом одеяле и провели день, перекусывая, попивая вино и глядя на воду далеко внизу.

В какой-то момент Лен повернулся ко мне и сказал:

– Давай останемся здесь навсегда, Си.

Cи.

Это было его прозвище для меня, созданное им после того, как он счел «Кейс» слишком грубым для ласкового обращения.

– Кейс ассоциируется у меня с частным детективом, – сказал он. – Или, что еще хуже, с юристом.

– А может, мне и не нужно никаких прозвищ, – сказала я. – Мое имя не такое уж и громоздкое.

– Ну, как же! Ты же называешь меня Лен. А я тебя не буду называть ласково? Нет, тогда я буду эгоистом, если у меня будет уменьшительно-ласкательное имя, а у тебя нет.

Когда между нами произошел этот диалог, мы уже официально встречались две недели, мы оба очень быстро чувствовали, что все становится очень серьезно, но ни один из нас не был готов это признать. Вот почему Лен слишком старался той ночью. Он хотел поразить меня остроумием. И хотя остроумие, возможно, было напряженным, я действительно была ослеплена им.

И я оставалась в этом состоянии большую часть нашего брака.

И вот мы сидим на краю обрыва тем июльским днем. Я смотрю на воду, загипнотизированная солнечным светом, искрящимся на озере, и летним ветерком, что колышет мои волосы.

Лен указал на валун, торчавший из воды примерно в пятидесяти ярдах от берега внизу. На озере Грин о нем ходили легенды, в основном потому, что никто не знал, как этот выгоревший на солнце камень оказался на двадцати футах над водой и еще сколько-то он опускается от поверхности до дна озера. Мы все называли его Старым Упрямцем, потому что Эли, исследовавший региональные легенды, утверждал, что он был там сотни лет и останется еще долго после того, как нас не станет.

Вдруг Лен сказал:

– Конечно, нам все равно придется много ездить в город и Лос-Анджелес по работе, но нет закона, обязывающего жить на Манхэттене. Мы могли бы жить здесь постоянно. Сделать это место нашим домом.

Дом.

Мне понравилось, как это звучит.

Не имело значения, что дом у озера формально принадлежал моей тете и матери. Или что восточный Вермонт был довольно далеко от Манхэттена, не говоря уже о том, как далеко от Лос-Анджелеса, где Лен проводил так много времени. Идея привлекала меня. Как и Лен, я жаждала жизни вдали от нашей повседневной рутины.

– Дай подумать, – сказала я.

Но шанса подумать у меня не было. Через неделю Лен умер.

Кстати, это «Шестой Шаг».

«Пусть ваш муж умрет во время отпуска».

В то утро, когда это случилось, меня вытащил из постели голос Эли, стучащего в входную дверь. Прежде чем открыть ее, я посмотрела на часы в холле. Семь утра. Слишком рано для него, чтобы нанести соседский визит.

Что-то случилось.

– Твоя лодка оторвалась, – объявил Эли. – Проснулся и увидел, как она дрейфует по озеру. Думаю, ты не правильно ее завязала.

– Она все еще там? – спросила я.

– Нет. Я отбуксировал ее в свой док. Могу привести ее тебе. – Эли оглядел меня, заметив мою ночную рубашку и наспех накинутый халат. – Или пусть Лен плывет со мной.

Лен.

Его не было в постели, когда я проснулась. В доме его тоже не было. Эли и я обыскали дом вдоль и поперек, выкрикивая его имя. Его не было нигде. Он ушел.

– Как ты думаешь, он мог выйти на утреннюю пробежку или что-то в этом роде?

– Лен не бегает, – сказала я. – Он плавает.

Мы оба посмотрели на озеро, мерцающее за высокими окнами гостиной. Вода была спокойной. И вокруг никого и ничего. Я не могла даже представить себе нашу лодку, не пришвартованную, бесцельно дрейфующую по воде. Пусто.

Эли тоже представил себе это, потому что следующее, что он сказал, было:

– Ты не знаешь, была ли у Лена какая-то причина брать лодку сегодня утром?

– Некоторые дни… – Я сделала паузу, чтобы проглотить комок беспокойства, который внезапно застрял у меня в горле. – Иногда по утрам он ходит на рыбалку.

Эли знал это. Он видел Лена на воде в этой дурацкой рыбацкой шапке и с отвратительными сигарами, которые, как он утверждал, отпугивали комаров. Иногда они вдвоем даже рыбачили вместе.

– Ты видела, как он уходил сегодня утром? – Эли еще раз взглянул на мое постельное белье и опухшие глаза, справедливо решив, что именно из-за него я встала с постели. – Или может быть слышала?

Я ответила коротким, испуганным качанием головы.

– И он не сказал тебе прошлой ночью, что собирается порыбачить?

– Нет, – ответила я. – Но он не всегда говорит мне. Особенно, если он думает, что я просплю несколько часов. Иногда он просто уходит.

Взгляд Эли вернулся к пустому озеру. Когда он снова заговорил, его голос был прерывистым, осторожным.

– Когда я буксировал твою лодку, я увидел внутри коробку для удочек и снастей. Лен не всегда держит их там, не так ли?

– Нет, – сказала я. – Он держит их…

В подвале. Вот что я хотела сказать. Вместо этого я пошла туда, вниз по шатким ступеням к тому, что технически является первым уровнем дома у озера, но используется как подвал, потому что он встроен в крутой склон холма, спускающегося к воде. Эли последовал за мной. Мимо комнаты с печью и водонагревателем. Мимо стола для пинг-понга, который в последний раз использовался в девяностых. Мимо лыж на стене и коньков в углу. Я остановилась.

Флигель.

Место, куда мы с Леном входили и выходили после купания и катания на лодке через старую синюю дверь, которое было частью дома с самого начала. Там есть старая раковина и длинная деревянная вешалка, на которой висят куртки, толстовки и шапки.

Чего-то не было.

Рыбацкая шапка Лена – гибкая и вонючая, армейского зеленого цвета – отсутствовала.

Кроме того, полка, на которой должны были стоять его коробка для снастей и удочка, была пуста, а скрипучая синяя дверь, ведущая наружу, была приоткрыта.

Я сдавленно всхлипнула, заставив Эли оттолкнуть меня от двери, словно это был изуродованный труп. Он схватил меня за плечи, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я думаю, мы могли бы вызвать полицию.

Эли сделал вызов. Он сделал все, если честно. Он даже собрал соседей, Фицджеральдов с его стороны озера и Митчеллов с моей, чтобы сформировать поисковую группу.

И именно он, в конце концов, нашел Лена после десяти утра.

Эли первым обнаружил его шляпу, плавающую, как кувшинка, в нескольких ярдах от берега. Он пошел за ней вброд, а когда повернулся, чтобы вернуться на сушу, то заметил Лена в сотне ярдов от себя, выброшенного на берег, как жертву кораблекрушения.

Других подробностей не знаю. Ни Эли, ни полиция не сказали мне, где именно нашли моего мужа, а я не спрашивала. Лучше бы я не знала. Кроме того, это не имело особого значения. Лен же был уже мертв.

Задав мне несколько вопросов, полиция довольно быстро во всем разобралась. Лен, который всегда рано вставал на озере, проснулся, сварил кофе и решил порыбачить.

В какой-то момент он выпал за борт, хотя представители закона не могли сказать мне, как, почему и когда. Вскрытие обнаружило в его организме алкоголь – мы выпивали прошлой ночью – и большую дозу антигистаминного препарата, который Лен принял от аллергии, предполагая, что он принял двойную дозу перед тем, как выйти на улицу тем утром. Все, что знал судмедэксперт, это то, что он упал в воду и утонул, оставив после себя лодку, ящик для снастей и удочку, а также термос с еще теплым кофе.

Меня оставили.

В тридцать пять лет я овдовела.

Ну, вот, после этого остается только один, «Последний Шаг».

Несчастливый номер семь.

«Провал».

Мое возвращение в реальность происходило довольно медленно; близкие люди мне помогали, они заботились обо мне. Эли оставался со мной до тех пор, пока из Манхэттена не приехал Риккардо с моей матерью и Марни. Мы провели бессонную ночь, собирая мои вещи, и рано утром уехали.

В течение следующих шести месяцев я как-то держалась, насколько это было возможно при таких обстоятельствах. Я оплакивала свою потерю, как публично, так и наедине. Я даже посетила две поминальные службы, одну в Нью-Йорке, а другую в Лос-Анджелесе, прежде чем вернуться на озеро Грин на день, когда под наблюдением небольшой группы друзей и семьи я высыпала прах Лена в воду.

Но во втором полугодии все пошло под откос. До этого меня окружали люди. Мама приезжала каждый день или присылала Риккардо, когда работала. Марни и другие друзья и коллеги обязательно звонили и заходили, чтобы протянуть руку помощи и посмотреть, как я справляюсь. Но такое излияние доброты не может длиться очень долго. Люди идут дальше. Они должны идти дальше.

В конце концов, я осталась одна, наедине с тысячей эмоций, раздирающих меня изнутри, без какой-либо помощи. Когда мне было четырнадцать, и я оплакивала своего отца, я обратилась к наркотикам. Чтобы не повторять этот путь, я решила, что выпивка – лучший выход из ситуации.

Бурбон, в основном. Но и джин. И водка. И вино любого цвета. А однажды, когда я забыла запастись выпивкой перед метелью, из-за нехватки алкоголя, я употребила прямо из бутылки ядреное грушевое бренди. Это не избавило от боли полностью, но, черт возьми, облегчило ее. Из-за пьянства обстоятельства моего вдовства казались далекими, как будто это был смутно припоминаемый кошмар, от которого я проснулась давным-давно.

И я была полна решимости продолжать пить до тех пор, пока не останется воспоминаний об этом конкретном кошмаре.

В мае меня спросили, не хочу ли я вернуться к бродвейской пьесе, которую оставила перед отъездом в Вермонт. «Частица сомненья», так она называлась. О женщине, которая подозревает, что ее муж пытается ее убить. Спойлер: он пытался.

Марни порекомендовала мне отказаться, предполагая, что продюсеры просто хотели увеличить продажи билетов, извлекая выгоду из моей трагедии. Моя мама порекомендовала мне согласиться, посоветовав, что работа пойдет мне на пользу.

Я согласилась.

Мама же лучше знает, верно?

Ирония в том, что моя работоспособность значительно улучшилась. «Травма открыла в тебе что-то», – сказал мне режиссер, как будто смерть моего мужа была моим творческим выбором. Я поблагодарила его за комплимент и пошла прямо в бар через улицу.

К тому моменту я уже знала, что злоупотребляю выпивкой. Но я справлялась. Я выпивала два бокала в своей гримерке перед выступлением, просто чтобы раскрепоститься, а потом, сколько захочу, после вечернего шоу.

В течение нескольких месяцев мои две порции перед занавесом незаметно превратились в три, а пьянство после выступления иногда продолжалось всю ночь. Но я была осторожна. Я не позволяла этому повлиять на мою работу.

Пока однажды я не пришла в театр уже пьяная.

Это было утром в среду.

Режиссер столкнулся со мной в моей гримерке, где я наносила макияж дико трясущимися руками.

– Я не могу позволить тебе продолжать в том же духе, – сказал он.

– А в чем проблема? – сказала я, изображая оскорбление. В тот день это было лучшее, что я сыграла.

– Ты пьяна в стельку.

– Я тебя умоляю. Я играла эту роль сто раз, – сказала я. – Я, черт возьми, могу сыграть ее закрытыми глазами.

Но я, твою ж мать, не смогла этого сделать.

Это было ясно, как только я вышла на сцену. Хотя нет, вышла – не то слово. Я выползла на сцену, раскачиваясь, словно под ураганным ветром. Затем я споткнулась о стул, соскользнула по нему и рухнула на пол пьяной кучей, и так и лежала, пока коллеги не утащили меня за кулисы.

Шоу остановили, пригласили моего дублера, а меня уволили из «Частицы сомненья», как только продюсеры решили, что я достаточно трезва, чтобы понять, что они мне говорят.

Отсюда и таблоиды, и папарацци, и то, что меня увезли на отдаленное озеро, где я не буду публично позориться, и где моя мать может ежедневно навещать меня.

– Ты действительно больше не пьешь, да? – спросила меня мать.

– Я действительно больше не пью, – я поворачиваюсь к лосю на стене, прижимая палец к губам, как будто намекаю ему не выдавать мой секрет. – Но ты стала бы винить меня, если бы это было так?

Мать молчит. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не до конца с ней честна.

– Где ты достала? – наконец сказала она. – Уговорила Риккардо? Я же специально сказала ему не…

– Мам, Риккардо не причем, – сказала я, умолчав о том, что по дороге из Манхэттена я действительно умоляла его зайти в винный магазин за сигаретами, хотя я не курю. Он не поддался на мои уговоры. – Бутылки уже были здесь. Лен и я запаслись прошлым летом.

Это правда. Нет, частичная правда. Мы привезли с собой много выпивки, хотя большая часть этих бутылок была уже давно опустошена к моменту смерти Лена. Но я уж точно не стану рассказывать маме, как я на самом деле заполучила алкоголь.

Она вздыхает. Все ее надежды и мечты обо мне умирают в одном длинном томном выдохе.

– Я не понимаю, – говорит она, – почему ты продолжаешь делать это с собой. Я знаю, ты скучаешь по Лену. Все мы скучаем. Мы тоже любили его, знаешь ли.

Я знаю. Лен был бесконечно очарователен, и Лолли Флетчер ворковала у него на ладони через пять минут после их знакомства. Марни была такой же. Они были без ума от него, и хотя я знаю, что его смерть опустошила и их, но их горе ничто по сравнению с моим.

– Это не то же самое, – говорю я. – Тебя же не наказывают за то, что ты оплакиваешь его.

– Но, дорогая, ты была настолько неуправляема, что мне пришлось что-то предпринять.

– И поэтому вы сослали меня сюда, – говорю я. – Сюда. Где все произошло. Ты когда-нибудь думала о том, что эти воспоминания меня больно ранят?

– Я наоборот думала, это тебе поможет, – говорит мама.

– Как?

– Воспоминания, наконец, заставят тебя столкнуться с тем, что произошло, и принять. Потому что, пока ты этого не сделаешь, ты не сможешь двигаться дальше.

– Вот в чем дело, мама, – говорю я. – Но я не хочу двигаться дальше.

Я швыряю трубку телефона и выдергиваю шнур из розетки в стене. Для нее больше нет стационарного телефона. Засунув телефон в ящик неиспользуемого буфета, я мельком вижу себя в висящем над ним зеркале с позолоченными краями.

Моя одежда промокла, волосы свисают прядями, а капли воды все еще прилипают к моему лицу, как бородавки. Видя себя такой – беспорядок во всех мыслимых смыслах – я возвращаюсь на крыльцо к стакану бурбона, ожидающему меня там. Лед растаял, оставив два дюйма янтарной жидкости на дне стакана.

Залпом я опорожняю стакан до последней капли.

В пять тридцать я принимаю душ, переодеваюсь в сухую одежду и снова стою на крыльце, наблюдая, как солнце садится за далекие горы на другом берегу озера. Рядом со мной свежий бурбон.

Четвертая бутылка за день.

Или пятая.

Я делаю глоток и смотрю на озеро. Прямо напротив меня дом Ройсов освещен, как сцена, все комнаты сияют. Внутри движутся две фигуры, хотя я не могу их четко разглядеть. Ширина озера здесь около четверти мили. Достаточно близко, чтобы понять, что происходит внутри, но слишком далеко, чтобы разглядеть какие-либо подробности.

Наблюдая за их расплывчатой, отдаленной деятельностью, я задаюсь вопросом, чувствуют ли Том и Кэтрин себя такими же незащищенными, как и я, когда была в том доме. Возможно, это их не смущает. Будучи бывшей моделью, Кэтрин, вероятно, привыкла к тому, что за ней наблюдают. Кто-то может возразить, что тот, кто покупает дом из полустекла, знает, что его видят, и это часть сделки. Возможно, даже из-за этого они его купили.

Это бред, и я это знаю. Вид, открывающийся жителям озера Грин, является одной из причин, по которой дома здесь такие дорогие. Другая – конфиденциальность. Вероятно, это настоящая причина, по которой Том и Кэтрин Ройс купили дом за озером.

Но когда я вижу бинокль, стоящий в нескольких футах от меня, прямо там, где я его уронила ранее, я не могу не поднять его. Я говорю себе, что это для того, чтобы протереть его. Но я знаю, что это только вопрос времени, когда я подниму его к глазам и всмотрюсь в противоположный берег. Слишком любопытно, чтобы устоять перед проблеском внутренней жизни бывшей супермодели и ее мужа-технаря.

Бинокль принадлежал Лену, который купил его во время недолгого наблюдения за птицами, потратив при этом небольшое состояние. В своей речи после покупки, оправдывая расходы, он говорил об их безумном увеличении, широком поле зрения, стабилизации изображения и высочайшей четкости.

– Это потрясающий бинокль, – сказал он. – Он настолько хорош, что если ты посмотришь на полную луну, то сможешь увидеть кратеры.

– Но это для птиц, – ответила я. – Кто же хочет смотреть на птиц так близко?

Когда я неизбежно подношу бинокль к глазам, меня это не впечатляет. Фокус сбивается, и на несколько резких секунд все искажается. Ничего, кроме одурманивающих видов на воду и верхушки деревьев. Я продолжаю настраивать бинокль, пока изображение не станет четче. Теперь деревья в фокусе. Поверхность озера становится чистой.

Теперь я понимаю, почему Лен был так взволнован.

Этот бинокль действительно потрясающий.

Изображение не очень близко. Определенно не экстремальный крупный план. Но детализация на таком расстоянии поразительна. Такое ощущение, что я стою на другой стороне улицы, а не на противоположном берегу озера. То, что было размыто невооруженным глазом, теперь кристально четко.

Включая внутреннюю часть стеклянного дома Тома и Кэтрин Ройс.

Я беру первый этаж, где сквозь массивные окна видны детали гостиной. Белоснежные стены. Современная мебель середины века в нейтральных тонах. Брызги цвета обеспечены массивными абстрактными картинами. Это мечта дизайнера интерьеров, и это так далеко от интерьера деревенского дома у озера моей семьи. Здесь деревянный пол поцарапан, а мебель стара и изношена. Стены украшают пейзажи, висят перекрещенные снегоступы и старая реклама кленового сиропа. И голова лося в гостиной, конечно.

В гораздо более изысканной гостиной Ройса я замечаю Кэтрин, полулежащую на белом диване и листающую журнал. Теперь высохшая и полностью одетая, она выглядит гораздо более знакомой, чем в лодке. Сейчас она больше похожа на модель, которой была раньше. Ее волосы сияют. Ее кожа светится. Даже ее одежда – желтая шелковая блузка и темные капри – блестят.

Я проверяю ее левую руку. Ее обручальное кольцо снова на своем месте, украшенное бриллиантом, который выглядит нелепо огромным даже в бинокль. Это заставляет мой безымянный палец непроизвольно сгибаться. Оба моих кольца от Лена лежат в шкатулке на Манхэттене. Я перестала их носить через три дня после его смерти. Носить их как постоянное напоминание было слишком больно.

Я навожу бинокль на второй этаж и главную спальню. Здесь тусклее, чем в остальной части дома, и освещение идет только от прикроватной лампы. Но я все еще могу различить пещерообразное пространство со сводчатыми потолками и декором, который выглядит как в элитном гостиничном номере. По сравнению с ней моя главная спальня с ее скрипучим каркасом кровати и антикварным комодом с ящиками, которые уже не до конца закрываются, просто позорна.

Слева от спальни находится тренажерный зал. Я вижу телевизор с плоским экраном на стене, руль велосипеда Peloton перед ним и верхнюю часть стойки со свободными весами. Дальше комната с книжными полками, письменным столом, лампой и принтером. Скорее всего, это домашний офис Тома Ройса. Он сидит за столом и хмуро смотрит на экран открытого перед ним ноутбука.

Он закрывает ноутбук и встает, наконец, дав мне возможность полностью рассмотреть себя. Мое первое впечатление о Томе: он похож на человека, который женился бы на супермодели. Понятно, почему Кэтрин тянулась к нему. Он красавчик, конечно. Но это обжитая красота, напоминающая мне о Харрисоне Форде всего год спустя после его расцвета. Примерно на десять лет старше Кэтрин, Том излучает уверенность, даже когда он один. Он стоит прямо, как шомпол, одет так, словно только что сошёл со страниц каталога. Темные джинсы и серая футболка под кардиганом кремового цвета, все безупречно сидит. Его волосы темно-каштановые и длинные. Я не могу даже представить, сколько денег он вкладывает в себя.

Том выходит из офиса и через несколько секунд появляется в спальне. Потом он исчезает через другую дверь в комнате. Главная ванна, судя по всему. Я вижу белую стену, край зеркала, ангельское сияние идеального освещения в ванной.

Дверь закрывается.

Прямо под ним Кэтрин продолжает читать.

Поскольку я не хочу признаваться себе, что взяла бинокль только для того, чтобы шпионить за Ройсами, я навожу его на дом Эли. Скопление камней и вечнозеленых растений между двумя домами проплывает в размытом пятне.

Я ловлю Эли, когда он возвращается домой с поручениями – в этой части Вермонта это занятие занимает целый день. Озеро Грин расположено в пятнадцати минутах от ближайшего города, до него можно доехать по шоссе, идущему на юго-запад через лес. Само шоссе находится в миле отсюда, и добраться до него можно по неровной гравийной дороге, огибающей озеро. Вот где Эли, когда я замечаю его. Он поворачивает свой верный красный пикап с дороги на подъездную дорожку.

Я смотрю, как он выходит из грузовика и несет продукты на боковое крыльцо и через дверь, ведущую на кухню. Внутри дома в одном из задних окон загорается свет. Сквозь стекло я вижу столовую с медным светильником и гигантской старой клеткой. Я даже могу разглядеть редко используемую коллекцию узорчатого фарфора, которая стоит на верхней полке комода.

Далее Эли возвращается к пикапу, на этот раз сняв картонную коробку с кузова. Провизия для меня, которую, как я полагаю, он принесет раньше, чем позже.

Я направляю бинокль обратно на Ройсов. Кэтрин сейчас у окна гостиной. Сюрприз. Ее неожиданное появление у стекла вызывает у меня чувство вины, и на мгновение я задаюсь вопросом, видит ли она меня.

Ответ – нет.

Не тогда, когда она вот так внутри, с включенным светом. Может быть, если бы она прищурилась, то смогла бы разглядеть красную клетку моей фланелевой рубашки, когда я сижу, откинувшись, в тени крыльца. Но она никак не может быть уверена, что я наблюдаю за ней.

Она стоит в нескольких дюймах от стекла, глядя на озеро, ее лицо – великолепный чистый лист. Еще через несколько секунд от окна Кэтрин продвигается вглубь гостиной, направляясь к барной стойке рядом с камином. Она бросает в стакан немного льда и наполовину наполняет его чем-то, налитым из хрустального графина.

Я поднимаю свой стакан в молчаливом тосте и выпиваю свой глоток за нее.

Над ней Том Ройс выходит из ванной. Он сидит на краю кровати, рассматривая свои ногти.

Скучно.

Я возвращаюсь к Кэтрин, которая снова стоит у окна со стаканом в одной руке и телефоном в другой. Прежде чем набрать номер, она наклоняет голову к потолку, как бы прислушиваясь, не идет ли ее муж.

Нет. Быстрый поворот бинокля показывает, что он все еще занят своими ногтями.

Ниже Кэтрин правильно полагает, что путь для действий свободен, касается своего телефона и подносит его к уху.

Я позволила своему взгляду вернуться в спальню, где сейчас посреди комнаты стоит Том, прислушиваясь к тому, что делает жена внизу.

Только Кэтрин молчит. Держа телефон и постукивая ногой, она ждет, когда тот, кому она только что позвонила, ответит.

Наверху Том на цыпочках пересекает спальню и выглядывает в открытую дверь, от которой я вижу только кусочек. Он исчезает через нее, оставляя спальню пустой, а я двигаю бинокль, чтобы попытаться поймать его появление в другом месте на втором этаже. Я веду взгляд мимо тренажерного зала в офис.

Тома я не вижу.

Я возвращаю свой взор в гостиную, где Кэтрин сейчас говорит по телефону. Впрочем, это не разговор. Она не делает пауз, чтобы дать собеседнику высказаться, и я предполагаю, что она записывает сообщение. Срочное, судя по всему. Кэтрин слегка сгорбилась, прижав руку ко рту, когда говорила в телефонную трубку, ее глаза бегают туда-сюда.

На другой стороне дома мое внимание привлекло движение.

Том.

Сейчас на первом этаже.

Выходит из кухни в столовую.

Медленно.

С осторожностью.

Его длинные, тихие шаги заставляют меня думать, что это попытка не быть услышанным. Его губы сжаты вместе, а подбородок выдвинут вперед, выражение его лица непроницаемо. Ему могло быть любопытно. Он мог быть обеспокоен.

Том пробирается в другой конец столовой, и вот они вдвоем теперь в поле моего зрения. Она все еще разговаривает, видимо, не обращая внимания на мужа, наблюдающего за ней из соседней комнаты. Только когда Том делает еще один шаг, Кэтрин осознает его присутствие. Она стучит по телефону, прячет его за спину, поворачивается к нему лицом.

В отличие от мужа, выражение на лице Кэтрин считывается легко.

Она поражена.

Тем более что Том подходит к ней. Не злой, нет. Он выглядит напряженным.

Он что-то говорит Кэтрин. Она говорит что-то в ответ. Она кладет телефон в задний карман, прежде чем поднять руки – жест невинности.

– Наслаждаетесь видом?

Звук чужого голоса – в этот час, в этом месте – так меня пугает, что я чуть не выронила бинокль во второй раз за день. Мне удается удержать бинокль, когда я отрываю его от лица и, все еще трясясь, ищу источник голоса.

Это незнакомый мне человек.

Очень красивый мужчина.

Ему за тридцать, он стоит справа от крыльца на клочке сорной травы, служащей буфером между домом и лесом, расположенным рядом. Уместно, учитывая, как он одет, предположить, что он лесоруб. Как с пинап-календаря. Узкие джинсы, рабочие ботинки, фланелевая рубашка, обернутая вокруг узкой талии, широкая грудь, выпирающая из-под белой футболки. Свет волшебного часа, отражающийся от озера, придает его коже золотистое сияние. Это сексуально и нелепо в равной мере.

Ситуация еще более странная. Я одета почти так же. Кроссовки Adidas вместо ботинок, и мои джинсы выглядят потертыми. Но я сама понимаю, как неряшливо я всегда одеваюсь, когда бываю на озере.

– Простите? – сказала я.

– Вид, – говорит он, указывая на бинокль, который я все еще держу в руках. – Видно что-нибудь интересное?

Внезапно – и справедливо – чувствуя себя виноватой, я положила бинокль на шаткий стол рядом с креслом-качалкой.

– Просто деревья.

Мужчина кивает.

– Листва в это время года прекрасна.

Я встаю, иду к концу крыльца и смотрю на него сверху вниз. Он подошел ближе к дому и теперь смотрит на меня с блеском в глазах, как будто точно знает, чем я занимаюсь.

– Не хочу показаться грубой, – говорю, – но кто вы и откуда пришли?

Мужчина делает полшага назад.

– Ты уверена, что не хотела показаться грубой?

– Может, и так, – отвечаю. – Но ты так и не ответил на мой вопрос.

– Я Бун. Бун Конрад.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Это не может быть его настоящим именем.

– А пришел я оттуда.

Он мотает головой в сторону леса и дома, едва виднеющегося в двухстах ярдах за редеющими деревьями. Участок Митчелла. Хижина А-образной формы, построенная в семидесятых годах, спряталась в небольшом изгибе берега озера. Летом единственная его часть, видимая из дома моей семьи, – это длинный причал, вдающийся в озеро.

– Ты гость Митчеллов? – спрашиваю я.

– Я у них, вроде как, наемный помощник, – говорит Бун. – Митчеллы сказали, что я могу остаться на пару месяцев, если поработаю пока у них здесь. Поскольку мы соседи, я решил зайти и представиться. Я бы сделал это раньше, но был слишком занят ремонтом пола в их столовой.

– Приятно познакомиться, Бун. Спасибо, что зашел.

Он делает паузу.

– Ты не представишься, Кейси Флетчер?

Я не удивлена, что он знает, кто я. Многие люди узнают меня в лицо, хотя иногда и не знают моего имени.

– Ты только что сделал это за меня.

– Извини, – говорит Бун. – Митчеллы сказали мне, что ваша семья владеет домом по соседству. Я просто не думал, что ты будешь здесь.

– Я тоже.

– На какое время ты планируешь остановиться здесь?

– Это зависит от моей матери, – говорю я.

На губах Буна играет хитрая ухмылка.

– Ты делаешь все, что велит тебе мама?

– Все, кроме того, чтобы не делать этого.

Я поднимаю свой стакан.

– А как долго ты будешь оставаться здесь?

– Подозреваю, еще несколько недель. Я здесь с августа.

– Я не знала, что Митчеллам нужно столько работы по дому.

– Честно говоря, нет, – говорит Бун. – Они просто делают мне одолжение после того, как я оказался в затруднительном положении.

Интригующий ответ. Это заставляет меня задаться вопросом, какова его сделка. Я не вижу обручального кольца, – видимо, моя новая навязчивая идея, – значит, он не женат. По крайней мере, не сейчас. Возможно, он недавно развелся. Жена получила дом. Ему нужно было место, где пожить. А тут подвернулись Дэвид и Хоуп Митчеллы, дружелюбная, но скучная пара пенсионеров, заработавшие деньги на фармацевтике.

– Как тебе жизнь на озере?

– Тихо, – говорит Бун, подумав несколько секунд. – Не пойми меня неправильно. Мне нравится тишина. Но, похоже, здесь ничего особенного не происходит.

Говорит как человек, чья супруга не была найдена мертвой на берегу озера четырнадцать месяцев назад.

– Нужно привыкнуть, – отвечаю я ему.

– Ты тоже здесь одна?

– Да.

– Тебе не одиноко?

– Иногда.

– Что ж, если тебе когда-нибудь станет скучно или тебе понадобится компания, ты знаешь, где меня найти.

Я замечаю его тон, где-то между дружелюбным и кокетливым. Это удивительно, но приятно для кого-то вроде меня, которая посмотрела слишком много рождественских фильмов на канале Hallmark. Так они всегда начинают. Измученная профессиональная женщина из большого города встречает сурового местного мужчину. Искры летят. Сердца тают. Оба живут долго и счастливо.

Единственная разница здесь в том, что Бун не местный, мое сердце слишком разбито, чтобы таять, да и долгого счастья не бывает. Есть только счастье в течение короткого периода времени, прежде чем все развалится.

Кроме того, Бун более привлекателен, чем безвкусные красавцы с канала Hallmark. Он не лощенный, как те актеры. Щетина на его подбородке немного непослушна, а мышцы, заметные под одеждой, довольно большие. Когда он с сонной сексуальной ухмылкой подкрепляет свое предложение компании, я понимаю, что Бун может доставить неприятности.

Или, может быть, я просто ищу неприятности. Черт, я думаю, что заслужила это. После смерти Лена я была близка только с одним мужчиной, бородатым рабочим сцены по имени Моррис, работавший над «Частицей сомненья». Какое-то время мы были собутыльниками после шоу, пока вдруг не переспали. Это был не роман. Мы не были заинтересованы друг в друге в этом смысле. Он был просто еще одним средством прогнать хандру. Я была для него тем же. Я ничего не слышала о Моррисе с тех пор, как меня уволили. Сомневаюсь, что когда-нибудь услышу.

А вот Бун Конрад – настоящий апгрейд по сравнению с Моррисом и его телом.

Я указываю на пару кресел-качалок позади меня.

– Если хочешь, можешь присоединиться и выпить вместе со мной.

– Я бы с удовольствием, – говорит Бун. – Но, к сожалению, я не думаю, что моя печень была бы слишком рада этому.

– Ой, – мое сердце падает в пятки. – Ты…

Бун прерывает меня торжественным кивком.

– Ага.

– Как давно ты не пьешь?

– Уже год.

– Молодец, – выдавливаю я.

Я чувствую себя ужасным человеком, если уж спросила алкоголика, не хочет ли он выпить, хотя я и не знаю точно, что у него за проблемы. Но Бун определенно знает о моих проблемах. Я понимаю это по тому, как он смотрит на меня с прищуром и беспокойством.

– Это тяжело, – говорит он. – Каждый день – это вызов. Но я живое доказательство того, что можно прожить жизнь без выпивки.

Я крепче сжимаю бокал с бурбоном.

– Моя жизнь не такая.

После этого больше мне нечего сказать. Бун рассказывает мне о том, как можно бросить пить за двенадцать шагов, и я подозреваю, что эта проповедь и есть настоящая причина, по которой он зашел ко мне. Я выражаю явное отсутствие интереса. Теперь ничего не остается делать, как идти своей дорогой.

– Думаю, мне пора идти.

Бун слегка машет рукой и направляется в сторону леса. Прежде чем скрыться из виду, он бросает на меня взгляд через плечо и добавляет:

– Мое предложение остается в силе, кстати. Если ты почувствуешь себя одинокой, заходи. В доме может и не быть спиртного, но я могу приготовить неплохой горячий шоколад, а еще в доме много настольных игр. Однако я должен предупредить тебя, что я не жалую «Монополию».

– Я буду иметь это в виду, – говорю я, имея в виду «спасибо», но не говорю «спасибо». Несмотря на внешность Буна, я уже не уверена, что хорошо проведу с ним время. Я хреново играю в «Монополию» и предпочитаю напитки покрепче, чем горячий шоколад Swiss Miss.

Бун снова машет рукой и бредет сквозь деревья, возвращаясь к дому Митчеллов. Глядя, как он уходит, я не чувствую ни капли раскаяния. Конечно, я могла бы провести несколько ночей с парнем по соседству. Если это было его намерением. Но я не хочу мириться с тем, что мне постоянно будут напоминать о том, что я слишком много пью.

Да, я пью.

Но по уважительной причине.

Однажды я читала биографию Джоан Кроуфорд, в которой цитировались ее слова: «Алкоголизм – это профессиональный риск для актера, вдовы и одиночки. А я три в одном».

Ок, у меня та же петрушка, Джоан.

Но я не алкоголик. Я могу бросить в любой момент. Я просто не хочу.

Чтобы доказать это себе, я поставила бурбон на стол, держа руку близко к стакану, но не касаясь его. Затем я жду, наблюдая, как долго я продержусь, прежде чем сделать глоток.

Секунды тикают, я считаю каждую в уме так же, как я делала это, когда была девочкой, и Марни хотела, чтобы я замерила, как долго она сможет оставаться под водой, прежде чем всплывет.

Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Три Миссисипи.

Я добираюсь ровно до сорока шести штатов Миссисипи, прежде чем вздохнуть, схватить стакан и сделать глоток. Когда я сглатываю, меня посещает мысль. Одно из тех озарений, которые я обычно запиваю, чтобы забыться.

Может быть, я не ищу неприятностей.

Может быть, я сама ходячая неприятность.

Солнце уже скрылось за горизонтом к тому времени, когда я возвращаю свой взгляд на Эли. В бинокль, который я снова взяла в руки вскоре после ухода Буна, я вижу, как он возвращается к своему грузовику с сумкой с продуктами, а затем возвращается к себе домой за картонной коробкой. Когда он забирается в грузовик, я слежу за светом фар, пока он едет по дороге, огибающей озеро.

Я кладу бинокль, когда фары выходят на участок дороги, невидимый с заднего крыльца, и иду к передней части дома. Я подхожу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эли съезжает на подъездную дорожку и выходит из грузовика.

В те времена, когда он был в списках бестселлеров, Эли выглядел эффектно в твидовом пиджаке и темных джинсах. Однако последние три десятилетия он живет в стиле Хемингуэя. Вязаные свитера, вельвет и густая белая борода. Схватив картонную коробку из кузова грузовика, он напоминает деревенского Санта-Клауса, несущего подарки.

– Твой заказ, – говорит он, передовая коробку мне в руки.

Внутри, звеня, как колокольчики, находится дюжина бутылок разных цветов. Глубокий малиновый цвет «пино-нуар». Медово-коричневый цвет бурбона. Первозданная прозрачность сухого джина.

– Расслабься, – говорит Эли. – На этой неделе я уже не поеду в город. Но ты не говори своей матери, что я снабжаю тебя бутылками, иначе я тебя убью. Последнее, что мне нужно в этой жизни, – это сердитый телефонный звонок от Лолли Флетчер, говорящий, что я плохо на тебя влияю.

– Но ты плохо на меня влияешь.

Эли улыбается.

– Рыбак рыбака видит издалека.

Конечно, он знает меня как облупленную. В моем детстве я называла Эли летним дядей, кем он и был со Дня Памяти до Дня труда, а в остальное время года я почти забывала про него. Такое положение вещей сильно изменилось во взрослой жизни, когда я стала реже бывать на озере Грин. Иногда между визитами проходили годы, но всякий раз, когда я возвращалась, Эли все еще был здесь, встречал меня с теплой улыбкой, крепкими объятиями и всем, что мне было нужно. В детстве он показывал мне, как разводить костер и правильно жарить зефир. Теперь же он делает для меня незаконные походы в винный магазин.

Мы проходим в дом, я несу коробку с бутылками, а Эли несет сумку с продуктами. На кухне все распаковываем и готовим ужин. Это часть сделки, которую мы заключили в мою первую ночь здесь: я готовлю ужин каждый раз, когда он приносит мне выпивку.

Мне это нравится, и дело не только в алкоголе. Эли – хорошая компания, и приятно, когда есть, для кого готовить. Когда я одна, я не готовлю, а перекусываю на скорую руку. Сегодняшний ужин состоит из лосося, жареного желудевого сквоша и дикого риса. Когда все распаковано и налито два бокала вина, я разогреваю духовку и приступаю к готовке.

– Я встретила соседа, – говорю я, беру самое большое и острое лезвие из деревянного блока ножей на столешнице и начинаю резать желудевую тыкву. – Почему ты не сказал мне, что в доме Митчелла кто-то остановился?

– Я не думал, что тебя это интересует.

– Конечно, меня это интересует. На этой стороне озера всего два дома. Если кто-то находится в соседнем доме – особенно незнакомец – я хотела бы знать об этом. В доме Фицджеральдов есть кто-то, о ком мне нужно знать?

– Насколько мне известно, дом Фитцджеральда пустует, – говорит Эли. – Что касается Буна, я подумал, что будет лучше, если вы двое не встретитесь.

– Почему?

Думаю, я уже знаю ответ. Эли встретил Буна, узнал, что он выздоравливающий алкоголик, и решил, что будет разумно держать меня подальше от него.

– Потому что его жена умерла, – вместо этого говорит Эли.

От неожиданности я перестаю резать тыкву и ложу нож на стол.

– Когда?

– Полтора года назад.

Поскольку Бун сказал мне, что он не пьет уже год, я полагаю, что шесть месяцев после смерти его жены были саморазрушительным пятном в его жизни. Ситуация не совсем такая, как у меня, но достаточно близкая, чтобы я почувствовала себя гадко из-за того, как повела себя с ним.

– Как? – продолжаю я задавать свои вопросы.

– Я не спрашивал, а он мне не говорил, – ответил Эли. – Но, наверное, я подумал, что будет лучше, если вы двое не будете пересекаться. Я боялся, что это вызовет плохие воспоминания. Для вас обоих.

– Плохие воспоминания всегда здесь, – говорю я. – Они повсюду, куда бы я ни посмотрела.

– Тогда, может быть… – Эли делает паузу. Короткую. Словно вздохнул перед тем, как сказать мне что-то неприятное. – Может быть, я думал, что ты не окажешь на него хорошего влияния.

Вот оно что. Неприятная правда была сказана. Даже если я подозревала об этом, однако услышать мне это было не очень по душе.

– Говорит человек, который только что принес мне ящик выпивки, – сказала я.

– Потому что ты попросила меня об этом, – ощетинившись, ответил Эли. – Я не осуждаю тебя, Кейси. Ты взрослая женщина. Выбор, который ты делаешь, меня не касается. Но Бун Конрад уже не пьет год. Я боялся, что ты его соблазнишь.

– Ясно, – киваю я.

Он кивает в ответ, немного смущаясь.

– Так что, возможно, будет лучше, если вы будете держаться подальше друг от друга. Ради вас обоих.

Несмотря на то, что меня задело то, что он сказал, я склонна согласиться с Эли. У меня есть свои причины пить, а у Буна – свои, чтобы не пить. Какими бы они ни были, я уверена, что они несовместимы с моими.

– Договорились, – я жму ему руку. – А теперь верни мне мою руку. Ужин сам себя не приготовит.

Остаток вечера проходит в туманных разговорах невысказанных обид.

Я закончила готовить.

– Как прошло лето? – спрашиваю я, накрывая на стол.

– Спокойно, – ответил Эли. – Нечего рассказывать. В соседних районах тоже без происшествий. Хотя до сих пор не нашли ту девочку, которая утонула в озере Мори прошлым летом. И никаких следов того, кто пропал два года назад.

Я выпиваю свой бокал вина и наливаю другой.

– Похоже, что буря надвигается, – говорит Эли, пока мы едим.

– Какая буря?

– Ураган, обрушившийся на Северную Каролину. Ты новости не смотришь?

Нет. В последнее время я не смотрела новостей.

– Ураган? Здесь?

В последний раз, насколько я помню, что-то подобное здесь происходило во время урагана Сэнди, который прошелся по северо-востоку. Озеро Грин было обесточено две недели.

– Триш, – говорит Эли. – Вот как они его называют.

– Это веселое название для урагана.

– Сейчас это просто тропический шторм, но достаточно сильный. Похоже, он дойдет до нас к концу недели.

Эли выпивает еще один бокал вина.

Я доливаю ему и себе.

После ужина мы выходим на крыльцо и плюхаемся в кресла-качалки, потягивая кофе из дымящихся кружек. Ночь полностью уже опустилась на озеро, превратив воду в иссиня-черную гладь, переливающуюся звездным светом.

– Боже, как прекрасно, – говорю я мечтательным голосом, потому что слегка пьяна. Всего в одном шаге от состояния «навеселе». Золотая середина между онемением и способностью функционировать.

Достичь этого состояния легко. А вот долгое пребывание в нем чревато последствиями.

Инструкция следующая: все начинается около полудня, с первой настоящей рюмки за день. Утро отведено для кофе, сметающего паутину предыдущей ночи, и для воды. Пить много воды очень важно, чтобы погасить похмелье.

А с полудня надо начинать движение. В качестве первого напитка дня я предпочитаю две большие порции водки, залпом выпитые. Сильный двойной удар, чтобы притупить чувства.

Остаток дня посвящен бурбону, который подается со льдом в стабильной дозе. Ужин проходит с вином. Стакан, или два, или три. Это заставляет меня чувствовать себя мягче и расслабленно – на грани полного опьянения. Вот тогда кофе снова идет в дело. Крепкая чашка кофе спасает меня от крайнего опьянения, но при этом не притупляет полностью мой кайф. Наконец, перед сном, обычно по традиции, надо тяпнуть еще одну рюмку.

Или две, если я не могу сразу уснуть.

Или три, если я по-прежнему не могу уснуть.

Даже когда Эли сидит рядом со мной, я думаю о том, что выпью, когда он уйдет.

На другой стороне озера у задней двери дома Ройсов вспыхивает свет, заливая патио теплым белым сиянием. Я наклоняюсь вперед и прищуриваюсь, видя, как из дома выходят два человека и направляются к пристани. Вскоре после этого зажигается еще одна лампочка, на этот раз в виде прожектора в передней части их лодки. Низкий рокот подвесного мотора эхом отдается от деревьев.

– Я думаю, к тебе едут гости, – говорит Эли.

Он может быть прав. Прожектор становится все ближе, когда лодка мчится прямо по воде в сторону моего причала.

Я поставила свой кофе.

– Чем больше, тем веселее, – говорю я.

Ройсы прибывают на старинной моторной лодке с панелями из красного дерева, спортивной и элегантной. На такой лодке, я уверена, разъезжает Джордж Клуни, когда останавливается в своем палаццо на озере Комо. Наблюдая за тем, как такая лодка приближается к потрепанной и выцветшей моторной лодке моей семьи, чувствуешь себя так, словно сидишь на светофоре и смотришь, как Bentley Continental останавливается рядом с твоим Ford Pinto.

У Ройсов, кстати, он тоже есть. «Бентли», я имею в виду, а не «Пинто». Эли рассказал мне об этом за ужином.

Я приветствую их на пристани, я намного более навеселе, чем сначала думала. Чтобы не покачнуться, я ставлю обе ноги на причал и выпрямляю позвоночник. Когда я машу рукой, то это получается у меня довольно экспрессивно.

– Какой приятный сюрприз! – кричу я, как только Том выключает мотор лодки и подводит ее к причалу.

– Я решила вернуть твое одеяло! – говорит в ответ Кэтрин.

Ее муж держит в руках две бутылки вина.

– А я прихватил с собой Pauillac Bordeaux 2005 года!

Мне это ни о чем не говорит, кроме того, что это звучит дорого, и что я определенно не буду ждать, пока Эли уйдет, чтобы выпить еще.

Кэтрин выпрыгивает из лодки, пока ее муж привязывает ее к причалу. Она протягивает мне одеяло так, как будто это атласная подушка с тиарой сверху.

– Я его постирала и высушила, – говорит она, передавая мне в руки. – Спасибо большое тебе за полотенце.

Я подворачиваю одеяло под одну руку и пытаюсь поздороваться с Кэтрин другой. Она меня удивляет: вместо того, чтобы пожать мне руку в ответ, она меня обнимает и целует в обе щеки, как будто мы старые друзья, а не два человека, которые встретились посреди озера несколько часов назад. Теплое приветствие приносит с собой приступ вины за то, что я следила за ними.

Когда Том подходит ко мне, я не могу не думать о том, как он выглядел, когда подслушивал свою жену.

Именно это он и делал.

Подслушивал. Подслушивал. Шпионил за ней так же откровенно, как я шпионила за ними. И все это с непроницаемым выражением лица.

– Извини, что зашли без предупреждения, – говорит он совсем без сожаления.

В отличие от своей жены, он соглашается на рукопожатие. Его хватка довольно крепкая и нетерпеливая. Когда он трясет мою руку, я чуть не теряю равновесие. Теперь я знаю, что Марни имела в виду под «экспрессивный». Его дружеское рукопожатие больше напоминает беззастенчивую демонстрацию силы. Он смотрит на меня, его глаза такие темные, почти что черные.

Интересно, как бы он определил мои глаза, когда я смотрю на него в своем слегка пьяном состоянии. Стеклянные, наверное. Лицо мое раскраснелось. Пот выступает на лбу вдоль линии волос.

– Спасибо, что пришли сегодня на помощь Кэтрин.

Голос Тома низкий, возможно, поэтому его слова звучат неискренне. Такой баритон не оставляет места для нюансов.

– Мне невыносимо думать, что случилось бы, если бы тебя не было рядом, если бы не спасла ее.

Я смотрю на крыльцо, где у перил стоит Эли. Он выгибает брови, молча отчитывая меня за то, что я не упомянула об этом за ужином.

– Ничего, – говорю я. – Кэтрин в значительной степени спасла себя сама. Я только предоставил лодку, которая доставила ее домой.

– Она врет.

Кэтрин обнимает меня за талию и ведет по пристани, как хозяйка положения. Через плечо она говорит мужу:

– Просто Кейси ведет себя скромно. Она меня спасала, но не хочет об этом говорить.

– А я говорил ей не купаться в озере, – сказал Том. – Это слишком опасно. Там тонули люди.

Кэтрин смотрит на меня с полным огорчением.

– Мне очень жаль, – говорит она мне, прежде чем повернуться к мужу. – Боже, Том, ты всегда должен говорить не то, что надо?

Ему требуется еще секунда, чтобы понять, что она имеет в виду. Но вот он осознает ситуацию и начинает чертыхаться.

– Вот, черт! – говорит он. – Я идиот, Кейси. Действительно. Прости. Я не подумал.

– Все в порядке, – говорю я, выдавливая улыбку. – Ты не сказал ничего, что было бы неправдой.

– Спасибо за понимание, – говорит Кэтрин. – Том был бы опустошен, если бы ты злилась на него. Он ведь твой фанат.

– Это правда, – говорит он. – Мы видели тебя в спектакле «Частица сомненья». Ты была потрясающей. Просто фантастика.

Мы достигаем ступенек крыльца, Кэтрин и я взбираемся по ним вместе, Том за нами. Он так близко, что его дыхание касается моего затылка. Я снова думаю о нем, крадущемся по первому этажу их дома. Я украдкой смотрю на Кэтрин, вспоминая, как она выглядела, когда заметила своего мужа, притаившегося на краю столовой.

Испугалась.

Сейчас она не кажется напуганной, что заставляет меня сомневаться, что была искренней. Скорее всего, она тогда просто была удивлена, и я совершенно неверно истолковала ситуацию. Это было не в первый раз.

На крыльце Эли приветствует Ройсов с соседской фамильярностью, которые знают друг друга уже целое лето.

– Не думал, что увижу вас снова до следующего лета, – говорит он.

– Это была импровизированная поездка, – говорит ему Том. – Кэти скучала по озеру, а я хотел насладиться зрелищем осеннего листопада.

– Как долго вы планируете оставаться?

– Посмотрим, как получится. Неделя. Может две.

– Я все еще думаю, что нам следует остаться подольше, – говорит Кэтрин. – Здесь так хорошо!

Эли проводит рукой по своей белоснежной бороде.

– На самом деле, хуже, чем ты думаешь. Озеро сейчас выглядит спокойным, но внешность может быть обманчивой. Потому что впереди нас ожидает шторм.

Их светская беседа заставляет меня чувствовать себя аутсайдером, хотя моя семья владеет домиком на озере Грин дольше всех. Я думаю о том, что могло бы быть, если бы Лен не умер, и мы бы жили здесь постоянно.

Возможно, таких импровизированных сборищ было бы больше.

Может быть, я бы не смотрела на бутылки с вином в руке Тома с такой жаждой.

– Я возьму стаканы и штопор, – говорю.

Я вхожу в дом и обнаруживаю, что штопор все еще лежит на обеденном столе. Затем я иду к винному шкафу и беру четыре чистых бокала.

На крыльце продолжается светская беседа, и Эли спрашивает их:

– Как вам ваш новый дом?

– Мы обожаем его, – говорит Том. – Идеальный. Последние несколько сезонов лета мы проводили в этом районе. Брали в аренду каждый год какой-нибудь домик на соседнем озере. Когда мы, наконец, решили купить дом, мы не могли поверить в свою удачу, когда наш риелтор сказал нам, что на озере Грин продается недвижимость.

Я возвращаюсь на крыльцо со штопором и бокалами в руках. Я раздаю бокалы всем, кроме Эли, который отказывается, качая головой и многозначительно глядя на меня, как будто имеет в виду, что и мне не следует пить.

Я делаю вид, что не замечаю его намеков.

– У тебя ведь тоже есть дом в городе, верно? – спрашиваю я Кэтрин.

– Квартира в Верхнем Вест-Сайде.

– Угол Центрального парка Вест и 83-й улицы, – добавляет Том, а жена, посмотрев на него, закатила глаза.

– Том – сторонник статуса, – говорит она, когда ее внимание привлекает бинокль, стоящий рядом со стулом. – Ух, ты. У меня был такой же.

– У тебя? – удивляется Том и на его стальном гладком лбу появляются две борозды. – Когда?

– Некоторое время назад, – Кэтрин поворачивается ко мне. – Ты за птицами наблюдаешь?

– Когда? – не унимается Том, требуя от жены ответа.

– Раньше. До того, как мы встретились. В прошлой жизни уже.

– Ты никогда не говорила мне, что любишь птиц, – говорит Том.

Кэтрин поворачивается лицом к воде.

– Мне они всегда нравились. Ты просто никогда не замечал.

С другой стороны крыльца Эли бросает на меня еще один взгляд. Он тоже заметил напряжение между ними. Это невозможно пропустить. Том и Кэтрин кажется полны противоречий и разногласий, и это высасывает всю энергию вокруг, на крыльце становится жарко. Или, может быть, это только я так чувствую, потому что опьянела. В любом случае, чтобы разрядить обстановку, я обращаю внимание на себя.

– У меня есть идея, – говорю я. – Давайте выпьем вина у костра.

Эли потирает руки и говорит:

– Отличное предложение.

Мы покидаем крыльцо, спускаемся по ступеням на уровень земли и в небольшой дворик, приютившийся между берегом озера и внутренним углом дома. В центре – место для костра, окруженное адирондакскими стульями, где я провела много детских летних ночей. Эли, знакомый с этой местностью, берет несколько бревен из поленницы, сложенной у дома, и начинает разводить костер.

Вооружившись штопором, я тянусь к винным бутылкам, которые все еще находятся в руках Тома.

– Позвольте мне, пожалуйста, – говорит он.

– Я думаю, Кейси знает, как открыть бутылку вина, – говорит Кэтрин.

– Но бутылка за пять тысяч долларов.

Кэтрин качает головой, еще раз смотрит на меня извиняющимся взглядом и говорит:

– Видишь? Он неисправим.

– Я не возражаю, – говорю я, больше не желая держать в руках бутылку теперь, когда я знаю, насколько она безумно дорога. – Или мы могли бы открыть одну из моих. Вы должны сохранить это вино для особого случая.

– Ты спасла жизнь моей жене, – говорит Том. – Для меня это событие и есть особый случай.

Он подходит к ступенькам крыльца, используя их как импровизированный бар. Повернувшись к нам спиной, он говорит:

– Наливать это вино нужно именно так. Позвольте ему дышать.

Позади нас Эли развел костер. Маленькие языки пламени ползают по бревнам, прежде чем перерасти в более крупные. Вскоре древесина издает приятный треск костра, а искры кружатся в ночном небе. Все это навевает воспоминания. Я и Лен в ночь перед его смертью. Пить вино у огня и говорить о будущем, не понимая, что будущего нет.

Не для нас.

Точно не для Лена.

– Кейси?

Это Том протягивает мне бокал вина за пять тысяч долларов. В обычных обстоятельствах я бы нервничала, делая первый глоток. Но, охваченная печальным воспоминанием, я выпиваю половину бокала залпом.

– Сначала ты должна его понюхать, – говорит Том одновременно раздраженный и оскорбленный тем, что я не умею правильно пить это вино. – Покрути его в бокале, приблизь к носу и понюхай. Обоняние подготавливает ваш мозг к тому, что вы собираетесь попробовать.

Я делаю, как он мне говорит, поднося бокал к носу и глубоко вдыхая.

Пахнет так же, как любой другой бокал вина, который я выпивала в своей жизни. Ничего особенного.

Том протягивает Кэтрин бокал и говорит нам обоим сделать маленький глоток и насладиться им. Я пробую вновь, предполагая, что вкус вина будет соответствовать его цене. Да, хорошее вино, но не на пять тысяч долларов.

Вместо того чтобы нюхать и смаковать, Кэтрин подносит бокал к губам и опустошает его одним глотком.

– Упс, – говорит она. – Думаю, мне нужно начать сначала.

Том хочет сказать что-то в ответ, но передумывает, берет ее бокал. Сквозь стиснутые зубы он говорит:

– Конечно, дорогая.

Он возвращается к ступенькам, спиной к нам, сгибая один локоть, когда наклоняет бутылку, а другую руку он держит в кармане. Он наполняет бокал Кэтрин до краев и немного вращает его круговыми движениями.

– Помни, надо смаковать, – говорит он ей. – Другими словами, не останавливайся на достигнутом.

– Я в порядке.

– Твой тильт говорит об обратном.

Я смотрю на Кэтрин, которая слегка скривила улыбочку.

– Расскажи мне о том, что произошло сегодня на озере, – говорит Эли.

Кэтрин вздыхает и опускается в адирондакское кресло, подогнув под себя ноги.

– Я все еще не уверена. Я знаю, что в это время года вода холодная, но я ничего не могу с этим поделать. Я хотела поплавать. И я знаю, что могу переплыть озеро туда и обратно, потому что делала это все лето. Но сегодня на полпути просто замерла. Как будто все мое тело окоченело.

– Это была судорога?

– Может быть? Все, что я знаю, это то, что я бы утонула там, если бы Кейси меня не заметила. Как та девочка, которая исчезла в озере Мори прошлым летом. Как ее звали?

– Сью Эллен, – торжественно говорит Эли. – Сью Эллен Страйкер.

– Тем летом мы с Томом снимали там дом, – говорит Кэтрин. – Все это было так ужасно. Они уже нашли ее?

Эли качает головой.

– Нет.

Я делаю глоток вина и закрываю глаза, пока оно течет по моему горлу, слушая, как Кэтрин снова говорит:

– Так ужасно.

– Купайтесь только ночью, – произносит Эли. – Это мне мама сказала.

И это то, что Эли говорил мне и Марни каждое лето, когда мы были детьми. Совет, который мы игнорировали, часами плескаясь и плавая под палящим солнцем. Только после захода солнца нас пугало озеро, его черные глубины казались еще темнее под пеленой ночи.

– А она услышала это от своей матери, – продолжает Эли. – Моя бабушка была очень суеверной женщиной. Она выросла в Восточной Европе. Верила в призраков и проклятия. Мертвые пугали ее.

Я сажусь в кресло рядом с ним, чувствуя легкое головокружение, как от вина, так и от темы разговора.

– Эли, пожалуйста. После того, что сегодня случилось с Кэтрин, я не уверена, что кто-то хочет слышать об этом прямо сейчас.

– Я не против, – говорит Кэтрин. – На самом деле мне нравится рассказывать истории о привидениях у костра. Это напоминает мне о летнем лагере. Я была девочкой из лагеря «Найтингейл».

– И мне любопытно, почему ночью плавать лучше, чем днем, – говорит Том.

Эли дергает головой в сторону озера.

– Ночью не видно своего отражения в воде. Столетия назад, до того, как люди узнали об этом, было распространено мнение, что отражающие поверхности могут заманивать в ловушку души умерших.

Я смотрю в свой бокал и вижу, что Эли ошибается. Несмотря на то, что сейчас ночь, мое отражение отчетливо видно, покачиваясь на поверхности вина. Чтобы оно исчезло, я опустошаю бокал. Наслаждение к черту.

Том не замечает меня, слишком заинтригованный тем, что только что сказал Эли.

– Я читал об этом. В викторианскую эпоху люди застилали все зеркала после того, как кто-то умирал.

– Да, – говорит Эли. – Но они беспокоились не только о зеркалах. Любая отражающая поверхность способна пленить душу.

– Как озеро? – говорит Кэтрин с улыбкой в голосе.

Эли касается кончика носа.

– Точно.

Я думаю о Лене и содрогаюсь всем телом. Внезапно забеспокоившись, я встаю, подхожу к бутылке с вином на ступеньках крыльца и наливаю себе еще стакан.

Я выпиваю его в три глотка.

– И так думали не только викторианцы и их суеверные родственники в Восточной Европе, – говорит Эли.

Я снова тянусь к бутылке. Она пуста, последние капли вина капают в мой бокал, как капли крови.

Позади меня Эли продолжает говорить.

– Племена, которые жили в этой местности задолго до прибытия европейских поселенцев…

Я беру вторую бутылку вина, все еще закупоренную, что раздражает меня почти так же сильно, как слова Эли.

– …верили, что эти пойманные в ловушку души могут настигнуть души живых…

Вместо того чтобы попросить Тома вскрыть бутылку, я беру штопор, втыкаю его в бутылку вина за пять тысяч долларов, и плевать я на это хотела.

– …и что, если бы вы увидели свое собственное отражение в этом самом озере после того, как в нем недавно кто-то умер…

Штопор выпадает из моей руки, соскальзывая между ступенями в заросли сорняков за лестницей.

– …это означало, что ты позволил овладеть собой.

Я с треском ставлю бутылку, что даже ступеньки крыльца захрустели.

– Ты заткнешься насчет озера или нет?

Я не хочу показаться такой рассерженной. На самом деле, я вообще не хочу ничего говорить. Слова просто вырываются из меня, подпитываемые огненной смесью алкоголя и беспокойства. Все вдруг разом замолчали. Все, что я слышу, это ровное потрескивание костра, и уханье совы на деревьях где-то на берегу озера.

– Прости, – мягко говорит Эли, осознавая, что все эти разговоры про озеро нетактичны по отношению ко мне. – Ты права. Эта ерунда никому не интересна.

– Нет, я не то хотела сказать. Просто…

Я замолкаю, не зная, что сказать.

До меня доходит, что я пьяна. Сильно пьяна. Меня шатает. В страхе, что я сейчас упаду, я крепко схватилась за ступеньки крыльца.

– Я не очень хорошо себя чувствую.

Сначала я думаю, что это говорю я. Непроизвольная вспышка сознания. Я не сразу осознаю, что не открываю рот, не двигаю губами, и говорю все-таки не я.

И затем слышу другие слова – «Совсем нехорошо» – и я понимаю, что они исходят не от меня, а от Кэтрин.

– В чем дело? – говорит Том.

– У меня голова кружится.

Кэтрин стоит, покачиваясь, как согнутая ветром сосна.

– Так кружится голова.

Пошатываясь, она отошла от кострища в сторону озера.

Бокал выпадает из ее руки и падает на землю, разбиваясь.

– О, – рассеянно говорит она.

Затем, внезапно и без предупреждения, она падает в траву.

***

Полночь.

Я одна на крыльце, завернутая в то самое одеяло, которое Кэтрин вернула ранее. Я уже протрезвела, поэтому в руке у меня пиво. Мне нужно что-то, что поможет мне уснуть; иначе этого никогда не произойдет. Даже выпив немного, я редко сплю всю ночь.

Не здесь.

С тех пор, как Лен умер.

Бун был прав, когда сказал, что озеро слишком тихое. Это так. Особенно в этот час, когда ровную ночную тишину нарушают лишь редкие крики гагары или ночного животного, снующего в подлеске вдоль берега.

Захваченная этой тишиной, я смотрю на озеро.

Я делаю глоток пива.

Я стараюсь не думать о своем умершем муже, хотя это всегда тяжело.

Прошло несколько часов с тех пор, как все ушли. Вечеринка прекратилась сразу после того, как Кэтрин потеряла сознание и упала в траву. Ройсы ушли первыми; Том, бормоча извинения, повел опьяненную Кэтрин по пристани. Несмотря на то, что она пришла в себя всего через несколько секунд, я все еще была обеспокоена. Я предложила ей прилечь и выпить кофе, но Том настоял на том, чтобы немедленно отвезти Кэтрин домой.

– На этот раз ты действительно опозорилась, – прошипел он ей, прежде чем завести моторную лодку и умчаться прочь.

Услышав этот нелицеприятный комментарий, я почувствовала жалость к Кэтрин, которая явно была пьяна сильнее, чем я думала. Затем я почувствовала себя виноватой за то, что я жалею ее. Кто я такая, чтобы ее жалеть, и уж тем более осуждать? Мне ли осуждать Кэтрин Ройс за то, что она слишком много выпила?

С другой стороны, Том ушел в такой спешке, что забыл вторую бутылку вина за пять тысяч долларов. Я нашла ее на ступеньках крыльца и поставила в винный шкаф.

Эли посидел еще немного, погасил огонь и собрал из травы осколки разбитого бокала.

– Оставь это, – сказала я ему. – Завтра я все уберу, когда светло будет.

– Ты в порядке? – спросил Эли, когда я провожала его вокруг дома к грузовику.

– Я буду в порядке, – сказала я. – Сейчас я чувствую себя намного лучше, чем Кэтрин.

– Я имел в виду другое.

Он остановился, глядя на усыпанную гравием подъездную дорожку под ногами.

– Прости, что так разговорился об озере. Я просто пытался развлечь их. Я не хотел тебя расстраивать.

Я обняла Эли.

– Да, но все нормально.

И тогда все действительно было нормально. Но не сейчас, поскольку мысли о Лене скользят в моей голове так же плавно, как гагары на озере. Когда моя мать выслала меня сюда, я не протестовала. Она была права. Мне нужно залечь на дно на несколько недель. Кроме того, я думала, что смогу справиться с этим. Я прожила больше года в квартире, которую делила с Леном. Я не думала, что дом у озера может быть хуже.

Тем не менее, здесь мне хуже.

Потому что это место, где умер Лен.

Здесь я овдовела, и все здесь – дом, озеро, чертова голова лося в гостиной – напоминает мне об этом. И так будет всегда, пока я жива.

Или трезвая.

Я делаю еще глоток пива и осматриваю береговую линию на другом берегу озера. От дома Фицджеральдов до дома Ройсов и дома Эли – все темно. Густой туман поднимается от самого озера, лениво катясь к земле степенными волнами. Каждая скользит к берегу и окружает опорные балки под крыльцом, подобно морской пене, разбивающейся о пилоны пирса.

Я смотрю на туман, загипнотизированная, когда звук нарушает ночную тишину.

Скрипнула дверь, за ней последовали шаги по дереву.

Звуки идут справа от меня, со стороны дома Митчеллов.

Еще через несколько секунд появляется Бун Конрад – тонкий силуэт, направляющийся к причалу Митчеллов.

Бинокль по-прежнему стоит на столе рядом с моим стулом. Я подношу их к глазам и рассматриваю Буна поближе. Он достиг края причала и стоит там только в полотенце, подтверждая мое первое впечатление о нем.

Бун Конрад чертовски красив.

Несмотря на то, что Эли посоветовал мне держаться подальше от Буна, что я понимаю, но он ничего не сказал о том, что нельзя смотреть на него. Что я и делаю, чувствуя приступ вины, продолжаю наблюдать за ним в бинокль.

Этот приступ вины превращается в боль, и даже в нечто большее, когда Бун ослабляет полотенце и позволяет ему упасть на причал, полностью оголяя его тело.

Я опускаю бинокль.

Затем снова поднимаю.

Я знаю, что подглядывать за кем-либо без ведома – это аморально. Особенно когда этот кто-то голый.

Это неправильно, думаю я, но продолжаю смотреть. Ах, как нехорошо я поступаю.

Бун стоит на причале, на фоне лунного света, из-за чего его бледное тело кажется светящимся. Затем он оглядывается через плечо, словно проверяя, смотрю ли я. Я все еще наблюдаю, но он не может этого знать. Он слишком далеко, и свет здесь выключен, и я прячусь во тьме. Тем не менее, на губах Буна все равно мелькает ухмылка, возбуждающая и вызывающая стыд в равной мере.

Затем, постояв немного на пристани и покрасовавшись, он ныряет в воду. Несмотря на то, что вода в озере сейчас должна быть холодная, кажется, что она, тем не менее, не холоднее прохладного ночного воздуха. А даже если это не так, Бун не обращает на это внимания. Его голова высовывается из воды примерно в десяти футах от причала. Он встряхивает воду с лохматых волос, и продолжает плыть. На середине озера я вижу пар, исходящий от его теплого тела. Мне нравится игривый стиль плавания Буна. Я вспоминаю себя в детстве, как я ныряла в этом озере. Тем временем Бун снова ныряет под воду и всплывает на спине, глядя в звездное небо.

Он выглядит если не счастливым, то, по крайней мере, умиротворенным.

Ему повезло, думаю я, поднося бутылку с пивом к губам и делая большой глоток.

Что-то вдруг привлекает внимание Буна. Он поднимает голову к противоположному берегу в сторону дома Ройсов, где загорелся свет.

Второй этаж.

Кухня.

Я отвожу бинокль от Буна и перевожу взгляд на дом. Я вижу Кэтрин, одетую в атласную пижаму. Она шатается на кухне, как будто понятия не имеет, где находится.

Я хорошо знаю это чувство.

Ее руки наводят суету: двигаются по стенам, перебирают стулья. Глядя, как Кэтрин открывает кухонные шкафы в поисках чего-то, меня переполняют знакомые ощущения. Я тоже много ночей подряд вела себя подобным образом. Но это другой человек. Другая кухня. Но пьяное состояние то же самое.

Кэтрин находит то, что ищет – стеклянный стакан – и подходит к раковине. Я киваю, рада видеть, что она знает, как важно пить много воды после ночной пьянки.

Она наполняет стакан; едва сделав глоток, ее внимание переключается на окошко над раковиной. Кэтрин смотрит прямо перед собой, и на долю секунды мне кажется, что она смотрит прямо на меня, хотя это невозможно. Как и Бун, она не может меня видеть. Не с другой стороны озера.

И все же Кэтрин не отводит взгляда от меня. Я вижу, как она касается своего лица, проводя пальцами от щеки к подбородку.

Я поняла.

Она не смотрит на меня.

Она рассматривает свое отражение в окне.

Кэтрин какое-то время стоит так, завороженная увиденным, прежде чем вернуться к стакану с водой. Откинув голову назад, она опорожняет стакан и снова наполняет его. Сделав еще несколько жадных глотков, она ставит стакан на место и выходит из кухни, ее походка стала более уверенной.

Свет на кухне гаснет.

Я снова поворачиваюсь к причалу Митчеллов, надеясь еще раз увидеть Буна. К моему разочарованию, его больше нет. Пока я наблюдала за Кэтрин, он выбрался из воды, схватил свое полотенце и вернулся в дом.

Облом.

Теперь я снова одна, а рядом тьма и дурные мысли, плывущие, как туман над озером.

Я поправляю одеяло на плечах, допиваю пиво и встаю, чтобы принести еще одну бутылку.

Самое худшее в чрезмерном употреблении алкоголя – если не считать того, что вы пьете слишком много – это следующее утро, когда все, что вы выпили прошлой ночью, возвращается, чтобы напоминать о себе в виде головной боли.

Эта головная боль как ровный барабанный бой.

А еще вздутие живота.

А еще мочевой пузырь близок к разрыву.

Я просыпаюсь и чувствую все это сразу, и еще меня раздражает солнечный свет, как будто я вампир. Неважно, что длинный ряд окон спальни выходит на запад, и солнце не достигает их до полудня. Яркости, струящейся сквозь них, по-прежнему достаточно, чтобы заставить меня вздрогнуть, как только я открою глаза.

Перевернувшись, я щурюсь на будильник на тумбочке.

Девять утра.

Рано для меня по меркам озерной жизни.

Я хочу снова заснуть, но головная боль, вздутие живота и колоссальные позывы к мочеиспусканию вытаскивают меня из постели, я иду в ванную, а затем вниз на кухню. Пока варится кофе, я запиваю адвил стаканом воды из-под крана и проверяю телефон. Есть сообщение от Марни – ужасная картинка с котенком, свисающим с ветки дерева, и с надписью «Держись!»

Я отвечаю рвотным смайликом.

Есть еще одно сообщение, на этот раз с неизвестного номера. Я открываю его и с удивлением вижу, что это письмо от Кэтрин Ройс.

«Прости за вчерашний вечер. – К.»

Так она помнит, что произошло у костра. Интересно, помнит ли она так же, как в полночь ввалилась на кухню. Возможно, нет.

«Не беспокойся», – отвечаю я. Кто из нас не терял сознание в чужом дворе?

Ее ответ приходит мгновенно.

«Это был мой первый раз».

«Добро пожаловать в клуб».

На моем телефоне появляются три точки, исчезают, снова появляются. Верный признак того, что кто-то думает, что написать дальше. Ответ Кэтрин, когда он, наконец, приходит, лаконичен:

«Я чувствую себя дерьмово».

Чтобы подчеркнуть эту мысль, она добавила эмодзи с какашками.

«Хочешь кофе?» – пишу я.

Предложение получает смайлик с сердечком и заглавными буквами ДА!!!!!

«Давай сюда».

Кэтрин прибывает на моторной лодке, обшитой деревянными панелями, она выглядит как кинозвезда пятидесятых на Венецианском кинофестивале, когда подъезжает к причалу. Сарафан василькового цвета. Красные солнцезащитные очки. Желтый шелковый шарф повязан под подбородком. Я испытываю приступ зависти, когда помогаю ей выбраться из лодки на причал. Кэтрин Ройс, чувствующая себя как дерьмо, все еще выглядит лучше, чем я в свой самый лучший день.

Однако прежде чем я успеваю усугубить свою зависть, она снимает солнцезащитные очки, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не вздрогнуть. Она выглядит грубо. Ее глаза налиты кровью. Под ними гирляндами свисают темно-фиолетовые круги.

– Я знаю, – говорит она. – Это была плохая ночь.

Она берет меня за руку, и мы идем по пристани мимо костра и поднимаемся по ступенькам на заднее крыльцо. Кэтрин усаживается в кресло-качалку, а я захожу внутрь, чтобы принести нам две кружки кофе.

– Тебе с чем? – спрашиваю я через открытые французские окна.

– Обычно я пью со сливками и сахаром, – отвечает Кэтрин. – Но сегодня я думаю, что буду черный. Чем крепче, тем лучше.

Я приношу кофе и сажусь в кресло-качалку рядом с ней.

– Твое здоровье, – говорит Кэтрин, прежде чем сделать глоток, морщась от горечи.

– Слишком крепкий?

– В самый раз, – она делает еще глоток, облизывает губы. – В любом случае, я еще раз извиняюсь за вчерашнюю ночь.

– За что?

– За все. Я имею в виду, Том есть Том. Постоянно засовывает ногу в рот. Дело в том, что он никогда не думает, прежде чем что-то сказать. Ему просто не хватает фильтра, который есть у нормальных людей. Он всегда говорит то, что у него на уме, даже если это делает ситуацию неловкой. Что касается меня… – Кэтрин мотает головой вниз, в ту сторону, куда она упала, как мешок с мукой, двенадцать часов назад. – Я не знаю, что случилось.

– Я думаю, что ты просто вчера слишком много выпила и не закусила, – говорю я. – Я-то в этом эксперт.

– Дело не в пьянстве, что бы ни думал Том. Во всяком случае, это он, кто слишком много пьет.

Она делает паузу и смотрит через озеро на свой дом, стеклянные стены которого становятся непрозрачными из-за отражения утреннего неба.

– Я просто не в себе в последнее время. Я не чувствовала себя хорошо в течение нескольких дней. Я чувствую себя странно. Слабость. То истощение, которое я почувствовала во время купания вчера? Это случилось не в первый раз. Это всегда похоже на то, что произошло прошлой ночью. Мое сердце начинает быстро биться. Типа, после нелегально-диетического наркотика, понимаешь, быстро так. Это просто подавляет меня. И прежде чем я это осознаю, я вырубаюсь и теряю сознание.

– Ты помнишь, как вернулась домой?

– Смутно. Я помню, как мне стало плохо в лодке, и Том уложил меня спать, а потом я проснулась на диване в гостиной.

Ни слова о том, что заходила на кухню. Думаю, я была права насчет того, что она ничего не помнит об этом.

– Ты не опозорилась, если тебя это беспокоит, – говорю я. – И на Тома я тоже не обижена. Я имела в виду то, что он сказал прошлой ночью. Мой муж погиб в озере. Это то, что произошло, и я не вижу смысла притворяться, что этого не было.

Я не упоминаю о том, что большую часть дня занимаюсь именно этим. Попытки забыть стали моей основной деятельностью.

После этого Кэтрин ничего не говорит, да мне и не нужно, чтобы она что-то говорила. Я довольна тем, что просто нахожусь в ее компании, мы вдвоем потягиваем кофе, раскачиваясь взад-вперед, стулья под нами сухо скрипят. Помогает то, что это великолепное осеннее утро, полное солнечного света и сверкающих цветом листьев. В воздухе ощущается прохлада, что не является неприятным. Он уравновешивает все. Освежающий укус на фоне золотого цвета.

У Лена было такое название для этих дней: идеальный Вермонт. Когда земля, вода и небо сговариваются, чтобы у вас перехватило дыхание.

– Должно быть, тяжело всегда видеть это озеро, – в конце концов, говорит Кэтрин. – Как ты себя чувствуешь, оставаясь здесь в одиночестве?

Я озадачена этим вопросом, главным образом потому, что никто другой не додумался когда-либо меня об этом спросить. Моя мать даже не подумала об этом, когда выслала меня в домик у озера. То, что это пришло в голову Кэтрин, которая едва знает меня, многое говорит о нас обеих.

– Нормально, – говорю я. – По большей части.

– У тебя нет чувства тревоги, когда ты здесь?

– Не так часто, как могло бы быть.

Это самый честный ответ, который я могу дать. Первое, что я сделала после того, как Риккардо уехал, оставив меня здесь, вышла на крыльцо и посмотрела на озеро. Я думала, что испытаю бурю эмоций. Горе, и страх, и ярость. Вместо этого все, что я почувствовала – это мрачную покорность.

Что-то плохое случилось в этой воде.

Я не могу изменить это, как бы я ни хотела.

Все, что я могу сделать, это попытаться забыть об этом.

Следовательно, все свое время здесь я должна глядеть на воду. Моя теория состоит в том, что если я буду смотреть достаточно долго, плохие воспоминания, связанные с озером Грин, в конце концов, потускнеют и исчезнут.

– Может быть, потому что здесь так красиво, – предполагает Кэтрин. – Это была идея Тома купить здесь дом. Мне было достаточно и того, что мы каждое лето брали в аренду домик. Но Том был непреклонен в отношении собственности. Если ты еще не поняла, мой муж любит владеть вещами. Но в данном случае он прав. Озеро великолепное. Как и дом. Забавно, когда меня здесь нет, я не очень скучаю по этому месту. Но когда я здесь, мне не хочется его покидать. Я полагаю, что все загородные дома такие.

Я думаю о Лене и нашем пикнике в конце июля.

«Давай останемся здесь навсегда, Си».

– Значит ли это, что вы останетесь здесь на неделю, а, может быть, две?

Кэтрин пожимает плечами.

– Может быть. Посмотрим. Том беспокоится о погоде, но я думаю, было бы весело оказаться здесь во время шторма. Даже романтично.

«Поживи шесть дней без электричества. Романтика будет самая последняя вещь, о которой ты вспомнишь».

– А я не против иногда пожить в диких условиях.

Заметив мое удивление, Кэтрин добавляет:

– Поверь! Я не такая неженка, как выгляжу на первый взгляд. Однажды мы с тремя подругами-моделями провели неделю, сплавляясь по Гранд-Каньону. Целая неделя без электричества. Без сотовой связи. Днем преодолевали пороги, а ночью спали в палатках, готовили на костре и мочились в бурьяне. Это было восхитительно.

– Я не думала, что у тебя были такие близкие подруги-модели.

– Разговоры о том, что все модели стервы и всегда подставляют друг друга – по большей части просто миф. Когда двенадцать девушек делят одну гримерку, ты как бы вынужден ладить.

– Ты до сих пор дружишь с кем-нибудь из них?

Кэтрин медленно и грустно качает головой.

– Они все еще в деле, а я уже нет. Это мешает поддерживать связь. С большинством друзей я общаюсь только через Instagram. Известность – странная вещь. Все знают, кто ты…

– Но иногда ты чувствуешь себя совершенно одиноким.

– Да, – говорит Кэтрин.

Она отводит взгляд, словно смущенная тем, что я ее так хорошо понимаю. Ее взгляд падает на бинокль, лежащий на маленьком столике между нашими креслами-качалками. Барабаня пальцами по ним, она говорит:

– Ты когда-нибудь видела что-нибудь интересное с этим?

– Не совсем, – соврала я, сдерживая виноватый румянец, когда думаю о том, как прошлой ночью наблюдала за Буном. Как хорошо он выглядел обнаженным в лунном свете. Если бы я была посмелее и поувереннее в себе, я могла бы присоединиться к нему.

– Значит, ты никогда не следила за моим домом?

– Никогда.

Очередная ложь. Поскольку я лгу Кэтрин – прямо ей в лицо, не меньше, – чувство вины, которое приходит с этим, ранит сильнее.

– О, а я бы на твоем месте не удержалась. Эти огромные окна? Как можно сопротивляться?

Кэтрин берет бинокль и смотрит в него на свой дом на противоположном берегу.

– Боже, все напоказ. Ну, кому нужен такой большой дом? Только для отдыха, не иначе.

– Если вы можете себе это позволить, нет причин не наслаждаться этим.

– В том-то и дело, – говорит Кэтрин, опуская бинокль. – Мы не можем себе этого позволить. Ну, Том не может. Я плачу за все. Дом. Квартира. Вино за пять тысяч долларов и дорогой «Бентли». Мы должны как-нибудь покататься на нем вдвоем, только ты и я.

– У Тома нет собственных денег?

– Все деньги Тома вложены в Mixer, который до сих пор не приносит прибыли и, вероятно, никогда не принесет. Радости быть замужем за так называемым техническим титаном мало. Он выглядит импозантно и ведет себя исключительно соответствующе, но на самом деле…

Кэтрин останавливает свою тираду глотком кофе, а затем извиняющимся тоном добавляет:

– Ты, должно быть, думаешь, что я невыносима. Вот я жалуюсь на мужа, когда ты…

– Все в порядке, – говорю я, обрывая оставшуюся часть ее предложения, прежде чем она успевает его произнести. – У большинства браков есть свои трудности.

– Большинства? А ваш брак всегда был идеальным?

– Не был, – говорю я, глядя на озеро, на то, как утренний свет, кажется, танцует на поверхности воды. – Но это чувствовалось именно так. До самого конца.

Пауза.

– С другой стороны, мы не были женаты достаточно долго, чтобы Лен устал от меня и инициировал наш неизбежный развод.

Кэтрин поворачивается ко мне, ее большие глаза изучают мое лицо, чтобы убедиться, серьезно ли я говорю.

– Ты всегда так делаешь? – спрашивает она.

– Что делаю?

– Шутишь, чтобы не говорить о своих истинных чувствах?

– Только в девяносто процентах случаев, – говорю я.

– Ты только что сделала это снова.

Я беспокойно ерзаю на стуле. Кэтрин права, конечно. Она заметила одну из моих худших черт. Единственный человек, кроме Марни и моей матери, кто это сделал. Даже Лен, который вынес на себе основную тяжесть, ни разу не обратился ко мне по этому поводу.

– Я шучу, – говорю я, – потому что легче притвориться, что я не чувствую то, что чувствую, чем чувствовать это на самом деле.

Кэтрин кивает, отворачивается, снова смотрит на свой стеклянный домик у кромки воды. Сторона, обращенная к озеру, все еще отражает небо, хотя солнце уже выглянуло из-за туч и теперь отражалось с той стороны, где находится ее спальня. Настолько яркий свет, что может ослепить вас, если вы будете смотреть на него достаточно долго.

– Может быть, мне стоит попробовать этот способ, – говорит она. – Это действительно помогает?

– Да. Особенно, если ты пьешь достаточно.

Кэтрин отвечает сухим смешком.

– Ну да, опыт у меня уже есть.

Я пристально смотрю в свою кофейную кружку, жалея, что не добавила немного бурбона. Я думаю о том, чтобы встать, чтобы добавить немного. Я думаю о том, чтобы спросить Кэтрин, не хочет ли она тоже. Я уже собиралась это сделать, когда заметила чью-то фигуру в сером, выходящую на террасу возле дома Кэтрин.

Она тоже это видит и говорит:

– Это Том интересуется, где я.

– Ты не сказала ему, что приедешь?

– Мне нравится заставлять его гадать.

Она встает, немного потягивается, затем неожиданно обнимает меня во второй раз за два дня.

– Спасибо за кофе. Мы должны повторить это завтра.

– У меня или у тебя? – говорю я, стремясь изобразить Мэй Уэст, но в итоге больше похоже на Беа Артур.

– Вот, обязательно. У нас только кофе без кофеина. Том говорит, что кофеин притупляет естественную энергию тела. Это может стать основанием для развода.

Она делает паузу, без сомнения заметив выражение удивления на моем лице.

– Это была шутка, Кейси. Чтобы скрыть то, что я действительно чувствую.

– О! И как, помогло?

Кэтрин думает над этим.

– Может быть. Но я все же предпочитаю честность. И в этом случае правда в том, что Том слишком нуждается во мне, чтобы развестись со мной. Он скорее убьет меня, прежде чем я захочу уйти от него.

Она машет мне, шевеля пальцами, и спрыгивает вниз по ступенькам. Я остаюсь у перил крыльца, наблюдая, как она пересекает причал, запрыгивает в лодку и быстро переплывает на другой берег озера.

Когда она уже на полпути, мой взгляд привлекает что-то на земле внизу. Яркое пятно в полосе высокой травы у каменной стены, идущей вдоль береговой линии.

Стекло.

Отражается на солнце так же ярко, как дом Кэтрин.

Я спускаюсь по ступенькам, поднимаю его и обнаруживаю, что это осколок бокала, который она разбила прошлой ночью. Когда я подношу его к свету, то вижу на его поверхности засохшие капли вина и легкую пленку, напоминающую засохшую соль.

Я осматриваю землю в поисках похожих осколков стекла. Ничего не заметив, я возвращаюсь внутрь и бросаю осколок в кухонный мусор. К тому времени, когда он звякнул о дно мусорного ведра, мне пришла в голову мысль.

Не о разбитом бокале.

О Кэтрин.

Она написала мне сегодня утром, но я понятия не имею, как она узнала мой номер.

Остаток дня проходит по своему обычному расписанию.

Водка. Аккуратное потребление.

Еще водка. Тоже аккуратно.

Плакала в душе.

Сэндвич с жареным сыром на обед.

Бурбон.

Бурбон.

Бурбон.

Моя мать звонит в обычное для нее время, на этот раз на мобильный, а не на стационарный телефон, все еще спрятанный в ящике стола. Я перевела ее на голосовую почту и затем удалила сообщение, не прослушав его.

У меня есть еще один бурбон.

На ужин стейк с салатом, так что я могу притвориться, что мой желудок не полная пустошь.

И вино.

Кофе, чтобы немного протрезветь.

Мороженое, просто так.

Сейчас уже несколько минут после полуночи, и я потягиваю дешевый виски, налитый из неоткрытой бутылки, которую я нашла в глубине винного шкафа. Вероятно, она стояла там уже несколько десятков лет. Но этот крепкий напиток делает свое дело, сглаживая пики и спады опьянения, которые я испытывала в течение дня. Теперь я окутана мечтательным спокойствием, которое приводит меня в состояние успокоения.

Я на крыльце, закутанная в тяжелый свитер, одеяло с лодки снова накинуто на плечи. Уже не так туманно, как прошлой ночью. Озеро Грин и его окрестности заключены в серебристую хрустящую корку. Я поглядываю на дома напротив.

Фицджеральды. У них темно и пусто.

Ройсы. Дом не пустой, но внутри темно все равно.

Эли. Одинокий свет в окошке на третьем этаже.

Я поворачиваюсь на свою сторону озера. Дом Митчелла, тоже темный, едва виден из-за деревьев. Я полагаю, это означает, что Бун не будет купаться в полночь.

Жаль.

Я уже собираюсь лечь спать, когда у Ройсов загорается свет. Увидев это, я сразу же тянусь к биноклю, но останавливаюсь прежде, чем мои пальцы успевают зацепиться за него.

Я не должна этого делать.

Мне не нужно этого делать.

Что я должна сделать, так это выпить немного воды, лечь спать и не обращать внимания на то, что замышляют мои соседи. Не сложная задача. Тем не менее, этот яркий прямоугольник на другой стороне озера тянет меня, как веревка вокруг моей талии.

Я пытаюсь сопротивляться, водя рукой по биноклю и считая Миссисипи, точно так же, как вчера со своим бурбоном. На этот раз мне не хватает сорока шести, прежде чем я хватаюсь за него. На самом деле, я едва досчитываю до одиннадцати.

Потому что сопротивление тоже имеет свои недостатки. Это заставляет меня хотеть чего-то – будь то смотреть за Ройсами или выпить очередной стакан – даже больше. Я знаю, как работает отрицание. Вы удерживаете, удерживаете и удерживаете до тех пор, пока эта ментальная плотина не прорвется и все эти плохие побуждения не вырвутся наружу, часто причиняя вред в процессе.

Не то чтобы такое поведение причиняло кому-либо вред. Никто никогда не узнает об этом, кроме меня.

С биноклем в руке я наблюдаю за окном, светящимся в темноте ночи. Это на втором этаже, из домашнего офиса, где я вчера видела Тома. Однако сейчас Кэтрин сидит за столом у окна и смотрит в ноутбук.

Закутанная в белый халат, она выглядит еще хуже, чем сегодня утром. Бледная имитация ее обычного «я». Не помогает свечение ноутбука, придающее ее лицу болезненно-синий оттенок.

Я смотрю, как Кэтрин что-то печатает, потом щурится на экран ноутбука. Прищур становится более выраженным, когда она наклоняется вперед, поглощенная тем, на что смотрит.

Потом ее что-то удивляет.

Это видно даже с такого расстояния.

Ее нижняя челюсть отвисает, и рука летит к нижней губе. Ее глаза, освобожденные от прищура, расширяются. Кэтрин моргает. Быстро. Целых две секунды трепета век.

Она делает паузу.

Она выдыхает.

Она медленно поворачивает голову к двери офиса, которая полностью открыта.

Она слушает, склонив голову, она начеку.

Затем, по-видимому, удовлетворенная тем, что ее не будут прерывать, Кэтрин снова возвращается к ноутбуку в суматохе деятельности. Печатает. Перемещает курсор. Все это время она периодически оглядывается на открытую дверь.

Я делаю то же самое, передвигая бинокль вправо, где находится хозяйская спальня.

Совершенно темно.

Я возвращаю свой взгляд в офис, где Кэтрин проводит следующую минуту, печатая, потом читая, потом снова печатая. Удивление на ее лице немного потускнело, превратившись во что-то, что, на мой взгляд, похоже на решимость.

Она что-то ищет. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю. Это не выражение лица человека, небрежно просматривающего электронную почту посреди ночи. Это взгляд человека на задании.

С другой стороны дома появляется еще один свет.

Ванная комната.

Тонкие белые шторы закрывают высокие окна. Сквозь них я вижу рассеянный свет прикроватной лампы и силуэт Тома Ройса, сидящего в постели. Он выскальзывает из-под одеяла и, одетый только в пижамные штаны, делает несколько неуклюжих шагов по комнате.

У видимой части двери Том останавливается, точно так же, как он сделал это в столовой, когда я наблюдала за ними вчера.

Он снова слушает, задаваясь вопросом, что задумала его жена.

Через две комнаты Кэтрин продолжает печатать, читать, печатать. Я двигаюсь туда-сюда между ними двумя, словно смотрю теннисный матч.

Том все еще слушает у двери спальни.

Лицо Кэтрин осветилось свечением ноутбука.

Том выскользнул из комнаты.

Кэтрин слегка наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть экран компьютера.

Том снова появляется в дверях позади нее.

Он что-то говорит, предупреждая Кэтрин о своем присутствии.

Она вздрагивает от звука его голоса, захлопывает ноутбук и поворачивается к нему лицом. Хотя я вижу только ее затылок, ясно, что она говорит. Жесты у нее широкие, демонстративные. Пантомима невинности.

Том что-то говорит в ответ, хихикает, чешет затылок. Он не выглядит злым или даже подозрительным, что означает, что Кэтрин, должно быть, сказала правильные вещи.

Она встает и целует Тома так, как это сделала бы жена из комедии. Встала на цыпочки для быстрого чмоканья, одна нога кокетливо откинулась назад. Том щелкает выключателем у двери, и офис погружается во мрак.

Через две секунды они снова в спальне. Том забирается в кровать и перекатывается на бок, спиной к окну. Кэтрин исчезает в ванной. Еще одна вспышка идеального освещения, после чего дверь закрывается.

В постели Том переворачивается. Последнее, что я вижу, это то, как он тянется к прикроватной лампе. Он выключает свет, и теперь весь дом погружается во тьму.

Я опускаю бинокль, встревоженная тем, что только что увидела, хотя и не могу объяснить, почему. Я хочу думать, что это просто я корю себя за то, что я подглядываю. Или, может быть, это просто чувство вины за то, что я убедила себя, что можно еще раз посмотреть то, что я никогда не должна была видеть. В результате я превращаю увиденное в нечто большее, чем оно есть на самом деле. Пресловутое преувеличение, накручиваю себе, делаю из мухи слона.

И все же я не могу отделаться от реакции Кэтрин, когда она поняла, что Том вошел в комнату.

Поднялась со стула.

На ее лице отразилась паника.

Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что ее застали за просмотром чего-то, чего она не хотела, чтобы видел Том. То, как она захлопнула ноутбук, сделало это предельно ясным, после чего последовал слишком милый поцелуй.

Все это приводит меня к одному выводу.

У Тома Ройса есть секрет.

И я думаю, что Кэтрин только что обнаружила, что это такое.

Час ночи.

Крыльцо, кресло-качалка, выпивка и т.д.

Я полусонная в кресле, дремаю. Наверное, сейчас я похожа на своего отца. Я помню, как ребенком наблюдала за ним, когда он дремал в кресле, опустив голову на грудь. Так бывало, когда мы вдвоем сидели перед телевизором и ждали, когда мама вернется домой с представления. Сначала глаза его закрывались. Затем наступала тишина, иногда он сопел. В конце концов, его голова наклонялась вперед, отчего он просыпался. Я смеялась, он что-то бормотал, а потом все начиналось сначала.

Теперь это делаю я, черты отца передались дочери. После очередного пробуждения я говорю себе, что пора ложиться спать.

Но затем в доме Ройсов на другом берегу озера загорается свет.

Кухня.

Внезапно проснувшись, я шарю в поисках бинокля, на этот раз даже не думая сопротивляться. Я просто хватаю его, подношу к глазам и вижу, как Кэтрин входит на кухню. Халат, который она носила ранее, исчез, его заменили джинсы и объемный белый свитер.

Том идет следом за ней, все еще в пижамных штанах, что-то говорит.

Нет.

Кричит.

Его рот широко открыт, злобный овал то расширяется, то сжимается, пока он продолжает кричать на жену посреди кухни. Она оборачивается, кричит что-то в ответ.

Я нелепо наклоняюсь вперед, как будто услышу, о чем они говорят, если подойду чуть ближе. Но дом Ройсов похож на немое кино, которое показывают только для меня. Никаких голосов. Нет музыки. Ни звука, если не считать окружающего шума ветра в листве и плеска воды о берег.

Кэтрин входит в затемненную столовую, ничего, кроме слабой тени, проходящей через окна от пола до потолка. Том идет следом за ней на расстоянии нескольких шагов, пока она не исчезает в гостиной.

На мгновение ничего нет. Лишь ровный свет кухонного светильника, освещающий пустую комнату. Затем включается лампа в гостиной. Том включает свет. Я вижу его на белом диване, одна рука лежит на только что зажженной лампе. Кэтрин стоит у окна спиной к мужу и смотрит прямо через озеро на мой дом.

Как будто она знает, что я смотрю.

Как будто она в этом уверена.

Я прижимаюсь глубже в кресло-качалку. Мне даже смешно.

Она не может меня видеть.

Конечно, она не может.

Во всяком случае, я подозреваю, что она наблюдает за отражением своего мужа в стекле. На краю дивана он сползает вперед, обхватив голову руками. Он смотрит вверх, по-видимому, умоляя ее. Его жесты отчаянны, почти безумны. Сосредоточившись на его губах, я почти могу разобрать, что он говорит.

Как? Или может кто?

Кэтрин не отвечает. По крайней мере, я не вижу. Вдали от дивана и освещенная лампой ее фигура отбрасывает тень. Однако она не двигается. Это я могу сказать. Она стоит, как манекен, перед окном, руки по бокам.

Позади нее Том поднимается с дивана. Мольба снова превращается в крик, когда он делает неуверенный шаг к ней. Когда Кэтрин отказывается отвечать, он хватает ее за руку и отталкивает от стекла.

Она больше не у окна, но на секунду ее взгляд остается прикованным к нему.

В этом момент наши глаза встречаются. Мы видим друг друга.

Мне так кажется.

Несмотря на то, что она меня не видит, а мои глаза спрятаны за биноклем, и мы находимся в четверти мили друг от друга, наши взгляды находят друг друга.

Лишь на мгновение.

Но за этот крошечный отрезок времени я вижу страх и замешательство в ее глазах.

Менее чем через секунду все меняется. Кэтрин уже не смотрит в окно, она находится в положении столкновения с мужем, который продолжает тащить ее к дивану. Ее свободная рука поднимается, пальцы сжимаются в кулак, который тут же опускается на челюсть Тома.

Удар тяжелый.

Такой сильный. Кажется, я слышу его с другой стороны озера, хотя, скорее всего, это звук моего вздоха, который я испустила в состоянии шока.

Том, выглядящий скорее удивленным, чем обиженным, отпускает руку Кэтрин и, спотыкаясь, падает на диван. Кажется, она что-то говорит. Окончательно. Никаких криков от нее. Никакой мольбы тоже. Всего лишь предложение, произнесенное как будто с холодным спокойствием.

Она выходит из комнаты. Том остается.

Я поднимаю бинокль вверх, на второй этаж, где по-прежнему темно. Поэтому не знаю, куда зашла Кэтрин, я ее не вижу.

Я возвращаю взгляд в гостиную, где Том откинулся на диване. Глядя, как он сгорбился, обхватив голову руками, я подумала, что должна позвонить в полицию и сообщить о домашнем конфликте.

Хотя я не могу понять контекст того, что я видела, нет никакой ошибки в том, что имела место какая-то форма супружеского насилия. Хотя Кэтрин нанесла удар, это произошло только после того, как Том схватил ее. И когда наши взгляды ненадолго встретились, я увидела не злобу или ненависть.

Это был страх.

Явный, всепоглощающий страх.

На мой взгляд, Том ведет себя так не первый раз.

Интересно, как часто подобное случалось между ними раньше.

Я беспокоюсь, что это повторится.

Единственное, в чем я уверена, так это в том, что сожалею о том, что взяла в руки этот бинокль и подглядела в дом Ройсов. Я знала, что это неправильно. Точно так же я знала, что если буду продолжать смотреть, то, в конце концов, увижу то, чего не хотела видеть.

Потому что я шпионила не за одним человеком.

Я наблюдала за супружеской парой, а это всегда чревато.

Что такое брак, как не череда взаимных обманов?

Это строчка из спектакля «Частица сомненья». До того, как меня уволили, я произносила ее по восемь раз в неделю, всегда вызывая неловкий смех зрителей, которые понимали, что за этим стоит правда. Ни один брак не является полностью честным. Каждый из них построен на каком-то обмане, даже если обман этот совсем уж маленький и безобидный. Муж делает вид, что ему нравится диван, который выбрала его жена. Жена смотрит любимое шоу своего мужа, которое на самом деле тихо презирает.

А иногда больше.

Мошенничество. Зависимость. Секреты.

Секреты не могут оставаться нераскрытыми вечно. В какой-то момент правда выходит наружу, и все эти тщательно спланированные обманы рушатся, как костяшки домино. Это то, что я только что видела в доме Ройсов? Их брак начал разрушаться?

В гостиной Том встает и подходит к барной стойке. Он берет бутылку с напитком медового цвета и небрежно наливает немного в стакан.

Над ним в главной спальне горит свет, в которой Кэтрин движется за прозрачными занавесками. Я хватаю телефон, желая ей позвонить, и не думая о том, что скажу. Я просто звоню.

Кэтрин отвечает приглушенным хриплым «Привет?»

– Это Кейси, – говорю я. – У тебя все в порядке?

Кэтрин молчит. Ни вдоха. Не шороха. Всего мгновение тишины, прежде чем она сказала:

– А почему должно быть не в порядке?

– Я думала, просто…

Мне едва удается сдержать слово, которое вот-вот сорвалось бы с моего языка.

Похмелье.

– Мне показалось, что я что-то слышала в вашем доме, – говорю я. – И я просто хотела узнать, в порядке ли ты.

– Я в порядке. Смотри.

Мое тело немеет.

Кэтрин знает, что я смотрю на нее.

Думаю, мне не следует так удивляться. Она сидела в этом самом кресле-качалке, смотрела на свой дом в тот же бинокль, что сейчас рядом со мной.

«Я бы следила за домом напротив», – сказала она, намекая, что знает, что я тоже слежу.

Но тогда это был намек. Теперь же она напрямую говорит мне об этом: «Смотри».

Прозрачные шторы в главной спальне раздвигаются, и я хватаюсь за бинокль. У окна Кэтрин машет рукой. Поскольку она в основном скрыта тенью, я не могу видеть ее лица.

Я не вижу, улыбается она или нет.

И есть ли страх, который я заметила ранее, все еще в ее глазах.

Все, что я вижу, это ее силуэт похожий на тень. Кэтрин, постояв у окна еще секунду, отступает и выходит из комнаты, на ходу щелкая выключателем.

Прямо под ней Том допил свой напиток. Он стоит мгновение, глядя в пустой стакан; выглядит так, будто подумывает о том, чтобы повторить выпивку.

Затем он откидывает руку назад и бросает стакан.

Стакан ударяется о стену и разбивается.

Том стремительно возвращается к дивану, тянется к лампе, и по щелчку пальцев в дом напротив озера возвращается беспокойная тьма.

Я просыпаюсь от звука, разносящегося по озеру. С закрытыми глазами я ловлю только последний вздох. Эхо свиста быстро стихает над водой и исчезает где-то в глубине леса за моим домом.

Я замираю на полминуты, ожидая возвращения звука. Но сейчас его нет, что бы это ни было. Озеро теперь в махровой и удушающей тишине, словно укутанное в шерстяное одеяло.

Я вглядываюсь в серо-розовое небо и озеро, только-только начинающее искриться дневным светом.

Всю ночь я провела на крыльце.

Боже мой.

Моя голова раскалывается от боли, и тело мое тоже трещит. Мне кажется, мои суставы скрипят громче, чем кресло-качалка подо мной. Как только я встаю, начинается головокружение. Дьявольское вращение, которое заставляет мир чувствовать, что он смещается со своей оси, заставляет меня вцепиться в подлокотники кресла для равновесия.

Я смотрю вниз, надеясь, что это успокоит меня. У моих ног, слегка покачиваясь на полу крыльца, стоит бутылка из-под виски, теперь почти пустая.

Боже.

Когда я вижу это, у меня возникает такая сильная тошнота, что она затмевает мою боль, смятение и головокружение. Я встаю – каким-то образом – и бросаюсь внутрь, направляясь в маленькую дамскую комнату рядом с холлом.

Я дохожу до уборной, но до унитаза добежать не успеваю. Весь яд, бурлящий в моем желудке, выплескивается мимо раковины. Я открываю кран на полную мощность, чтобы смыть жижу водой, но, поскользнувшись, выхожу из уборной к лестнице на другой стороне гостиной. С трудом я добираюсь до верхнего этажа, карабкаясь по ступенькам. Оказавшись наверху, я ползу по коридору на четвереньках, пока не оказываюсь в главной спальне, где мне удается затащить себя в постель.

Я падаю на спину, мои глаза закрываются сами по себе. В голове пусто. Последняя мысль, которая приходит ко мне перед тем, как я теряю сознание, – это воспоминание о звуке, который меня разбудил. Ко мне приходит осознание.

Теперь я знаю, что я слышала.

Это был крик.

СЕЙЧАС

– Скажи мне, что ты сделал с Кэтрин, – говорю я снова, скручивая полотенце, которое только что было у него во рту. Оно мокрое от слюны. Отвратительная, теплая влажность, от чего я бросаю полотенце на пол. – Скажи мне, и все будет кончено.

Конечно, нет.

Нет никаких причин, по которым он бы мог пойти на эту сделку.

Не для меня.

Не после всего, что я сделала. И чем продолжаю заниматься сейчас.

Держу его в плену.

Я лгала Вилме.

У меня будет много объяснений, которые ждут меня впереди. Однако сейчас моя единственная цель – спасти Кэтрин. Если это вообще возможно. У меня нет возможности узнать, пока он мне не расскажет.

– Что с ней случилось? – повторяю я через минуту, и единственный звук, который я слышу, это дождь, стучащий по крыше.

Он наклоняет голову набок, невыносимо самодовольный.

– Ты предполагаешь, что я знаю?

Я копирую выражение его лица, вплоть до тонкогубой улыбки, которая выражает что угодно, только не дружелюбие.

– Я не предполагаю, я уверена. А теперь расскажи мне, что ты с ней сделал.

– Нет.

– Но ты что-то сделал?

– Я хочу задать тебе вопрос, – говорит он. – Почему ты так беспокоишься о Кэтрин? Ты едва знала ее.

Он говорит в прошедшем времени и это вызывает у меня приступ страха. Я уверена, что он намеренно это делает.

– Это не имеет значения, – отвечаю я. – Скажи мне, где она.

– В том месте, где ты никогда ее не найдешь.

Страх остается. Но к нему добавляется кое-что новое: гнев. Он пузырится у меня в груди, горячий и бурный, как кипящая вода. Я выхожу из комнаты и марширую вниз, когда свет снова нервно мерцает.

На кухне я подхожу к блоку с ножами на столе и беру самый большой. Потом снова поднимаюсь наверх, иду обратно в комнату, подхожу снова к кровати, где я спала в детстве. Трудно представить, что та маленькая девочка – тот же самый человек, который сейчас пьет бурбон и размахивает ножом. Если бы мне стерли память тех прошедших лет между той маленькой девочкой и меня нынешней, я бы сама не поверила, что такое возможно.

Дрожащими руками я прикасаюсь кончиком ножа к его боку. Толчок предупреждения.

– Скажи мне, где она.

Вместо того чтобы съежиться от страха, он смеется. Такой громкий и такой истеричный смех. Он меня пугает. Еще больше меня пугает то, что он находит эту ситуацию забавной.

– Ты совершенно не представляешь, что делаешь, – говорит он.

Я молчу.

Потому что он прав.

Я не представляю.

Но это все равно не помешает мне выполнить то, что я должна. ДО

Я снова просыпаюсь сразу после девяти, моя голова все еще раскалывается, но головокружение и тошнота благополучно прошли. Тем не менее, я чувствую себя мертвецом. Запах изо рта аналогичный. И я уверена, что выгляжу так же.

Моя мать была бы потрясена.

И я потрясена.

Когда я села на кровати, завернувшись в одеяло, первое, что я замечаю, это приглушенный звук проточной воды, льющийся снизу.

Раковина в дамской комнате.

Я забыла выключить там воду.

Я вскакиваю с кровати, ковыляю вниз по ступенькам и обнаруживаю, что кран все еще работает на полную мощность. Пол превратился в бассейн, на две трети заполненный водой, и я подозреваю, что отличная сантехника – единственное, что предотвратило катастрофу. Я перекрываю воду, когда воспоминания о прошлой ночи возвращаются резкими вспышками.

Виски.

Бинокль.

Драка, и телефонный звонок, и Кэтрин машет рукой в окно.

И крик.

Последнее, что я помню, но самое важное. И самое подозрительное. Неужели я действительно слышала крик на рассвете? Или это было частью пьяного сна, который мне приснился, когда я потеряла сознание на крыльце?

Хотя я надеюсь, что это было последнее, но я подозреваю, что это все же было реально. Я предполагаю, что во сне я бы отчетливее услышала крик. Живой крик наполняет мой мозг. Но то, что я услышала сегодня утром, не было похоже на мои бредовые фантазии.

Последствия крика.

Звук одновременно расплывчатый и неуловимый.

Но если крик все-таки был – это теория, пробивающаяся сквозь мой похмельный разум, – то он был похож на звук голоса Кэтрин. Ну, по крайней мере, на женский голос. И насколько я знаю, она единственная женщина, которая находится на озере прямо сейчас. Кроме меня.

Следующие несколько минут я ищу свой телефон и, в конце концов, нахожу его на крыльце, на столике рядом с биноклем. После целой ночи, проведенной на улице, осталось совсем чуть-чуть заряда батареи. Прежде чем отнести его внутрь, чтобы зарядить, я проверяю, не поступали ли мне звонки или сообщения от Кэтрин.

Не было.

Я решаю написать ей, тщательно формулируя свое сообщение, в то время как кружка крепкого кофе возвращает меня к жизни, а зарядное устройство делает то же самое с моим телефоном.

«Я только что сварила кофе. Приходи, если хочешь. Я думаю, мы должны поговорить о прошлой ночи».

Я нажимаю «Отправить», даже не думая об удалении.

В ожидании ответа я потягиваю кофе и думаю о ночном крике.

Если это было на самом деле.

Я провела полжизни на этом озере. Я знаю, что это могло быть что-то другое. Животные иногда пробираются сюда ночью, чтобы напиться водицы из озера. А также ухающие совы и гикающие водоплавающие птицы. Однажды, когда Марни и я были детьми, лиса где-то на берегу, обороняя свою территорию от другого животного, кричала почти всю ночь. Сильно кричала. Слышать, как крики животного эхом разносятся по воде, было страшно, даже после того, как Эли подробно объяснил нам, что происходит.

Но я уже привыкла к этим звукам и могу спать среди них. Особенно после пьяной ночи. Это же этой ночью было что-то достаточно необычное, что смогло разбудить меня, даже когда я вылакала большую частью бутылки виски.

Прямо сейчас я на семьдесят пять процентов уверена, что слышала женский крик. Хотя это далеко не точно, этого достаточно, чтобы беспокойство продолжало гудеть во мне, когда я снова проверяю свой телефон.

До сих пор ничего от Кэтрин.

Вместо того чтобы продолжать ждать ответного сообщения, я решаю позвонить ей. Оператор гудит трижды, прежде чем переводит меня на голосовую почту.

«Привет, вы позвонили Кэтрин. Я сейчас не могу ответить на ваш звонок. А может, я просто игнорирую вас. Если вы оставите свое имя и номер телефона, я вам возможно перезвоню».

Я жду сигнала и оставляю сообщение.

– Привет, это Кейси, – я делаю паузу, думая, как бы сформулировать. – Я просто хотела убедиться, все ли у тебя в порядке. Я знаю, ты говорила, что было прошлой ночью, но сегодня рано утром мне показалось, что я слышала…

Я снова делаю паузу, не решаясь сказать то, что, по-моему, я слышала. Я не хочу звучать слишком мелодраматично или, что еще хуже, откровенно бредово.

– В любом случае, перезвони мне. Или не стесняйся просто прийти. Будет приятно поболтать.

Я заканчиваю разговор, засовываю телефон обратно в карман и занимаюсь своими делами.

Водка. По расписанию.

Еще водка. Как положено.

Душ, без плача, но с новой, нежелательной тревогой.

Сэндвич с жареным сыром на обед.

Когда напольные часы в гостиной бьют час, а Кэтрин до сих пор не отвечает, я снова звоню и снова попадаю на ее голосовую почту.

«Привет, вы позвонили Кэтрин».

Вешаю трубку, не оставив сообщения, наливаю бурбона и иду на крыльцо. Бутылка виски с прошлой ночи все еще там. Я пинаю ее, опускаюсь в кресло-качалку и проверяю телефон десять раз за три минуты.

По-прежнему ничего.

Я беру бинокль и всматриваюсь в дом Ройсов, надеясь увидеть хоть какой-нибудь знак присутствия Кэтрин в доме, но никакого следа не замечаю. Это тот час, когда солнце начинает отражаться от стеклянных стен, а отражение неба скрывает то, что за ними, словно пара сомкнутых век.

Наблюдая за домом, я думаю о необычности увиденного прошлой ночью. Что-то произошло в этом доме. Что-то, что пока не мое дело, но, как ни странно, все еще моя забота. Хотя я знаю ее совсем недавно, я уже считаю Кэтрин своим другом. Или, по крайней мере, той, кто могла бы стать моим другом. А новых друзей нелегко найти, когда тебе за тридцать.

На озере вдали плывет знакомая лодка. Я навожу бинокль на него и вижу Эли, сидящего в своей лодке с удочкой в руке. Если кто-то еще на озере слышал тот же звук, что и я, то это был он. Я знаю, что он любит вставать с рассветом, так что, возможно, он тогда уже не спал. И если он действительно это услышал, он мог бы прояснить, что это было, и развеять мое кипящее беспокойство.

Я звоню ему на мобильный, предполагая, что он взял его с собой.

Пока звонит телефон, я продолжаю наблюдать за ним в бинокль. Раздраженное выражение появляется на его лице, когда он похлопывает по переднему карману рыбацкой жилетки – знак того, что он определенно носит с собой телефон. Прислонив удочку к борту лодки, он смотрит на свой телефон, затем на домик у озера. Увидев меня на крыльце с телефоном в руке, он машет мне рукой и отвечает.

– Если ты звонишь, чтобы узнать, поймал ли я что-нибудь, ответ – нет.

– У меня другой вопрос, – говорю я, добавляя предупреждение. – Необычный. Ты случайно не слышали сегодня утром странный шум снаружи?

– Во сколько?

– На рассвете.

– Тогда я еще не проснулся, – говорит Эли. – Решил немного поспать. Я полагаю, ты что-то слышала?

– Я так думаю. Но я не уверена. Я надеялась, что ты поможешь мне.

Эли не спрашивает меня, почему я не спала на рассвете. Я подозреваю, что он уже знает.

– О каком шуме ты говоришь?

– Крик.

Говоря это вслух, я понимаю, как маловероятно это звучит. Вероятность того, что кто-то, не говоря уже о Кэтрин Ройс, закричит на рассвете, невелика, хотя и не невозможна.

На этом озере могут случиться плохие вещи.

Я знаю это по опыту.

– Крик? – переспрашивает Эли. – Ты уверена, что это была не лиса или что-то в этом роде?

Уверена ли я? Не совсем. Даже во время этого разговора мой уровень уверенности снизился с семидесяти пяти процентов до примерно пятидесяти.

– Мне показался человеческий крик, – говорю я.

– Почему кто-то должен кричать в такой час?

– Почему кто-то кричит, Эли? Наверное, потому что она была в опасности.

– Она? Думаешь, ты слышала Кэтрин Ройс?

– Не могу представить, чтобы это мог быть кто-то другой, – говорю я. – Ты не видел ее сегодня?

– Нет, – говорит Эли. – С другой стороны, я и не заходил сегодня к ним. Ты беспокоишься, что с ней что-то случилось?

Я говорю ему нет, хотя это ложь. Кэтрин не отвечает на мои сообщения и звонки, меня это нервирует, но, по всей вероятности, для этого есть вполне веская причина. Возможно, она все еще спит, ее телефон отключен или находится в другой комнате.

– Я уверена, что все в порядке, – говорю я это больше для того, чтобы убедить себя, чем Эли.

– Хочешь, я причалю к ним и проверю?

Я знаю, что для Эли нетрудно сделать это, поскольку он сторожит окрестности озера в одиночку. Но это уже моя забота, а не его. Пришло время мне нанести визит Ройсам, и, надеюсь, все мои опасения развеются.

– Я сама зайду, – сказала я. – Хочу выбраться из дома и немного прогуляться.

Когда я добираюсь до дома Ройсов, Том уже стоит на причале. Ясно, что он меня заметил, потому что стоит он, как человек, ожидающий гостей. Он даже приоделся так, как будто встречает гостей. Черные джинсы. Белые кроссовки. Кашемировый свитер того же цвета, что и дорогое вино, которое он принес две ночи назад. Он преувеличенно дружелюбно машет рукой, когда я швартую лодку и присоединяюсь к нему на причале.

– Привет, соседка. Что привело тебя сегодня к нам?

– Я зашла узнать, не хочет ли Кэтрин поболтать о женских делах и выпить послеобеденный коктейль на крыльце.

Я подготовила причину по дороге от своего дока к нему, надеясь, что у меня получится произвести впечатление, что я не слишком взволнована. Что я веду себя спокойно и не о чем не подозреваю. Я также убеждаю себя, что с Кэтрин все в порядке, а я ничего такого ночью не видела и не слышала. Я просто дую на воду, обжегшись на молоке. Ведь потеряв мужа больше года назад, я теперь очень чувствительна ко всем происшествиям на озере. Но я себя, наверно, накручиваю, все ночные события, конечно, никак не связаны с Кэтрин.

– Боюсь, ее здесь нет, – говорит Том.

– А когда она вернется?

– Наверное, не раньше следующего лета.

Ответ был таким же неожиданным, как дверь, захлопнувшаяся перед моим носом.

– Она уехала?

– Она вернулась в нашу квартиру в городе, – говорит Том. – Уехала рано утром.

Я делаю еще несколько шагов ближе к нему, замечая красное пятно на его левой щеке, куда Кэтрин ударила его. Учитывая это, возможно, ее уход не должен быть сюрпризом. Я даже могу представить себе события, приведшие ее к такому решению.

Сначала перепалка, закончившаяся ударом по лицу Тома.

Затем мой телефонный звонок, вероятно, сделанный после того, как она уже решила уехать. Думая о ее кратком появлении в окне спальни, я теперь вспоминаю, как она помахала мне рукой. Вполне возможно, что это было прощание.

После этого в темноте их спальни она могла начать лихорадочно собирать вещи. Наконец, когда она уже собиралась уйти, драка вспыхнула снова. Во время последней схватки Кэтрин закричала. Возможно, это было от разочарования. Или от злости. Или просто чтобы выплеснуть все эмоции, которые она сдерживала внутри себя.

Или, с содроганием думаю я, может быть, Том сделал что-то такое, что заставило ее закричать.

– Во сколько сегодня утром она уехала? – спрашиваю я, глядя на него с подозрением.

– Рано. Недавно она позвонила мне и сказала, что добралась благополучно.

Пока что это совпадает с моей теорией о том, когда Кэтрин уехала. Я вижу «Бентли» Тома, стоящего под портиком, выступающим сбоку от дома. Он сланцево-серый, гладкий и блестящий, как мокрый тюлень.

Но я все равно не понимаю, почему Кэтрин не перезвонила и не написала мне в ответ. После вчерашнего вечера – и после вчерашних планов встретиться снова за чашечкой кофе сегодня утром – кажется странным, что она сама не сказала мне, что вернется сегодня в Нью-Йорк.

– Сегодня я пыталась связаться с ней несколько раз, – говорю я. – Она не отвечает на звонки.

– Она отключает телефон во время поездок.

Ответ Тома, как и все остальные до сих пор, имеет смысл. Казалось бы, все ясно, чего еще мне надо? Но я зациклилась. Шесть дней назад, когда Риккардо отвез меня в дом у озера, я от скуки не отрывалась от телефона. С другой стороны, большую часть этого времени я потратила на интернет, чтобы узнать, есть ли доставка у каких-либо винных магазинов в этом районе.

– Но ты только что сказал, что она звонила тебе. Она звонила из квартиры.

– Я думаю, она хочет, чтобы ее оставили в покое, – говорит Том.

Я так понимаю, что он хочет, чтобы его оставили в покое. Я пока не готова это сделать. Чем больше он говорит, тем больше я подозреваю. Я сосредотачиваюсь на красном пятне на щеке Тома, точно представляя момент, когда он его получил.

Он отталкивает Кэтрин от окна.

Она набрасывается, бьет в ответ.

Что-то подобное случилось впервые? Или это и раньше бывало? Если так, то я не исключаю возможность, что Том перешел черту в супружеском конфликте, когда над озером уже рассвело.

– Почему Кэтрин уехала? – спрашиваю я, намеренно любопытствуя в надежде, что он расскажет больше, чем рассказал мне до сих пор.

Том щурится, почесывает затылок, а затем крепко складывает руки на груди.

– Она сказала, что не хочет быть здесь, когда придет ураган Триш. Она беспокоилась. Большой дом. Сильные ветра. Дребезжащие стекла. Ее это пугает и угнетает.

Это заявление противоположно тому, что Кэтрин сказала мне вчера. По ее словам, именно Том был обеспокоен бурей. Тем не менее, вполне возможно, что мои разговоры о том, что из-за урагана в доме несколько дней может не быть электричества, заставили ее передумать. Так же, как и возможно, что она не так сильно любит дикую жизнь, как она утверждала.

Но тогда почему она уехала, а Том остался?

– Почему ты не уехал с ней? – спрашиваю я.

– Потому что меня не беспокоит буря, – говорит Том. – Кроме того, я подумал, что лучше остаться на время бури. На тот случай, если будут какие-нибудь повреждения дома.

Рациональный ответ. Тот, который звучит почти как правда. Я была бы склонна в это поверить, если бы не два обстоятельства.

Первое. Том и Кэтрин поссорились прошлой ночью. Почти наверняка это как-то связано с тем, почему она так внезапно уехала.

Второе. Это не объясняет того, что я услышала сегодня утром. И поскольку Том не собирается упоминать об этом, я продолжаю:

– Мне показалось, что я слышала шум сегодня утром, – говорю я. – С вашей стороны озера.

– Шум?

– Да. Крик.

Я делаю паузу, ожидая реакции Тома. Он молчит. Его лицо остается неподвижным, как маска, потом он уточняет:

– В котором часу?

– Незадолго до рассвета.

– О, я спал в это время, – говорит Том.

– Но я думала, что именно в это время Кэтрин уехала?

Он замирает на секунду, и сначала мне кажется, что я поймала его на лжи. Но он быстро приходит в себя, говоря:

– Я сказал, что она уехала рано. Не я не говорил, что на рассвете. И мне не нравятся твои намеки на то, что я лгу.

– Мне не нужно было бы намекать на это, если бы ты просто сказал мне, во сколько она уехала.

– В восемь.

Несмотря на то, что мне кажется, что Том будто только что наобум назвал это время, но по временному промежутку оно подходит. Чтобы добраться отсюда до Манхэттена, требуется немногим меньше пяти часов, поэтому более чем вероятно, что если Кэтрин выехала отсюда в восемь, то в это время она уже добралась до города.

Том подносит руку к щеке, потирая место, куда его ударила кулаком жена.

– Я не понимаю, почему ты так интересуешься Кэтрин. Я не знал, что вы уже подружились.

– Да, мы подружились, – говорю я.

– Я дружу со многими людьми. Но это не позволяет мне допрашивать их супругов, если они куда-то ушли, не предупредив меня.

Ах, эта старая так называемая «идея уменьшить беспокойство женщины, заставив ее думать, что она одержима и слегка истерична». Я ожидала чего-то более оригинального от Тома.

– Я просто обеспокоена, – говорю я.

Закончив потирать щеку, Том опустил руку и сказал:

– Ты не должна этого делать. Кэтрин же не беспокоится о тебе. Ты даже толком не знаешь мою жену. Она очень легко загорается любым делом, и так же легко бросает то, что ей надоедает. У нее семь пятниц на неделе. Вот взбредет ей в голову уехать из города, она уезжает к озеру на две недели. Через пару дней ей становится скучно, она возвращается в город. Так же она поступает и с людьми. Для нее люди как вещи. Пока ей с тобой интересно, она с тобой общается. Как только ты ей надоедаешь, она про тебя не вспоминает.

Кэтрин мне не казалась такой поверхностной пташкой. Наоборот, она была очень искренней со мной. Я подозреваю, что Том лжет.

Не только об этом.

Обо всем.

Сейчас он определенно блефует передо мной.

– Я разговаривала с Кэтрин прошлой ночью, – говорю я. – Это было после полуночи. Она сказала мне, что вы двое поссорились.

Моя собственная ложь. Маленькая. Но Тому и не нужно этого знать. Сначала я подумала, что он собирается солгать в ответ. Его глаза забегали, как будто он ищет какое-то оправдание. Не придумав ничего, он, наконец, отвечает:

– Да, мы поругались. Наломали дров. Наговорили друг другу кучу неприятных вещей, которые не должны были говорить. Когда я проснулся сегодня утром, Кэтрин уже не было. Вот почему я не знаю точного времени, когда Кэтрин уехала. Теперь ты довольна? Или у тебя есть еще какие-нибудь вопросы по нашему браку, которые ты хотела бы задать?

Кажется, Том говорит правду. Конечно, вероятно, все так и было. Они поссорились, Кэтрин уехала, и теперь она в Нью-Йорке, наверное, звонит самому дорогому адвокату по разводам, которого можно купить за деньги.

Это уже не мое дело, и в сложившейся ситуации я оказалась в луже. Мне стало неловко. Том был неправ, намекая на то, что я истеричка и одержимая. Я повела себя еще хуже: как любопытная соседка. Роль, которую я никогда раньше не играла ни на сцене, ни на экране. В реальной жизни тоже не приходилось. Откровенно говоря, это лицемерие с моей стороны. Я лучше всех знаю, каково это, когда личные проблемы выносятся на всеобщее обозрение, когда любопытные люди суют свой нос не свои дела. То, что это неоднократно проделывали со мной, не означает, что теперь я могу отрываться подобным образом на Томе Ройсе.

– Прости, – извиняюсь я. – Мне очень жаль, что я побеспокоила тебя.

Я иду обратно к пристани и сажусь в лодку, уже составляя список дел на тот момент, когда вернусь в свой дом.

Во-первых, выбросить бинокль Лена в мусорное ведро.

Во-вторых, найти способ себя занять чем-нибудь, не подглядывая за соседями.

В-третьих, оставить Тома в покое и забыть о Кэтрин Ройс.

Оказывается, это легче спланировать, чем сделать. Потому что, отталкивая лодку от причала, я мельком вижу, как Том смотрит на меня. Он стоит на солнце, поэтому красная пощечина на его щеке теперь выделяется сильнее. Он снова потирает ее, его пальцы двигаются круговыми движениями над сердитым красным напоминанием о том, что Кэтрин когда-то была здесь, но теперь ее нет.

Взглянув на него, я вспоминаю, что Кэтрин сказала о нем вчера.

«Том слишком нуждается во мне, чтобы разводиться со мной. Он убьет меня, прежде чем позволит мне уйти от него».

Я снова пишу Кэтрин, как только возвращаюсь в свой дом.

«Слышала, ты вернулась в Большое Яблоко. Если бы я знала, что ты замышляешь побег, я бы успела остановить тебя попрощаться».

Затем я сажусь на крыльцо и смотрю в свой телефон, как будто от этого гипноза ответ Кэтрин придет быстрее. Пока гипноз не срабатывает. Единственный звонок, который я получаю, – это ежедневная проверка моей матери, которую я сразу переключаю на голосовую почту, прежде чем зайти внутрь, чтобы налить стакан бурбона.

Мой первый стакан бурбона сегодня.

Я делаю большой глоток, возвращаюсь на крыльцо и проверяю предыдущие сообщения, отправленные для Кэтрин. Ни одно из них еще не прочитано.

Мне тревожно.

Если бы Кэтрин позвонила Тому после приезда домой в Нью-Йорк, то она бы точно увидела, что я звонила и писала смс.

Если только Том действительно не солгал.

Да, он сказал правду об их ссоре, но только после того, как я подтолкнула его. А что касается другого вопроса – крика, который я, уверена на пятьдесят процентов, слышала, – то тут никакого внятного ответа я от него не получила. Том только сказал, что спал после рассвета. Он не отрицал и не подтвердил, что слышал крик.

Затем есть те два предложения, которые Кэтрин произнесла, сидя в этом самом кресле-качалке, на котором сижу сейчас я. Сейчас они могут казаться не такими важными, но если подумать, они звучат довольно зловеще. Они отказываются покидать мою голову, проигрываясь как на перемотке кассетника моего мозга, словно строки, которые я долго репетировала перед очередным спектаклем.

«Том слишком нуждается во мне, чтобы развестись со мной. Он убьет меня прежде, чем позволит мне уйти от него».

Обычно я бы предположила, что это шутка. В конце концов, это и мой защитный механизм в общении, я сама часто так шучу. Используя юмор как щит, притворяясь, что моя боль совсем не болит. Вот почему я подозреваю, что в ее словах была доля правды. Особенно после того, что она мне вчера рассказала. О том, что все деньги Тома вложены в Mixer, и что за все платит она.

Затем идет сама драка, которая могла быть из-за денег, но я подозреваю, что дело было не только в этом. В моей памяти запечатлелось то, как Том умолял Кэтрин, повторяя то слово, которое я не могла толком прочесть по его губам. Что же он там говорил? Кульминацией всего этого было то, что он оттолкнул ее от окна, а она нанесла ему ответный удар.

Однако прямо перед этим был сюрреалистический момент, когда мы с Кэтрин встретились взглядами. Из телефонного звонка я знаю, что она каким-то образом знала или догадалась, что я смотрю на нее. Теперь мне интересно, не пыталась ли Кэтрин в то короткое мгновение, когда ее взгляд встретился с моим, сказать мне что-то.

Возможно, она умоляла о помощи.

Несмотря на мое обещание выбросить бинокль в мусорное ведро, вот он, лежит рядом с моим стаканом бурбона. Я поднимаю бинокль и смотрю через озеро на дом Ройсов. Хотя Тома больше нет снаружи, присутствие «Бентли» дает мне понять, что он все еще там.

Все, что он мне сказал, в основном сходится, сигнализируя, что я должна ему верить. Только несколько незакрытых деталей мешают мне сделать это. Я не могу полностью доверять Тому, пока Кэтрин не выйдет со мной на связь – или я не получу доказательства из другого источника, что с ней действительно все в порядке.

Мне вдруг вспоминается, что Том упомянул, где именно они живут в городе. Причудливое здание недалеко от моего, хотя их дом граничит с Центральным парком. Я это хорошо знаю. Верхний Вест-Сайд. В нескольких кварталах к северу от того места, где когда-то стоял Варфоломей.

Поскольку я не могу съездить туда сама, я обращаюсь за помощью к человеку, который сможет мне помочь.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – удивилась Марни, когда я ей позвонила и объяснила свою просьбу.

– Сходить в этот дом и попросить о встрече с Кэтрин Ройс.

– Кэтрин? Я думала, она на озере Грин.

– Уже нет.

Я кратко рассказываю ей о событиях последних дней. Кэтрин несчастна. Том ведет себя странно. Я смотрю на все это в бинокль. Драка, крик и внезапный отъезд Кэтрин.

К чести Марни, она ждет, пока я закончу, прежде чем спросить:

– Почему ты за ними шпионила?

У меня нет подходящего ответа. Мне было любопытно, скучно, и то и другое одновременно.

– Я думаю, это потому, что тебе грустно и одиноко, – предполагает Марни. – Что понятно, учитывая все, через что ты прошла. И ты хочешь просто отвлечься от своих проблем.

– Ты меня обвиняешь?

– Нет. Но это не очень хороший способ отвлечься от проблем. Теперь ты одержима супермоделью, живущей по соседству.

– Я не одержима.

– Тогда что?

– Я просто волнуюсь за нее, – говорю я. – Естественно, я беспокоюсь о той, чью жизнь я недавно спасла. Ты же знаешь эту поговорку. «Спаси человека, и ты будешь в ответе за него всегда».

– Во-первых, я никогда не слышала такую поговорку. Во-вторых, то, о чем ты говоришь, иначе как одержимостью назвать нельзя.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но это не главное сейчас.

– Позволю себе не согласиться. Это нездоровое поведение, Кейси. Это аморальное поведение.

Я раздраженно фыркнула, так громко, что это походило на шелест ветра, бьющего по моему телефону.

– Если бы я хотела послушать нотаций, я бы позвонила маме.

– Позвони ей, – говорит Марни. – Пожалуйста. Она жаловалась мне, что ты ее игнорируешь.

– Давай так договоримся. Если ты пойдешь и проверишь, дома ли Кэтрин, то я позвоню маме и избавлю тебя от ее жалоб.

Марни делает вид, что обдумывает это, хотя я уже знаю, что она клюнула.

– Хорошо, – говорит она. – Но прежде чем я пойду туда, последний вопрос. Ты проверяла социальные сети?

– Меня нет в социальных сетях.

– И слава Богу, – говорит Марни. – Но я сейчас говорю про Кэтрин. Посмотри ее аккаунты. Твиттер. Инстаграм. Или тот, которым владеет ее муж. Наверняка она там есть. Может быть, это даст тебе представление о том, где она сейчас и чем занимается.

Это такая хорошая идея, что я злюсь, что не додумалась до нее сама. В конце концов, подписка на кого-то в социальных сетях – это просто более приемлемая форма шпионажа.

– Я сделаю это. Но тебя прошу проверить, дома ли Кэтрин. Прямо сейчас.

Марни пару раз матюгнулась на меня, но пообещала выполнить мою просьбу. В ожидании ответа я делаю то, что она сказала, и проверяю социальные сети Кэтрин.

Прежде всего, это Instagram, где у Кэтрин более четырех миллионов подписчиков.

Конечно, она известная.

Фотографии, которые она опубликовала, представляют собой приятное сочетание залитых солнцем интерьеров, бэкграундам к ее модельным дням и откровенных селфи, на которых она намазана кремом для лица или ест шоколадные батончики. С откровенными фоточками перемежаются нежные, искренние призывы поддержать благотворительные организации, с которыми она работает.

Несмотря на то, что все это тщательно продумано, Кэтрин по-прежнему производит впечатление остроумной женщины, которая хочет, чтобы ее знали не только как красивое лицо.

Вот. Есть даже недавняя фотография, сделанная на озере Грин, где она полулежит на краю причала в бирюзовом купальном костюме, вода позади нее и, кроме того, в кадре есть то самое крыльцо, на котором я сейчас сижу.

Я смотрю на дату и вижу, что это было опубликовано два дня назад.

Прямо перед тем, как она чуть не утонула в озере.

Ее последняя фотография – это вид на белоснежную кухню с чайником из нержавеющей стали на плите, календарем Пита Мондриана на стене и лилиями в вазе у окна. Снаружи Центральный парк раскинулся внизу во всем своем пасторальном великолепии. Надпись короткая и милая: «Нет места лучше дома».

Я проверяю, когда это было опубликовано.

Час назад.

Так что Том все-таки не лгал. Кэтрин действительно вернулась в квартиру, что, похоже, удивило ее знаменитых друзей, оставивших комментарии.

«Ура, обратно в город?! УРА!!» – написал один.

Другой ответил: «Это было быстро!»

Сам Том тоже написал: «Поддержи огонь в доме, детка!»

Я словно выдыхаю напряжение. Мне становится легче, как будто камень с души свалился.

Кэтрин в порядке.

Хорошая новость.

И все же мое облегчение омрачено легким уколом отторжения. Может быть, это была еще одна правда от Тома – что Кэтрин быстро меняет вкусы. Теперь, когда я точно знаю, что она разговаривала по телефону, становится ясно, что Кэтрин не пропускала ни моих звонков, ни сообщений. Она избегает меня, как и я избегаю своей матери. Я понимаю, что я тот человек, которого Кэтрин мягко упрекнула в своем голосовом сообщении. Те, кого игнорируют.

После прошлой ночи я не могу ее винить. Она знает, что я наблюдала за ее домом. Марни была права, когда сказала, что это нездоровое поведение. На самом деле, это сильно нервирует. Кто тратит столько времени на шпионаж за соседями? Неудачники, вот кто. Одинокие неудачники, которые слишком много пьют и которым нечем заняться.

Ладно, возможно, Марни права, а я немного одержима Кэтрин. Да, отчасти это действительно так. Поскольку я спасла жизнь Кэтрин, вполне естественно беспокоиться о ее благополучии. Нет, я себя обманываю. Я зациклилась на Кэтрин, чтобы не думать о своих собственных проблемах, которых много.

Раздраженная – на Кэтрин, на Марни, на себя – я хватаю бинокль, заношу его внутрь и бросаю в мусорное ведро. Сделала то, что я должна была сделать несколько дней назад.

Я возвращаюсь на крыльцо к моему любимому одеялу и бурбону, которое я потягиваю неспешно. Марни перезванивает через полчаса, знакомые звуки манхэттенского транспорта гудят на заднем плане.

– Я уже знаю, что ты собираешься сказать, – говорю я ей. – Кэтрин там. Ты была права, а я была глупа.

– Это не то, что их швейцар только что сказал мне, – говорит Марни.

– Ты говорила с ним?

– Я сказала ему, что я старая подруга Кэтрин, которая случайно оказалась поблизости и захотела пригласить ее на обед. Я не думаю, что он поверил мне, но это не имеет значения, потому что он все же сказал мне, что Ройсы в настоящее время находятся в своем загородном доме в Вермонте.

– И это были его точные слова? – переспрашиваю я. – Он сказал Ройсы. Не только мистер Ройс.

– Да, во множественном числе. Я даже проделала всю эту процедуру, ну, ты знаешь, «о, я думала, что я видела Кэтрин вчера через дорогу». Он сказал мне, что я ошибаюсь, и что миссис Ройс не появлялась в квартире уже несколько дней.

Жестокий холод сковывает меня. Такое ощущение, что меня только что бросили в озеро, и теперь я барахтаюсь в ледяной темноте воды.

Я была права.

Том лгал.

– Теперь я действительно беспокоюсь, – говорю я. – Зачем Тому так лгать мне?

– Потому что их семейные дрязги – не твоего ума дело, – говорит Марни. – Ты сама сказала, что Кэтрин казалась несчастной. Может быть, так и есть. И поэтому она ушла от него.

– Все равно не сходится. Я сделала то, что ты предложила, и посмотрела ее Instagram. Она только что опубликовала фотографию из своей квартиры.

Марни обдумывает это минуту.

– Откуда ты знаешь, что это ее квартира?

– Она подписала фото, что она дома, – говорю я. – А на заднем плане в окне был виден Центральный парк, вид примерно там же, где находится квартира Ройсов.

– Вот видишь? – говорит Марни. – Возможно, Кэтрин сказала Тому, что едет в квартиру, но на самом деле поехала к другу или родственнику. Возможно, он понятия не имел, где она, и был слишком смущен, чтобы признать это.

Это была бы здравая теория, если бы я не видела комментарий Тома к этому фото.

«Поддержи огонь в доме, детка!»

– Значит, это действительно их квартира, – заключила я после объяснения Марни своего довода.

– Хорошо, – говорит Марни. – Допустим, это их квартира. Это либо означает, что Кэтрин была там, а швейцар солгал, либо это означает, что она опубликовала фото, которое было сохранено на ее телефоне, чтобы скрыть от мужа тот факт, что ее на самом деле нет в их квартире. В любом случае, ничто из этого не указывает на то, что Кэтрин в опасности.

– Но я слышала, как Кэтрин кричала сегодня рано утром, – говорю я.

– Ты уверена, что это то, что ты слышала?

– Это было не животное.

– Я не утверждаю, что это было животное, – говорит Марни. – Я просто имею в виду, что, может быть, ты вообще этого не слышала.

– Думаешь, я это придумала?

Мягкая пауза, которую я получаю в ответ, предупреждает меня, что Марни вот-вот сбросит на меня бомбу правды.

Большую.

Атомную.

– Сколько ты выпила прошлой ночью? – спрашивает она.

Мой взгляд прикован к почти пустой бутылке из-под виски, все еще опрокинутой на полу крыльца.

– Много.

– Сколько много?

Я обдумываю это, считая выпивку на пальцах. Примерно, то, что помню.

– Семь стаканов. Может, восемь.

Марни тихонько кашляет, чтобы скрыть свое удивление.

– И тебе не кажется, что это слишком?

Меня раздражает ее серьезный тон. Она звучит как моя мать.

– Дело не в том, что я пью. Ты должна верить мне. Что-то в этой ситуации не так.

– Это может быть правдой.

Голос Марни остается раздражающе спокойным. Как будто разговаривает с ребенком из детсада, который закатил истерику.

– Но это еще не означает, что Том Ройс убил свою жену.

– Я не говорила, что он это сделал.

– Но это то, что ты думаешь, не так ли?

Не совсем то, но достаточно близко. Хотя мне и пришло в голову, что Том сделал что-то нехорошее для Кэтрин, я еще не готова утверждать об убийстве.

– Будь честна со мной, – говорит Марни. – Как ты думаете, что с ней случилось?

– Я не уверена, что что-то случилось, – говорю я. – Но в этой ситуации что-то не так. Кэтрин была здесь, и вдруг ее нет. И я не уверена, что ее муж говорит правду.

– Или он сказал тебе то, что считает правдой.

– Я не куплюсь на это. Когда я разговаривала с ним, он дал мне очень простое объяснение тому, что, по крайней мере, из того, что я видела, выглядело как сложная ситуация.

– Что ты видела? – говорит Марни, теряя терпение. – Тебе просто нечем заняться, вот ты и шпионишь за соседями. Придумала себе не знаю что.

– Я видела драку, я видела страх в глазах Кэтрин.

– Ты сама себя слышишь?

– Ты не видела. Поэтому ты мне не веришь.

– Послушай, тебе надо прекратить шпионить за соседями. Все, что происходит в том доме, тебя не касается.

Я не могу спорить с Марни в этом вопросе. Это правда, что я не имела права следить за ними. Тем не менее, если я сталкиваюсь с потенциально опасной ситуацией, разве я не обязана попытаться что-то с этим сделать?

– Я просто хочу помочь Кэтрин, – говорю я.

– Я знаю. Но если бы Кэтрин Ройс хотела твоей помощи, она бы попросила тебя об этом, – говорит Марни.

– Думаю, да. Прошлой ночью, когда я увидела, как они дерутся, я ей позвонила, но она мне ничего не сказала.

Марни грустно вздыхает. Я игнорирую это.

– Наши взгляды встретились. Всего на секунду. Она смотрела на меня, а я смотрела на нее. И я думаю, что в тот момент она пыталась мне что-то сказать.

Марни снова вздыхает, на этот раз громче и печальнее.

– Я знаю, что ты сейчас переживаешь тяжелые времена. Я знаю, что ты борешься. Но, пожалуйста, не втягивай в свои проблемы других людей.

– Как тебя, например, – выпалила я.

– Да, как меня, например. А также Тома и Кэтрин Ройс. Или кого-нибудь еще, кто есть сейчас на озере.

Хотя Марни пытается говорить со мной сочувственным тоном, я понимаю, что она права. Конечно, она устала от меня и от моих выходок. Я удивляюсь, что она еще терпит меня. Если я не хочу потерять ее полностью – а я не хочу, – я должна притормозить.

– Ты права, – говорю я, пытаясь казаться раскаявшейся. – Мне жаль.

– Мне не нужно твоего сожаления, – говорит она. – Мне нужно, чтобы ты поправилась.

Марни заканчивает разговор до того, как я успеваю что-то сказать, – негласное предупреждение о том, что, хотя мне все прощено, но точно не забыто. И она явно дала мне понять, что про Кэтрин и Тома Ройсов больше ничего не хочет слышать.

Что ж, хорошо. Может быть, она права, и на самом деле ничего не происходит, кроме размолвки Ройсов. Я искренне надеюсь, что это так. Но, к сожалению, моя интуиция подсказывает мне, что все не так просто.

Я возвращаюсь в Instagram Кэтрин и изучаю фотографию ее квартиры, думая о том, что она могла разместить старую фотографию, чтобы обмануть мужа. Идея имеет смысл, особенно когда я еще раз смотрю на Центральный парк за окном квартиры. Листья там все еще зеленые – далеко от ярко-красных и оранжевых деревьев, окружающих нынче озеро Грин.

Я увеличиваю изображение до тех пор, пока оно не заполнит экран моего телефона. Сканируя зернистое пятно, я сосредотачиваюсь на календаре Мондриана на стене. Там, прямо под изображением самой известной работы художника – «Композиция с красным, синим и желтым», – напечатан месяц, который она представляет.

Сентябрь.

Кэтрин действительно опубликовала старую фотографию. Столкнувшись с доказательством того, что она обманывает, скорее всего, чтобы одурачить своего мужа, я понимаю, что могу перестать беспокоиться – и, да, зацикливаться, – на том, где Кэтрин или что с ней случилось.

Это не мое дело.

Пришло время принять это.

Я провожу пальцем по телефону, уменьшая фото до исходного размера.

И вот я вижу.

Чайник на плите, начищенный до зеркального блеска. Он так блестит, что фотограф отражается на его поверхности.

Любопытно. Я снова увеличиваю изображение, делая чайник как можно больше, но при этом полностью не затушевывая изображение. Хотя отражение фотографа размыто усилением и искажено изгибом чайника, я все же могу разобрать, кто это.

Том Ройс.

Нет никаких сомнений. Темные волосы, удлиненные сзади, нарядно разодетый.

Я поняла. Это фото не из телефона Кэтрин. Это фото сделал Том на свой телефон.

Единственное объяснение, которое я могу придумать, это то, что Марни была права насчет обмана, но ошибалась насчет того, кто это делает и почему.

Это фото Том опубликовал в Instagram-аккаунте своей жены.

И тот, кого обманывают, это я.

Когда я играла в спектакле «Частица сомненья» восемь раз в неделю, самым сложным был первый акт, в котором моему персонажу приходилось балансировать на тонкой грани между излишней тревогой и недостаточной подозрительностью. Я потратила недели на репетиции, пытаясь найти идеальный баланс между ними, и так и не смогла довести игру этого состояния до идеала.

И вдруг я почувствовала, что достигла эту грань в себе.

Теперь я нахожусь как раз в этом режиме, между двух состояний, задаваясь вопросом, на что мне следует опереться. Это легко чувствуется сейчас, потому что я ощущаю это в реальной жизни, а не играю роль.

Я хочу позвонить Марни, чтобы спросить совет, но я знаю, что она скажет. Что Кэтрин в порядке. Что я должна оставить их в покое. Что это не мое дело.

Все это может быть правдой. И все это может быть совершенно неправильно. Я не могу быть уверена, пока до конца не разберусь в ситуации. Итак, я возвращаюсь к социальным сетям, оставляя позади Instagram и погружаясь в детище Тома Ройса, Mixer.

Сначала мне нужно загрузить приложение на свой телефон и создать профиль. Это наглый инвазивный процесс, требующий моего полного имени, даты рождения, номера мобильного телефона и местоположения, которое определяется с помощью геотрекинга. Я делаю несколько попыток обойти его, указывая Манхэттен в качестве своего местоположения. Приложение каждый раз меняет его на озеро Грин.

Не думала я, что это будет так непросто.

Только после создания моего профиля я могу войти в Mixer. Я должна отдать должное Тому и его команде разработчиков. Это хорошо разработанное приложение. Удобное, стильное, красивое, простое в использовании. Через несколько секунд я узнаю, что есть несколько способов найти контакты, в том числе по компаниям, по местоположению, а также по списку ваших любимых баров и ресторанов, где указывается, кто еще предпочитает те же самые гастрономические заведения.

Я выбираю поиск по местоположению, который позволяет мне видеть каждого пользователя в радиусе одной мили. В настоящее время на озере Грин находятся еще четыре пользователя, каждый из которых отмечен красным треугольником на спутниковом изображении местности.

Первый – Том Ройс.

Ничего удивительного.

У Эли и Буна Конрада также есть профили, что было для меня неожиданностью. Я подозреваю, что оба присоединились из вежливости к своему соседу. Как и я, ни один из них не заполнил свой профиль сверх необходимой информации. Эли не перечислил ни одного избранного или недавно посещенного места, а единственное место в профиле Буна – это фреш-бар в соседнем городе.

Большим сюрпризом стал для меня четвертый пользователь, который в настоящее время находится на озере Грин.

Кэтрин Ройс.

Я смотрю на треугольник, указывающий ее местонахождение.

На другом берегу озера.

Прямо напротив моего собственного красного треугольника.

Увидев это, мое сердце затрепетало. Хотя я понятия не имею о точности приложения, я предполагаю, что оно довольно точное. Поскольку мне не удалось изменить свое местоположение, несмотря на многочисленные попытки, вероятно, Кэтрин тоже не может.

Если это так, то это означает, что она либо уехала из озера Грин, оставив телефон здесь, либо она вообще никуда не уезжала.

Я встаю, засовываю телефон в карман и иду внутрь, направляясь прямо на кухню. Там я выкапываю бинокль из мусора, сдуваю с линз крошки от обеда и выхожу на крыльцо. Стоя у перил, я смотрю на стеклянный дом Ройсов, задаваясь вопросом, действительно ли Кэтрин там. Теряюсь в догадках. Хотя солнце вот-вот скроется за горами на той стороне озера, мерцающее отражение воды маскирует то, что происходит внутри дома.

Тем не менее, я просматриваю области, где, как я знаю, находятся комнаты, надеясь, что свет внутри улучшит мой обзор. Нет ничего. Все, что за тусклыми окнами, невидимо.

Затем я осматриваю окрестности дома, начиная со стороны, обращенной к дому Эли, затем перевожу взгляд через задний дворик, вниз к причалу, а затем к стороне, обращенной к дому Фицджеральдов. Там тоже не на что смотреть. Гладкого «Бентли» Тома нет на его обычном месте.

И снова я решилась взяться за наблюдение за домом Ройсов в бинокль, достаточно мощный, чтобы разглядеть кратеры на Луне.

Это экстремально.

И навязчиво с моей стороны.

И странно.

Я опускаю бинокль, краснея от стыда, что, может быть, я веду себя нелепо из-за всего этого. Марни говорила мне, что мое поведение аморально. Я бы чувствовала то же самое, если бы не одна вещь, которая до сих пор меня не отпускает и не дает покоя.

Крик.

Если бы я его не слышала, я бы так не волновалась.

Даже если это было всего лишь мое воображение, я не могу перестать думать об этом.

Я падаю в кресло-качалку, имитируя вызывающую боль состояние, в котором я проснулась. Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить точный звук, который услышала, надеясь, что это вызовет какое-то пробуждение памяти. Хотя я ощетинилась, когда она упомянула об этом, Марни была права, говоря, что прошлой ночью я слишком много выпила. Я делала это по уважительной причине, как и каждую ночь. Но в моем пьяном угаре, вполне возможно, я вообразила себе этот крик. В конце концов, если Эли этого не слышал, и Том этого не слышал, то, само собой разумеется, я тоже этого могла и не слышать. Это могло быть мое разыгравшееся воображение.

Но опять же, только потому, что все утверждают, что не слышали крик, это не означает, что его не было. Стоп, а все ли? Как напоминает мне Mixer, когда я в сотый раз проверяю свой телефон, на этом озере есть еще один человек, которого я пока не спрашивала. Прямо сейчас я вижу его маленький красный треугольник на своем экране, расположенный в нескольких сотнях ярдов от моего.

Да, я знаю, что пообещала Эли, что буду держаться от него подальше. Но иногда бывают случаи, как сейчас, например, когда обещание нужно нарушить.

Особенно, когда у Буна Конрада может быть ответ на мой самый насущный вопрос.

Я встаю, убираю телефон в карман и спрыгиваю с крыльца. Вместо того чтобы выйти к передней части дома, чтобы пройти от моей подъездной дорожки к его подъездной дорожке, я выбираю ту же тропу, которой Бун на днях пользовался, чтобы сократить путь, через лесок. Это красивый маршрут, особенно когда заходящее солнце отбрасывает свой золотой блеск на эту сторону озера. Оно такое яркое, что мне приходится щуриться, когда я иду. Приятное чувство, которое напоминает мне о том, когда я стояла на сцене, охваченная светом прожекторов, и сияла.

Я любила это ощущение.

Я скучаю по сцене.

Если бы Марни была здесь, она бы сказала мне, что это только вопрос времени, когда я вернусь к своей работе. Но я искренне сомневаюсь в этом.

Впереди, сквозь редеющие деревья виднеется громадный А-образный каркас дома Митчеллов. Как и у Ройсов, в нем есть большие окна с видом на озеро, которые теперь отражают пламенные оттенки заката. Это, в сочетании с формой дома, напоминает мне детский рисунок костра. Оранжевый треугольник на стопке дров.

Когда я продираюсь через линию деревьев к маленькому, усыпанному листвой двору Митчеллов, я замечаю Буна на заднем дворе. Одетый в джинсы и белую футболку, он стоит лицом к озеру, прикрывая рукой глаза от заходящего солнца. Сразу понимаю, что он тоже наблюдает за домом Ройсов.

Бун, кажется, знает, зачем я здесь, потому что, когда он видит, как я иду по лужайке, на его лице появляется странное выражение. Смесь замешательства, беспокойства и легкого облегчения.

– Ты тоже это слышала, не так ли? – говорит он прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово.

– Что слышала?

– Крик, – он поворачивает голову в сторону дома Ройсов. – Оттуда.

– А ты ничего не видел?

– Только то, что я уже сказал тебе.

Мы вдвоем на заднем крыльце моего семейного дома у озера, я смотрю, как Бун смотрит в бинокль на дом Ройсов. Он стоит у перил крыльца, так сильно опершись на них и наклонившись вперед, что я боюсь, что перила не выдержат его веса, и он упадет на землю внизу. А ведь он мужчина крупный, это я сразу поняла при нашей первой встрече. Но поскольку тогда я сидела на крыльце и смотрела на него сверху вниз, то не поняла, какого он роста. Теперь я знаю. Такой высокий, что мне кажется, когда я стою рядом с ним, что он на три головы выше меня.

– Ты сказал мне, что ты здесь с августа, – говорю я. – Ты когда-нибудь встречался с Томом и Кэтрин?

– Раз или два. Я их плохо знаю.

– Ты не заметил в них ничего странного?

– Нет, – говорит Бун. – С другой стороны, я за ними и не наблюдал.

Он отводит бинокль от глаз и улыбается мне, намекая, что шутит. Но я улавливаю еще и намек на то, что он догадался, что я за ними шпионила, и он относится к этому не очень одобрительно.

Мне немного стыдно, ведь я и за ним шпионила тоже, когда он был голый. Бун не выказывает подозрения, что прошлой ночью я наблюдала и за ним, как он купается нагишом. В свою очередь, я не даю никаких намеков на то, что действительно наблюдала. Это создает неловкое молчание, в котором я задаюсь вопросом, думает ли он о том же, о чем думаю я.

На другой стороне озера дом Ройсов по-прежнему темный, хотя спустилась хлопковая серость сумерек. Том до сих пор не вернулся, о чем свидетельствует пустое место под портиком, где должен стоять его «Бентли».

– Как думаешь, он еще вернется? – говорю я.

Бун возвращается к биноклю.

– Я думаю, что он вернется. Во дворе еще стоит мебель. Если бы он уезжал на зиму, то все это занес бы внутрь.

– Если только ему не нужно было уходить в спешке.

Бун передает мне бинокль и опускается в кресло-качалку, которое скрипит под его весом.

– Я не хочу пока думать о худшем.

Я чувствовала то же самое час назад, когда не была уверена, что крик был настоящим, и были логические причины, почему Кэтрин не была там, где Том говорит, что она была. Теперь, когда Бун подтвердил то, что слышала и я, и маркер местоположения Кэтрин указывает на дом у озера, в то время как маркер ее мужа давно исчез с радара этой точки, я готова дать волю своим подозрениям.

– Где ты был, когда услышал крик? – спрашиваю я Буна.

– На кухне, варил кофе.

– Ты всегда так рано встаешь?

– Нет, скорее у меня просто чуткий сон.

Бун пожимает плечами, и в этом грустном движении его широких плеч я чувствую усталое принятие, характерное для людей, которых что-то преследует. Кажется, это отстой, но что поделаешь?

– Дверь на палубу была открыта. Я впустил свежего воздуха. И еще мне нравится слушать пение птиц на озере.

– Потому что иначе слишком тихо?

– Вот именно, – говорит Бун, довольный тем, что я кое-что припоминаю из нашего первого разговора. – Я как раз собирался налить кофе, когда услышал это. Мне показалось, что он донесся с другого берега озера.

– Почему ты так решил?

– Потому что на этой стороне это звучало бы по-другому. Громче. Как только я это услышал, я понял, что это оттуда.

Бун указывает на противоположный берег, его палец оказывается между домом Эли и домом Ройсов.

– До меня дошло эхо какого-то действия на той стороне.

– Ты что-нибудь видел? – спрашиваю я.

Бун качает головой.

– Я вышел посмотреть, но ничего не увидел. Озеро было спокойным. Дальний берег казался пустым. Все было как всегда, обычное утро здесь.

– Только с криком, – добавляю я. – Ты согласен со мной, что это звучало как звук женщины, верно?

– Более того, я согласен, что это звучало как голос Кэтрин Ройс.

Я отхожу от перил и падаю в кресло-качалку рядом с Буном.

– Как ты думаешь, нам стоит позвонить в полицию?

– И что мы им скажем?

– Что наша соседка пропала, и мы беспокоимся о ней.

На столе между нами два стакана имбирного эля. Это не мой выбор, но мне было бы неловко пить бурбон в присутствии Буна. Имбирный эль остался стоять в холодильнике с тех пор, как я в последний раз останавливалась здесь. Бун, кажется, не возражает против этого, делает глоток и говорит:

– Мы пока не должны ничего предпринимать. Во-первых, мы не знаем точно, что Кэтрин пропала. Если мы пойдем в полицию, первое, что они сделают, это поговорят с Томом…

– Который может быть причастен к исчезновению Кэтрин?

– Возможно, да, – говорит Бун. – А возможно, и нет. Но когда полиция поговорит с ним, он, скорее всего, скажет им то же самое, что сказал тебе, и укажет на пост в Instagram, который ты мне показала, чтобы доказать это. Это заставит копов отступить. Временно. Особенно, если все больше людей, знающих Кэтрин, начнут заявлять, что давно ничего о ней не слышали. Но на это уйдет немало времени, и у Тома будет возможность сбежать.

Я смотрю на дальний берег озера и на пустое место, где раньше стояла машина Тома.

– Если он уже не сбежал.

Бун издает согласный стон.

– И это нам сейчас тоже не известно. Я думаю, мы должны подождать и посмотреть, вернется ли он.

– А если нет?

– Я знаю кое-кого, кому мы можем позвонить. Она детектив из полиции штата, которая в любом случае будет расследовать это. Если вообще есть что расследовать. Мы расскажем ей, в чем дело, и узнаем ее мнение. Сейчас лучше быть максимально осторожным. Поверь мне, Кейси, будет не очень хорошо, если сейчас мы выдвинем обвинения, привлечем полицию и спасателей, а потом выяснится, что все это время были неправы. Полицейские подобные вещи на самотек не спускают.

– Откуда ты так много знаешь о копах?

– Раньше я был одним из них.

Я застигнута врасплох, хотя могла бы догадаться и сама. Бун обладает знакомым добрым, но усталым полицейским взглядом. Он в хорошей физической форме. Я не спрашиваю, почему он перестал быть копом, а он не уточняет. Зная, что он теперь состоит в группе анонимных алкоголиков с двенадцатью шагами, я могу примерно сопоставить что к чему.

– Тогда подождем, – говорю я.

Что мы и делаем, сидя в относительной тишине, пока сумерки покрывают долину.

– Нет желания сыграть в «Монополию?», – говорит Бун, когда часы бьют семь.

– Это не будет грубо, если я скажу «нет»?

Бун издает горестный смешок.

– Да, ты умеешь быть грубой. Но мне нравится твоя честность.

В семь тридцать, услышав урчание в животе Буна, я захожу в дом и делаю нам бутерброды. Мои руки дрожат, когда я мажу хлеб майонезом. Чувствую, мне не хватает допинга. Мое тело сейчас хочет стандартного в это время вина, а не шипучий имбирный эль. Я смотрю на винный шкаф в соседней столовой, и меня сжимает тоска. В груди образуется стеснение – внутренний зуд, который сводит меня с ума, потому что его нельзя почесать. Я делаю глубокий вдох, заканчиваю делать бутерброды и выношу их на улицу.

На крыльце Бун снова держит бинокль в руке, хотя внутри дома Тома и Кэтрин света нет. Дом вообще не был бы виден, если бы не лунный свет, мерцающий над озером.

– Он вернулся? – спрашиваю я.

– Еще нет.

Бун ставит бинокль и берет бумажную тарелку с индейкой на белом хлебе и картофельными чипсами. Не лучшее кулинарное блюдо.

– Бинокль у тебя, кстати, отличный.

– Мой муж купил его. Для наблюдения за птицами.

Голос Буна становится тише.

– Кстати, я соболезную тебе. Извини, я должен был сказать тебе это на днях.

– А я слышала о твоей жене.

– Это Эли сказал тебе?

– Да. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это.

– Ага, – он делает паузу, прежде чем добавить. – Я здесь, если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом.

– Спасибо, не сейчас.

Бун кивает.

– Я понимаю. Я тоже был в таком же состоянии, как и ты. Но есть одна вещь, которую я усвоил за последний год. О своей боли не надо бояться говорить открыто. Если ты не держишь свою боль в себе, то тогда и жить легче.

– Буду иметь это в виду.

– Она упала с лестницы, – Бун делает паузу, позволяя информации осесть. – Вот так умерла моя жена. Если тебе интересно.

Мне было интересно, но у меня не хватило смелости спросить прямо. Несмотря на мою нынешнюю привычку шпионить за соседями, в основном я все еще уважаю чужую частную жизнь. Но Бун, кажется, в настроении разглашать информацию, так что я киваю и позволяю ему продолжать.

– Никто точно не знает, как это произошло. Я был на работе. Вернулся домой после смены, вошел в дверь и нашел ее скрюченной у подножия лестницы. Я сделал все, что должен был сделать. Позвони 911. Вызвал реанимацию. Хотя и понимал, как только увидел ее, что она уже мертва. Судмедэксперт сказал, что она была мертва большую часть дня. Должно быть, это произошло сразу после того, как я ушел на работу. Она либо споткнулась, либо потеряла равновесие. Чудовищная ситуация.

Бун делает паузу, чтобы посмотреть на бутерброд на своей тарелке, все еще нетронутый.

– Иногда я думаю, что из-за внезапности ситуации, с этой ситуацией трудно справиться. Она была со мной только что, и вот в следующую минуту ее уже больше нет. А мне так и не удалось с ней попрощаться. Она просто исчезла. Как в том фильме.

– «Исчезнувшая», – говорю я, но не упоминаю о том, что мне предлагали роль в этом фильме, но я отказалась, решив, что роль очень депрессивная для меня.

– Верно. Это тот самый. Когда это происходит так внезапно, ты сожалеешь обо всех тех моментах, которые считал само собой разумеющимися. Я не могу вспомнить последнее, что я ей сказал, и это убивает меня. Иногда, даже сейчас, я не сплю по ночам, пытаясь вспомнить, что это было, и, надеясь, что это было что-то приятное.

Бун смотрит на меня.

– Ты помнишь, что в последний раз сказала своему мужу?

– Нет, – говорю я.

Я ставлю тарелку, извиняюсь и иду внутрь. Через несколько секунд я уже в столовой, стою на коленях у стойки с ликером, сжимая в кулаке бутылку бурбона. Когда мои последние слова Лену пронеслись в моей голове – незабываемые, как бы я ни старалась, – я наклоняю бутылку и делаю несколько благословенных глотков.

Так.

Теперь гораздо лучше.

Вернувшись на улицу, я вижу, что Бун уже съел свой бутерброд. Наверное, у него хороший аппетит.

– Я не очень-то голодна, – говорю я, гадая, чувствует ли он запах бурбона в моем дыхании. – Если хочешь, можешь взять и мой бутерброд.

Бун хотел что-то сказать, но остановился, потому что на другой стороне озера что-то привлекло его внимание. Я смотрю туда, куда смотрит он, и вижу пару фар, въезжающих на подъездную дорожку к дому Ройсов.

Том вернулся.

Я беру бинокль и смотрю, как он останавливает «Бентли» под портиком сбоку от дома, прежде чем выключить фары. Он выходит из машины, неся большой пластиковый пакет из единственного хозяйственного магазина в радиусе пятнадцати миль.

Бун хлопает меня по плечу.

– Дай мне взглянуть.

Я передаю ему бинокль, и он смотрит в него, когда Том входит в дом. На первом этаже загорается свет на кухне, вскоре за ним зажигаются огни столовой.

– Что он делает? – спрашиваю я Буна.

– Открывает сумку.

– Что в ней?

Бун вздыхает, раздражаясь.

– Не вижу.

Через пару секунд Бун издает низкий свист. Возвращая мне бинокль, он говорит:

– Тебе нужно это увидеть.

Я подношу бинокль к глазам и вижу Тома Ройса, стоящего за обеденным столом. Перед ним разложено все, что он купил в хозяйственном магазине.

Пластиковый брезент, сложенный в аккуратный прямоугольник.

Моток веревки.

И ножовка с такими острыми зубьями, что они блестят в свете столовой.

– Я думаю, – говорит Бун, – пора позвонить моему другу-детективу.

***

Детектив Вилма Энсон даже близко не соответствует тому, что я ожидала увидеть. Я представляла себе кого-то, похожего на детектива, которого я играла в третьем сезоне сериала «Закон и порядок». Жесткая. Серьезная. Одетая в практичный брючный костюм. Такой был образ моего персонажа. Однако женщина у моей двери носит фиолетовые штаны для йоги, объемную толстовку и розовую повязку на голове, которая собирает в пробор ее черные кудри. Желтая резинка для волос обвивает ее правое запястье. Вилма ловит мой взгляд, когда я пожимаю ей руку, и говорит:

– Это принадлежит моей дочери. Она сейчас на тренировках по карате. У меня есть ровно двадцать минут до того, как мне нужно будет забрать ее.

По крайней мере, она серьезная, что соответствует моим ожиданиям.

Поведение Вилмы по отношению к Буну мягче, но ненамного. Пока она обнимает друга, одним глазом она подмечает винный шкаф в соседней комнате.

– Как ты? – спрашивает она.

– Я в порядке, Вилма.

– Уверен?

– Определенно.

– Я тебе верю, – говорит Вилма. – Но лучше позвони мне, если вдруг у тебя возникнет соблазн прикоснуться к одной из этих бутылок.

Она показывает на мой винный шкаф.

Бывшие коллеги улыбаются друг другу. Конечно, они знают друг друга как облупленные, все сильные и слабые стороны. Он алкоголик. Она его поддержка. А я просто дурное влияние, добавленное в смесь из-за чего-то подозрительного, происходящего на другой стороне озера.

– Покажи мне дом, – говорит Вилма.

Бун и я ведем ее к крыльцу, где она стоит у перил и с любопытством осматривает темное небо и еще более темное озеро. Прямо напротив нас в доме Ройсов горит свет на кухне и в главной спальне, но с такого расстояния и без бинокля невозможно точно определить местонахождение Тома внутри.

Вилма указывает на дом и говорит:

– Здесь живет твой друг?

– Да, – говорю я. – Том и Кэтрин Ройс.

– Я знаю, кто такие Ройсы, – говорит Вилма. – Точно так же, как я знаю, кто ты.

Судя по ее тону, Вилма видела ужасные, но правдивые таблоидные заголовки обо мне. Также ясно, что она меня не одобряет.

– Скажите мне, почему вы думаете, что миссис Ройс в опасности?

Я делаю паузу, не зная, с чего начать, хотя должна была предвидеть вопрос. Конечно, полицейский детектив спросит меня, почему я думаю, что мой сосед сделал что-то со своей женой. Я замечаю взгляд Вилмы Энсон. Раздражение омрачает ее черты, и я боюсь, что она просто встанет и уйдет, если я ничего не скажу в следующие две секунды.

– Сегодня утром мы слышали крик, – говорит Бун, приходя мне на помощь. – Женский крик. Он шел с их стороны озера.

– И я видела кое-что, – добавляю я. – Тревожные вещи.

– В их доме?

– Да.

– Как часто вы там бываете?

– Я не была внутри с тех пор, как они купили этот дом.

Вилма поворачивается к озеру. Прищурившись, она говорит:

– Ты заметила тревожные вещи отсюда?

Я киваю на бинокль, стоящий на столе между креслами-качалками. Вилма, переводя взгляд то на меня, то на стол, говорит:

– Понятно. Могу я одолжить это?

Детектив подносит к глазам бинокль, возится с фокусом, осматривает противоположный берег озера. Когда она опускает бинокль, то сурово смотрит на меня.

– Знаете, есть законы против слежки за людьми.

– Я не шпионила, – говорю я. – Я просто наблюдала. Случайно.

– Понятно, – говорит Вилма, даже не пытаясь притвориться, будто думает, что я говорю правду. – Насколько хорошо каждый из вас их знает?

– Не очень хорошо, – говорит Бун. – Я встречал их пару раз на озере.

– Я встречалась с Томом Ройсом только дважды, – говорю я. – Но с Кэтрин мы несколько раз пересекались. Она была здесь дважды, и мы разговаривали после того, как я спасла ее от утопления в озере.

Я знаю, что это неправильно, но я рада, что последняя часть моего предложения, кажется, удивляет невозмутимую Вилму Энсон.

– Когда это было? – говорит она.

– Позавчера, – говорю я, хотя кажется, что прошло уже много времени. Время как будто растянулось с тех пор, как я вернулась на озеро, подпитываемое пьяными днями и бесконечными бессонными ночами.

– Этот инцидент на озере – есть ли у вас основания полагать, что ее муж как-то связан с этим?

– Нет. Кэтрин сказала мне, что она плавала, вода была слишком холодной, и ее свело судорогой.

– Когда вы разговаривали с ней, Кэтрин когда-нибудь давала понять, что думает, будто ее муж пытается причинить ей вред? Она сказала, что боится?

– Она намекнула, что несчастна.

Вилма останавливает меня поднятой рукой.

– Это отличается от страха.

– Она также сказала мне, что у нее были финансовые проблемы. Она сказала, что платит за все, и что Том никогда не согласится на развод, потому что ему слишком нужны ее деньги. Она сказала мне, что он, вероятно, убьет ее, прежде чем отпустит.

– Ты думаешь, она говорила это серьезно? – спрашивает Вилма.

– Не совсем. Тогда я подумала, что это шутка.

– Вы бы стали шутить о таких вещах?

– Нет, – говорит Бун.

– Да, – говорю я.

Вилма снова подносит бинокль к глазам, и я могу сказать, что она нацелилась на освещенные окна дома Ройсов.

– Ты ничего не видела подозрительного внутри? Ну, знаешь, при случайном наблюдении?

– Я видела, как они дрались. Поздно прошлой ночью. Он схватил ее за руку, и она ударила его.

– Тогда, может быть, это и к лучшему, что они сейчас в разлуке, – говорит Вилма.

– Согласна, – говорю я. – Но большой вопрос в том, куда делась Кэтрин. Ее муж говорит, что она вернулась в их квартиру. Я позвонила подруге в городе, она съездила туда и проверила. Швейцар сказал, что ее не было несколько дней. Один из них лжет, и я не думаю, что это швейцар.

– Или, может быть, твоя подруга солгала, – говорит Вилма. – Может быть, она вообще не разговаривала со швейцаром.

Я качаю головой. Марни не стала бы этого делать, как бы она ни была сыта мною по горло.

– Есть еще это.

Показываю Вилме свой телефон, «Инстаграм» уже открыт на экране.

– Кэтрин якобы опубликовала это сегодня из своей квартиры. Но это фото сделано не сегодня. Посмотрите на листья на деревьях и календарь на стене. Скорее всего, это было сделано несколько недель назад.

– То, что кто-то публикует старую фотографию, не означает, что он не там, где говорит, – сказала Вилма.

– Ты права. Но этот снимок сделала не Кэтрин. Его сделал ее муж. Если присмотреться, то можно увидеть его отражение в чайнике.

Я позволила Вилме рассмотреть фотографию за мгновение до того, как переключилась с Instagram на Mixer. Я указываю на красный треугольник Кэтрин, расположенный рядом с треугольником ее мужа.

– Зачем Кэтрин публиковать старую фотографию, которую она даже не делала? Особенно когда, согласно программе отслеживания местоположения в приложении ее мужа, ее телефон все еще находится в этом доме.

Вилма берет мой телефон и изучает карту, усеянную красными треугольниками.

– Я смотрю, ты пренебрегаешь законом о вторжении в частную жизнь.

– Наверное, – говорю я. – Но тебе не кажется странным, что Кэтрин ушла и не взяла свой телефон?

– Странно, да. Неслыханно, нет. Это не значит, что Том Ройс что-то сделал со своей женой.

– Но он скрывает то, где она находится!

Я понимаю, что тон моего голоса слишком громкий, слишком выразительный. Столкнувшись со скептицизмом Вилмы, я стала нетерпеливой. Также не помогает то, что я выпила еще два глотка бурбона, пока Бун ходил в дамскую комнату до прихода Вилмы.

– Если Кэтрин здесь нет, но есть ее телефон, это означает, что Том разместил эту фотографию, скорее всего, чтобы попытаться заставить людей думать, что Кэтрин находится там, где ее нет.

– Он также купил веревку, брезент и ножовку, – добавляет Бун.

– Это не противозаконно, – говорит Вилма.

– Но подозрительно, если ваша жена вдруг исчезла, – говорю я.

– Нет, если она ушла по собственной воле после жаркой ссоры с мужем.

Я с любопытством смотрю на Вилму.

– Вы замужем, детектив?

– Семнадцать лет.

– А вы когда-нибудь ссорились с мужем?

– Слишком много раз, чтобы сосчитать, – говорит она. – Он упрям, как мул.

– После тех споров вы когда-нибудь выходили и покупали вещи, которые можно было бы использовать, чтобы спрятать его тело?

Вилма отталкивается от перил и идет к креслам-качалкам, передавая мне бинокль. Она сидит, навязчиво наматывая резинку на запястье, которая, как мне кажется, вовсе не принадлежит ее дочери.

– Ты серьезно думаешь, что Том Ройс сейчас там расчленяет свою жену? – спрашивает она.

– Возможно, – говорю я, слегка испугавшись, что не только думаю об этом, но и считаю теперь это более вероятным сценарием, чем побег Кэтрин после ссоры с мужем.

Вилма вздыхает.

– А чего ты хочешь от меня?

– Подтвердить, что Том Ройс лжет, – говорю я.

– Это не так просто.

– Вы из полиции штата. Вы не можете отследить телефон Кэтрин, чтобы проверить, звонила ли она кому-нибудь сегодня? Или посмотреть на ее банковские записи и записи кредитных карт?

Нетерпение истончает голос Вилмы, когда она говорит:

– Мы могли бы сделать все это, если бы местные власти сообщили об исчезновении Кэтрин. Но я буду с вами откровенна, если вы это сделаете, они вам не поверят. Об исчезновении людей обычно сообщает кто-то из близких. Супруг, например. Если только у Кэтрин нет других членов семьи, о которых вы могли бы знать, и которые также беспокоятся о ней.

Бун смотрит на меня и качает головой, подтверждая, что мы оба понятия не имеем о ближайших родственниках Кэтрин.

– Я так и думала, – говорит Вилма.

– Думаю, об обыске дома не может быть и речи, – говорю я.

– Определенно, – отвечает Вилма. – Нам понадобится ордер, а для его получения нам потребуется четкое указание на нечестную игру, которой нет. Том Ройс, покупающий веревку и ножовку, – это дым от костра, не более.

– А как же крик? – говорит Бун. – Мы оба это слышали.

– Вы не думали, что, возможно, Кэтрин стало плохо? – Вилма смотрит на меня. – Ты сказала мне, что она чуть не утонула на днях. Может быть, это случилось снова.

– Тогда почему Том еще не сообщил об этом? – говорю я.

– Когда ваш муж пропал, почему вы не сообщили об этом?

Я полагала, что Вилма знает об этом все. Возможно, она даже была одной из копов, с которыми я потом разговаривала, хотя я ее не помню. Что я точно знаю, так это то, что, заговорив об этом сейчас, она может быть хладнокровной стервой, когда захочет.

– Его тело нашли прежде, чем я успела что-то понять, – говорю я сквозь зубы, стиснутые так, что у меня болят зубы. – Потому что соседи сразу же отправились его искать. В отличие от Тома Ройса. Что заставляет меня думать, что он не беспокоится о Кэтрин, потому что знает, где она и что с ней случилось.

Вилма пронзительно смотрит на меня, но я выдерживаю ее взгляд, взгляд больших карих глаз одновременно извиняющийся и восхищенный. Думаю, я заслужила ее уважение. И, возможно, ее доверие, потому что она прерывает зрительный контакт и говорит:

– Это верное замечание.

– Чертовски верное, – говорю я.

Я обращаю на себя еще один взгляд Вилмы, хотя на этот раз ее глаза, кажется, говорят: «Давайте не будем слишком дерзкими».

– Вот что я собираюсь сделать.

Она встает, потягивается, в последний раз крутит резинку на запястье.

– Я немного покопаюсь и посмотрю, не слышал ли кто-нибудь еще о Кэтрин. Надеюсь, у кого-нибудь будет о ней информация, и весь наш разговор сейчас окажется просто большим недоразумение.

– Что нам делать? – спрашиваю я.

– Ничего. Это то, что вы должны делать. Просто сидеть и ждать моих известий.

Вилма начинает уходить с крыльца, на ходу указывая на бинокль.

– И ради бога, прекрати шпионить за своими соседями. Иди посмотри телевизор или что-нибудь в этом роде.

После того, как Вилма уходит, взяв с собой Буна, я стараюсь следовать совету детектива и смотреть телевизор. В гостиной, сидя в тени головы лося на стене, я смотрю, как в прогнозе погоды составляют карту развития шторма. Триш, несмотря на то, что больше не является ураганом, все еще сеет хаос на северо-востоке. Прямо сейчас он находится над Пенсильванией и вот-вот принесет в Нью-Йорк сильные ветры и рекордные дожди.

Следующий на его пути Вермонт.

Послезавтра.

Еще одна вещь, о которой нужно побеспокоиться.

Я переключаю канал и вижу неожиданное зрелище.

Я вижу себя.

Семнадцать лет назад.

Прогуливаясь по кампусу колледжа, усыпанному осенними листьями, и бросая лукавые взгляды на ослепительно красивого парня рядом со мной.

Это мой дебют в кино.

Фильм был автобиографический – комедийная драма о выпускнике Гарварда, который выясняет, что он хочет делать со своей жизнью. Я играла дерзкую однокурсницу, которая заставляет его задуматься о том, чтобы бросить свою девушку. Роль была небольшой, но содержательной и совершенно свободной от коварных клише плохих девчонок. Мой персонаж был представлен просто как привлекательная альтернатива, которую мог выбрать герой.

Смотря фильм впервые спустя десятилетие, и даже больше, я с головокружительной ясностью помню все, что было тогда. Как же меня пугала логистика съемок на месте. Как же я нервничала из-за того, что попала впросак, забыв одну реплику, а потом случайно посмотрела прямо в камеру. Помню, когда режиссер впервые сказал «мотор!», я совсем замерла как истукан. Помню, как он отвел меня в сторону и мягко – нежно так – сказал: «Будь собой».

И я сделала так, как он просил.

Или мне просто кажется, что сделала. Однако, наблюдая за картинкой сейчас, я понимаю, что не была собой, я играла роль. В реальной жизни я никогда не была такой обаятельной, такой смелой, такой яркой.

Не в силах дольше смотреть на себя в молодости, я выключаю телевизор. Отражаясь в темном экране, я смотрю на себя и вижу, как сильно я изменилась. Теперь я настолько далека от того яркого молодого существа, за которым только что наблюдала, что кажется, что мы разные люди.

Будь собой.

Я уже даже не знаю, как это.

Я не уверена, что мне понравилась бы настоящая версия меня самой.

Выйдя из гостиной, я иду на кухню и наливаю себе бурбон. Двойной, чтобы компенсировать то, что я пропустила, пока Бун был здесь. Я выхожу на крыльцо, где качаюсь в кресле, пью и смотрю на дом по ту сторону озера, словно я Джей Гэтсби, тоскующий по Дейзи Бьюкенен. Сейчас в доме вообще нет света. К тому времени, когда я вернулась на крыльцо, в окнах уже было темно, но быстрый взгляд в бинокль на «Бентли» Тома говорит мне, что он все еще там.

Я продолжаю наблюдать, надеясь, что он где-нибудь включит свет и даст более четкое представление о том, что он замышляет. В конце концов, именно этого хочет Вилма. Что-то определенное, что подтвердит наши подозрения. Хотя я тоже этого хочу, меня тошнит при мысли о том, что именно это будет. Кровь, которая капает с недавно купленной Томом ножовки? Тело Кэтрин, которое озеро выбросит на берег, как однажды тело Лена?

Вот я снова иду, думая, что Кэтрин мертва. Я ненавижу, что мой разум продолжает думать в этом направлении. Я бы предпочла быть как Вилма, уверенной, что всему этому есть логическое объяснение и что, в конце концов, все разрешится. Просто мой мозг так не работает. Потому что если то, что произошло с Леном, меня чему-то и научило, так это тому, что нужно ожидать худшего.

Я делаю еще глоток бурбона и подношу бинокль к глазам. Вместо того чтобы сосредоточиться на все еще удручающе темном доме Ройсов, я осматриваю местность в целом, замечая густые леса, каменистый склон горы за ними, зубчатый берег на дальних краях озера.

Так много мест, где можно закопать и сокрыть что угодно.

Так много мест, где можно исчезнуть.

И даже далеко ходить не надо. Озеро. Когда мы были детьми, Марни пугала меня глубиной озера Грин. Обычно, когда мы обе были по шею в воде, мои пальцы ног вытягивались, насколько это было возможно, чтобы дотянуться до дна.

– Озеро темнее гроба с закрытой крышкой, – говорила она. – Здесь глубоко так же, как в океане. Если ты утонешь, то уже никогда не поднимешься. Ты останешься в ловушке навсегда.

Хотя технически это неверно – судьба Лена доказала это, – легко представить себе участки озера Грин, настолько глубокие, что там действительно что-то может быть потеряно навсегда.

Даже человек.

Чтобы прогнать эту мысль из моей головы, требуется больше, чем глоток бурбона. Я выпиваю весь проклятый стакан несколькими тяжелыми глотками. Я встаю и, шатаясь, иду на кухню, где наливаю еще двойную порцию, прежде чем вернуться на свой пост на крыльце. Несмотря на то, что сейчас у меня помутнение в мозгах, я не перестаю задаваться вопросом: если Кэтрин действительно мертва, почему Том так поступил?

Предполагаю, что дело в деньгах.

Такой же был мотив в «Частице сомненья». Персонаж, которого я играла, унаследовала состояние, ее муж вырос в нищете – и он хотел иметь все то же, что и она. Обрывки того, что сказала мне Кэтрин, всплывают в моем пропитанном бурбоном мозгу.

«Я плачу за все».

«Том слишком нуждается во мне, чтобы развестись со мной».

«Он убьет меня, прежде чем позволит мне уйти от него».

Я захожу внутрь, беру свой ноутбук с зарядной установки в гостиной, здороваюсь с головой лося и иду наверх. Устроившись в постели под одеялом, я включаю ноутбук и вбиваю в поисковую строку браузера «Том Ройс», надеясь, что Интернет выдаст достаточно компрометирующей информации, чтобы убедить Вилму, что с ним что-то не так.

Одна из первых статей, которые я вижу, – это статья в Bloomberg Businessweek за прошлый месяц, в которой сообщается, что соцсеть Mixer обхаживает фирмы венчурного капитала в поисках притока наличных в размере тридцати миллионов долларов, чтобы удержаться на плаву. Судя по тому, что Кэтрин рассказала мне о нерентабельности приложения, я не удивлена.

– Мы не в отчаянии, – цитирует статья Тома. – Mixer продолжает работать выше даже наших самых высоких ожиданий. Чтобы выйти на новый уровень как можно быстрее и эффективнее, нам нужен партнер-единомышленник.

Я так думаю, понимать нужно как «Он в полном отчаянии».

Отсутствие последующей статьи говорит о том, что Тому пока не удалось заманить инвесторов с глубокими карманами. Может быть, это потому, что, как я прочитала в отдельной статье Forbes о популярных приложениях, Mixer, как сообщается, теряет пользователей, в то время как большинство других неуклонно их набирает.

Слова от Кэтрин подталкивают мои размышления.

Все деньги Тома вложены в Mixer, который до сих пор не приносит прибыли и, вероятно, никогда не принесет.

Я решаю переключиться. Вместо того чтобы искать информацию о Томе, я ищу информацию о состояние Кэтрин Ройс. Оказывается, это было на удивление легко. Существуют целые веб-сайты, посвященные перечислению того, сколько знаменитости зарабатывают. Согласно одному из них, состояние Кэтрин составляет тридцать пять миллионов долларов. Более чем достаточно для удовлетворения нужд и потребностей Mixer.

Это слово засело у меня в голове.

Нуждаться.

Вопреки цитате Тома, это слово попахивает отчаянием. Желание подразумевает желание, которое, если его не удовлетворить, не слишком сильно изменит ситуацию в долгосрочной перспективе. Потребность подразумевает нечто необходимое для выживания.

«Нам нужен партнер-единомышленник».

«Том слишком нуждается во мне, чтобы согласиться на развод».

«Он убьет меня прежде, чем позволит мне уйти от него».

Возможно, Кэтрин говорила это совершенно серьезно. Возможно, она даже намекала.

Что Том что-то задумал.

Что она знала, что может быть в опасности.

Что она хотела, чтобы кто-то еще знал это тоже. На всякий случай.

Я закрываю ноутбук. Меня немного тошнит от беспокойства, немного от большого количества выпитого бурбона. Когда комната начинает вращаться, я предполагаю, что это из-за одной из этих причин. Вероятнее всего, из-за обеих сразу.

Комната продолжает вращаться, словно карусель, неуклонно набирающая скорость. Я закрываю глаза, чтобы остановить это, и падаю на подушку. Меня охватывает темное оцепенение, и я не уверена, засыпаю я или теряю сознание. Когда я проваливаюсь в бессознательное состояние, я вижу сон о Кэтрин Ройс.

Вместо той Кэтрин, которую я встретила в реальной жизни, Кэтрин из Сна выглядит так же, как на рекламном щите на Таймс-сквер много лет назад.

Пораженная и украшенная драгоценностями.

Обувь слетела.

Бежала по росистой траве, отчаянно пытаясь оторваться от мужчины, за которого собиралась выйти замуж.

Кэтрин все еще бегала в моем сне, когда я проснулась где-то после трех часов ночи, слегка сбитая с толку. Свет во всех спальнях горит, а я лежу полностью одетая, включая кроссовки и куртку. Ноутбук лежит на той стороне кровати, которая раньше принадлежала Лену.

Я выскальзываю из постели и переодеваюсь в пижаму, прежде чем отправиться в ванную. Там я писаю, чищу зубы, которые уже покрылись пленкой налета, и обрабатываю горло жидкостью для полоскания рта, чтобы избавиться от запаха бурбона. Вернувшись в спальню, я выключаю все лампы, которые оставила включенными, когда замечаю что-то сквозь высокие окна, выходящие на озеро.

Свет на противоположном берегу.

Не у дома Ройсов, а в роще слева от него, у самой кромки воды.

Даже с моего места мне не нужен бинокль, чтобы понять, что это луч фонарика, пробивающийся сквозь деревья. Неизвестно, кто и почему бродит там с фонариком по берегу озера в такой час.

Я выбегаю из спальни и иду по коридору, минуя по пути пустые комнаты с открытыми дверями и аккуратно заправленными кроватями, как будто ожидающие прибытия гостей. Но здесь только я, совсем одна в этом большом темном доме, сейчас спускаюсь по лестнице на первый этаж и направляюсь к крыльцу, где провожу большую часть своего времени. Выйдя на улицу, я хватаю бинокль.

Оказывается, я опоздала.

Света больше нет.

Все снова в темноте.

Но когда я возвращаюсь внутрь дома и поднимаюсь наверх, я подозреваю, что уже знаю, кто и почему был там так поздно.

Том Ройс.

Он нашел хорошее применение веревке, брезенту и пиле, которые купил ранее днем.

Я снова просыпаюсь в восемь с пересохшим ртом и тошнотой. Все как обычно. Что нового, так это чувство беспокойства о судьбе Кэтрин, выраженное в мыслях, которые нахлынули на меня, как только я пришла в сознание.

Она мертва.

Том убил ее.

И вот она либо в земле где-то на другом берегу озера, либо в самой воде, ушла так глубоко, что ее никогда не найдут.

Эта мысль приводит меня в такое возбуждение, что у меня дрожат ноги, когда я спускаюсь вниз на кухню, и мои руки трясутся, когда я наливаю чашку кофе. Пока я пью его, я просматриваю свой телефон, чтобы убедиться, что Кэтрин не опубликовала больше фотографий в Instagram со вчерашнего дня, и, да, ее местоположение на Mixer остается прежним, прямо через озеро напротив меня.

Ни то, ни другое не является хорошим знаком.

Позже, выпив кружку жидкой овсяной каши и приняв душ, я возвращаюсь на крыльцо с телефоном, на случай, если позвонит Вилма Энсон, и с биноклем, на случай, если появится Том Ройс. В течение часа оба не дают о себе знать. Когда мой телефон, наконец, звонит, я с разочарованием слышу не голос Вилмы, а мамы.

– Я говорила с Марни, и я обеспокоена, – говорит она, сразу переходя к делу.

– Обеспокоена тем, что я разговариваю с ней больше, чем с тобой?

– Обеспокоена тем, что ты шпионила за соседями и теперь, кажется, думаешь, что твою новую подругу-модель убил ее муж.

Чертова Марни. Ее предательство кажется столь же резким и болезненным, как укус пчелы. Что еще хуже, так это знать, что теперь, когда замешана моя мать, это станет еще больше раздражать.

– Это не имеет к тебе никакого отношения, – говорю я ей. – И к Марни тоже, если уж на то пошло. Пожалуйста, просто оставьте меня в покое.

Мама надменно фыркает.

– Поскольку ты не опровергла это, я предполагаю, что это правда.

Есть два способа играть в эту игру. Один из них – выступить с отрицанием, которого так отчаянно жаждет моя мать. Как и мое пьянство, она будет сомневаться, но, в конце концов, обманет себя, думая, что я говорю правду, потому что так проще. Другой – просто признать это в надежде, что она разозлится так же, как Марни, и оставит меня в покое.

Я выбираю второй способ.

– Да, я беспокоюсь, что мужчина за озером убил свою жену.

– Господи, Кейси. Что на тебя нашло?

Не понимаю, почему она так возмущена. Изгнать меня в дом у озера было ее идеей. Из всех людей моя собственная мать первой должна была понять, что я ничего не добьюсь, оставшись здесь одна на произвол судьбы. Хотя, наверное, ничего не бывает случайно. Теперь я должна узнать, что случилось с Кэтрин, – это важно.

– Она пропала, и я хочу ей помочь.

– Я уверена, что все в порядке.

– Это не так, – отрицаю я. – Здесь происходит что-то очень странное.

– Если ты о Лене…

– Он не имеет к этому никакого отношения, – говорю я, хотя это имеет непосредственное отношение к Лену. То, что с ним случилось, – единственная причина, из-за которой я готова поверить, что с Кэтрин тоже могло случиться что-то плохое. Если это случилось один раз, то легко может повториться снова.

– Даже если так, – говорит моя мать, – лучше тебе не вмешиваться.

– Это больше не вариант. Парень, живущий у Митчеллов, думает так же, как и я. Мы уже сказали обо всем его другу-детективу.

– Вы подключили полицию?

Моя мама настолько удивлена, что, кажется, будто вот-вот испарится, потому что выронит трубку или потеряет сознание от шока. Может быть, все сразу.

– Это… это неправильно, Кейси. Я отправила тебя туда, чтобы ты не появлялась на виду у людей.

– Я и не появляюсь.

– Как же нет, когда вокруг копы, – голос моей матери понижается до прошептанной мольбы. – Пожалуйста, не вмешивайся в это. Просто отойди тихо в сторону.

Но я не могу этого сделать, даже если бы захотела. Потому что пока мама говорит, какое-то движение бросается мне в глаза на другой стороне озера.

Том Ройс.

Когда он пересекает внутренний дворик по пути к своему «Бентли», я поднимаю бинокль, и мамин голос растворяется в фоновом шуме. Я сосредотачиваюсь исключительно на Томе, в надежде обнаружить в его поведении что-то подозрительное. Является ли его медленная, спокойная походка к машине наигранной, потому что он знает, что за ним наблюдают? Это мрачное выражение его лица из-за того, что его бросила жена? Или это потому, что он думает о том, как не позволить ей уйти?

Моя мать продолжает говорить, будто она за тысячу миль отсюда.

– Кейси? Ты меня слушаешь?

Я продолжаю смотреть на другой берег озера, пока Том садится за руль «Бентли» и выезжает из-под портика задним ходом. Когда машина поворачивает налево, направляясь в сторону города, я говорю:

– Мама, мне нужно идти.

– Кейси, подожди…

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает закончить. Глядя на ныне опустевший дом Ройсов, я вспоминаю о последнем дне рождения, который мы отмечали с Леном. Он арендовал целый кинотеатр, чтобы я, наконец, смогла осуществить свою мечту и посмотреть «Окно во двор» на большом экране.

Если бы моя мать все еще была на линии, она бы сказала мне, что я притворяюсь. Играю роль Джимми Стюарта в его инвалидном кресле, потому что в моей грустной маленькой жизни больше ничего не происходит. Хотя это, вероятно, больше похоже на правду, чем я хотела бы признать, это не просто игра.

Это реальность. Это происходит на самом деле. И я часть этого.

Это не значит, что я не могу подражать старому доброму Джимми. В фильме он заставил Грейс Келли обыскать квартиру своего подозрительного соседа и найти обручальное кольцо, доказывающее, что он убил свою жену. Хотя времена изменились, и я не знаю, будет ли обручальное кольцо Кэтрин достаточным доказательством для Вилмы Энсон, но возможно, что я смогу обнаружить что-то еще в этом доме, что приведет нас к цели.

К тому времени, когда «Бентли» Тома исчезает из виду, телефон уже в моем кармане, бинокль занимает мое место в кресле-качалке, а я спускаюсь с крыльца.

Пока его нет, я планирую не только наблюдать за домом Ройсов.

Я иду обыскивать.

Вместо того чтобы плыть через озеро на лодке – самый быстрый и простой вариант – я предпочитаю идти по гравийной дороге, которая окружает озеро Грин. Этот путь совершенно тихий и менее заметный, чем лодка, которую мог бы увидеть и услышать Том, если бы он, не дай бог, вернулся, пока я еще была там, и мне пришлось бы быстро удирать.

Кроме того, прогулка дает мне возможность проветриться, собраться с мыслями и, если быть до конца честной, передумать. Дорога, настолько узкая и местами обсаженная деревьями, что ее можно было принять за тропинку, приглашает к созерцанию. И пока я иду, видя озеро, блестящее сквозь деревья слева от меня, и густой лес, возвышающийся справа от меня, я думаю о том, что врываться в дом Ройсов – плохая идея.

Очень плохая.

Худшая.

Я останавливаюсь, когда дохожу до самого северного угла озера, прямо посреди подковообразной кривой, отделяющей дом Эли от дома Митчеллов, где остановился Бун. Интересно, что бы сказали оба мужчины, если бы узнали, что я планирую. Что это незаконно, наверное. Взлом и проникновение – преступление, даже если мои намерения чисты. Бун, бывший полицейский, вероятно, перечислил бы более дюжины способов, которыми меня могут обвинить, если меня поймают. И Эли, не колеблясь, упомянул бы, что то, что я собираюсь предпринять, еще и опасно. Том Ройс когда-нибудь вернется.

Далеко за водой, у самой южной оконечности озера, я вижу скалистый утес, где мы с Леном устроили послеобеденный пикник за неделю до его смерти. В воде внизу валун Старый Упрямец высовывается из поверхности. Из-за того, как он расположен, его не видно ни из одного дома на озере Грин, возможно, поэтому он и приобрел такой мифический статус.

По словам Эли, он страж озера.

Даже если он прав и Старый Упрямец следит за озером Грин, его возможности ограничены. Например, он не может проникнуть в дом Ройсов и искать улики.

Эту работу предстоит сделать мне.

Не потому, что я хочу.

Потому что я должна.

Особенно, если получится найти что-то компрометирующее внутри – это единственный способ убедить Вилму, что Том лжет о Кэтрин.

Я продолжаю идти, быстрее, чем раньше, не замедляя шага, пока не прошла мимо дома Эли и не вышла на лужайку дома Ройсов. Передняя часть сильно отличается от задней. Здесь нет стекла от пола до потолка. Просто современный блок из стали и камня с узкими решетками для окон, как на верхнем, так и на нижнем этажах.

Входная дверь, сделанная из дуба и достаточно большая, заперта, что вынуждает меня обойти дом сбоку и попытаться открыть дверь внутреннего дворика сзади. Я хотела избежать возможности быть замеченной с моей стороны озера. Надеюсь, Бун занят работой в доме Митчеллов, а не сидит на причале, наблюдая за этим местом так же пристально, как я.

Я быстро пересекаю внутренний дворик, направляясь к раздвижной двери, ведущей в дом. Я дергаю за нее, и незапертая дверь чуть приоткрывается.

Вид этого двухдюймового зазора между дверью и ее рамой заставляет меня задуматься. Хотя я не в курсе уголовного кодекса Вермонта, я не хочу, чтобы Бун говорил мне, что то, что я собираюсь сделать, противоречит закону. Это не совсем взлом и проникновение, благодаря незапертой двери. И я точно не собираюсь ничего воровать, так что это и не кража со взломом. Но это незаконное проникновение, за которое последует как минимум штраф и еще несколько ужасных заголовков, если меня поймают.

Но потом я думаю о Кэтрин. И как Том лгал – нагло лгал – о ее местонахождении. И если я ничего не сделаю с этим сейчас, никто ничего не сделает. Пока не станет слишком поздно. Если уже не поздно.

Поэтому я приоткрываю дверь чуть шире, проскальзываю внутрь и быстро закрываю ее за собой.

Внутри дома Ройсов первое, что бросается в глаза, это вид из окон во всю стену, выходящих на озеро. В частности, отсюда вырисовывается очаровательный ветхий дом у озера моей семьи. Он такой маленький, такой далекий. Благодаря теням деревьев, окружающих его, я едва могу разглядеть ряд окон в главной спальне или что-нибудь на заднем крыльце за перилами. Никаких кресел-качалок. Между ними нет стола. Конечно, без бинокля я ничего и не увижу. Кто-то бы мог сидеть там прямо сейчас, наблюдая за мной с другой стороны озера, и я понятия не имела бы об этом.

И все же Кэтрин знала, что я смотрю. В последнюю ночь, когда я видела ее, прямо перед тем, как Том оттолкнул ее с этого самого места, она смотрела в сторону моего крыльца, зная, что я была там, наблюдая за всем происходящим. Я надеюсь, что это утешило ее. Я боюсь, что это также ввело ее и в чувство расстройства. Нечто подобное чувствую и я сейчас. Как будто я в аквариуме, каждое мое движение открыто. Это приносит чувство уязвимости, которое было неожиданным и сковывающим.

И еще чувство вины. За все.

Потому что сегодня я не в первый раз вхожу в дом Ройсов.

До этого несколько дней подряд я постоянно проникала в этот дом, но на расстоянии.

И хотя я до глубины души уверена, что никто бы не узнал, что Кэтрин в беде, если бы я не наблюдала за ними, стыд обжигает мои щеки сильнее, чем солнце, падающее в окна.

Мое лицо продолжает гореть, пока я решаю, где искать в первую очередь. Благодаря моему давнему визиту в этот дом и моим недавним часам шпионажа я хорошо знакома с планировкой дома. Гостиная открытой планировки занимает весь первый этаж. Поскольку мне кажется, что это наименее вероятное место для обнаружения чего-либо компрометирующего, я пересекаю столовую и направляюсь на кухню.

Как и в остальной части дома, в нем царит современная скандинавская скудная атмосфера, которая так популярна на шоу HGTV. Их я иногда смотрю, когда пьяна и не могу заснуть посреди ночи. Приборы из нержавеющей стали. Белый цвет повсюду.

В отличие от телевизионных дизайнерских выставок, кухня Ройсов демонстрирует признаки частого использования. На столешницах оставлены следы от жирной пищи. В раковине немытые миска и ложка после овсяных хлопьев. На плите стоит кастрюля с остатками супа на дне. Судя по молочной пленке, покрывающей его, я предполагаю, что это грибной крем-суп, разогретый вчера вечером. Полагаю, Том не великий кулинар, сам ничего не готовит. Я не могу не осуждать его, когда заглядываю в мусорное ведро и вижу коробки, в которых когда-то лежали мексиканские и постные полуфабрикаты для микроволновки. Даже когда я была пьяна и ленива, я никогда не прибегала к замороженным буррито.

Чего я не вижу – ни в мусоре, ни где-либо еще на кухне – так это признаков того, что здесь что-то случилось. Ни капли крови среди брызг еды. Никакого острого ножа, ножовки или любого другого оружия в посудомоечной машине.

Удовлетворенная тем, что здесь больше не на что смотреть, я быстро осматриваю остальную часть первого этажа – хороший солярий рядом с кухней, туалетную комнату для гостей, которая пахнет лавандой, фойе – прежде чем подняться наверх.

Моя первая остановка на втором этаже – это единственная комната, которую не видно через широкие окна в задней части дома, – комната для гостей. Она роскошная, с большой двуспальной кроватью, зоной отдыха и собственной ванной комнатой, которая выглядит как спа-салон. Все четко, чисто и совершенно скучно.

То же самое касается тренажерного зала, хотя я осматриваю стойку с гантелями на наличие запекшейся крови на случай, если какая-либо из них использовалась в качестве оружия. Они чистые, что заставляет меня одновременно чувствовать облегчение и некоторую обеспокоенность тем, что я подумала проверить их в первую очередь.

После этого я направляюсь в главную спальню, где вид моего собственного дома через огромные окна вызывает еще одно чувство вины, напоминание о том, что я наблюдала за Кэтрин и Томом в их уединенном месте. Это усугубляется тем фактом, что я сейчас нахожусь в их внутреннем святилище, обыскивая его, как это сделал бы грабитель.

В самой спальне я не вижу ничего примечательного, кроме неубранной кровати, пары трусов Тома, брошенных на пол, и пустого стакана на его ночном столике. Благодаря своей слежке я уже знаю, какая сторона кровати принадлежит Тому, и то, что пустой стакан из-под виски, который он обычно пьет.

Когда я обхожу кровать и проверяю тумбочку Кэтрин, я обнаруживаю первые признаки чего-то подозрительного. Маленькая чаша цвета коробки Тиффани стоит рядом с прикроватной лампой. На его дне покоятся два украшения.

Обручальное кольцо и помолвочное кольцо.

Это сразу же напоминает мне «Окно во двор» и Грейс Келли, увиденную через телеобъектив Джимми Стюарта, сверкающую обручальным кольцом мертвой миссис Торвальд. В 1954 году это было доказательством вины. Однако сегодня это ничего не доказывает. Вот что сказала бы мне Вилма Энсон.

В данном случае я склонна согласиться. Если Кэтрин действительно бросила Тома, разве не было бы естественно, если бы она оставила свои кольца? Брак окончен. Она хочет начать новую жизнь. Ей не нужно хранить украшения, которые символизировали их несчастливый союз. Кроме того, из нашей первой драматической встречи я знаю, что Кэтрин не всегда носит обручальное кольцо.

Тем не менее, для меня это достаточно подозрительно, чтобы вытащить свой телефон из кармана и сделать несколько снимков колец, лежащих в плавном изгибе чаши. Далее я заглядываю в ванную, которая еще больше похожа на спа, чем та, что в комнате для гостей. Как и везде, единственное, на что она указывает, это то, что Том Ройс – неряха, когда он живет один. Экспонат А – полотенце, сложенное рядом с раковиной. Экспонат B – еще одна пара боксерских трусов на полу. На этот раз я не осуждаю его. Если бы кто-то сейчас ходил по моей спальне, то увидел бы вчерашнюю одежду, сваленную в кучу у изножья моей кровати, и лифчик, брошенный на спинку кресла в углу.

Перехожу из ванной в гардеробную. Она большая и аккуратная, стены покрыты замысловатой сеткой полок, подвесных штанг и ящиков. Кажется, ничего из одежды не пропало. Осознание, которое вызывает новое чувство беспокойства. Передвигаясь по дому, я постепенно прихожу к мысли, что, возможно, Кэтрин действительно просто встала и уехала от Тома, не дав ему ни малейшего намека на то, куда она уехала. Вся эта одежда с этикетками от Gucci, Stella McCartney и новая коллекция от H&M, говорит, что такое вполне возможно. Как и соответствующий набор багажных сумок, спрятанных в углу, который, как я бы предположила, принадлежал Тому, если бы на бирках, свисающих с ручек, не было написано имя Кэтрин.

Хотя я могу представить, что она намеренно оставила свои обручальные кольца, Кэтрин наверняка взяла бы с собой одежду. Тем не менее, шкаф забит ее вещами до такой степени, что я вижу только одну пустую вешалку и одно пустое место на полках.

Вот как получается. Когда Кэтрин уходила – если она уходила, – она не взяла с собой одежду. Бред.

Я начинаю открывать ящики и вижу аккуратно сложенные свитера, футболки и спортивные штаны, нижнее белье всех цветов радуги.

И телефон.

Он спрятан в глубине ящика нижнего белья Кэтрин, среди трусиков Victoria’s Secret. Увидев это, я вспомнила красный треугольник Кэтрин в соцсети, указывающий ее местонахождение.

Я фотографирую эту находку на свой телефон, затем пролистываю журнал вызовов, пока не нахожу номер Кэтрин. Как только я нажимаю кнопку вызова, телефон в ящике начинает звонить. Я смотрю на экран ее телефона и вижу свой номер. Под номером указано, когда я звонила ей в последний раз.

Вчера. В час дня.

Я позволяю телефону звонить до тех пор, пока оператор не переводит меня на голосовое сообщение.

«Привет, вы позвонили Кэтрин».

Во мне пульсирует еще больше беспокойства. Все, что Кэтрин привезла с собой – телефон, одежда, украшения – все еще здесь.

Не хватает только самой Кэтрин.

Я беру ее телефон, протираю его трусиками, чтобы мои отпечатки пальцев не остались на экране. Я знаю об этом, насмотрелась сериала «Закон и порядок».

Сам телефон заблокирован, естественно. Единственная информация, которую он предоставляет, – это то, что доступно на экране блокировки. Время, дата и сколько заряда осталось в батарее. Очень мало, оказывается. Телефон Кэтрин на исходе, что говорит мне о том, что он не заряжался как минимум день, а может и дольше.

Я возвращаю телефон на то же самое место, где нашла его, на случай, чтобы Том ничего не заподозрил. Я не должна оставлять после себя и намека на свое присутствие здесь. Я закрываю ящик и собираюсь выйти из гардеробной, когда телефон Кэтрин снова начинает звонить, звук внутри ящика приглушен.

Я возвращаюсь к ящику, выдвигаю его и вижу номер телефона, светящийся белым на черном экране. Как и я, тот, кто сейчас звонит, не записан в список контактов Кэтрин. Значит это не кто-то из ее друзей.

Но это кто-то, кто звонил уже ранее.

Наряду с номером напоминание о том, когда этот абонент звонил в последний раз.

Этим утром.

Поскольку я не могу ответить, я достаю свой телефон и делаю снимок номера, светящегося на экране Кэтрин, прежде чем звонящий успевает повесить трубку. Возможно, стоит позвонить по этому номеру позже. Может быть, это кто-то, кто ищет Кэтрин. Может быть, этот кто-то так же обеспокоен, как и я.

Убираю телефон в карман, закрываю ящик, выхожу из гардероба. После этого я выхожу из спальни в коридор второго этажа, направляясь в единственную комнату, которую еще предстоит обыскать.

Домашний офис. В значительной степени – это территория Тома. Мебель имеет более мужественный вид. Из материалов преобладает темное дерево и стекло – явное отсутствие индивидуальности. Но есть полка с небольшой коллекцией старинных миксеров, которые, наверное, символизируют его приложение, а еще книжный шкаф, заполненный офисными папками. На полке в серебряной рамке стоит то самое свадебное фото Тома и Кэтрин, которое я видела несколько лет назад в журнале People.

У окна стоит стол со стеклянной крышкой, на котором лежит ноутбук Тома Ройса, выключенный и закрытый, плоский и компактный. Я медленно приближаюсь к нему, вспоминая ту ночь, когда я наблюдала за Кэтрин, она сидела за этим столом и за этим самым компьютером. Я не могу забыть, как она была удивлена. Настолько потрясена, что было видно даже в бинокль и с расстояния в четверть мили. Я также помню, как она испугалась, когда в дверях появился Том.

Моя рука нависает над ноутбуком, пока я пытаюсь открыть его и посмотреть, что я могу найти. В отличие от телефона Кэтрин, его невозможно использовать, не оставив на нем отпечатки моих пальцев. Да, я могу использовать свою рубашку, чтобы потом вытереть его, когда закончу, но тогда я уничтожу и все отпечатки Тома и Кэтрин. Это может выглядеть как фальсификация доказательств, что суды, как правило, не одобряют. Еще одна вещь, которую я почерпнула из «Закона и порядка».

С другой стороны, этот ноутбук может быть ключом, который нам нужен, чтобы узнать правду о том, что случилось с Кэтрин. Все, что я пока обнаружила, будет недостаточно для Вилмы Энсон получить ордер на обыск. А даже если ордер будет получен, для Тома не составит большого труда избавиться от ноутбука, достаточно будет только бросить его в озеро.

Мысль о ноутбуке, который тонет на темном грязном дне озера, заставляет меня открыть его. Если я не посмотрю – прямо сейчас – есть шанс, что никто никогда уже и не посмотрит.

Я открываю ноутбук, и его экран оживает, отображая домашнюю страницу озера на фоне летнего великолепия. Деревья зеленого оттенка, который бывает только в июле. Солнечный свет мерцает на воде, как волшебные искры феи. Небо настолько голубое, что похоже на компьютерную графику.

Озеро Грин.

Я узнаю этот пейзаж когда угодно.

Я нажимаю пробел, и озеро сменяется рабочим столом, усеянным вкладками, значками и папками с файлами. Я облегченно вздохнула. Я беспокоилась, что ноутбук заблокирован паролем, как и телефон Кэтрин.

Но теперь, когда у меня есть доступ, я не могу решить, что просматривать в первую очередь. Большинство папок выглядят специфичными для Mixer, с такими именами, как «данные Q2», «рекламный список», «Mockups2.0». Я нажимаю на некоторые из них и вижу электронные таблицы, сохраненные заметки и отчеты, в которых используется столько деловой лексики, что они с таким же успехом могут быть написаны на санскрите.

Только одна из таблиц бросается в глаза. Датированный три месяца назад, он состоит из столбца цифр, все красные. Я делаю снимок экрана ноутбука, смотрю и не понимаю, что оно означает. То, что я не могу понять что это, не значит, что это не пригодится позже.

Я закрываю папку и начинаю искать те, которые кажутся не связанными с приложением Тома Ройса. Я выбираю одну, помеченную красноречивым названием.

«Кэт».

Внутри еще несколько папок, пронумерованные по годам за последние полвека. Я заглядываю внутрь каждой и вижу не только фотографии Кэтрин из ее модельной карьеры, но и электронные таблицы. По одной в год. Над каждой один и тот же заголовок: «Заработок». Я просматриваю несколько из них, отмечая, что не могу найти красных столбцов. Несмотря на то, что она больше не модель, Кэтрин зарабатывает неприлично много денег. Гораздо больше, чем оценивал веб-сайт, и намного больше, чем Mixer.

Я фотографирую электронные таблицы за последние три года и перехожу к веб-браузеру ноутбука. Через две секунды и один клик я смотрю на историю посещенных страниц.

Джек-пот.

Сразу же я вижу, что за последние два дня Том не занимался веб-серфингом. Нет подозрительных поисков про способы избавления от тела или про лучшие ножовки для разрезания кости. Либо Том не прикасался к ноутбуку с тех пор, как исчезла Кэтрин, либо он очистил историю просмотров за последние сорок восемь часов.

Однако история выдает много посещенных сайтов три дня назад. Некоторые, в том числе та же статья Bloomberg Businessweek о Mixer, которую я нашла, кажутся мне запросом Тома Ройса. Другие, такие как раздел моды New York Times и Vanity Fair, предполагают действия Кэтрин. Как и интересный поиск в Google.

«Причины утопления в озерах».

Я нажимаю на ссылку и вижу краткий список причин, включая плавание в одиночку, опьянение и катание на лодке без спасательного жилета. Последнее заставляет меня думать о Лене. А еще мне хочется спуститься вниз и налить себе чего-нибудь крепкого из бара в гостиной.

Пытаясь избавиться как от мысли, так и от побуждения, я немного подвигаюсь и смотрю дальше. Я листаю дальше и проверяю следующие темы, найденные на ноутбуке, и нахожу больше об утоплении в воде.

«Плавание ночью».

«Призраки в отражениях».

«Озера с привидениями».

С моих губ срывается вздох. Рассказ Эли у костра заставил Тома или Кэтрин смотреть в Google. Кто-то из них много искал информации на эту тему несколько дней назад. Помимо тем, связанных с озером, я нахожу результаты поиска про сериалы, прогноз погоды, рецепты паэльи.

Однако одна тема меня останавливает.

«Пропавшие женщины в Вермонте».

С какой стати Том или Кэтрин интересовались этим?

Потрясенная, я собираюсь щелкнуть ссылку, когда замечаю имя прямо под ней.

Мое имя.

Увидеть мое имя в истории браузера неудивительно. Я уверена, что в прошлом году мое имя искало в Интернете множество совершенно незнакомых людей. Вполне логично, что мои новые соседи тоже поступили так же. Я даже знаю, какой будет первая статья про меня в поисковике, еще до того, как нажму на ссылку. Конечно же, есть фотография, на которой я поглощаю выпивку прямо из бутылки, и заголовок, который, вероятно, будет преследовать меня до конца моей жизни.

«Кейси бухает».

Далее идут статьи о моем отстранении из спектакля «Частица сомненья», моя страница на IMDb, некролог Лена в LA Times. Все ссылки были пройдены, и стало ясно, что либо Том, либо Кэтрин изучали меня.

Не совсем понятно, кто именно.

И почему.

Когда я возвращаюсь к истории браузера, я замечаю, что в Google было введено другое знакомое имя.

Бун Конрад.

Поиск выдал статью о смерти его жены. Перечитывая ее, я узнаю два удивительных факта. Во-первых, Бун – действительно его настоящее имя. Во-вторых, он был полицейским в ближайшем к озеру Грин отделении полиции. Все остальное в статье – именно то, что он мне вчера рассказал. Он пришел домой с работы, нашел свою жену внизу лестницы и вызвал скорую помощь, которая констатировала ее смерть. По словам начальника полиции и начальника Буна – это был трагический случай. Конец истории.

Я иду дальше, вижу, что один из Ройсов погуглил не только соседей на озере. Я также замечаю в поиске человека, о котором никогда не слышала: Харви Брюер.

Нажав на ссылку, я вижу ошеломляющее количество выдаваемой информации. Я выбираю первую строчку – статью годичной давности из пенсильванской газеты с омерзительным заголовком.

«Мужчина признается, что медленно отравлял свою жену».

Я читала статью, и каждое предложение заставляло мое сердце биться быстрее. Оказывается, Харви Брюэр был пятидесятилетним почтальоном из Восточного Страудсбурга, чья сорокалетняя жена Рут внезапно упала замертво от сердечного приступа в магазине Walmart.

Несмотря на то, что она была здоровым человеком, по словам друга, смерть Рут не стала неожиданностью. Ее братья и сестры рассказали полиции, что она жаловалась на внезапную слабость и приступы головокружения в течение нескольких недель, предшествовавших ее смерти. «Она сказала, что чувствует себя не в своей тарелке», – сказала одна из ее сестер.

Поскольку после ее смерти Харви должен был получить приличную сумму денег, семья Рут заподозрила нечестную игру. Они были правы. Вскрытие обнаружило следы бримладина, обычного ингредиента крысиного яда, в организме Рут. Бримладин, стимулятор, который некоторые эксперты называют «кокаином среди ядов», действует за счет увеличения частоты сердечных сокращений. У грызунов смерть наступает мгновенно. У людей это занимает некоторое время.

Когда полиция допросила Харви, он сразу же сдался и признался, что несколько недель подряд давал жене микродозы бримладина. Яд, который он ежедневно добавлял в еду и питье, ослабил сердце Рут. Харви утверждал, что почерпнул идею из бродвейской пьесы, которую они вдвоем с женой видели во время недавней поездки в Нью-Йорк.

«Частица сомненья».

Боже мой.

Вот дерьмо.

Харви Брюэр был среди зрителей моей пьесы. Он видел меня на сцене, играющей женщину, которая понимает, что ее муж медленно отравляет ее. Он сидел в темном театре, гадая, можно ли такое сделать в реальной жизни. Оказывается, можно. И ему это почти удалось.

К тому времени, когда я дохожу до конца статьи, разные моменты с Кэтрин мелькают в моих мыслях, как слайд-шоу.

Плавающая в озере, неподвижная, с губами цвета ледяной голубизны.

Как будто все мое тело внезапно перестало двигаться, как она позже описала свое состояние.

Сидя в кресле-качалке, охваченная похмельем.

«В последнее время со мной часто бывают такие приступы».

И ей стало плохо буквально от двух бокалов вина.

«Я не очень хорошо себя чувствую».

Та ночь у костра, которую я вспоминаю теперь чаще, потому что детали, которые в то время казались незначительными, вдруг приобретают большой смысл.

Том говорит мне, какой фантастической, по его мнению, я была в «Частице сомненья».

Он настаивал на том, чтобы самому налить вино, делая это спиной к нам, чтобы мы не могли видеть, что он делает.

Он бережно вручает каждому из нас по бокалу, как будто каждый был предназначен персонально.

Кэтрин залпом выпила свой, получив добавку от мужа.

На секунду я остолбенела. Осознание пришло как вспышка воспоминания перед моим лицом. Белоснежная и ослепляющая. У меня кружится голова от всего этого, я закрываю глаза и задаюсь вопросом, было ли то, что случилось с Рут Брюэр, и с Кэтрин.

Я увидела смысл произошедшего, словно весь пазл собрался воедино в моей голове. Том посмотрел «Частицу сомненья» и, как и Харви, задумался. Или, может быть, он сначала узнал о преступлении Харви Брюэра и решил сам посмотреть пьесу. Нет никакого способа узнать, как, почему или когда, в какой последовательности созрел план в его голове. Это и не имеет значение. Том решил подражать то ли Харви, то ли пьесе, подсыпая Кэтрин крошечные дозы яда, чтобы ослабить ее организм, пока в один прекрасный день ее сердце не остановиться.

Кэтрин узнала о его планах, скорее всего так же, как я. Это то, что она читала на ноутбуке в ночь перед исчезновением.

Вот почему она выглядела одновременно шокированной и любопытной, когда я наблюдала за ней с крыльца. Сидя в этом самом кресле. Глядя на этот самый ноутбук. Она была так же потрясена, как я сейчас.

И именно поэтому она и Том поссорились позже той ночью. Она сказала ему, что знает, что он делает. Он отрицал это, может быть, требовал объяснить, откуда взялась такая идея.

К рассвету Кэтрин уже не было. Том либо убил ее, либо она сбежала, бросив все. Теперь она могла быть похоронена в лесу, лежать на дне озера или прятаться. Это единственные варианты, которые я могу придумать.

Мне нужно узнать, какой верный.

И убедить детектива Вилму Энсон помочь мне в этом.

Я снова хватаю телефон и делаю снимок экрана ноутбука. Статья о Харви Брюэре нечитабельна, но заголовок предельно ясен. Вдруг слышу неприятный звук снаружи дома.

Гравий хрустит под шинами колес.

Справа от меня окно, из которого открывается вид с юго-западной стороны дома. Я подхожу к нему и вижу, как «Бентли» Тома Ройса скрывается под портиком.

Вот дерьмо.

Я выбегаю из офиса, но останавливаюсь и оборачиваюсь, когда понимаю, что ноутбук все еще открыт. Я бросаюсь обратно к столу, захлопываю ноутбук и снова вылетаю из офиса. Я останавливаюсь в холле второго этажа, не зная, куда идти дальше. Через несколько секунд Том будет внутри. Если я сейчас сбегу вниз по лестнице, скорее всего, он меня заметит. Возможно, будет разумнее остаться на этом этаже и спрятаться туда, куда он, вероятно, не войдет. Гостевая комната кажется лучшим выбором. Я могла бы залезть под кровать и подождать, пока не буду уверена, что смогу сбежать незамеченной.

Возможно, ждать придется долго.

Между тем, Том до сих пор не зашел в дом. Может быть, он занят чем-то на улице. Может быть, у меня достаточно времени, чтобы спуститься по лестнице и приблизиться к входной двери.

Я решаю рискнуть, главным образом потому, что прятаться здесь – возможно, на долгое время – не гарантия того, что Том все равно меня не найдет. Безопаснее выйти из дома.

Прямо сейчас.

Не имея никаких мыслей в голове, кроме как убраться отсюда как можно быстрее, я бегу к лестнице.

Потом вниз по лестнице.

Потом к входной двери.

Я хватаюсь за ручку и тяну.

Дверь заперта, о чем я знала, но забыла, потому что, во-первых, думала о другом, а, во-вторых, я никогда раньше этого не делала.

Когда я тянусь к замку, я слышу, как открывается еще одна дверь.

Раздвижная стеклянная дверь в задней части дома.

Том входит внутрь, и я в секунде от того, чтобы быть пойманной. Входная дверь находится рядом с гостиной. Если он пойдет куда угодно, кроме столовой или кухни, он меня заметит. А даже если не заметит, щелчок замка и звук открывающейся двери дадут ему знать о чужом присутствии.

Я оборачиваюсь, готовая встретиться с ним лицом к лицу, мой разум крутится в поисках логического оправдания того, почему я в его доме. Нет идей. Я начинаю паниковать.

Проходит секунда, затем другая, и я понимаю, что не услышала, как закрылась раздвижная дверь или шагов Тома внутри дома. Что я слышу на осеннем ветру, дующем через все еще открытую дверь, так это плеск воды о берег, шум лодки, прибывающей к причалу Ройсов, и знакомый голос, зовущий Тома по имени.

Бун.

Я остаюсь у двери, ожидая подтверждения, что Том все еще снаружи. Я понимаю это, когда слышу, как Бун, сейчас на заднем дворике, спрашивает его, не нужно ли ему сделать какую-нибудь работу по дому.

– Я решил узнать, так как почти закончил с домом Митчеллов.

– Спасибо, не думаю, – отвечает Том. – Кажется, все в…

На остальное я не обращаю внимания, потому что слишком занята дверным замком, чтобы отрыть дверь. Как только я выхожу на улицу, я делаю единственно разумную вещь.

Бегу.

Бун тем временем меня опережает и возвращается обратно на нашу сторону озера. Несмотря на то, что я перестала бежать, как только миновала дом Эли, я все еще задыхаюсь. Впереди на дороге я вижу, как Бун встречает меня, скрестив руки на груди, как разгневанный родитель.

– Это был глупый и опасный поступок, – говорит мне Бун, когда я приближаюсь к нему. – Том поймал бы тебя, если бы я не прыгнул в лодку и не остановил его.

– Как ты узнал, что я там?

Я понимаю, что ответ зажат в правой руке Буна.

Бинокль.

Вручая его мне, он говорит:

– Я позаимствовал его у тебя после того, как увидел, что ты проходишь мимо моего дома. Я догадался, что ты задумала, и побежал на твое крыльцо, чтобы следить за тобой.

– Почему ты не помешал мне?

– Потому что я думал сделать это сам.

– Но ты только что сказал мне, что это глупо и опасно.

– Верно, – говорит Бун. – Но это не значит, что в этом не было необходимости. Ты нашла что-нибудь?

– Много чего.

Мы продолжаем идти, пробираясь мимо места, где остановился Бун, по пути ко мне. Прогуливаясь бок о бок, когда вокруг нас кружатся листья цвета костра, я почувствовала насколько прекрасна была эта прогулка – почти романтичная – если бы не мрачный сюжет. Я рассказываю Буну о том, что кольца, телефон и одежда Кэтрин все еще находятся в ее спальне, прежде чем перейти к тому, что я нашла в ноутбуке Тома, включая Харви Брюэра.

– Том медленно отравлял ее, – говорю я. – Точно так же, как тот парень сделал со своей женой. Я в этом уверена. Кэтрин сказала мне, что неважно себя чувствует в последнее время. Периодически у нее были вспышки слабости, и она падала в обморок.

– Так ты думаешь, она мертва?

– Я думаю, она узнала об этом. Надеюсь, она сбежала. Но есть вероятность…

Бун мрачно кивает мне, несомненно, думая о брезенте, веревке и ножовке.

– Да, вероятность есть.

– Но теперь у нас есть доказательства, – я хватаю телефон и начинаю листать сделанные фотографии. – Видишь? Это статья о Харви Брюэре, прямо в его ноутбуке.

– Этого недостаточно, Кейси.

Я останавливаюсь посреди усыпанной листвой дороги, позволяя Буну пройти несколько шагов вперед, прежде чем он понимает, что меня больше нет рядом с ним.

– Что значит недостаточно? У меня есть фотографии телефона и одежды Кэтрин, не говоря уже о том, что ее муж изучал человека, убившего жену.

– Я имею в виду, – говорит Бун, – что это незаконно. Ты получила все это, вломившись в их дом. Преступление похуже слежки.

– Знаешь, что еще хуже? – говорю я, не в силах сдержать нетерпение в голосе. – Планировать убить собственную жену.

Я до сих пор не сдвинулась с места, вынуждая Буна вернуться и обнять меня своей большой рукой за плечи, чтобы я снова начала двигаться.

– Я согласен с тобой, – говорит он. – Но таков закон. Нельзя доказать, что кто-то совершил преступление, совершив другое преступление. Чтобы действительно поймать его, нам нужны какие-то доказательства – полученные законным путем, – которые могли бы указать на нечестную игру.

Чего он не говорит – но я все равно делаю этот вывод, – так это того, что до сих пор Том Ройс очень хорошо заметал следы. То фото из Instagram, которое он разместил в аккаунте Кэтрин, тому доказательство. Поэтому маловероятно, что он оставил какие-то изобличающие улики в пределах досягаемости закона.

Я снова останавливаюсь, на этот раз успокоенная осознанием того, что у меня есть улика.

Но не Том ее оставил.

Это сделала Кэтрин.

Я снова зашагала по дороге, также резко, как и остановилась. Мало того, я бросилась бежать к своему дому, оставив Буна позади.

– Что ты делаешь? – он мне позвонил.

Я не замедляюсь, выкрикивая свой ответ.

– Получаю доказательства. Легально!

Вернувшись домой, я направляюсь прямо на кухню к мусорному баку, который должен был быть опорожнен еще день назад, но, к счастью, я этого не сделала. Удивительно, но моя лень сослужила мне во благо. Я перебираю мусор, мои пальцы обнаруживают мокрые бумажные полотенца и липкие комочки овсяных хлопьев. К тому времени, как Бун добирается до меня, я перевернула бак и высыпала его содержимое на пол. Еще через минуту поисков я нахожу то, что ищу.

Кусок разбитого бокала.

С торжеством я подношу его к свету. Стекло теперь грязнее, чем когда я нашла его блестящим во дворе. Крошки засыпали поверхность, и есть белое пятно, которое может быть заправкой для салата. Надеюсь, это не будет иметь значения, потому что похожая на соль пленка, которую я видела на днях, осталась.

Если Том Ройс действительно подсыпал что-то в вино Кэтрин той ночью, то надеюсь, этот кусок стекла сможет это доказать.

***

Когда приходит Вилма Энсон, осколок стекла надежно спрятан в пакете с зип-застежкой. Она изучает его сквозь прозрачный пластик, наклон ее головы свидетельствует либо о любопытстве, либо о раздражении. Ее сложно понять.

– Откуда ты это взяла?

–Во дворе, – говорю. – Бокал разбился, когда Кэтрин потеряла сознание и упала в траву.

– Потому что она якобы была под наркотиками? – говорит Вилма.

– Ее отравили, – говорю я, поправляя ее.

– Результаты лабораторных исследований могут сказать об обратном.

Бун и я согласились, что не стоит рассказывать Вилме, почему я подозреваю Тома в попытке отравить свою жену. Вместо этого мы сказали ей, что я внезапно вспомнила, как Кэтрин упоминала имя Харви Брюэр, что привело меня к поискам в Интернете и моей теории, что Том, возможно, пытался сделать то же самое, что Брюэр сделал со своей женой. Этого было достаточно, чтобы Вилма приехала к нам. Теперь, когда она здесь, большой вопрос, будет ли она что-то делать с этим стеклом.

– Это значит, что ты отдашь стекло на анализ, верно? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Вилма на вздохе. – Хотя для получения результатов потребуется несколько дней.

– Но к тому времени Том может уже уехать, – говорю я. – Ты не можешь хотя бы допросить его?

– Я планирую это сделать.

– Когда?

– Когда придет время.

– Разве сейчас не время?

Я начинаю раскачиваться взад и вперед, приводимая в движение нетерпением, бурлящим во мне. Все, что я хочу сказать Вилме, я не могу ей сказать. Раскрытие того, что я знаю, что телефон, одежда и кольца Кэтрин остаются в ее спальне, также означало бы признание того, что я вломилась в дом Ройсов. Так что я держу свое знание внутри, чувствуя себя встряхнутой бутылкой шампанского, надеясь, что не взорвусь под давлением.

– Ты нам не веришь?

– Я думаю, что это возможная версия, – говорит Вилма. – Одна из нескольких.

– Тогда исследуй это, – говорю я. – Сходи к нему и расспроси его.

– И что, по-твоему, я должна у него спросить? Убил ли он свою жену?

– Да, для начала.

Вилма без приглашения проходит в соседнюю столовую. Одетая в черный костюм, белую рубашку и практичные туфли, она, наконец, напоминает телевизионного детектива из моего воображения. Единственное сходство с ее вчерашним нарядом – резинка на запястье. Зеленого цвета, вместо желтого, и явно не от дочери. Через плечо Вилмы висит черная сумка, которую она бросает на стол. Когда она садится, ее куртка распахивается, позволяя приоткрыть пистолет, спрятанный под ней.

– Это не так просто, как ты думаешь, – говорит она. – Здесь может быть что-то еще. Что-то большее, чем то, что случилось с Кэтрин Ройс.

– Что-то большее? – уточняет Бун.

– Вы когда-нибудь делали упражнение на доверие? Знаете, одна из тех вещей, когда человек падает навзничь, надеясь, что люди позади него поймают его?

Вилма показывает, поднимая указательный палец и медленно наклоняя его в сторону.

– То, что я собираюсь вам рассказать, очень похоже на это. Я собираюсь доверить вам секретную информацию. И вы взамен моему доверию к вам пообещаете мне, что ничего не будете предпринимать, и ничего не будете говорить. Просто позволите мне сделать мою работу. Идет?

– Какую информацию? – спрашиваю я.

– Детали активного расследования. Если вы расскажете кому-нибудь, что я их вам показывала, у меня могут быть неприятности, а вы можете попасть в тюрьму.

Я улыбаюсь ей, подозревая, что она блефует. Но Вилма не улыбается. Выражение ее лица такое же серьезное, как надгробная плита. Она по-прежнему крутит резинку на запястье и говорит:

– Поклянись, что никому не скажешь.

– Ты же знаешь, что не скажу, – говорит Бун.

– Я беспокоюсь не о тебе.

– Клянусь, – говорю я, хотя серьезность Вилмы заставляет меня задуматься, хочу ли я услышать, что она собирается сказать. То, что я обнаружила сегодня, вызывает во мне тревогу.

Вилма колеблется всего мгновение, прежде чем схватить свою сумку.

– Когда Ройсы купили этот дом?

– Прошлой зимой, – отвечаю я.

– Это было их первое лето здесь, – добавляет Бун.

Вилма расстегивает сумку.

– Том Ройс когда-нибудь упоминал о приезде в этот район до того, как они его купили?

– Да, – говорю я. – Он сказал мне, что они проводили несколько летних каникул в разных арендованных домах на соседнем озере.

– Он мне сказал то же самое, – говорит Бун. – Сказал, что рад, наконец, приобрести собственное место.

Вилма предлагает нам сесть. Мы с Буном садимся рядом, она достает из сумки папку и кладет ее на стол перед нами.

– Кому-нибудь из вас знакомо имя Меган Кин?

– Это та девушка, которая пропала два года назад, верно? – говорит Бун.

– Правильно.

Вилма открывает папку, достает лист бумаги и пододвигает его к нам. На странице снимок, имя и одно-единственное слово, от которого у меня мурашки по коже.

Пропавшая.

Я смотрю на фотографию Меган Кин. Она такая же красивая, как модель в рекламе шампуня. У нее светло-медовые волосы, румяные щеки и голубые глаза. Воплощение «Мисс Американский пирог».

– Меган было восемнадцать, когда она исчезла, – говорит Вилма. – Она была местной. Ее семья владеет универсальным магазином в соседнем городе. Два года назад она сказала родителям, что у нее свидание, и ушла, поцеловав мать в щеку на выходе. Это был последний раз, когда ее видели. Ее машину нашли там, где она всегда ее оставляла – припаркованной за магазином ее родителей. Никаких признаков нечестной игры или борьбы. И ничто не указывает на то, что она планировала сбежать.

Вилма сдвигает к нам еще одну страницу. Тот же формат, что и первый.

На фото – смуглая красавица с накрашенными вишнево-красными губами и лицом, обрамленными черными волосами.

Имя – Тони Бернетт.

Также пропавшая.

– Тони исчезла через два месяца после Меган. По сути, она была бродягой. Родилась и выросла в штате Мэн, но ее очень религиозные родители выгнали из дома после конфликта, касающегося ее поведения. В конце концов, она оказалась в округе Каледония, остановившись в мотеле, который сдавал комнаты по неделям. Когда ее неделя закончилась, а она не выписалась, менеджер подумал, что она сбежала из города. Но когда он вошел в ее комнату, все ее вещи, казалось, все еще были там. Самой Тони Бернетт, однако, не было. Менеджер не стал сразу звонить в полицию, думая, что она вернется через день или два.

– Полагаю, она так и не вернулась, – сказал Бун.

– Да, – сказала Вилма. – Все так.

Она тянет третью страницу из папки.

Сью Эллен Страйкер.

Застенчивая, о чем свидетельствует испуганная улыбка на ее лице, как будто она только что поняла, что кто-то ее фотографирует.

Пропала без вести, как и другие.

И она та самая девушка, о которой Кэтрин упомянула, когда мы сидели у костра прошлой ночью.

– Сью Эллен было девятнадцать, – говорит Вилма. – Она пропала прошлым летом. Она была студенткой колледжа и провела сезон, работая на курорте у озера в Фэрли. Однажды ночью ушла с работы и не вернулась. Подобно другим девушкам, ничто не указывало на то, что она собрала вещи и сбежала. Она просто… исчезла.

– Я думал, что она утонула, – говорит Бун.

– Это была одна из версий, хотя нет ничего определенного, доказывающего или опровергающего ее.

– Но ты думаешь, что она мертва, – говорит Бун. – Остальные тоже.

– Честно? Да.

– И что их смерти связаны?

– Да, – говорит Вилма. – Недавно мы пришли к выводу, что все они – жертвы одного и того же человека. Кто-то, кто был в этом районе на регулярной основе не менее двух лет.

Бун втягивает воздух.

– Серийный убийца.

Слова висят в душном воздухе столовой, задерживаясь, как зловоние. Я смотрю на фотографии, разбросанные по столу, и мои кишки сжимаются одновременно от печали и гнева.

Три женщины.

Да что там, девочки еще.

Молодые, невинные.

На фото они в расцвете сил.

И теперь пропавшие без вести.

Изучая каждую фотографию, я поражаюсь тому, какие они разные. Вспыльчивая Меган Кин. Таинственная Тони Бернетт. Застенчивая Эллен Страйкер.

Я думаю об их семьях и друзьях и о том, как сильно они должны по ним скучать.

Я думаю об их целях, мечтах, разочарованиях, надеждах и печалях.

Я думаю о том, что они, должно быть, чувствовали прямо перед тем, как их убили. Напуганы и одиноки, должно быть. Это два худших чувства в мире.

Рыдание поднимается в моей груди, и на мгновение я боюсь, что оно вырвется из меня. Но я проглатываю это, держу в себе, задаю вопрос, который нужно задать.

– Какое это имеет отношение к Кэтрин Ройс?

Вилма достает из папки еще один предмет. Это цветная фотокопия открытки. Вид с воздуха на зубчатое озеро, окруженное лесами и горами. Я сотни раз видела это изображение на стеллажах в местных магазинах и знаю, что это такое, даже не читая название, напечатанное внизу карточки.

Озеро Грин.

– В прошлом месяце кто-то отправил эту открытку в местное отделение полиции, – Вилма смотрит на Буна. – В твой бывший офис. Они передали это нам. Из-за этого.

Она переворачивает страницу, показывая фотокопию оборотной стороны открытки. С левой стороны написано заглавными буквами, настолько неровным, что похоже на почерк ребенка, адрес бывшего места работы Буна, расположенного примерно в пятнадцати минутах отсюда. Справа теми же детскими каракулями три имени.

Меган Кин.

Тони Бернетт.

Сью Эллен Страйкер.

Под именами четыре слова.

«Я думаю, они здесь».

– Черт возьми, – говорит Бун.

Я ничего не говорю, слишком ошеломлена, чтобы говорить.

– Нельзя отследить, кто отправил открытку, – говорит Вилма. – Такие открытки продаются по всему округу в течение многих лет. Как видите, обратного адреса нет.

– Отпечатки пальцев? – спрашивает Бун.

– Множество. Эта карточка прошла более десятка рук, прежде чем попала в полицию штата. Марка была самоклеющейся, поэтому ДНК на обороте нет. Анализ почерка показал, что письмо было написано правшой левой рукой. Вот почему такой почерк. Кто бы ни послал ее, он очень хорошо замел следы. На самом деле единственная подсказка, которая у нас есть, – это почтовый штемпель, который говорит нам о том, что письмо было брошено в почтовый ящик в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Там, кстати, и находится квартира Тома и Кэтрин Ройс. Возможно, это совпадение, но я в этом сомневаюсь.

Бун проводит рукой по своей щетине, обдумывая всю эту информацию.

– Думаешь, кто-то из них прислал эту открытку?

– Да, – говорит Вилма. – Кэтрин, в частности. Анализ почерка предполагает, что это было написано женщиной.

– Зачем ей это делать?

– А вы как думаете?

До него доходит быстро, выражение лица Буна меняется.

– Ты действительно думаешь, что Том убил тех девушек? – говорит он. – И что Кэтрин знала об этом? Или, по крайней мере, подозревал об этом?

– Это одна из версий, – говорит Вилма. – Вот почему мы здесь очень осторожны. Если Кэтрин прислала эту открытку, чтобы предупредить полицию о своем муже, то, возможно, она сбежала и где-то прячется.

– Или то, что Том узнал об этом и заставил ее замолчать, – говорит Бун.

– Это тоже возможно, да. Но если она скрылась, чтобы защитить себя, мы хотим найти ее раньше, чем ее муж. В любом случае, вы оба заслуживаете похвалы за бдительность. Если бы ты не позвонил мне по поводу Кэтрин, нам бы и в голову не пришло привязать ее и Тома к этой открытке. Так что спасибо тебе.

– Каков следующий шаг? – спрашивает Бун, сияя от гордости. Конечно, бывших копов не бывает.

Вилма собирает свои страницы и запихивает их обратно в папку. Пока она это делает, я в последний раз вижу лица пропавших девушек. Меган, Тони и Сью Эллен. Каждая из них сжимает мое сердце так сильно, что я почти вздрагиваю. Затем Вилма закрывает папку, и три фотографии исчезают из виду.

– Сейчас мы изучаем все дома, которые Том арендовал в Вермонте за последние два года. Где он останавливался. Как долго он был там. Была ли Кэтрин с ним, – Вилма бросает папку в сумку и смотрит в мою сторону. – Если даты совпадут с этими исчезновениями, тогда самое время поговорить с Томом Ройсом.

Меня снова охватывает дрожь. Одна из тех, которые сотрясают все ваше тело, как коктейльный шейкер.

Полиция считает Тома серийным убийцей.

Хотя Вилма не сказала этого прямо, смысл ясен.

Они думают, что это сделал он.

И ситуация намного хуже, чем я думала сначала.

СЕЙЧАС

Я крепче сжимаю нож, надеясь, что так остановлю дрожь в моей руке. Он смотрит на это с притворным безразличием и говорит:

– Я должен чувствовать угрозу? Знаешь, я ее не чувствую.

– Мне, честно говоря, все равно, как ты себя чувствуешь.

Это правда, хотя и несколько преувеличенная. Я хочу, чтобы он чувствовал угрозу. Это важно. Но я также знаю, что это не имеет большого значения. Самое главное – заставить его говорить. А для этого я должна быть равнодушной и холодной по отношению к нему.

Я присаживаюсь на другую кровать в комнате, кладу нож и беру стакан бурбона с тумбочки.

– Я думал, ты собираешься сварить кофе, – говорит он.

– Я передумала, – я протягиваю стакан. – Хочешь немного?

Он качает головой.

– Я не думаю, что это хорошая идея. Я хочу, чтобы мой разум был ясным.

Я делаю глоток.

– Отлично, тогда мне больше достанется.

– Тебе бы тоже следовало подумать о том, чтобы сохранить свою голову ясной, – говорит он. – Она тебе понадобится во время этой битвы умов, в которую ты, кажется, думаешь, что мы играем.

– Это не битва, – я делаю еще один глоток, причмокивая, чтобы показать ему, как сильно я наслаждаюсь. – И мы не играем. Ты просто расскажешь мне то, что я хочу знать. Вот и все.

– А что ты сделаешь, если я ничего тебе не скажу?

Я указываю на нож, лежащий рядом со мной на кровати.

Он снова улыбается.

– Да у тебя духу не хватит.

– Ты так говоришь, – отвечаю я ему, – но я не думаю, что ты полностью в это веришь.

Улыбка исчезает с его лица.

Хорошо.

Снаружи дует сильный ветер, а дождь продолжает стучать по крыше. Буря должна закончиться к рассвету. Судя по часам между кроватями, еще не совсем полночь. Хотя между тем и сейчас прошло много времени, этого может быть недостаточно. То, что я планирую сделать, не может быть сделано среди бела дня, и я не думаю, что смогу оставаться в этой ситуации до завтрашней ночи. К тому времени я могу сойти с ума. Даже если я этого не сделаю, я подозреваю, что Вилма Энсон снова приедет утром.

Мне нужно, чтобы он заговорил сейчас.

– Поскольку ты отказываешься говорить о Кэтрин, – продолжаю я, – то расскажи мне вместо этого о девочках.

– Каких девочках?

– Тех, которых ты убил.

– Ах, да, – говорит он. – О них.

Его улыбка возвращается, на этот раз такая искривленная и жестокая, что мне хочется схватить нож и вонзить его прямо ему в сердце.

– Почему…

Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох, пытаюсь взять под контроль свои эмоции, которые колеблются где-то между яростью и отвращением.

– Зачем ты это сделал?

Кажется, он обдумывает это, хотя не может предложить ни одной причины, которая оправдывала бы то, что он сделал. Кажется, он это понимает и сдается. Вместо этого, с гадкой кривой ухмылкой, он просто говорит:

– Потому что мне это понравилось. ДО

Уходя, Вилма Энсон забирает с собой осколок разбитого бокала. Направляясь к своей машине, я вижу, как она держит пакет – на расстоянии вытянутой руки, как будто брезгует. Я подозреваю, что она заранее думает, что вся эта затея ни к чему не приведет. Я бы была на нее очень зла, если бы не была застигнута врасплох тем, что нам только что сказали.

Она думает, что Том Ройс – серийный убийца.

Она думает, что Кэтрин тоже так думала.

И что теперь Кэтрин мертва или скрывается.

Вилма была права. Все намного больше, чем просто исчезновение Кэтрин. И я понятия не имею, что теперь делать. Я знаю, что сказали бы Марни и моя мать. Они говорили мне не лезть не в свое дело, держаться подальше, не делать себя мишенью. Я согласна с ними, в теории. Но реальность такова, что я уже часть этого дела, хочу я этого или нет.

И я боюсь.

Такова неприглядная правда.

Проводив уезжающую Вилму взглядом, я возвращаюсь в столовую в поисках Буна. В столовой его не было, я нахожу его на крыльце, он сжимает бинокль и смотрит на дом Ройсов на другом берегу озера.

– В это время года наблюдать за птицами просто потрясающе, – говорю я. – Они сейчас меняют свое оперение.

– Я слышал об этом, – говорит Бун, потакая мне и моей слабой попытке пошутить.

Я устраиваюсь в кресле-качалке рядом с ним.

– Том дома?

– Не вижу. Но его машина все еще снаружи, так что я знаю, что он там, – Бун делает паузу. – Думаешь, Вилма права? О том, что Том – серийный убийца?

Я пожимаю плечами, хотя Бун меня не видит, потому что все еще смотрит в бинокль. Глядя, как он пристально наблюдает за домом Ройсов, я теперь понимаю, как я выглядела последние несколько дней. Безвылазно сидеть на этом крыльце. Бинокль постоянно держать на уровне глаз. Сосредоточить свое внимание только на доме через озеро. Выглядит не очень со стороны, даже для такого красивого человека, как Бун.

– Я думаю, что она могла догадаться, – говорит он. – Том часто бывал в этом районе, на что я раньше не обратил внимание. Он богат. Его жена супермодель. Они могли бы уехать куда угодно. Черт, они могли бы, вероятно, купить свой собственный остров. И все же они всегда останавливались здесь, в Вермонтской глуши, где тихо и его вряд ли побеспокоят. И еще тот факт, что он всегда производил на меня странное впечатление. Он кажется таким…

– Экспрессивный? – говорю я, повторяя за Марни описание Тома Ройса.

– Ага. Но это тихая экспрессивность. Как будто что-то кипит прямо под поверхностью. Таких людей нужно остерегаться. Слава богу, ты делала именно это, Кейси. Если бы ты не наблюдала, никто бы ничего этого не заметил. Что означает, что теперь мы не можем остановиться. Нам нужно продолжать наблюдать за ним.

Я поворачиваюсь к озеру, сосредоточившись не на доме Ройсов, а на воде. Теперь, освещенное послеполуденным солнечным светом, озеро выглядит умиротворенным и даже манящим. Вы никогда не догадаетесь, насколько оно глубоко или насколько темна его вода в глубинах. Настолько темна, что не известно, что там на дне.

Может Меган Кин.

И Тони Бернетт.

И Сью Эллен Страйкер.

Может быть, даже Кэтрин Ройс.

При мысли о множестве женщин, находящихся среди ила и водорослей, мне так кружит голову, что я сжимаю подлокотники кресла-качалки и отвожу взгляд от воды.

– Не думаю, что Вилме это понравилось бы, – говорю я. – Ты слышал, что она сказала. Она хочет, чтобы мы держались подальше и позволили полиции разобраться с этим.

– Ты забываешь, что она также сказала, что они не смогли бы установить связь между Кэтрин и этой открыткой без нас. Может быть, мы сможем найти что-то еще, что будет им полезно.

– Что, если мы это сделаем? Смогут ли они применить наши находки в дело?

Я думаю обо всем, что видела в доме Ройсов. Телефон и одежда Кэтрин, и кладезь информации в ноутбуке. Бесит, что ничего из этого нельзя использовать против Тома, хотя все указывает на то, что он в чем-то виновен.

– Я имею в виду не те находки, которые ты обнаружила, вломившись в их дом. Это было незаконно. Я говорю не о том.

Бун опускает бинокль и смотрит на меня сияющим от беспокойного возбуждения взглядом. Противоположность тому, что я чувствую. Хотя я понятия не имею, что он планирует, не думаю, что мне это понравится. Тем более что похоже, что у Буна на уме больше, чем просто наблюдать за домом Тома.

– Или мы могли бы сделать то, что сказала нам Вилма, – говорю я. – Ничего.

Это предложение не может потушить огонь в глазах Буна. На самом деле, он выглядит еще более решительным, когда говорит:

– Или мы могли бы заглянуть в магазинчик родителей Меган Кин. Может быть, осмотреться, задать несколько невинных вопросов. Я не говорю, что мы продвинем это дело. Черт, скорее всего, это ни к чему не приведет. Но это лучше, чем сидеть здесь, ждать и смотреть.

Он дергает головой в сторону другого берега озера. В этом жесте чувствуется разочарование, говорящее мне, что дело не только в Томе Ройсе. Я подозреваю, что таков настоящий Бун, который когда-то был полицейским, а теперь жаждет снова действий. Я понимаю это чувство. Я нервничаю каждый раз, когда смотрю действительно хороший фильм или вижу отличное выступление по телевизору, мое тело жаждет снова выйти на сцену или оказаться перед камерой.

Но эта часть моей жизни закончилась. Так же, как и карьера полицейского для Буна. И игра в детектива этого не изменит.

– Это может быть интересно, – говорит он, подталкивая мою руку своим большим локтем. – И было бы хорошо ненадолго выбраться из дома. Когда ты в последний раз покидала это место?

– Этим утром, – теперь моя очередь кивать на дом Ройсов. – Быть там привело меня в достаточное волнение для одного дня.

– Как хочешь, – говорит Бун. – Но я поеду завтра с тобой или без тебя.

Я почти говорю ему, что без меня. У меня нет желания увязнуть в этом больше, чем я уже увязла. Но когда я рассматриваю альтернативу – остаться здесь одной и ждать чего-нибудь в неведении, – я понимаю, что будет лучше держаться за горячего бывшего копа.

Кроме того, он прав. Мне будет полезно проветриться, и не только из дома. Мне нужно отдохнуть от самого озера Грин. Я провела слишком много времени, глядя на воду и дом на противоположном берегу. Что я продолжу делать, если Бун поедет один. Мысль о том, что я сижу здесь, смотрю на испещренную солнцем воду и думаю обо всех людях, которые могут лежать на дне, настолько угнетает, что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться.

– Хорошо, – говорю я. – Но ты купишь мне мороженое по дороге домой.

На лице Буна появляется улыбка, настолько широкая, что можно подумать, что я только что согласилась сыграть в «Монополию».

– Договорились, – говорит он. – Если хочешь, я куплю тебе даже два мороженого.

***

Магазин, которым управляет семья Меган Кин, наполовину супермаркет, наполовину туристическая лавка. Снаружи, лицом к дороге, чтобы заманить проезжающих автомобилистов, стоит деревянная скульптура лося. Над входной дверью висит баннер, сообщающий всем, что они продают кленовый сироп, как будто это редкость в пропитанном сиропом Вермонте.

То же самое внутри. Смесь непринужденного функционального интерьера и экспрессивно домашнего. Вышеупомянутый кленовый сироп стоит в старинном книжном шкафу прямо у двери, выстроившись в ряды разных размеров: от рюмки до галлонного кувшина. Рядом с ним стоит бочка из-под бурбона, наполненная плюшевыми лосями и медведями, и решетка с открытками. Я быстро перебираю пальцами открытки и нахожу ту самую, что показала нам Вилма Энсон. Я отшатываюсь при виде ее и чуть не натыкаюсь на еще одного резного лося, на этот раз с вязаными шапками на рогах.

Проходя дальше, я вижу практичную часть магазина. Здесь есть полки с консервами, макаронами в коробках, зубной пастой и туалетной бумагой, большая часть которой пустует, потому что товар первой необходимости раскупили в ожидании приближающегося шторма. Далее идет прилавок с полуфабрикатами, отдел замороженных продуктов и касса, битком набитая лотерейными билетами и сигаретами.

Когда я вижу девушку за кассой, мое сердце бьется чаще.

Это Меган Кин.

Я узнаю ее, несмотря на то, что ее лицо в профиль. Она смотрит в окно перед магазином. Она так похожа на фотографию, которую я видела час назад. На мгновение шок держит меня в своих объятиях.

Меган не умерла.

Это означает, что, возможно, никто не умер.

Все это было каким-то большим, ужасным недоразумением.

Я собираюсь схватить Буна и рассказать ему, когда девушка за кассовым аппаратом поворачивается ко мне лицом, и я понимаю, что ошибаюсь.

Она не Меган.

Но она определенно ее родственница. У нее такие же голубые глаза и идеальная улыбка. Должно быть, это ее младшая сестра.

– Я могу вам помочь? – говорит она.

Я не знаю, что ответить, отчасти потому, что не до конца отошла от шока, приняв ее за Меган, а отчасти потому, что мы с Буном никогда не обсуждали, что делать или говорить, когда доберемся до магазина. К счастью, он отвечает за меня.

– Мы просто смотрим, – говорит он, подходя к ней. – Увидел лося на улице и решил зайти. Хороший магазин.

Девушка оглядывается, ее явно не впечатляют полки и сувениры, которые она видит каждый день.

– Наверное, – говорит она. – Мои родители стараются привлечь внимание покупателей.

Значит, она сестра Меган. Я горжусь собой, что догадался об этом, хотя сходство настолько жуткое, что любой бы мог спутать ее с сестрой.

– Бьюсь об заклад, по выходным у вас много дел, – говорит Бун.

– Иногда. В этом году листопад очень красивый. Туристов было много.

Я наблюдаю за девушкой, пока она говорит с Буном. Но она не смотрит на него, она смотрит в мою сторону.

– Вы есть в «Миксере»? – спрашивает Бун, доставая телефон.

– Нет. А что это такое?

– Приложение. Люди ссылаются на свои любимые компании, чтобы их друзья могли видеть, – он достает свой телефон и показывает его девушке. – Тебе следует залогиниться здесь. Это может быть полезно для бизнеса, привлекает новых клиентов.

Девушка смотрит на телефон Буна всего секунду, прежде чем снова взглянуть на меня. Ясно, что она узнает меня, но не уверена, где видела. Я понимаю это. Я только хочу надеяться, что она меня знает по моим работам в кино и на телевидении, а не из таблоидов, заполняющих журнальную стойку в пределах видимости кассы.

– Я спрошу у родителей, – говорит девушка, возвращаясь к телефону Буна.

– Отличное приложение. Парень, который это придумал, живет неподалеку. У него есть дом на озере Грин.

До сих пор мне было интересно, почему Бун переводит разговор в сторону «Миксера». Но когда он снова стучит по телефону и открывает профиль Тома Ройса, я точно понимаю, что он делает.

– Его зовут Том, – говорит Бун, демонстрируя фотографию Тома. – Ты когда-нибудь видела его у себя в магазине?

Девушка смотрит на телефон Буна.

– Не уверена. Может быть.

– У него очень запоминающаяся внешность, – продолжает Бун. – Я имею в виду, что не каждый день в ваш магазин приходит технологический миллионер.

– Я здесь только после школы и по выходным, – говорит девушка.

– А спроси у своих родителей.

Она нервно кивает, прежде чем снова посмотреть на меня. Только на этот раз я думаю, что она ищет кого-то, кто спасет ее от навязчивого разговора. Она кажется такой уязвимой – такой молоденькой и нуждающейся в защите – что меня одолевает желание перепрыгнуть через прилавок, крепко обнять ее и прошептать, как я сожалею о ее потере. Вместо этого я подхожу к кассе и отталкиваю Буна в сторону.

– Вы должны извинить моего парня, – говорю я прежде, чем я успеваю придумать альтернативу разговора. – Он пытается отвлечь тебя от настоящей причины, из-за которой мы действительно сюда пришли.

– Какой? – спрашивает девушка.

Бун кладет телефон обратно в карман.

– Мне самому это интересно.

Проходит секунда, пока я придумываю хороший предлог нашего визита в магазин.

– Я хотела узнать, есть ли поблизости хорошее кафе с мороженым.

– Хиллера, – говорит девушка. – Это лучшее.

Она не ошибается. Прошлым летом мы с Леном несколько раз ездили к Хиллеру, причудливую маленькую молочную ферму в миле отсюда. Мы брали любимые блюда и ели их на деревянной скамейке перед входом. Фисташка в вафельном рожке для меня. Чашка ромового изюма для него. Я не могу вспомнить, когда мы были там в последний раз, просто не хочу вспоминать. «Последний рожок мороженого с вашим мужем перед его смертью».

Я смотрю на сестру Меган и думаю, есть ли у нее похожие приятно-горькие воспоминания, связанные с ее сестрой. Что-то вроде «последний рожок мороженого с моей любимой сестрой», которая на следующий день неожиданно исчезла, а ты до сих пор не знаешь, где она сейчас.

Думая об этом, у меня болит сердце. Как и о Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер. У них ведь тоже есть родные люди, которые скучают по ним, оплакивают их и желают в глубине души, о чем они никому не рассказывают, чтобы кто-нибудь просто нашел их тела. Они тогда смогли бы предать земле своих любимых девочек и успокоить свои растерзанные страданиями сердца.

– Спасибо, – говорю я, улыбаясь ей грустной улыбкой.

– Однако я не уверена, что они открыты прямо сейчас. В межсезонье они обычно не работают.

– А вы продаете мороженое?

Сестра Меган указывает на отдел замороженных продуктов.

– У нас есть галлоновые контейнеры, кварты и пара отдельных конусов для пробы.

– Нам подойдет.

Я хватаю Буна за локоть и тяну к ларю с мороженым. Пока мы рассматриваем варианты, он наклоняется и шепчет:

– Эй, ты чего?

Тепло разливается по моим щекам. Я открываю одну из дверей морозильной камеры, надеясь, что порыв холодного воздуха охладит их, и беру красно-бело-синий рожок.

– Извини. Это все, что я смогла придумать в моменте.

– Интересно, – говорит Бун, выбирая покрытое шоколадной глазурью эскимо на палочке. – И чтобы ты знала, не нужно извиняться. Но я действительно думаю, что нам придется использовать эту уловку, пока мы не выберемся из магазина.

Подмигивая, он берет меня за руку, его ладонь горячо касается моей. Странно держать что-то такое холодное в одной руке и такое теплое живое в другой. Когда мы возвращаемся к кассе, мое тело на стрессе, то ли потеет, то ли дрожит.

Сестра Меган пробивает наши вкусняшки, и Бун отпускает мою руку, чтобы вытащить бумажник и расплатиться. Как только бумажник возвращается в его карман, он снова тянется к моей руке. Я хватаю его и позволяю увести себя из магазина.

– Спасибо за помощь, – говорит Бун через плечо сестре Меган.

– В любое время, – говорит она. – Хорошего дня.

Прежде чем выйти на улицу, я в последний раз смотрю на девушку у кассы. Она опирается локтем на стойку, мечтательно положив голову на сложенную чашечкой ладонь. Она наблюдает, как мы выходим за дверь, глядя мимо нас на дорогу, деревья и горы вдалеке. Несмотря на то, что она может быть сосредоточена на своих каких-то мыслях, я представляю себе, что она смотрит в сторону леса и думает о том, что куда могла убежать ее сестра и где она сейчас. И когда же она вернется домой?

Мы едим мороженое в кузове пикапа Буна, свесив ноги с приспущенной задней двери. Я пожалела, что выбрала Bomb Pop, как только коснулась его губами. Слишком приторный и безвкусный, он окрашивает мой язык в ярко-красный цвет. Я опускаю руку с рожком вниз и говорю:

– Плохая была идея.

Бун жует свое эскимо на палочке, шоколадная скорлупа с громким хрустом ломается.

– Я так не думаю.

– Ты слышал, что она сказала. Том Ройс никогда не приходил в магазин.

– Определенно она его не видела. Что меня не удивляет. Если мы правы, Том пришел в магазин, когда Меган работала. Не ее сестра. Вероятно, это было несколько раз. Он входил, болтал с ней, флиртовал, может быть, пригласил ее на свидание. Потом он убил ее.

– Ты говоришь так уверенно.

– Это потому, что я такой. У меня до сих пор сохранилось чутье полицейского.

– Тогда почему ты уволился?

Бун бросает на меня косой взгляд.

– Кто сказал, что я уволился?

– Ты сказал, – говорю я. – Ты сказал мне, что раньше был копом, и я так поняла, что ты уволился.

– Нет, я имел в виду, что я был отстранен и отправлен в отпуск без содержания на шесть месяцев. Но когда мое время истекло, я уже не вернулся.

– Вот как.

– Вот так, – говорит Бун, прежде чем откусить еще кусочек.

Я смотрю на свой рожок. Он начинает таять. Капли радужного цвета уже капают на землю, как кровь в фильме ужасов.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Через несколько месяцев после смерти моей жены я пришел пьяный на дежурство, – говорит Бун. – Очевидно, не самое худшее, что сделал полицейский. Но это очень плохо. Особенно, когда я ответил на звонок. Поступило подозрение на кражу. Ничего особенного не было, сосед использовал запасной ключ, чтобы одолжить газонокосилку у владельца. Но я не знал этого до тех пор, пока не разрядил свое оружие, едва не пальнув в парня. Ну, и после этого моя пьяная задница была отправлена в отпуск.

– Поэтому ты решил бороться с алкоголизмом?

Бун отрывается от своего мороженого.

– Разве это не достаточная причина?

Это так. Сама могла бы догадаться, зачем спрашивать.

– Но теперь, когда ты восстановился, ты не хочешь вернуться на службу в полицию?

– Это больше не для меня, – говорит Бун. – Знаешь поговорку: «Старые привычки не умирают»? Это правда. Особенно, когда у всех, кого ты знаешь, до сих пор есть эти привычки. Быть полицейским – напряженная работа. После смены необходимо расслабляться. Помогает пиво после работы. Или напитки покрепче во время барбекю по выходным. А мне теперь пить нельзя. Если бы я вернулся к прежней жизни, у меня на плече всегда сидел бы дьяволенок и соблазнял, шепча мне на ухо, что все в порядке, это всего лишь одна рюмка, ничего страшного не случится. Я знаю, что так жить уже не смогу, поэтому ушел. Теперь я перебиваюсь случайными заработками, и теперь я счастливее, хочешь верь, хочешь нет. Я очень долго не был счастлив. Мне видимо нужно было опуститься на самое дно, чтобы понять это.

Я нерешительно лижу свое мороженое и думаю, а достигла ли я уже дна или мне еще предстоит упасть. Хуже того, раньше я рассматривала увольнение из «Частицы сомненья» как свое дно, а теперь я уже где-то ниже этого, зарываюсь на подуровень, из которого уже, наверное, никогда не выберусь.

– Возможно, все было бы иначе, если бы у нас были дети, – говорит Бун. – Вероятно, я бы не стал так сильно пить после смерти моей жены. Наличие кого-то, о ком нужно заботиться, заставляет тебя быть менее эгоистичным. Я имею в виду, мы хотели детей. И мы конечно старались. Но, к сожалению, нам было не суждено.

– А мы с Леном никогда об этом не говорили, – сказала я, и это правда. Но я подозреваю, что он хотел детей, и что это было частью его плана, когда мы будем жить в доме у озера на постоянной основе. Я также подозреваю, что он знал, что я не хочу детей, главным образом потому, что я не хотела нанести им такой же психологический ущерб, как моя мать мне.

Наверное, все к лучшему. Хотя с другой стороны, может быть, Бун прав. Если бы у нас с Леном был ребенок, то после его смерти я бы занялась ребенком, а не упала бы в публичный позор. В любом случае, у меня есть ощущение, что я бы все равно оказалась бы именно там, где я сейчас.

– Ты скучаешь по прошлой жизни? – спрашиваю я.

Бун откусывает мороженое и прожевывает его.

– Уже нет, – наконец отвечает он. – Сначала да. Часто. Те первые несколько месяцев были очень тоскливые. И жесткие. Казалось, ни о чем другом, как о прошлой жизни, не мог думать. Но потом проходит день, потом неделя, а потом месяц, и ты начинаешь скучать по нему все меньше и меньше. Вскоре ты даже не думаешь об этом, потому что слишком отвлекаешься на жизнь, которой мог бы жить все это время теперь, но не жил.

– Я не думаю, что это так просто.

Бун опускает свое эскимо на палочке и смотрит на меня.

– Действительно? А чем ты занимаешься прямо сейчас? Когда ты в последний раз выпивала?

Я в шоке, что мне нужно подумать об этом, и не потому, что я так давно не выпивала, а потому что забыла. Сначала я была уверена, что сегодня что-то выпила. Но потом меня осенило, что последним моим напитком была двойная доза бурбона прошлой ночью, прежде чем я погуглила Тома и Кэтрин Ройс на своем ноутбуке.

– Вчера вечером, – говорю я, внезапно и яростно захотев выпить. Я облизываю свой рожок, надеясь, что он утолит мою жажду. Но нет. Он слишком приторный и жажду не утоляет.

Бун замечает мое явное отвращение. Протягивая свое недоеденное эскимо на палочке, он говорит:

– Кажется, тебе не нравится твой рожок. Хочешь попробовать мой?

Я качаю головой.

– Нет, спасибо. Все нормально.

– Да, я не против. Я уверен, что ты не заразна. Кусай!

Я наклоняюсь и откусываю немного сбоку.

– Я любила мороженое в детстве, – говорю я.

– Я тоже, – Бун снова смотрит на меня. – У тебя на лице мороженое.

Я прикасаюсь к своим губам.

– Где? Здесь?

– С другой стороны, – вздохнул он. – Вот, давай я уберу.

Бун касается указательным пальцем уголка моего рта и медленно проводит им по изгибу моей нижней губы. Мое сердце бьется слишком быстро и слишком громко, что в ушах отдается. Честно говоря, я возбуждаюсь, но знаю, что все это было уловкой со стороны Буна. Приятной. Но все же уловкой. Намного более расчетливой, чем застенчивая честность Лена в тот день в аэропорту.

«Можно я сначала тебя поцелую?»

Тогда я легко согласилась на поцелуй. Сейчас бы я так легко не согласилась.

– Спасибо, – говорю я, отодвигаясь в сторону, чтобы между нами было несколько дюймов. – И спасибо за то, что взял меня с собой сегодня. За то, что отвлекал Тома достаточно долго, чтобы позволить мне выскользнуть из дома.

– Да, все нормально.

– И спасибо, что не рассказал об этом Вилме. Я полагаю, ты хотел. Мне, кажется, вы хорошие друзья.

– Мы, да.

– Вы работали вместе?

– Да, но я знал Вилму задолго до этого, – говорит Бун. – Мы вместе ходили в школу, в старшую школу, а потом в полицейскую академию. Она мне очень помогла за эти годы. Она была одной из тех, кто убедил меня бросить пить. Она заставила меня понять, что я причиняю боль другим, а не только себе. И теперь, когда я не пью, она все еще присматривает за мной. Это она познакомила меня с Митчеллами. Она знала, что им нужно починить дом, а мне нужно место, где можно пожить несколько месяцев. Так что ты можешь обвинить ее в том, что это она привела к тебе такого соседа как я.

Он кладет в рот последний кусочек мороженого, прежде чем взглянуть на мое, которое уже растаяло и капало на землю.

– Ты закончила? – спрашивает он.

– Полагаю, что да.

Я спрыгнула с кузова, а Бун захлопнул заднюю дверь. Бросив недоеденное мороженое в ближайший мусорный бак, я возвращаюсь в грузовик. Когда я пристегиваю ремень безопасности на груди, меня осеняет мысль: Бун и я не единственные люди на озере с Томом. У нас также есть сосед, который, насколько мне известно, понятия не имеет о случившемся.

– Думаешь, мы должны сказать Эли? – говорю я.

– О Томе?

– Он живет совсем рядом. Он заслуживает того, чтобы знать, что происходит.

– Я не думаю, что тебе стоит волноваться, – говорит Бун. – Эли может позаботиться о себе. Кроме того, Том не охотится на семидесятилетних мужчин. Чем меньше Эли знает, тем лучше.

Он заводит грузовик и выезжает с парковки. В боковое зеркало я мельком вижу потрепанную «Тойоту Камри», припаркованную на гравийной площадке за магазином. Глядя на это, я задаюсь вопросом, не машина ли это Меган Кин, которой сейчас управляет ее сестра.

И терзается ли горем ее сестра каждый раз, когда садится за руль?

И как долго машина стояла там, прежде чем родители Меган поняли, что что-то не так?

И увидев его припаркованным там сейчас, могут ли они на короткое жестокое мгновение подумать, что их давно потерянная дочь вернулась?

Эти мысли продолжают крутиться в моей голове еще долго после того, как машина и магазин, за которым она припаркована, исчезают в боковом зеркале, оставляя меня, как Эли, в незнании о том, что происходит.

Но уже слишком поздно для этого.

Теперь я боюсь, что знаю слишком много.

Вместо того чтобы свернуть с дороги, ведущей к нашим домам, Бун проезжает немного дальше, к той, что выходит на другой берег озера. Он не объясняет, почему, да это и не нужно. Я знаю, что если мы объедем все озеро, то проедем мимо дома Ройсов, чтобы увидеть, там ли еще Том.

Оказывается, он дома.

И он не один.

Когда в поле зрения появляется подъездная дорога к Ройсу, мы видим машину Вилмы Энсон, припаркованную рядом с портиком сбоку от дома, эффективно блокируя «Бентли» Тома. Детектив с Томом стоят снаружи и ведут дружескую беседу, как кажется со стороны.

Детектив Энсон дружелюбна настолько, насколько она может быть дружелюбной. Она не улыбается, когда говорит, но и не выглядит слишком озабоченной, разговаривая с человеком, в котором подозревает серийного убийцу.

Том, с другой стороны, весьма обаятельный, как он это умеет. Непринужденно стоя во дворе своего дома, он посмеивается над чем-то, что только что сказала Вилма. Его глаза сверкают, а зубы сияют яркой белизной из-за приоткрытых губ.

Это наигранное поведение.

Я знаю, потому что, когда мы с Буном проезжаем мимо в грузовике, Том смотрит на меня так холодно, что как будто сейчас заморозит меня как эскимо, которое я только что бросила в мусорный бак на парковке. Я пытаюсь отвести взгляд, – с Буна на дорогу впереди и на мелькающий сквозь деревья кусочек озера, – но не могу. Но Том не отводит от меня взгляда, он смотрит на меня пристально, пока я проезжаю мимо него на грузовике.

Я медленно поворачиваю голову в его сторону.

Наши взгляды встретились.

Улыбка, которая была на его лице всего несколько секунд назад, теперь исчезла.

Когда Бун подвозит меня к моему дому, несколько секунд неловкой тишины между нами, пока он ждет, когда я приглашу его войти, и я размышляю, хочу ли я этого. Каждый разговор или небольшой контакт немного сближает нас, как двух застенчивых подростков, сидящих на одной скамейке и неумолимо притягивающихся друг к другу. И сейчас это может быть не лучшей идеей для нас обоих.

У меня не было таких колебаний с Моррисом, театральным собутыльником, ставшим приятелем по сексу, рабочим сцены из «Частицы сомненья». У нас с ним была одна и та же идея: напиться и трахнуться.

Но Бун не Моррис. Он трезвый, во-первых. И так же в кризисной ситуации, как и я. Что касается того, чего он хочет, я предполагаю – и надеюсь, – что он хочет секса со мной. Но с какой целью? Этот вопрос засел у меня в голове, как песня Тейлор Свифт. Не зная его намерений, я даже не хочу начинать эту игру.

Кроме того, мне очень нужно выпить.

Та жажда, которую я сразу же ощутила, когда мне напомнили, что я не пила весь день, не прошла. Конечно, она немного притупилась, когда Бун провел пальцем по моей нижней губе, и еще когда Том уставился на меня, когда мы проезжали мимо его дома. Теперь, однако, мое желание активировалось, и мне нужно срочно его удовлетворить.

То, к чему я не могу прикоснуться, пока Бун рядом.

– Спокойной ночи, – говорю я громче, чем обычно, чтобы быть услышанной из-за работающего на холостом ходу двигателя грузовика. – Спасибо за мороженое.

Брови Буна немного приподнялись, как будто он удивлен, что его отвергли. Глядя на то, как он это делает, я подозреваю, что это случается не часто.

– Нет проблем, – говорит он. – Спокойной ночи.

Я выхожу из грузовика и захожу внутрь. Сумерки опустились на долину, сделав дом у озера мрачным и серым. Я хожу из комнаты в комнату, включая свет и прогоняя тени. Дойдя до столовой, я направляюсь прямо к винному шкафу и беру ближайшую бутылку в пределах досягаемости.

Бурбон.

Но после того как я открыла бутылку, что-то, что Бун сказал мне ранее, не дает мне поднести ее к губам.

«Я причинял боль другим, и не только себе».

А я причиняю вред другим своим пьянством?

Да. В этом нет никаких сомнений. Я причиняю боль Марни. Я причиняю боль своим друзьям и коллегам. Я съеживаюсь, думая о том, как чертовски груба я была с актерами и рабочей группой «Частицы сомненья». Появиться пьяной на сцене было признаком крайнего неуважения к их тяжелой работе. Ни один из них не встал на мою защиту после того, как меня уволили, и я не могу их винить.

Что касается моей матери, то я пью с чистой совестью, потому что хочу причинить ей боль, хотя она настаивает, что я наказываю только себя. Не правда. Если бы у меня отобрали выпивку, одно из немногих вещей, которые доставляют мне удовольствие, вот тогда это было бы наказание.

Я люблю пить.

Много.

Мне нравится, как я себя чувствую после трех, четырех или пяти порций. Вялая и расслабленная. Как медуза, которая дрейфует в спокойном море. Хотя я знаю, что это не продлится долго – что в какой-то момент у меня пересохнет во рту, у меня заболит голова и я буду поднимать ставки, – эта временная невесомость того стоит.

Но ни одна из этих вещей не является причиной того, что я пила все дни последние девять месяцев.

Я не пью, чтобы причинить боль или наказать себя.

Я пью, чтобы забыться.

Вот почему я наклоняю бутылку и подношу ее к пересохшим приоткрытым губам. Когда бурбон попадает на мой язык и заднюю часть горла, все напряжение в моем разуме и мышцах внезапно ослабевает. Я разжимаюсь, как бутон цветка, раскрывающийся в полном расцвете.

Это намного, намного лучше.

Я делаю еще два глотка из бутылки, прежде чем наполнить стакан и выйти на крыльцо. Сумерки окрасили озеро в ртутно-серый цвет, а легкий ветерок, дующий с воды, морщит поверхность. На другом берегу озера в темноте стоит дом Ройсов. Его стеклянные стены отражают движущуюся воду, из-за чего кажется, что сам дом колеблется.

Оптическая иллюзия режет глаза.

Я закрываю их и делаю еще несколько слепых глотков.

Я остаюсь в таком положении сколько-то времени. Минуты? Полчаса? Я не отслеживаю, потому что мне все равно. Я довольствуюсь тем, что просто сижу в кресле-качалке с закрытыми глазами, пока тепло бурбона противодействует холоду вечернего бриза.

Ветер усилился настолько, что озеро забушевало. Триш объявляет о своем скором приходе. Вода катится к береговой линии, ударяясь о каменную подпорную стену сразу за крыльцом. Звучит тревожно, как будто кто-то топает по воде, и я не могу не представить себе обклеванные рыбой тела Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер, поднимающиеся из глубины и выходящие на берег.

Еще хуже, когда я представляю, как Кэтрин делает то же самое.

И что еще хуже, я воображаю Лена там же, с ними. Мысленный образ настолько мощный, что я клянусь, я чувствую его присутствие. И неважно, что, в отличие от других, его тело было найдено и кремировано, прах развеян над этим самым озером. Я представляю, что он там, в нескольких ярдах от берега, стоит в темноте, а вода омывает его колени.

«Ты же знаешь, что на озере обитают привидения?»

Нет, Марни, это не так.

Воспоминания, однако, другое дело. Они наполнены призраками.

Я пью больше, чтобы прогнать их.

Спустя два-три стакана бурбона призраки исчезли, но я все еще здесь, неумолимо сползающая в полное опьянение.

Том тоже все еще здесь, в безопасности в своем доме, теперь таком ярком, как костер.

Очевидно, Вилма не хотела вызывать его на дальнейшие допросы, или Том каким-то образом наговорил достаточно лжи, чтобы этого пока избежать. В любом случае, это нехороший знак. Кэтрин все еще нет, а Том все еще гуляет на свободе, как будто все в порядке.

Держа бинокль онемевшими и нетвердыми от переизбытка бурбона руками, я наблюдаю за ним через кухонное окно. Он стоит у плиты с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо, как будто он профессиональный повар, а не просто изнеженный миллионер, изо всех сил пытающийся разогреть суп. Еще одна бутылка вина за пять тысяч долларов стоит у него на столе. Он наливает себе бокал и делает глоток, причмокивая губами. Глядя на Тома, такого беззаботного, в то время как его жена остается пропавшей без вести, я тянусь к своему стакану и опустошаю его.

Когда я встаю, чтобы войти внутрь и налить еще, крыльцо, озеро и дом Ройсов начинают крениться, как «Титаник». У меня под ногами будто земля качается, как будто я в каком-нибудь дурацком фильме-катастрофе, который написал Лен. Мне трудно дойти до кухни, меня штормит.

Хорошо, что я уже опьянела.

Это моя конечная станция.

Это ли не повод, чтобы выпить еще, верно?

Верно.

Я наливаю еще бурбона в стакан и выхожу на крыльцо, двигаясь осторожно. Медленно передвигая ноги, как канатоходец. Вскоре я добираюсь до кресла-качалки и со смехом плюхаюсь в него. После еще одного глотка бурбона я меняю свой стакан на бинокль и снова смотрю на дом Ройсов, сосредоточившись на кухне.

Тома больше нет, хотя суп остался. Кастрюлька стоит на столе рядом с вином, струйки пара все еще клубятся в воздухе над ней.

Мой взгляд скользит в столовую, тоже пустую, а затем в большую гостиную. Тома тоже нет.

Я слегка поднимаю бинокль вверх, прослеживая своим зрением тот же путь, который я лично прошла ранее.

Тренажерный зал.

Пустой.

Главная спальня.

Пустая.

Офис.

Пустой.

Сквозь опьянение меня пронзает тревожная мысль: а что если Том вдруг ушел? Может, его напугал разговор с Вилмой Энсон. Или, может быть, она позвонила ему прямо в тот момент, когда он собирался покушать свой суп, и сказала ему, что хочет, чтобы он явился для формального допроса. И он побежал за ключами. Вполне возможно, что он уезжает в эту же секунду, направляясь к канадской границе.

Я отвожу бинокль от второго этажа к стене дома, ища его «Бентли». Машина на месте, припаркована под портиком.

Когда я возвращаю взгляд к дому, скользя мимо заднего дворика, усыпанного опавшими листьями, мимо голых деревьев на берегу озера, с которых упали эти листья, я замечаю что-то на пристани Ройсов.

Человек.

Но не просто человек.

Том.

Он стоит в конце причала, спина прямая, как стальная балка. В его руках бинокль, направленный на эту сторону озера.

На меня.

Я пригибаюсь, пытаясь спрятаться за перилами крыльца, которые не могут меня спрятать. Это все нелепо. Я понимаю это даже в пьяном состоянии. Во-первых, это перила, а не кирпичная стена. Меня все еще видно между побеленными планками. Во-вторых, Том видел меня. Он знает, как и Кэтрин, что я наблюдала за ними.

Теперь он смотрит на меня в ответ. Несмотря на то, что я опустила бинокль, я все еще вижу его, окутанную ночью фигуру на краю причала. Он стоит так еще минуту, прежде чем внезапно повернулся и пошел по пристани.

Только после того, как Том пересекает внутренний дворик и возвращается в дом, я снова рискую поднести бинокль к глазам. Внутри я вижу, как он проходит через столовую на кухню, где останавливается, чтобы схватить что-то со стойки. Затем он снова выходит из дома через боковую дверь кухни.

Он садится в свой «Бентли». Через две секунды оживают фары – два луча освещают озеро.

Когда Том выезжает из-под портика задним ходом, я сначала думаю, что он наконец-то сбегает. Он знает, что я его преследую, и решил бежать, может быть, навсегда. Я вытаскиваю из кармана телефон, готовая позвонить Вилме Энсон и предупредить ее. Телефон выпригивает, как лягушка, из моих потускневших от бурбона пальцев. Я пытаюсь схватить его, промахиваюсь и беспомощно наблюдаю, как он падает на крыльцо, проскальзывает под перила и летит на заросшую травой землю внизу.

По отражающимся фарам в воде я вижу, что «Бентли» подъехал к концу подъездной дорожки. Далее он поворачивает направо, на дорогу, огибающую озеро. Увидев это, в мою голову приходит одна отрезвляющая мысль. Если бы Том убегал, он бы повернул налево, к главной дороге.

Вместо этого он едет в противоположном направлении.

Вокруг озера.

Прямо ко мне.

Все еще стоя на коленях на крыльце, я смотрю, как фары «Бентли» прокладывают путь в темноте, отмечая его движение мимо дома Эли, а затем исчезают из виду, когда он достигает северного изгиба озера.

Наконец, я начинаю что-то делать.

Я вернулась в дом.

Захлопнула за собой французские окна.

Пришлось немного повозиться с замком, потому что я пьяна и напугана, и мне никогда раньше не приходилось его использовать. В большинстве случаев нет причин запирать двери на замок.

Сегодня вечером у меня есть такая причина.

Внутри дома я мечусь из комнаты в комнату, выключая весь свет, который включила ранее.

Столовая и кухня. Гостиная и кабинет. Библиотека и холл.

Вскоре весь дом вернулся во тьму, в которую я попала, когда приехала. Я отодвигаю занавеску на маленьком окошке рядом с входной дверью и выглядываю наружу. Том доехал до этой стороны озера и едет к моему дому. Сначала я вижу фары, пробивающиеся сквозь тьму, расчищающие путь для самого «Бентли», который замедляет движение по мере приближения.

Моя глупая надежда состоит в том, что, даже зная, что я здесь, Том увидит это место в кромешной тьме и уедет.

Несмотря на темный дом, Том выруливает на подъездную дорожку. Фары светят в окно холла. Я уклоняюсь от окна, подползаю к двери и запираю замок.

Жду.

Сгорбившись на полу.

Спиной к двери.

Слышу, как Том выходит из машины, хрустит по подъездной дорожке к дому, ступает на крыльцо.

Когда он стучит в дверь, она подскакивает под моей спиной. Я зажимаю обеими руками нос и рот, молясь, чтобы он не услышал моего дыхания.

– Я знаю, что ты там, Кейси! – Голос Тома подобен пушечному огню. Он очень зол. – Так же я знаю, что ты была в моем доме. Ты забыла запереть входную дверь, когда уходила.

Я рыдаю от своей глупости. Несмотря на то, что мне нужно было уйти в спешке, я должна была запереть за собой дверь. Такие мелкие детали выдают с головой. А совершаются они в панике.

– Может быть, мне следовало рассказать об этом твоему другу-детективу, вместо того чтобы отвечать на все ее вопросы. Что я делал? Что я слышал от своей жены? Где я останавливался каждое лето последние два года? Я знаю, что ты отправила ее ко мне, Кейси. Я знаю, что ты шпионила за мной.

Он делает паузу, может быть, ожидая, что я как-то отвечу, даже если это будет отрицание того, что, несомненно, является правдой. Я молчу, делая короткие, отчаянные вдохи через переплетенные пальцы, беспокоясь того, что Том будет делать дальше. Свет фар проходит сквозь окно – это неприятное напоминание об уязвимых местах дома. Том мог бы легко проникнуть внутрь, если бы захотел. Разбитое окно или сильный толчок в одну из дверей – вот и все, что для этого нужно.

Вместо этого он снова колотит в дверь, бьет так сильно, что я действительно думаю, что он вот-вот ее выломает. Испуганный визг вырывается из-под моих сложенных чашечкой рук. Я сильнее прижимаю их ко рту, но это не имеет значения. Стук прекратился. Том услышал меня.

Когда он продолжает говорить, его рот оказывается у замочной скважины, его голос шепчет мне на ухо.

– Тебе следует научиться не лезть не в свое дело, Кейси. И тебе следует научиться держать рот на замке. Потому что, что бы ты там себе ни думала, ты ошибаешься. Ты понятия не имеешь, что происходит. Просто оставь нас в покое.

Я остаюсь, прислонившись к двери, когда Том уходит. Я слышу, как его шаги удаляются от дома, как открывается и закрывается дверца машины. Я смотрю, как свет фар гаснет в окне холла, и слышу, как в октябрьской ночи отдаляется гул автомобиля.

Я остаюсь на месте, отягощенная тревогой.

Боюсь, что Том вернется в любую секунду.

А может быть мне внезапно исчезнуть, как Кэтрин.

Слишком напуганная и истощенная – и, будем честны, слишком пьяная, – чтобы двигаться, я закрываю глаза и слушаю, как напольные часы в гостиной отсчитывают секунды в моей голове. Звук вскоре исчезает. Как и мои мысли. Как и сознание.

Когда снова раздается стук в дверь, я лишь смутно слышу его. Он звучит далеко и не совсем реально. Как шум во сне или включенный телевизор, когда вы спите.

Его сопровождает голос.

Может быть.

– Кейси?

Пауза.

– Ты здесь?

Я что-то бормочу. Я думаю, что это слово «Нет».

Голос по ту сторону двери говорит:

– Я видел, как Том проезжал мимо, и забеспокоился, что он придет к тебе. Ты в порядке?

Я снова говорю «Нет», хотя на этот раз я не уверена, что произнесла это слово. Может быть, это только мысль промелькнула в моей голове. Мое сознание снова угасает. За моими закрытыми веками холл вращается, как крутящийся вихрь, и я двигаюсь вместе с ним, по спирали приближаясь к темной яме небытия.

Прежде чем я доберусь до нее, я осознаю две вещи. Первое – это звук снизу, в подвал я отказываюсь заходить. Второе – леденящее кровь ощущение, что я больше не одна, что со мной в доме кто-то еще.

Я чувствую открывающуюся дверь.

Шаги приближаются ко мне.

Еще один человек в холле.

Выйдя из своего бредового состояния всего на секунду, мои глаза открываются, и я вижу Буна, стоящего надо мной. Он склонил свою голову то ли из любопытства, то ли из жалости.

Мои глаза снова закрываются, когда он подхватывает меня, и я, наконец, теряю сознание.

***

Я просыпаюсь с раскалывающейся головой и бурлящим желудком в постели, в которую я не помню, чтобы ложилась. Когда я открываю глаза, свет, проникающий сквозь высокие окна, заставляет меня щуриться, хотя утреннее небо аспидно-серое. Сквозь этот взгляд из-под тяжелых век я вижу время – четверть девятого – и почти полный стакан воды на тумбочке. Я делаю несколько жадных глотков, прежде чем рухнуть обратно на кровать. Раскинутые на матрасе простыни спутались вокруг моих ног, я изо всех сил пытаюсь вспомнить прошлую ночь.

Я помню, как пила на крыльце.

И глупо пряталась за перилами, когда поняла, что Том наблюдает за мной.

И Том у двери, кричит и стучит, хотя большая часть того, что он сказал, теряется в дымке бурбона. Как и все, что произошло после этого, поэтому я вздрагиваю, когда до меня доносится запах чего-то готовящегося, поднимающийся снизу.

Кто-то еще здесь.

Я вскакиваю с кровати, случайно пнув мусорное ведро, оставленное рядом, и ковыляю из спальни, мое тело одеревенело и болит. В коридоре запахи кухни сильнее, узнаваемее. Кофе и бекон. Наверху лестницы я окликаю того, кто на кухне.

– Привет? – говорю я хриплым голосом от неуверенности и убийственного похмелья.

– Доброе утро, соня. Я думал, ты никогда не проснешься.

Голос Буна вызывает еще одну вспышку воспоминаний. Он подходит к двери вскоре после того, как Том ушел. Я пытаюсь ответить, но не уверена, кто он, а он уже внутри, хотя я почти уверена, что не открывала дверь.

– Ты был здесь всю ночь?

– Конечно, да, – говорит Бун.

Его ответ только вызывает новые вопросы. Как? Почему? Что мы делали всю ночь? Хотя осознание того, что я все еще в тех же джинсах и толстовке, что были вчера на мне, говорит о том, что между нами ничего не было.

– Я, ммм, сейчас спущусь, – говорю я, прежде чем поспешить обратно в спальню. Там я смотрю в зеркало над комодом. Отражение, смотрящее на меня, вызывает тревогу. С красными глазами и взлохмаченными волосами я выгляжу как женщина, все еще не оправившаяся от слишком большого количества алкоголя накануне вечером. А я именно такая.

Следующие пять минут я с большим трудом приводила себя в порядок в ванной. Я установила, должно быть, рекорд самого быстрого в мире принятия душа, за которым следует необходимая чистка зубов и волос. Одно полоскание рта жидкостью для обработки рта и переодевание в другую, менее вонючую, пару джинсов и толстовку, и вот я уже выгляжу презентабельно.

По большей части.

Положительным моментом этой активности является то, что она заставила меня забыть, какое у меня на самом деле похмелье. Недостатком является то, что все это быстро возвращается, как только я пытаюсь спуститься по ступенькам. Глядя вниз по крутому склону лестницы, у меня так кружится голова, что я думаю, что меня стошнит. Я втягиваю воздух, пока это чувство не пройдет, и медленно спускаюсь по лестнице, держась одной рукой за перила, а другой – прижавшись ладонью к стене, обеими ногами касаясь каждой ступеньки.

В конце я делаю еще несколько глубоких вдохов, прежде чем отправиться на кухню. Бун стоит у плиты, готовит блины и выглядит как сексуальный знаменитый шеф-повар в узких джинсах, более узкой футболке и фартуке с надписью «Поцелуй повара». Я вижу, как ловко он управляется со сковородкой, блины переворачиваются у него один за другим.

– Садись, – говорит он. – Завтрак почти готов.

Он отворачивается от плиты, чтобы протянуть мне дымящуюся кружку кофе. Я делаю благодарный глоток и сажусь за кухонный стол. Несмотря на звенящую головную боль и незнание каких-либо подробностей прошлой ночи, в этой ситуации есть некий уют, вызывающий одновременно утешение и немалое чувство вины. Именно так мы с Леном проводили здесь утро выходных: я наслаждалась кофе, пока он готовил завтрак в том же фартуке, который сейчас носит Бун. Делать это с кем-то другим похоже на измену, что меня удивляет. Я не чувствовала такой вины, когда занималась сексом с рабочим сцены из «Частицы сомненья».

Бун пододвигает тарелку с блинами и беконом, и мой желудок болезненно сжимается.

– По правде говоря, я не очень голодна, – говорю я.

Бун присоединяется ко мне со своей тарелкой, полной еды.

– Еда пойдет тебе на пользу. Корми похмелье, мори голодом лихорадку. Разве не так говорится?

– Нет.

– Но похоже, – говорит он, кладя на оладьи два кусочка масла. – Теперь ешь.

Я откусываю кусок бекона, опасаясь, что от тошноты побегу в ванную. К моему удивлению, мне становится лучше. Как и после кусочка блина. Вскоре я запихиваю еду в рот, запивая еще кофе.

– Мы должны были купить кленового сиропа в магазине вчера, – небрежно говорит Бун, как будто мы все время завтракаем вместе.

Я опускаю вилку.

– Мы можем поговорить о прошлой ночи?

– Конечно. Если ты не помнишь.

Бун немедленно делает глоток кофе, как будто это каким-то образом смягчит осуждение в его голосе. Я делаю вид, что не обращаю на это внимания.

– Я надеялась, что ты сможешь немного заполнить пробелы.

– Я как раз собирался лечь спать, когда увидел, что мимо дома проезжает «Бентли» Тома, – говорит Бун. – Поскольку у него нет причин ездить по этой стороне озера, я предположил, что он едет повидать кого-то из нас. И так как он не остановился у моего дома, я подумал, что он, должно быть, поехал к тебе. И мне стало тревожно.

– Он обнаружил, что я слежу за его домом, – говорю я. – Я видела, он купил бинокль в хозяйственном магазине.

– Он был зол?

– Это мягко сказано.

– Что случилось, пока он был здесь?

Я съедаю еще два кусочка блинчика, делаю большой глоток кофе и пытаюсь сфокусироваться на своих смутных воспоминаниях о визите Тома.

– Я выключила весь свет и спряталась за дверью, – сказала я, вспоминая ощущение двери у моей спины, когда она гремела под стуками Тома. – Но он знал, что я здесь, поэтому он что-то кричал.

Бун отрывается от своей тарелки.

– Что кричал?

– Уже не помню. Мне кажется, что я помню суть того, что он говорил, но не его точные слова.

– Так, и какова же суть?

– Он сказал, что знает, что я шпионила за ним, и что это я рассказала Вилме о Кэтрин, и что он знает, что я проникла в его дом.

– Он угрожал тебе? – говорит Бун.

– Не совсем. Я имею в виду, он меня запугивал. Но нет, угроз не было. Он просто сказал мне оставить его в покое и ушел. Потом ты подошел к двери.

Я делаю паузу, давая понять, что больше ничего не помню и надеюсь, что Бун расскажет мне остальное. Да, хотя он выглядит слегка раздраженным из-за необходимости напоминать мне о том, что я должна была быть достаточно трезва, чтобы вспомнить все самостоятельно.

– Я услышал тебя после того, как постучал, – говорит он. – Ты бормотала и казалась ошеломленной. Я думал, ты ранена, а не…

Бун замолкает, как будто слово «пьяный» непристойно и произносить вслух его нельзя.

– Ты зашел внутрь, чтобы найти меня, – говорю я, вспоминая его силуэт, нависший надо мной и окутанный тенью.

– Да.

– Как?

– Через подвал.

Бун имеет в виду дверь в подвале. Та, что с выцветшей синей краской и скрипучая, которая ведет прямо на задний двор под крыльцо. Я не знала, что она не заперта, потому что не была там с самого утра, когда проснулась и увидела, что Лена нет.

– Кстати, я нашел твой телефон там, – говорит он, указывая на обеденный стол, где сейчас лежал телефон.

– А что было потом?

– Я взял тебя на руки и отнес в постель.

– И?

– Я заставил тебя выпить немного воды, поставила мусорное ведро у кровати на случай, если тебя вырвет, и оставил тебя одну, чтобы отоспаться.

– Где ты спал?

– В спальне дальше по коридору, – говорит Бун. – Та, что с двумя односпальными кроватями и наклонным потолком.

Спальня моего детства, которую я делила с Марни. Ее бы, я думаю, одновременно позабавила бы и огорчила бы моя совершенно неромантичная ночь с горячим бывшим копом по соседству.

– Спасибо, – говорю я. – Тебе не нужно было лезть во все эти хлопоты.

– Учитывая то состояние, в котором ты была, я думаю, что нужно было.

Я ничего не говорю, понимая, что бессмысленно оправдываться. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы закончить завтрак, и удивляюсь, когда тарелка оказывается пустой. Когда кружка кофе тоже опустошена, я встаю и наливаю себе еще.

– Может быть, нам стоит позвонить Вилме и сообщить ей, что случилось, – говорит Бун.

– Ничего не случилось, – говорю я. – Кроме того, это потребует слишком много объяснений.

Если мы скажем Вилме Энсон, что Том пришел ко мне домой, нам также придется объяснить почему. И мне не очень хочется признаваться сотруднику полиции штата, что я незаконно проникла в чей-то дом. Я хочу увидеть в тюрьме Тома, а не себя.

– Хорошо, – говорит Бун. – Но ни на секунду не думай, что я оставлю тебя здесь одну, пока он еще здесь.

– Он все еще здесь?

– Его машина на месте, – говорит Бун, кивая на стеклянные двери и вид на противоположный берег. – Что, как я понимаю, означает, что он тоже все еще там.

Я выглядываю за дверь и смотрю на озеро, любопытствуя, почему Том до сих пор не сбежал. Когда я говорю об этом Буну, он говорит:

– Потому что это заставит его выглядеть виноватым. И прямо сейчас он делает ставку на то, что копы ничего на него не повесят.

– Но он не может вечно поддерживать этот фарс, – говорю я. – Кто-то еще заметит, что Кэтрин пропала.

Я иду в столовую и хватаю телефон, на котором видны повреждения от падения с крыльца. Нижний правый угол прогнулся, и от одной стороны к другой проходит неровная, как молния, трещина. Но все равно работает, а это главное.

Я захожу прямо в «Инстаграм» Кэтрин, который не изменился с утра, когда она исчезла. Я не могу быть единственной, кто понял, что фотография этой кухни была опубликована не Кэтрин. Наверняка другие, особенно те, кто знает ее лучше, чем я, заметят неправильный месяц на календаре и отражение Тома на чайнике.

Возможно даже, один такой человек уже есть.

Я закрываю Instagram и перехожу к фотографиям, хранящимся на моем телефоне. Бун наблюдает за мной из-за кухонного стола, пьет кофе и вдруг спрашивает меня:

– Что ты делаешь?

– Когда я обыскивала дом Тома и Кэтрин, я нашла ее телефон.

– Я знаю, – говорит Бун. – Это было бы хорошим доказательством, если бы не твое незаконное проникновение в дом.

Я замечаю его сарказм, но я слишком занята просмотром фотографий, чтобы обращать на это внимание. Я передаю фотографию статьи о Харви Брюэре, которая выглядит зернистой на экране ноутбука, и фотографии финансовых отчетов Кэтрин и квартальных данных «Миксера».

– Пока я была там, кто-то звонил Кэтрин, – говорю я, когда достаю фотографии, сделанные в главной спальне. – Я сфотографировала номер, который появился на экране.

– И что это даст?

– Если мы позвоним по этому номеру, то выясним, кто еще беспокоится о Кэтрин. Возможно даже это ее родственник. Тогда Вилме и полиции штата будет достаточно объявить ее пропавшей и официально допросить Тома.

Листаю фото на телефоне.

Кольца Кэтрин.

Одежда Кэтрин.

И, наконец, телефон Кэтрин, выключенный и включенный при входящем звонке.

Я смотрю на отображение экрана сфотографированного телефона. Странное чувство. Как смотреть на фотографию внутри фотографии.

Там нет имени. Просто число, наводящее меня на мысль, что это, вероятно, кто-то, кого Кэтрин плохо знала. Если она вообще знала этого абонента. Вполне возможность, что это была какая-нибудь реклама, или какой-нибудь знакомый, или просто ошиблись номером. Я помню, как мой собственный номер появился на экране, когда я позвонила, чтобы подтвердить, что телефон принадлежит Кэтрин. Хотя эти десять цифр дали понять, что Кэтрин не добавляла меня в свои контакты, это не сделало меня менее обеспокоенной тем, где она могла быть или что могло с ней случиться. Вполне возможно, что звонивший после меня обеспокоен исчезновением Кэтрин так же, как и я.

Я набираю номер без задней мысли, переключаясь между фотографией и клавиатурой моего телефона, пока номер не был введен полностью.

Я задерживаю дыхание.

Я нажимаю кнопку вызова.

У кухонного стола начинает звонить телефон Буна.

СЕЙЧАС

– Что ты сделал с девочками после того, как убил их? – говорю я. – Они здесь, в озере?

Он склоняет голову набок и смотрит на стену. Сначала я думаю, что он снова решил поиграть со мной в молчанку.

Дождь бьет в окно.

Я слышу какой-то щелчок.

Это ветка дерева поддается ветру.

Наконец, он заговорил. Его голос чуть громче бушующей снаружи бури.

– Да.

Ответ не должен быть для меня сюрпризом. Я думаю об открытке, об этом виде озера Грин с высоты птичьего полета, о четырех словах, неуверенно написанных под тремя именами.

«Я думаю, они здесь».

Тем не менее, я поражена, мелкая дрожь пробивает меня от шока. Я вдыхаю. Хрипящий полувздох, вызванный подтверждением того, что Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер все это время находились на дне озера. Более двух лет, в случае с Меган. Ужасный способ быть похороненной.

Только они не были похоронены здесь.

Они были сброшены.

Утилизированы, как куски мусора.

От одной мысли об этом мне становится так грустно, что я тут же делаю еще один глоток бурбона. Когда я глотаю, алкоголь скорее обжигает, чем успокаивает.

– Ты помнишь, где?

– Да.

Он снова поворачивает голову в мою сторону. Когда мы встречаемся глазами, мне интересно, что он видит в моих. Надеюсь, это то, что я пытаюсь показать ему, а не моя эмоциональная реальность. Стальная сдержанность вместо страха, решимость вместо непостижимой печали по трем женщинам, которых я никогда не встречала. Я подозреваю, однако, что он может видеть меня насквозь. Он ведь знает, что я актриса.

– Тогда скажи мне, – говорю я. – Скажи мне, где их найти.

Он прищуривается с любопытством.

– Зачем тебе?

Потому что тогда правда будет известна. Не только то, что он убил Меган, Тони и Сью Эллен, но и то, что с ними случилось, где они были, когда умерли, и где теперь покоятся. Тогда их семьи и друзья, которые слишком долго не получали ответов, смогут скорбеть и – надеюсь, в конце концов – обрести покой.

Я не говорю ему об этом, потому что не думаю, что его все это волнует. Во всяком случае, не хочу, чтобы он замолчал. Мне нужно от него вытянуть всю правду.

– Ты хочешь найти их? – говорит он. – Или выяснить, что случилось с Кэтрин?

– И то, и другое.

– А что если я скажу тебе, выбирай что-нибудь одно?

Я провожу рукой по матрацу, пока не касаюсь рукоятки ножа.

– Я думаю, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, не так ли?

Он закатывает глаза и вздыхает, словно ему наскучила мысль, что я действительно использую нож.

– Посмотри, как ты ведешь себя, – говорит он. – Должен признать, даже эта слабая попытка угрожать мне стала неожиданностью. Возможно, я немного недооценил тебя.

Я обхватываю пальцами нож.

– Намного больше, чем немного.

– Есть только одна проблема, – говорит он. – Одно незаконченное дело, которое ты не предусмотрела.

По всей вероятности, он прав. Я много о чем не подумала. Ничего из этого и не планировалось. Сейчас я работаю без сценария, яростно импровизирую и надеюсь, что не облажаюсь.

– Я никуда не поеду, – он дергается, но понимает, что туго привязан веревками к кровати. – И ты явно остаешься. Что вызывает у меня любопытство по поводу одной вещи.

– Какой?

– Что ты собираешься делать с Томом Ройсом? ДО

Телефон продолжает звонить безостановочно. Бун не утруждает себя ответом. Он знает, кто звонит.

Я.

Я звоню тому человек, который звонил Кэтрин Ройс.

– Я могу объяснить, – говорит он, в то же время звонок переводит меня на голосовую почту, и до моих ушей доносятся две версии голоса Буна. Один звучит из трубки, другой – из кухни.

«Здравствуйте, я не могу ответить на ваш звонок. Пожалуйста…»

– …послушай меня, Кейси. Я знаю что…

«…ваше имя и номер, и я…»

– …думаешь, и я могу заверить…

Я ошеломлена, пытаясь переварить информацию, когда Бун встает с кухонной стойки и делает шаг ко мне.

– Не надо, – предупреждаю я.

Бун поднимает руки ладонями вверх в жесте невинности.

– Пожалуйста, просто выслушай меня.

– Зачем ты ей звонил?

– Потому что я волновался, – говорит Бун. – Я звонил ей накануне, но не получил никакого ответа. И когда я увидел, как ты пробираешься в дом, я позвонил в последний раз, надеясь, что мы были неправы в наших умозаключениях.

– Откуда у тебя вообще есть ее номер? Ты сказал мне, что едва знал ее. Что вы встречались всего один или два раза. Ты сказал то же самое Вилме.

Бун снова садится за стойку с самодовольным выражением лица.

– Ты не имеешь права судить меня. Тем более, ты сама едва знала Кэтрин.

Я не могу спорить с этим. Кэтрин исчезла буквально сразу после того, как мы познакомились.

– По крайней мере, я не лгала, – говорю я.

– Ты права. Я соврал. Я признаю это. Я знал Кэтрин. Мы были друзьями.

– Тогда почему ты этого не сказал? Зачем мне лгать? И Вилме?

– Потому что это было сложно, – говорит Бун.

– Что сложно?

Я вспоминаю тот день, когда увидела Кэтрин в воде. В тот момент была одна вещь, которая должна была обеспокоить меня тогда, но я забылась, потому что навалилась куча всего остального.

Почему я не видела ее раньше?

Я была там каждый день, сидела на крыльце, лицом к ее дому и пристани. Несмотря на то, что это было далеко, и я еще не вытащила из гардеробной бинокль, я бы все равно заметила, что кто-то на другой стороне озера выходит наружу, прогуливаясь по пристани, и ныряет, и плавает.

Но я ничего этого не видела. Пока Кэтрин не оказалась посреди озера.

Это означало, что она плыла не со своей стороны озера, а с моей. Точнее от дома Митчеллов, где озеро несколько загибается, частично скрывая берег.

– Она была с тобой, не так ли? – говорю я. – В тот день, когда она чуть не утонула?

Бун не моргает.

– Да.

– Почему? – Ревность просачивается в мой голос, непреднамеренная, но неизбежная. – У вас был роман?

– Нет, – говорит Бун. – Все было невинно. Мы встретились в ту ночь, когда я приехал в августе. Она и Том подошли, чтобы представиться, и сказали, что будут здесь до конца сезона. Так мы познакомились. На следующий день Кэтрин переплыла озеро к моему причалу и спросила, не хочу ли я присоединиться к ней.

– Думаешь, она пыталась тебя соблазнить?

– Я думаю, что она была просто одинока. Если она и думала о сексе, я этого не заметил. Она супермодель, черт возьми. Она могла заполучить любого мужчину, которого хотела. Я никоим образом не подозревал, что она интересуется мной.

Вся эта чертова скромность – всего лишь игра. Бун точно знает, насколько он красив. Я представляю его голым на причале, залитого лунным светом, таким же соблазнительно красивым, как и сама Кэтрин. Сейчас, как никогда, я убеждена, что он знал, что я наблюдала за ним той ночью.

– Значит, вы вместе плавали, – говорю я.

– Несколько раз, да. Но не более того. После этого мы разговорились на палубе. Она была действительно несчастна, это было видно. Она никогда не говорила этого прямо. Но намекнула, что между ней и Томом все плохо.

Кэтрин делала то же самое со мной, отпуская лукавые комментарии о состоянии своего брака. Как и Бун, я предполагала, что она грустит, что одинока и ищет друга. Вот почему у меня не было причин лгать о наших разговорах, я была настроена на дружбу.

– Если все было так невинно, почему ты не признался раньше?

– Потому что это перестало быть таким. Ну, почти.

Он плюхается на табуретку, как будто правда вымотала его. Если бы его локти не поддерживали его на стойке, я предполагаю, что он упал бы прямо на пол.

– На следующий день после Дня труда, перед тем, как они с Томом вернулись в Нью-Йорк, я поцеловал ее.

Я представляю себе сценарий, похожий на тот, что был у нас двоих вчера. Бун и Кэтрин сидят вместе, ближе, чем должны быть, жар притяжения исходит от их тел. Я представляю, как Бун проводит пальцем по ее нижней губе, наклоняется и целует то место, которого только что коснулся. Еще один плавный ход с его стоны.

– Кэтрин взбесилась, ушла, вернулась к своей причудливой жизни со своим мужем-миллиардером.

Голос Буна стал жестким – такого тона я никогда раньше от него не слышала. В нем есть отголоски гнева и горечи.

– Я никогда не думал, что увижу ее снова. Затем, несколько дней назад, она снова приехала в свой дом с Томом. Она так и не сказала мне, что они вернулись. Она не давала мне о себе знать. Я звонил ей несколько раз, просто чтобы узнать, как у нее дела. Она проигнорировала меня.

– Не совсем, – говорю я. – Она все-таки была с тобой в тот день, когда я спасла ее из озера.

– Она подплыла без предупреждения, как и в первый раз, – говорит Бун. – Когда я увидел ее, я подумал, что, может быть, ничего не изменилось, и что мы продолжим с того места, на котором остановились. Кэтрин дала понять, что этого не произойдет. Она сказала мне, что здесь только для того, чтобы потребовать, чтобы я перестал ей звонить. Она сказала, что Том это заметил и начал задавать много вопросов.

– Что ты ей сказал?

– Что она может плыть дальше. Так она и сделала. Вот почему я был удивлен, когда она позвонила мне позже в тот же день.

– Почему?

– Не знаю, – пожимает плечами Бун. – Я не ответил и удалил ее сообщение, не прослушав его.

Я внезапно вспоминаю, как я на крыльце шпионила за Ройсами в первый раз. Я никогда не забуду, как Том пробирался через столовую, пока Кэтрин в гостиной делала телефонный звонок, ждала, пока кто-нибудь возьмет трубку, и наговаривала сообщение. Теперь я знаю, для кого было это сообщение.

– В тот момент ты пришел сюда, когда она позвонила, – говорю я. – Она была причиной того, что ты пришел ко мне, чтобы представиться? Поскольку Кэтрин отвергла тебя, ты решил попытать счастья с женщиной по соседству?

Бун вздрагивает от боли.

– Я пришел к тебе, потому что мне было одиноко. И я думал, что тебе тоже может быть одиноко. И что, если мы немного потусуемся, мы оба не будем так себя чувствовать. И я не жалею об этом. Потому что ты мне нравишься, Кейси. Ты забавная, умная и интересная. И ты также напоминаешь мне, каким я был раньше. Я смотрю на тебя и просто хочу…

– Исправить меня?

– Помочь тебе, – говорит Бун. – Потому что тебе нужна помощь, Кейси.

Но он хотел большего, когда представился в тот день. Я помню его очарование, развязность и флирт, которые я находила одновременно утомительными и дразнящими.

Воспоминания о том дне вызывают неприятные мысли. Бун упомянул, что провел день, работая над ремонтом полов в столовой Митчеллов. Если он был там все это время, в пределах слышимости шума на озере, почему он ничего не сделал, когда Кэтрин тонула, а я звала на помощь?

Этот вопрос ведет к другому вопросу. Такому тревожному, что я едва могу спросить.

– Когда в тот день к тебе приплыла Кэтрин, ты дал ей что-нибудь выпить?

– Лимонад. Почему ты…, – Бун снова встает, внезапно понимая. – Я не делал того, о чем ты думаешь.

Хотела бы я верить ему. Но факты предостерегают меня от этого. Кэтрин утверждала, что внезапно утомилась во время купания.

«Как будто все мое тело стало неподвижным».

Все это время я думала, что это Том виноват. Подражание Харви Брюэру и подсыпание небольших доз яда в напитки его жены. Но это также мог быть и Бун. Злой, ревнивый, отверженный Бун, подмешавший большую дозу в лимонад Кэтрин.

– Кейси, – говорит он. – Ты меня знаешь. Ты же знаешь, что я бы никогда не сделал ничего подобного.

Но я его не знаю. Я думала, что знаю, но только потому, что верила всему, что он мне говорил. Теперь я вынуждена сомневаться во всем этом.

Включая, как я понимаю, то, что он сказал о крике в то утро, когда исчезла Кэтрин. Поскольку я все еще был пьяна, я не совсем поняла, откуда исходил звук. Бун сделал вывод, что он шел с другой стороны озера, сославшись на эхо, в существовании которого я теперь не уверена.

Возможно, он лгал. Что крик шел не с той стороны озера, а с этой стороны.

Его сторона.

А это значит, что есть шанс, что Бун был тем, кто заставил Кэтрин кричать.

– Держись от меня подальше, – говорю я, когда Бун начинает приближаться. То, как он двигается – медленно, методично – пугает больше, чем если бы он засуетился. Я наблюдаю за ним, он большой и сильный, ему не потребуется никаких усилий, чтобы одолеть меня.

– Ты все неправильно поняла, – говорит он. – Я ничего не сделал Кэтрин.

Он продолжает идти ко мне, и я оглядываюсь в поисках ближайшего пути к отступлению. Прямо за мной французские окна, ведущие на крыльцо, все еще запертые. Я могла бы разблокировать их и выбежать на улицу, но это заняло бы драгоценные секунды, которых, я уверена, у меня нет.

Когда Бун оказывается почти в пределах досягаемости, я уклоняюсь в сторону и мчусь в самое сердце кухни. Хотя это и не побег, но, по крайней мере, это дает мне доступ к ножам, с помощью которых я могу защитить себя. Я беру один, – с самым большим лезвие из блока ножей на столе, – и выставляю его перед собой, защищаясь от Буна.

– Выйди из моего дома, – говорю я. – И никогда не возвращайся.

Рот Буна приоткрывается, как будто он собирается снова что-то отрицать или переключиться на угрозы. Очевидно, решив, что молчание – лучшая тактика, он закрывает рот, в знак поражения поднимает руки и уходит из дома, не сказав больше ни слова.

Я обхожу все двери, чтобы убедиться, что все они заперты. Входную дверь я закрываю через несколько минут после того, как Бун выходит через нее, а двери на крыльцо остаются запертыми со вчерашнего вечера. Остается еще одна – скрипучая синяя дверь в подвале.

Последнее место, куда я хочу пойти.

Я знаю, что там внизу нет ничего физически опасного. Там есть только мусорный бак, когда-то часто используемый, а теперь забытый. Я бы хотела избежать воспоминаний о дне, когда умер Лен. Нет ничего хорошего в том, чтобы заново пережить то утро. Но так как прошлой ночью Бун проник внутрь через подвальную дверь, мне нужно запереть ее, чтобы он больше этого не смог сделать.

Хотя сейчас самое утро, я уже выпиваю рюмку водки перед тем, как спуститься в подвал. Немного мужества никогда не повредит.

Но и не помогает. Это второе свойство водки.

Есть еще и третье.

Я чувствую себя намного лучше.

Спускаюсь по ступенькам в подвал. Я почти не колеблюсь на нижнем, задержавшись всего на секунду, прежде чем поставить обе ноги на бетонный пол. Но перед подвалом самая легкая часть. Здесь лежат счастливые воспоминания. Здесь мы играли в пинг-понг с отцом. С Марни во время рождественских каникул надевали коньки перед тем, как выйти на замерзшее озеро.

Плохие воспоминания позади, в прихожей. Входя в нее, я жалею, что не выпила четвертой рюмки водки.

Я бросаюсь к двери и дергаю ручку. Закрыто. Бун сделал то, что я проглядела вчера у Ройсов. Если бы Бун проник в дом Ройсов, а не я, то уж он не оставил бы после себя следов.

Зная, что синяя дверь тоже надежна, я поворачиваюсь к остальной части прихожей, лицом к стене, обшитой плоскими горизонтальными досками, окрашенными в серый цвет. Гвозди, удерживающие их на месте, видны, создавая деревенскую атмосферу, которая сейчас модная, но была просто утилитарной, когда дом был построен. На одной из досок не хватает двух гвоздей, из-за чего между ней и стеной имеется небольшой зазор. Это снова напоминает мне о том, какой дом старый и хрупкий, как легко проникнуть внутрь, даже если все двери заперты.

Пытаясь стряхнуть с себя эту мрачную, но честную оценку, я выбегаю из прихожей, через подвал и вверх по лестнице в столовую, где хватаю водку из винного шкафа и выпиваю еще одну рюмку. Как следует подкрепившись, я достаю из кармана телефон, чтобы позвонить Эли и рассказать ему обо всем, что произошло за последние несколько дней.

Он будет знать, что делать.

Но когда я проверяю свой телефон, я вижу, что Эли уже звонил мне, пока я спала. Голосовая почта короткая, милая и немного нервирующая.

«Только что закончил смотреть новости. Похоже, эта буря будет хуже, чем все думали. Выезжаю за припасами. Позвони мне в ближайшие полчаса, если тебе что-нибудь понадобится».

Это было три часа назад.

Я все равно пытаюсь перезвонить Эли. Когда звонок переходит прямо на голосовую почту, я вешаю трубку, не оставив сообщения, хватаю свой ноутбук и несу его в гостиную. Там я делаю то, что должна была сделать несколько дней назад: ищу в Интернете Буна Конрада.

Первое, что всплывает, это статья о смерти его жены, которую я и ожидала. Совершенно неожиданным является характер статьи, ясно выраженный в заголовке.

«Полицейский расследует смерть жены».

Я смотрю широко раскрытыми глазами на заголовок, начинаю нервничать. Становится только хуже, когда я читаю статью и узнаю, что сотрудники собственного отдела Буна заметили несоответствия в его рассказе о дне смерти его жены. Он сказал им – как и мне, – что она была еще жива, когда утром он ушел на работу. Что Бун не упомянул, так это то, какое время смерти установил судмедэксперт. Промежуток смерти женщины начинался за два часа до того, как Бун вышел из дома.

Но на этом подозрения не закончились. Выяснилось, что жена Буна – ее звали Мария – обратилась к адвокату по разводам за неделю до своей смерти. И хотя он клялся, что не знал, что Мария подумывала о разводе, у коллег Буна не было другого выбора, кроме как заявить самоотвод и позволить полиции штата провести официальное расследование.

Я продолжаю искать и нахожу еще одну статью, датированную неделей позже, в которой объявляется, что Буну не будут предъявлены обвинения в смерти Марии Конрад. В статье отмечается, что нет никаких доказательств того, что Бун не убивал ее. Как нет и никаких доказательств того, что убил.

К статье прилагаются две фотографии – Буна и его жены. Фотография Буна является официальной фотографией полицейского управления. Неудивительно, что он невероятно хорошо выглядит в униформе. Настоящий шок заключается в том, что Мария была столь же великолепна. С яркими глазами, широкой улыбкой и хорошей фигурой, она выглядит так, будто могла пройтись по подиуму вместе с Кэтрин Ройс.

Представляя их двоих на подиуме, я вспоминаю, что я не единственный человек на озере, кто интересовался, что случилось с Марией Конрад. Один из Ройсов тоже искал эту информацию на ноутбуке. Бун был одним из многих запросов, которые я нашла в истории браузера.

Возможно, это была Кэтрин.

Может быть, это то, что так потрясло ее в кабинете Тома, когда я наблюдала с другой стороны озера.

Может быть, она заявила об этом Буну на следующее утро.

И, возможно, он чувствовал необходимость заставить ее замолчать.

Хотя все это просто дикие предположения, этого достаточно, чтобы рассказать об этом Вилме Энсон. Поэтому я достаю свой телефон и немедленно звоню ей.

– Энсон, – отвечает она еще до того, как закончился первый гудок.

– Привет, Вилма. Это Кейси Флетчер. Из озера…

Она прерывает меня.

– Я знаю, кто ты, Кейси. Что происходит? Что-то случилось с Томом Ройсом?

На самом деле что-то действительно происходит, но драма прошлой ночи кажется далекой после событий сегодняшнего утра.

– Я звоню по поводу Буна.

– Что насчет него?

– Насколько хорошо ты его знаешь?

– Так же хорошо, как я знаю своего собственного брата, – говорит Вилма. – Почему ты спрашиваешь?

– Я провела расследование.

– Это моя работа, – без тени юмора отвечает Вилма. – Но продолжай.

– И я узнала, – ну, на самом деле Бун сказал мне, – что он и Кэтрин Ройс знали друг друга. Они были друзьями. Может быть, больше, чем друзья.

– Я знаю, – говорит Вилма.

Я делаю паузу, больше смущенная, чем удивленная.

– Ты знаешь?

– Бун позвонил полчаса назад и все мне рассказал.

– Значит, теперь он подозреваемый, да?

– Почему?

– Потому что он солгал, – говорю я. – О многом. О том, что случилось с его женой.

– Это не имеет никакого отношения к делу, – с неожиданной резкостью говорит Вилма.

– Но как же? Кэтрин знала об этом. Она – по крайней мере, я думаю, что это была она – искала в Интернете информацию про Буна.

Я понимаю свою ошибку в ту же секунду, когда слова уже сказаны. Как автомобиль, летящий со скалы, их нельзя вернуть. Единственный вариант – подождать и посмотреть, как сильно они приземлятся.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает Вилма.

Сначала я ничего не говорю. Потом говорю с виноватым тоном.

– Я была в их доме.

– Пожалуйста, скажи мне, что Том впустил тебя, и что ты не врывалась, когда его не было дома.

– Я не врывалась, – говорю я. – Я пробралась.

Последующее долгое молчание Вилмы похоже на зажженный фитиль, медленно ползущий к динамиту. В любую секунду сейчас будет взрыв. Когда он приходит, он громче и яростнее, чем я ожидала.

– Назови хоть одну причину, по которой я не должна прийти и арестовать твою жалкую задницу прямо сейчас, – говорит Вилма, и ее голос гремит мне в ухо. – Ты знаешь, как это было глупо, Кейси? Возможно, ты только что испортила все мое расследование.

– Но я нашла кое-что, – говорю я.

– Я не хочу знать.

– Важные вещи. Инкриминирующие вещи.

Голос Вилмы становится громче. А я предполагала, что она уже достигла максимальной громкости.

– Если ты не нашла саму Кэтрин Ройс, я не хочу знать. Ты меня понимаешь? Чем больше дерьма ты говоришь и делаешь, тем меньше я смогу предъявить суду и прокурору на законных основаниях. Тот ноутбук, в который ты заглянула, является уликой. Комнаты, через которые ты прошла, могли оказаться местом преступления. А ты просто все испортила. Мало того, твое присутствие в этом доме также возможность того, что ты могла подложить туда что-то компрометирующее. Это дает Тому простой способ объяснить каждую вещь, которую мы могли там найти.

– Я не подкладывала…

– Прекрати болтать, – командует Вилма. – Прекрати шпионить. Прекрати что-либо делать.

– Мне жаль, – выходит как писк. – На самом деле, я просто пытался помочь.

– Мне не нужно, чтобы ты сожалела, и мне не нужна твоя помощь, – говорит Вилма. – Мне нужно, чтобы ты держалась подальше от Тома Ройса. И от Буна.

– Но ты должна признать, что Бун подозрительный, верно? Сначала умерла его жена, а потом пропала Кэтрин.

Я смотрю на ноутбук, все еще открытый на статье о том, что Буну не предъявлено обвинение в смерти Марии. Я просматриваю ее, надеясь найти фрагмент, подтверждающий мой аргумент. Вместо этого я вижу цитату в конце статьи.

«Что касается полиции штата, офицер Конрад совершенно невиновен, и все обвинения против него беспочвенны».

Мне становится холодно, когда я вижу, кто предоставил цитату.

Детектив Вилма Энсон.

– Я говорила тебе…

Я заканчиваю разговор, прерывая Вилму на полуслове. Когда она перезванивает мне через несколько секунд, я не отвечаю на звонок. Когда она пытается снова, я отключаю телефон. Нет смысла отвечать. Ясно, что она думает, будто Бун не способен сделать ничего плохого. Ничего из того, что я скажу, не изменит этого.

Я больше не могу доверять Вилме.

И уж точно я не могу доверять Буну.

Я теперь осознаю, что доверять могу только себе.

***

Я не выхода из дома, пока не наступила ночь. Ночью выглянула на крыльцо. Какая-то тяжесть в воздухе нервирует. Воздух густой от влажности и суматохи. Ветер прошлой ночи ушел, сменившись жуткой тишиной.

Затишье непосредственно перед бурей.

Сгорбившись в кресле-качалке, я делаю глоток бурбона.

Мой четвертый стакан, или пятый, или шестой.

Невозможно вести счет, когда я пью прямо из бутылки.

Днем и вечером я лежала в постели, тщетно пытаясь немного отдохнуть; также немного времени провела на кухне, где что-то приготовила на скорую руку и перекусила; еще побродила по дому, как птица, пойманная в клетку. Переходила из библиотеки в кабинет, потом в гостиную, и обратно. Думала о том, что мне делать дальше.

Ответ не заставил себя долго ждать.

Ничего.

В конце концов, именно этого хочет Вилма.

Так что я взяла своего старого знакомого – бутылку бурбона – единственное, чему я могу доверять в данный момент. Теперь я пьяна. Все, что нужно, чтобы подтолкнуть меня к краю, – это еще один или два глотка из бутылки.

Заманчивый вариант.

Потому что я хочу, чтобы все закончилось.

Мое беспокойство о Кэтрин, мое подозрение и к Тому, и к Буну, мое одиночество, вина и горе. Я хочу, чтобы все это ушло, чтобы никогда не возвращалось. И если для этого нужно напиться до забвения, пусть будет так.

Схватив бутылку за горлышко, я поднесла ее к губам, готовая опустошить чертову емкость.

Однако прежде чем я успеваю это сделать, я замечаю свет на кухне в доме Ройсов. Меня, как мотылька, тянет к нему. Я ничего не могу с собой поделать. Я ставлю бутылку и беру бинокль, говоря себе, что ничего страшного, если я в последний раз посмотрю на дом. По словам Вилмы, я уже все испортила. Понаблюдаю немного за Томом – хуже уже не будет.

Он снова у плиты, разогревая очередную банку супа. Когда он равнодушно смотрит в окно, я не боюсь, что он снова застигнет меня. На веранде, как и во всем доме, темно как смоль. Как и озеро, и окружающий берег.

Если не считать кухни в доме Ройсов, то единственным источником света вокруг является большое прямоугольное свечение на рябистой поверхности озера справа от меня. Дом Митчеллов. Хотя я не могу хорошо рассмотреть дом с того места, где сижу, яркое пятно на воде говорит мне все, что мне нужно знать.

Бун дома.

У меня есть возможный убийца жены с одной стороны от меня и еще один возможный убийца жены прямо за озером.

Не утешительная мысль.

Я навожу бинокль на дом Эли. Совершенно темно. Конечно, единственный человек на этом озере, которому я могу доверять, и он же единственный, кто не дома. Я звоню ему на мобильный, надеясь, что он ответит, скажет, что возвращается из магазина и заедет, прежде чем отправиться к себе домой. Вместо этого вызов мгновенно переходит на его голосовую почту.

Я оставляю сообщение, стараясь, чтобы это звучало одновременно трезво и небрежно. Я терплю неудачу, у меня не выходит ни так, и ни так.

– Эли, привет. Это Кейси. Я, эм, надеюсь, ты скоро вернешься домой. Ну, типа, прямо сейчас. Вокруг озера происходят вещи, о которых ты не знаешь. Опасные вещи. И, ну, я боюсь. И мне действительно нужна прямо сейчас поддержка друга. Так что, если ты рядом, пожалуйста, заходи.

Я плачу, когда заканчиваю разговор. Слезы потекли из глаз неожиданно, и как бы мне ни хотелось списать их на стресс и бурбон, я знаю, что все гораздо глубже. Я плачу, потому что четырнадцать месяцев после смерти Лена были чертовски тяжелыми. Да, у меня были Марни, моя мать и множество других, готовых меня утешить. Никто из них – даже прекрасная Лолли Флетчер – не мог по-настоящему понять, что я чувствовала.

Так что я пила.

Так было проще.

Алкоголь не судья.

И он никогда, никогда не разочаровывает.

Но если вы пьете слишком много и слишком долго, все те благонамеренные люди в вашей жизни, которые пытаются вас понять, но не могут, в конце концов, сдаются и уходят из вашей жизни.

Это осознание пришло ко мне, когда я записывала сообщение. История моей жизни. Сейчас у меня ничего и никого нет. Эли нет, Буну нельзя доверять, и Марни не хочет иметь с этим ничего общего. Я совсем одна, и мне от этого невыносимо грустно.

Я вытираю глаза, вздыхаю, снова беру бинокль, потому что мне буквально больше нечего делать. Я концентрируюсь на кухне Ройсов, где Том закончил разогревать свой суп. Вместо миски он наливает его в большой термос и завинчивает крышку.

Любопытно.

Термос в руке, он открывает ящик и достает фонарик.

Любопытнее.

Вскоре он оказывается снаружи, луч фонарика прорезает тьму. Увидев это, я вспомнила ту ночь, когда я заметила, как Том шел с фонариком куда-то. Тогда я не могла сказать, куда он направлялся или откуда пришел, теперь точно знаю.

Дом Фицджеральдов.

В одно мгновение я перехожу от возбуждения к настороженности, внезапно осознавая все. Облака мчатся перед луной. Гагара издает одинокий зов в невидимом уголке озера. Фонарик скользил по деревьям, подпрыгивая и подмигивая, как гигантский светлячок. Еще одно воспоминание возвращается теперь ко мне.

Я у двери, Том с другой стороны, выкрикивающий то, чего я не могла понять, так как была слишком пьяна и напугана.

«Ты понятия не имеешь, что происходит, – сказал он. – Просто оставь нас в покое».

Нас.

В смысле не только его.

Это означает, что есть кто-то еще.

Моя грудь расширяется. Пузырь надежды давит на мою грудную клетку.

Быть может, Кэтрин еще жива.

Я ждала, когда Том вернется домой. Через пятнадцать минут он выходит из дома Фицджеральдов, включает снова свой фонарик и движется в обратном направлении. Весь его путь я прослеживаю через бинокль. Дойдя до своего дома, Том выключает фонарик и входит внутрь.

Я откладываю бинокль и начинаю действовать.

Вниз по ступенькам крыльца.

Через двор.

На пристань.

Начался дождь – жирные капли падают мне на лицо, на волосы, на доски причала, пока я иду к лодке, пришвартованной к его концу.

Ветер тоже усилился, и озеро стало неспокойным. Лодка качается на волнах, поэтому мне трудно забраться в нее, поэтому я вынуждена сделать неуклюжий прыжок с причала. Оказавшись в лодке, я сразу же сожалею о выпитом, пока плыву по нарастающим волнам. Меня укачивает.

Я закрываю глаза, поднимаю лицо к ветру и позволяю дождю проливаться на меня. Это точно не панацея. Мой желудок продолжает бурлить, а голова кружиться. Но дождь достаточно холодный, чтобы протрезвить меня, и достаточно болезненный, чтобы заставить меня сосредоточиться на том, что мне нужно делать дальше.

Перебраться через озеро.

Я отвязываю лодку от причала, не решаясь включить мотор. Я знаю, как звук распространяется по этому озеру даже в шторм, и не хочу рисковать быть пойманной. Вместо этого я гребу веслами медленно и размеренно. Это утомительно – гораздо более утомительно, чем я ожидала, – и мне нужно остановиться в центре озера, чтобы отдышаться.

Пока лодка продолжает подниматься и опускаться на волнах, я поворачиваюсь и смотрю на каждый дом на берегу озера Грин. В доме моей семьи и доме Фитцджеральдов так темно, что они почти сливаются с ночью. То же самое касается дома Эли, что значит, он до сих пор не вернулся.

Напротив, весь первый этаж дома Митчеллов светится, и я представляю, как Бун ходит из комнаты в комнату, сердясь на меня. Затем есть дом Ройсов, где темно на первом этаже и только на втором окно главной спальни освещено. Может быть, Том, покончив со всеми делами в соседнем доме, ложится спать, хотя сейчас только восемь часов.

На западе накатывающаяся стена черных как смоль облаков заслоняет звезды, луну и большую часть самого неба. Похоже на волну. Это то, что вот-вот рухнет на долину и утопит все на своем пути.

Пришла буря.

Я возобновляю греблю, теперь больше беспокоясь о том, что буря застигнет меня на озере, чем о том, что ждет меня на другом берегу. Дождь уже усилился, ветер дует сильнее, а вода бурлит быстрее. Чтобы пройти расстояние, равное одному взмаху весла в нормальных условиях, в нынешних требует три. Когда я, наконец, добираюсь до другого берега озера, мои плечи напрягаются и болят, а руки кажутся желеобразными. У меня едва хватает сил пришвартовать лодку, пока она качается на ветру, ее борт постоянно ударяется о причал Фитцджеральдов.

Чтобы выбраться из лодки, требуется еще один опасный прыжок, на этот раз на причал. На причал я взобралась измученная, нервная и промокшая до костей. Над головой по небу начинает грохотать гром. Вспышки молнии освещают землю впереди, когда я несусь через двор к французским окнам на заднем дворе дома Фицджеральдов.

Закрыто.

Конечно же.

То же самое и с входной дверью, и с боковой, ведущей на кухню. Стоя под ливнем и дергая ручку, я понимаю, что Фицджеральды, вероятно, дали ему связку ключей на случай присмотреть за домом, поэтому Том входит в дом беспрепятственно. Это обычное дело среди домовладельцев здесь, на озере. У Фицджеральдов есть ключи от дома моей семьи, как и у Эли. И где-то в моем домике, наверное, лежит ключ, который откроет мне доступ к этой самой двери.

Подергав все двери, я начинаю проверять окна, и мне везет с третьей попытки. Окно гостиной. Более того, оно находится на той стороне дома, которая не обращена к дому Ройсов, что дает мне достаточно времени быть незамеченной, поднять окно, выдвинуть решетку и пролезть внутрь.

Пробравшись в дом, я закрываю окно, чтобы дождь не попадал. Тишина в доме резко контрастирует с бушующей снаружи бурей, отчего, кажется, особенно тихо.

И эта тишина нервирует.

Я понятия не имею, что – или кто – ждет меня здесь. Мое сердце стучит так же сильно, как гром, эхом разносящийся по небу снаружи. Тишина здесь такая тяжелая, что мне хочется повернуться и вылезти обратно в окно. Но Том пришел сюда не просто так. Стремление узнать, что это за причина, заставляет меня двигаться, хотя я почти ничего не вижу. Я делаю два шага, прежде чем врезаться в буфет, заставленный фотографиями в рамках и лампой Тиффани.

К черту миссис Фитцджеральд и ее антиквариат.

Дом набит им до отказа. Изысканные сундуки, двухместные диванчики, задрапированные гобеленами, торшеры в стиле рококо, из абажуров которых свисают кристаллы. Все это – препятствия для меня, которые я должна обойти, пока двигаюсь во мраке.

– Привет? – говорю я голосом, больше похожим на шепот, чем на слова. – Кэтрин? Ты здесь?

Я останавливаюсь между кухней и столовой, прислушиваясь к любому звуку. Сначала я ничего не слышу, кроме неуклонно усиливающегося дождя по крыше и новых раскатов грома. Но вскоре до моих ушей доносится далекий и приглушенный шум.

Скрип.

Я слышу его второй раз, поднимающийся снизу, тонкий, как дым.

Подвал.

Я подхожу к двери в коротком коридоре рядом с кухней, запертой старомодным цепным замком, который сейчас вставлен в импровизированный паз. Поскольку рядом находится большая клетка, я думаю, что дверь ведет в кладовую или чулан для мётел. Цепь говорит об обратном, особенно когда я присматриваюсь. Она ввинчена в два коротких куска дерева, которые были прибиты к двери и к стене, как будто это просто временное решение. Недавнее. Древесина источает запах свежесрубленного дерева, что наводит меня на мысли о недавно купленной Томом Ройсом ножовке.

Это его рук дело.

А внутри что-то – или кто-то – спрятанное им.

Моя рука дрожит, когда я нащупываю цепочку, высвобождая ее из импровизированного паза. Затаив дыхание, я распахиваю дверь, открывая ряд ступеней, ведущих вниз в темноту.

– Привет? – кричу я, встревоженная тем, как мрак поглощает мой голос, гасит его, как свечу. Но из этой тьмы доносится еще один скрип, манящий меня рискнуть спуститься по этой лестнице.

Выключатель находится прямо за дверью. Я поворачиваю его, и далеко внизу появляется тусклое оранжевое свечение, приносящее с собой еще один скрип и, кажется, шорох.

Звук тянет меня вперед, на верхнюю ступеньку, где я останавливаюсь и внимательно слушаю.

Нет ничего.

Если там кто-то и есть, то он молчит.

Я делаю шаг вниз.

Потом еще один, который скрипит под моим весом, и этот звук меня пугает.

За ним следует еще один скрип.

Уже не от меня.

Откуда-то из глубины подвала.

Я спешу вниз по оставшимся ступенькам в подвал, освещенный единственной оголенной лампочкой, свисающей с потолка. Подвал голый. Цементный пол. Бетонные стены. Ступени, по которым я только что спустилась, не более чем деревянный скелет.

Я делаю еще один шаг, мое поле зрения расширяется, я вижу мусор, сваленный по краям подвала. Обноски антикварного магазина миссис Фитцджеральд. Обломанные комоды и стулья без ножек и коробки, сложенные друг на друга.

К стене придвинута старомодная латунная кровать, на которой что-то лежит.

Нет.

Не что-то.

Кто-то.

Я подкрадываюсь ближе и вижу —

О Боже.

Кэтрин.

Она в той же одежде, в которой я видела ее в ту ночь, когда она исчезла. Джинсы и белый свитер, теперь в пятнах. Ее туфли исчезли, обнажая босые ноги, теперь испачканные. Струйка супа капает из уголка ее рта на шею.

Но больше всего меня пугают ее руки.

Они были подняты над ней и привязаны веревкой, обрамляющей ее запястья, к изголовью кровати. Я вижу еще веревку на ее лодыжках. Завязанная по рука и ногам, она лежит на пластиковом брезенте, накинутом на матрац.

Я задыхаюсь.

Кэтрин слышит, и ее глаза открываются. Она смотрит на меня, сначала в полном замешательстве, а потом в полной панике.

– Ааа…

Она останавливается, продолжая смотреть, ее большие испуганные глаза смягчаются, и в них появляется узнавание.

– Кейси?

Голос у нее странный. Хриплый и слегка осипший. Совсем не похоже на ее.

– Это действительно ты?

– Это я. Это я, и я собираюсь помочь тебе.

Я бросаюсь к ней, кладя руку ей на лоб. Ее кожа холодная и липкая от пота. И бледная. Такая поразительно бледная. Ее губы потрескались от сухости. Она разводит их и хрипит:

– Помоги мне. Пожалуйста.

Я тянусь к веревке, завязанной вокруг ее правого запястья. Она была крепко связана. Кожа под ней была натерта, и с веревки отслаивается присохшая кровь.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я. – Почему Том сделал это с тобой?

Я не могу развязать веревку, она крепко затянута. Я бросаю веревку на запястьях и переключаюсь на ноги. Веревка на лодыжках завязана также туго. Я беспомощно дергаю за узлы

Слышу шум.

Рядом с лестницей.

Неестественно громкий скрип, как будто кто-то спускается по ступеням.

Том.

Взъерошенный от бури.

Выражение его лица представляет собой смесь удивления, разочарования и страха.

– Отойди от нее, – говорит он, бросаясь ко мне. – Тебе не следовало искать ее, Кейси. Ты действительно должна была оставить нас в покое.

Я продолжаю возиться с веревкой, как будто одна решимость ослабит ее. Я все еще дергаю за узел, когда Том хватает меня за талию и оттаскивает прочь. Я дергаюсь в его хватке, пинаюсь и распускаю руки. Это бесполезно. Он поразительно силен, и вскоре кидает меня к лестнице. Нижняя ступенька касается моих икр, и я падаю на свой зад.

– Какого хрена ты с ней делаешь?

– Защищаю ее, – говорит Том.

– От чего?

– От нее.

Я смотрю на медную кровать, где лежит Кэтрин. Ее глаза остаются открытыми, она наблюдает за нами. К моему удивлению, она выглядит не огорченной, а слегка удивленной.

– Я не понимаю. Что не так с твоей женой?

– Это не моя жена.

– Она чертовски похожа на Кэтрин.

– Похожа, – говорит Том. – Но это не так.

Я бросаю еще один взгляд на кровать. Кэтрин остается неподвижной, довольствуясь тем, что мы разговариваем. Может быть, это просто слова Тома задевают меня за живое, но что-то в ней кажется неправильным. Это какая-то другая Кэтрин.

– Тогда кто это?

– Другая, – говорит Том.

Моя голова кружится. Я понятия не имею, о чем он говорит. Я не понимаю, что происходит. Все, что я знаю, это то, что ситуация гораздо более странная, чем я могла себе представить. Я должна все понять.

– Том, – я делаю шаг к нему, подняв руки, чтобы показать, что я с миром. – Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что происходит.

Он качает головой.

– Ты подумаешь, что я сумасшедший. И, может быть, да. Я рассматривал эту возможность в последние несколько дней. С этим было бы легче мириться, чем с этим.

Том жестом указывает на Кэтрин, и хотя я не уверена, но думаю, то, что он только что сказал, доставляет ей удовольствие. Уголки ее рта слегка приподнимаются в улыбке.

– Я так не подумаю, – говорю я. – Я обещаю.

Отчаяние наполняет взгляд Тома, когда он мечется между мной и женщиной, которую он называет не своей женой, хотя это она.

– Ты не поймешь.

– Я пойму, если ты мне объяснишь.

Я делаю еще один шаг к нему. Спокойный. Осторожный.

– Пожалуйста.

– Помнишь, что Эли рассказал нам прошлой ночью? – говорит Том испуганным, виноватым шепотом. – Об озере и людях, которые верят, что духи заперты в воде?

– Помню.

– Я думаю… я думаю, что это правда . Я думаю, что что-то было в том озере. Призрак. Душа. Что бы ни было. И оно ждало там. В воде. И что бы это ни было, оно вошло в Кэтрин, когда она чуть не утонула, а теперь… теперь оно завладело ее телом.

Я не знаю, что ответить.

Что можно сказать, столкнувшись с чем-то настолько абсурдным?

Единственная мысль, которая приходит мне в голову, это то, что Том прав. Он сошел с ума.

– Я знаю, ты думаешь, что я лгу, – говорит он. – Что я несу чушь. Я бы чувствовал то же самое, если бы не пережил это. Но это правда. Клянусь тебе, Кейси. Все это правда.

Я протискиваюсь мимо Тома, который больше не пытается помешать мне подойти к кровати. Я стою у подножия, цепляюсь за медные перила и смотрю на Кэтрин. Намек на улыбку растет в моем присутствии, превращаясь в ухмылку, от которой меня начинает тошнить.

– Если ты не Кэтрин, – говорю я, – тогда кто ты?

– Ты знаешь, кто я, – ее голос стал немного глубже, превратившись в леденяще знакомый. – Это я – Лен.

Меня пронзает шок, такой быстрый и жужжащий, что кажется, что каркас кровати наэлектризован. Я, слегка покачиваясь, смотрю на человека, привязанного к кровати. Человек, который определенно является Кэтрин Ройс. Ее тело, ее длинные волосы и улыбка, как на рекламном щите.

Тем не менее, я, кажется, единственный здравый здесь человек. Я даже не знаю за кого беспокоиться больше. За Кэтрин, что заявляет подобный бред, или за ее мужа, что поверил ее россказням.

– Я же говорил тебе, – сказал Том.

С кровати Кэтрин добавляет:

– Я знаю, как это странно, Кейси. И я знаю, о чем ты думаешь.

Это невозможно. Мне только что сказали, что мой муж, умерший больше года назад, находится внутри тела женщины, которую я уже несколько дней считала пропавшей без вести. Никто не сможет полностью понять хаос моих мыслей.

По крайней мере, теперь я понимаю всю секретность Тома, не говоря уже о его лжи. Он считал, что не может держать Кэтрин рядом, притворяясь, что все в порядке, когда для него ничего в этой ситуации не было нормальным. Поэтому он отвел её в дом по соседству, подальше от их стеклянного дворца и моих посторонних глаз. Он спрятал ее мобильный телефон, разместил фальшивую фотографию в Instagram, старался изо всех сил, чтобы не допустить распространения того, что он считал правдой.

Потому что кто бы ему поверил?

Я уверена, черт возьми, нет, никто бы не поверил.

Идея более чем бредовая.

Это безумие.

– Это реально, Кейси, – говорит Том, легко читая мои мысли.

– Я верю, что ты так думаешь.

Мои слова спокойны и осторожны – явный показатель того, что я приняла решение. Прямо сейчас Том более опасен из них двоих.

– Когда ты начал думать, что это происходит?

– Странности за ней я заметил не так рано, как следовало бы, – Том искоса смотрит на фигуру жены, как будто не может заставить себя смотреть ей в лицо. – Я понял, что что-то не так, в тот день, когда ты выловила ее из озера. Она вела себя странно. Не совсем в себе.

Именно так Кэтрин описала то, что, по ее мнению, с ней происходило. Внезапная слабость. Одышка. Обморок. Мне приходит в голову, что это может быть формой совместного бреда, когда один влияет на другого. Возможно, симптомы Кэтрин побудили Тома начать думать, что она одержима, что, в свою очередь, заставило Кэтрин поверить в это самой. Или наоборот.

– Все становилось хуже и хуже, – продолжает Том. – Пока однажды ночью не показалось, что Кэтрин больше нет. Она не вела себя как обычно, и не говорила своим голосом. Она даже стала двигаться по-другому. Я сказал ей, что заметил это.

– И я сказала ему правду, – заговорила Кэтрин.

Я не спрашиваю, когда это произошло, потому что я уже знаю.

Накануне исчезновения Кэтрин.

Если я закрою глаза, я смогу представить сцену с кинематографической четкостью. Том умолял Кэтрин, когда она стояла у окна.

Она была сама не своя.

Кем она была?

Говорит, что Лен. Идея, которая покажется нелепой для всех, кроме двух других людей в этом подвале. Застряв между ними, их безумие обрушивается на меня с обеих сторон, я знаю, что мне нужно отвести их друг от друга. Хотя очевидно, что Том кормил Кэтрин, но он пренебрегал всем остальным. От кровати исходит неприятный запах, указывающий на то, что она не мылась несколько дней. Еще хуже пахнет из ведра в углу подвала.

– Том, – говорю я, стараясь, чтобы ужас от ситуации не просочился в мой голос. – Не мог бы ты оставить нас наедине? Всего на минутку?

Наконец он смотрит на кровать и видит человека, который, как он думает, не его жена.

– Не думаю, что это хорошая идея, Кейси.

– Я просто хочу поговорить с ней, – говорю я.

Том продолжает колебаться, хотя все его тело, кажется, хочет уйти. Его ноги раздвинуты, словно он готовится к спринту, и слегка наклоняется к лестнице в подвал.

– Я не долго, – говорю я. – Кэтрин никуда не уйдет.

– Не развязывай ее.

– Не буду, – говорю я, хотя это одна из первых вещей, которые я планирую сделать.

– Она попросит тебя. Она… она такая.

– Я к этому готова.

Я кладу обе руки ему на плечи и поворачиваю его, пока мы не встретимся взглядами. Зная, что умиротворить его – единственный способ заставить его уйти, я говорю:

– Послушай, я знаю, что за последние несколько дней причинила тебе массу неприятностей. Я следила за тобой. Навела на тебя полицию. Мне искренне жаль. Я не знала, что происходит, поэтому думала о худшем. И я обещаю возместить тебе все, что смогу. Но прямо сейчас, пожалуйста, если это мой муж, я хочу с ним поговорить. Один на один.

Том обдумывает это, закрыв глаза и прижимая пальцы к вискам, как будто он ясновидящий, пытающийся настроится на какую-то волну.

– Хорошо, – говорит он. – Даю вам пять минут.

Приняв решение, он неохотно начинает подниматься по ступенькам. На полпути он поворачивается, чтобы бросить на меня последний обеспокоенный взгляд.

– Я серьезно, Кейси, – говорит он. – Не делай ничего, о чем она просит.

Я смотрю ему вслед, пока он поднимается по ступенькам наверх. Когда он поднялся, я слышу, как за ним закрывается дверь и, что нервирует, цепь возвращается на место.

Единственное, что удерживает меня от паники из-за того, что я теперь тоже в ловушке, это человек на кровати. В этот момент у Кэтрин достаточно поводов для беспокойства.

– Зачем ты это делаешь, Кэтрин?

– Ты же знаешь, что я не такой.

– Дело в том, на кого ты похожа, – говорю я, хотя это уже не совсем правда. Внешний вид Кэтрин, кажется, слегка изменился, стал жестче и холоднее. Как слой льда, образующийся над стоячей водой.

– Внешность может быть обманчива.

Это правда. Я слишком хорошо это знаю. Но я ни на секунду не верю, что мой покойный муж обитает в теле Кэтрин. Помимо того, что это полностью выходит за рамки всех законов физики и логики, есть простой факт, что человеческий мозг способен на странные вещи. Клетки организма иногда делятся и мутируют, и это создает всевозможные проблемы. У Кэтрин может быть опухоль головного мозга, из-за которой она ведет себя не так, как обычно. Или она страдает от невыявленного среди множества расстройств личности, которое только сейчас проявилось. Она знает, кем был Лен. Она знает, что с ним случилось. После того, как она почти встретила ту же судьбу, что и он, она, возможно, убедила себя, что стала им. Все это имеет больше смысла, чем эта чушь про одержимость духом в озере.

Но теперь, когда мы остались только вдвоем, я не могу избавиться от ощущения, что Лен находится где-то в этом подвале. Его присутствие заполняет комнату, как это было, когда он был жив. Будь то в нашей квартире или в доме у озера, я всегда знала, когда он был рядом, даже если он был вне поля зрения в дальней комнате. У меня сейчас такое же ощущение.

Но он не может быть здесь.

Это просто невозможно.

– Тебе нужна помощь, – говорю я Кэтрин. – Больница. Врачи. Медикаменты.

– Это не принесет мне никакой пользы.

– Это лучше, чем быть в плену здесь.

– Насчет этого я согласен.

– Тогда позволь мне помочь тебе, Кэтрин.

– Тебе нужно начать называть меня моим настоящим именем.

Я скрещиваю руки на груди и фыркаю.

– Если ты Лен, скажи мне что-нибудь, что знали бы только мы двое. Докажи мне, что ты действительно он.

– Ты уверена, что хочешь этого, Си?

Я задыхаюсь.

Cи было для меня прозвищем Лена. Никто, кроме близких друзей и семьи, не знал, что он так меня называл. Кэтрин, конечно, не знала, если я не проговорилась в какой-то момент. Возможно, я могла невзначай упомянуть об этом, когда мы пили кофе на крыльце или болтали в лодке после того, как я вытащила ее из озера, хотя я не помню этого.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Потому что это я придумал, помнишь? Я даже использовал его, когда мы в последний раз разговаривали, надеясь, что ты поймешь намек.

Мое сердце прыгает в груди, когда я вспоминаю тот ночной телефонный звонок и загадочный жест Кэтрин из окна.

«Я в порядке. Смотри».

Теперь я понимаю, что она сказала на самом деле.

«Я в порядке, Си».

Но я также понимаю, что это сказала Кэтрин. Что означает, что я в какой-то момент проболталась о прозвище Лена. Кэтрин вспомнила об этом и сделала это еще одним кирпичиком в своей огромной стене иллюзий.

– Этого недостаточно, – говорю я. – Мне нужно больше доказательств.

– Как насчет этого? – Кэтрин ухмыляется, улыбка растекается по ее лицу, как масляное пятно. – Я не забыл, что ты убила меня.

СЕЙЧАС

– Ты до сих пор не ответила на мой вопрос, – говорит он после того, как я молчала минуту. – А как насчет Тома?

– Он в порядке, – говорю я. – Сейчас меньше всего меня беспокоит твой муж.

Я замираю, замечая свою ошибку.

До сих пор я хорошо себя чувствовала, не думая, что разговариваю с Кэтрин. Но легко ошибиться, когда я вижу ее связанной и широко раскинувшейся на кровати, как будто это какая-то скандальная модная съемка из ее модельных дней. Хотя одежда другая, Кэтрин выглядит жутко похожей на ту, которую я вытащил из озера. Губы бледные от холода. Мокрые волосы прилипли к лицу мокрыми завитками. Яркие глаза широко открыты.

Но я также знаю, что Кэтрин больше нет. Теперь она просто сосуд для кого-то другого. Кого-то опасного для меня. Я полагаю, то, что происходит, очень похоже на одержимость демонами. Невинность поглощена злом. Я думаю о Линде Блэр, вращающихся головах, гороховом супе.

– Я беспокоюсь о тебе, – говорю я.

– Приятно видеть, что тебе все еще не все равно.

– Я беспокоюсь не поэтому.

Я боюсь, что он вырвется, сбежит, убежит на свободу, чтобы возобновить все те ужасные вещи, которые он делал, когда был жив.

Он убил Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер.

Он похитил их, потом убил, а потом бросил тела в кромешную пучину озера Грин.

И хотя сейчас он может выглядеть как Кэтрин Ройс, обитающий в ее теле, говорящий ее ртом, смотрящий ее глазами, я знаю, кто он на самом деле.

Леонард Брэдли.

Лен.

Мужчина, за которого я вышла замуж.

И человека, которого, как мне казалось, я навсегда удалила с лица земли. ДО

Когда я пошутила со своим знакомым редактором, предложив название для моих мемуаров «Как стать кормом для таблоидов за семь простых шагов», я должна была включить в название еще одно дополнение. Секретный шаг, спрятанный, как закладка, между «Пятым» и «Шестым» шагами.

«Узнайте, что ваш муж – серийный убийца».

Я узнала об этом летом, которое мы провели на озере Грин.

Это вышло случайно, конечно. Я не лезла в вещи Лена в поисках темных секретов, потому что по глупости полагала, что у него их нет. Наш брак был похож на открытую книгу. Я рассказала ему все про себя и думала, что он сделал то же самое.

Пока однажды ночью я не поняла, что это не так.

Прошло меньше недели после нашего пикника на утесе южной оконечности озера Грин. С того дня я много думала над предложением Лена стать похожими на Старого Упрямца, высовывающегося из воды, и остаться здесь навсегда. Я решила, что это хорошая идея, и что мы должны попробовать пожить здесь в течение года и посмотреть, как все пойдет.

Я подумала, что было бы неплохо рассказать ему обо всем этом ночью, пока бы мы пили вино на улице у костра. Вот только никак не удавалось разжечь огонь, потому что специальные спички для камина, которые мы оставили на ночь на крыльце, промокли в утренней мороси.

– В моем ящике для снастей есть зажигалка, – сказал Лен. – Я использую ее, чтобы зажечь сигары.

Я фыркнула. Он знал, что я ненавижу сигары, которые он иногда курил во время рыбалки. Потому что вонь от них сохранялась долго.

– Хочешь, я принесу? – спросил он.

Поскольку Лен был занят открытием бутылки вина и нарезкой сыра, я сказала ему, что схожу в подвал и принесу зажигалку. Мгновенное решение, которое изменило все, хотя тогда я этого не знала.

Я пошла в подвал. Без колебаний. Просто быстро сбежала по лестнице, прошла в прихожую к длинной настенной полке, заполненную нашим снаряжением для активного отдыха. Над ней была полка, на которой Лен держал свою коробку с инструментами. До нее было трудно добраться. Встав на цыпочки с вытянутыми руками, я схватила коробку обеими руками. Все внутри коробки загремело, когда я опустила ее на пол, и когда я открыла ее, я увидела клубок резиновых приманок, окрашенных как конфеты, но с зазубренными крючками, достаточно острыми, чтобы порезаться.

Мне бы насторожиться, но я это проигнорировала.

Я нашла зажигалку на дне ящика для снастей вместе с парой этих проклятых сигар. Под ними в дальнем углу лежал красный носовой платок, свернутый неровным прямоугольником.

Сначала я подумала, что это травка. Хотя я не употребляла марихуану с подросткового возраста, я знала, что Лен все еще иногда употреблял ее. Я предположила, что он иногда курил ее во время рыбалки вместо сигар.

Но вместо мешочка с сухими листьями, развернув платок, я обнаружила три водительских удостоверения. К каждому из них была приколота прядь волос, окрашенная в тот же оттенок, что и волосы женщины, изображенной на нем.

Я просмотрела эти ламинированные права десяток раз, имена и лица мелькали у меня перед глазами, как слайд-шоу из ада.

Меган Кин.

Тони Бернетт.

Сью Эллен Страйкер.

Моей первой мыслью, рожденной наивностью и отрицанием, было то, что их спрятал сюда кто-то другой. Не имело значения, что коробка со снастями принадлежала Лену, и что домик у озера посещали очень редко. По мере того, как шли годы, визиты моей матери сюда становились все реже, а Марни и тетя вообще перестали приезжать несколько лет назад. Если не было какого-нибудь арендатора, в домике на лето оставался Лен.

Второй мыслью, когда первоначальная надежда улетучилась, было то, что Лен дурачился. До этого я никогда особо не задумывалась о неверности. Я не была ревнивой женой. Я никогда не сомневалась в верности мужа. В бизнесе, полном мошенников, он не походил на мошенника. И даже когда я держала в руках удостоверения личности трех незнакомых девушек, я все равно сомневалась, что Лен имеет к этому отношение.

Я сказала себе, что должно быть рациональное объяснение. Что эти права, срок годности которых еще не вышел, и пряди волос были просто реквизитом для фильма, над которым он работал. Или материал для будущего проекта. Или это ему прислали обезумевшие фанатки. Как человек, который однажды столкнулся у входа на сцену с мужчиной, пытавшийся подарить мне живого цыпленка, которого он назвал в мою честь, я знала все о странных подарках фанатов.

Но потом я еще раз взглянула на права и поняла, что два имени были мне смутно знакомы. Прислонившись к старой раковине в прихожей, я вытащила свой телефон и поискала в Интернете их имена.

Меган Кин, первое знакомое имя, пропала прошлым летом и, как предполагалось, стала жертвой преступления. Я слышала о ней, потому что Эли рассказал нам всем о случае ее исчезновения, когда мы с Леном в это время проводили неделю летних каникул на озере.

Сью Эллен Страйкер, другое имя, которое я узнала, было во всех новостях несколькими неделями ранее. Она исчезла, и считалось, что она утонула в другом озере в нескольких милях к югу отсюда. Насколько мне известно, полиция все еще пыталась найти ее тело.

Я ничего не нашла о Тони Бернетт, кроме страницы в Facebook, созданной ее друзьями в поисках информации о том, где она может быть. В последний раз ее видели через два месяца после исчезновения Меган Кин.

Мгновенно мне стало плохо.

Не тошнило.

Лихорадило.

Пот выступил на моей коже, мое тело трясло как от озноба.

Тем не менее, часть меня отказывалась верить в худшее. Все это было какой-то ужасной ошибкой. Или больной шуткой. Или странным совпадением. Это, конечно, не означало, что Лен причастен к исчезновению этих трех женщин. Он просто не был способен на что-то подобное. Не мой милый, веселый, нежный, чуткий Лен.

Но когда я проверила приложение-календарь, которое мы оба использовали для отслеживания наших графиков, я заметила неприятную тенденцию: в те дни, когда каждая женщина пропадала, мы не были вместе.

Сью Эллен Страйкер исчезла в выходные, когда я вернулась в Нью-Йорк, чтобы озвучить рекламный ролик. Лен остался здесь, в доме у озера.

Меган Кин и Тони Бернетт исчезли, когда Лен был в Лос-Анджелесе, работая над сценарием супергеройского фильма, мучившим его несколько месяцев.

Это должно было мне принести облегчение.

Но нет.

Потому что у меня не было доказательств, что он действительно был в Лос-Анджелесе оба раза. Мы так много путешествовали по работе – и вместе, и порознь, – что я ни разу не задумалась, а не врет ли он мне, а на самом ли деле Лен там, где говорит. Согласно календарю, эти две поездки в Лос-Анджелес были выходными. Вылет в пятницу, возвращение в понедельник. И хотя я была уверена, что Лен звонил мне из аэропорта каждый раз перед взлетом и после приземления, до меня дошло, что он мог звонить и из арендованной машины, направлявшейся в Вермонт и из Вермонта.

В день исчезновения Меган Кин Лен останавливался в замке Мармон. По крайней мере, так утверждает приложение календаря. Но когда я позвонила в отель и спросила, заселялся ли Леонард Брэдли в те выходные, мне сказали, что нет.

– Заказ был, – сообщил мне портье. – Но он не заселился. Поскольку он не отменил заказ, нам пришлось снять деньги с его кредитной карты. Я предполагаю, что речь идет об этом.

Я повесила трубку и позвонила в отель, в котором он якобы останавливался на выходных, когда исчезла Тони Бернетт. Ответ был таким же. Бронь была, номер никто не отменял, Лен так и не приехал, деньги списаны с кредитной карты.

Вот когда я узнала.

Лен – мой Лен – сделал с этими девочками что-то ужасное. И пряди волос, и их права в его коробке для снастей были сувенирами. Сувениры убитых хранились у убийцы как воспоминание.

За несколько минут я испытала все ужасные эмоции, какие только можно себе представить. Страх и печаль, шок, замешательство и отчаяние, все столкнулись в один разрушительный момент.

Я плакала. Горячие слезы, которые оттого, что я так сильно дрожала, стекали с моих щек, как капли дождя с дерева, поваленного ветром.

Я застонала, сунув кулак в рот, чтобы Лен наверху не услышал его.

Гнев, боль и предательство были настолько подавляющими, что я честно думала, что не смогу так жить. Я умру, и это не так страшно, учитывая все обстоятельства. Это, безусловно, избавило бы меня от страданий, не говоря уже о том, что избавило бы меня от дилеммы о том, что делать дальше. Обратиться в полицию было само собой разумеющимся. Я должна сдать Лена. Но когда? И как?

Я решила сказать Лену, что не могу найти его зажигалку и мне нужно бежать в магазин, чтобы купить еще спичек. Тогда я могу поехать прямо в ближайшее отделение полиции и все им рассказать.

Я сказала себе, что это возможно. Я ведь была актрисой. Несколько минут я могу притворяться, что меня не тошнит и не пугает это. И я колебалась между желанием убить себя и желанием убить Лена. Я запихнула права и пряди волос в карман и вышла наверх, готовая солгать Лену и бежать в полицию.

Он все еще был на кухне, выглядел как всегда томительно-сексуальным в своем дурацком фартуке «Поцелуй повара». Он налил два бокала вина и разложил сыр на блюде. Это была настоящая картина домашнего довольства.

Кроме ножа в руке.

Лен быстро и легко нарезал салями на тарелку с сыром. Но то, как он сжал нож, с улыбкой на лице и с такой силой, что костяшки пальцев побелели, заставило мои руки дрожать. Я не могла не задаться вопросом, убил ли он тех трех девушек одним и тем же ножом, с такой же крепкой хваткой, с такой же довольной улыбкой.

– Си, ну куда ты так долго пропала, – сказал Лен.

Он не знает, что все изменилось с тех пор, как я спустилась в подвал. Что все мое существование только что превратилось в пепел, как будто я была персонажем одного из тех чертовых фильмов о супергероях, над которыми он должен был работать, в то время как он был здесь на самом деле, положив конец жизням трех человек.

Он продолжал резать, лезвие ударялось о разделочную доску. Пока я это слышала, все те ужасные эмоции, которые я испытывала, ушли.

Кроме одной.

Ярости.

Она вибрировала во мне, как будто я была стаканом с водой, по которому ударили. Я чувствовала себя такой же хрупкой, готовой разбиться. И по мере того, как ярость проходила через меня, я начала придумывать причины, по которым мне не следует обращаться в полицию. По крайней мере, по одной причине.

Первое, о чем я подумала, была моя карьера. Боже, помоги мне, но это так. Факт, за который я до сих пор себя ненавижу. Но я сразу поняла, что на этом все закончится. После этого меня никто не возьмет на работу. Я бы стала изгоем. Одной из тех людей, замешанных в чем-то столь постыдном, что навсегда запятнает их репутацию. Как только станет известно, что Лен – убийца, люди осудят меня – и очень немногие поверят мне, что я этого не знала. Я была уверена, что большинство людей спросят, как я не заметила прямо у себя под носом серийного убийцу, который живет в моей квартире и спит в моей постели.

Я знала это, потому что спрашивала об этом саму себя. Как я могла ничего не заподозрить? Как я пропустила знаки? Почему я ни о чем даже не догадывалась?

Обязательно нашлись бы и такие люди, которые думали бы, что я покрываю своего мужа. Было бы много предположений о том, а не являюсь ли я его сообщницей?

Нет, единственный способ избежать сплетен и сохранить свою репутацию и карьеру – это если бы Лен сдался сам. Если бы он признался, – мне, потом полиции, – что он серийный убийца, тогда, может быть, я вышла бы из ситуации невредимой. Невинная жертва.

– Извини, – сказала я, потрясенный тем, что вообще могу говорить. – Марни написала мне сообщение, пришлось ей отвечать.

Лен перестал резать, нож завис над разделочной доской.

– Написала? Мне показалось, я слышал, как ты с кем-то разговаривала.

– В итоге я позвонила ей. Ты же знаешь, как она любит поболтать.

– А зажигалка?

Я сглотнул, обеспокоенная.

– А что зажигалка?

– Ты нашла ее?

– Да.

С этим одним словом я начала готовиться к тому, что, несомненно, станет худшей ночью в моей жизни. Я протянула Лену зажигалку и спросила, может ли он разжечь огонь, пока я поднимусь наверх переодеться. В спальне я запихнула права девушек в ящик комода, прежде чем надеть джинсы и блузку с цветочками. Лену нравилась эта блузка, он всегда говорил, что я выгляжу в ней сексуально. В ванной я взяла несколько таблеток антигистаминного препарата, который он использовал для предотвращения аллергии. На кухне я бросила одну таблетку в бокал с вином и отнесла его Лену. У меня была двоякая цель: расслабить его настолько, чтобы он признался, а также держать его пьяным и накачанным наркотиками, чтобы он не стал агрессивным или опасным.

Лен быстро выпил вино. Когда он закончил, я занесла бокал внутрь, добавила еще антигистаминный препарат, наполнила его.

Потом я сделала это в третий раз.

Остаток вечера я улыбалась, болтала, смеялась, удовлетворенно вздыхала и притворялась совершенно счастливой.

Это было величайшее выступление, которое я когда-либо давала.

– Пойдем поплаваем, – сказала я, когда приблизилась полночь.

– В лодке? – сказал Лен, его голос уже превратился в невнятное бормотание. Таблетки работали.

– Да, в лодке.

Он встал, пошатнулся, упал мешком обратно на стул.

– Вау. Кажется, я устал.

– Ты просто пьян, – сказала я.

– Вот почему я не хочу в лодку.

– Но вода спокойная, а луна такая яркая, – я наклонилась ближе, прижавшись грудью к нему и приблизив губы к его уху. – Это будет романтично.

Выражение лица Лена просветлело, как всегда, когда он думал, что мы вот-вот потрахаемся. Увидев это, я задумалась, выглядел ли он именно так, когда убивал Меган, Тони и Сью Эллен. Эта ужасная мысль не покидала меня, пока я вела его в лодку.

– Без мотора? – сказал он, когда я отчалила от причала.

– Я не хочу будить соседей.

Я подплыла к центру озера и бросила якорь в воду. К этому времени Лен был неподвижен.

Сейчас было самое время.

– Я нашла их, – сказала я. – Водительские права в твоей коробке с инструментами. Локоны волос. Я все нашла.

Лен немного пошевелился. Потом немного улыбнулся.

– О, – сказал он.

– Ты убил этих женщин, не так ли?

Лен ничего не сказал.

– Ответьте мне. Скажи мне, что ты убил их.

– Что ты будешь делать, если я скажу «да»?

– Вызову полицию, – сказал я. – Тогда я позабочусь о том, чтобы ты попал в тюрьму и никогда, никогда не вышел.

Лен вдруг заплакал. Не из чувства вины или раскаяния. Это были эгоистичные слезы, прорвавшиеся из-за того, что он был пойман и теперь должен был понести наказание. Ревя, как ребенок, он наклонился ко мне, раскинув руки, словно ища утешения.

– Пожалуйста, не рассказывай обо мне, Си, – сказал он. – Пожалуйста. Я не мог себя контролировать. Я пытался. Я действительно убил их. Но я больше не буду. Я клянусь.

Что-то преодолело меня, когда я увидела, как мой муж плачет о пощаде, хотя сам он не проявил ее к своим жертвам. Внутри меня что-то произошло, из-за чего я чувствовала себя опустошенной и одновременно пылающей, как фонарь внутри тыквы на Хэллоуин.

Это была ненависть.

Кипящая, неутолимая.

Я ненавидела Лена – за то, что он сделал, за то, что он так беспринципно обманул меня.

Я ненавидела его за то, что он разрушил жизнь, которую мы построили вместе, стер пять прекрасных лет нашей совместной жизни. А теперь он передо мной плакал, умолял и цеплялся за меня, даже когда я отпрянула.

Я ненавидела его за то, что он причинил мне боль.

Но я была не единственной жертвой. Еще трое пострадали гораздо хуже меня. Знание этого заставило меня надеяться, что они, по крайней мере, попытались дать отпор и в процессе причинили Лену некоторую боль. А если бы они этого не сделали, что ж, теперь я могу сделать это за них.

Потому что кому-то нужно было заставить Лена заплатить.

Как его разгневанная, обманутая, ныне разоренная жена, я внезапно оказалась в состоянии сделать именно это.

– Мне очень жаль, Си, – сказал Лен. – Пожалуйста, пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, не выдавай меня.

Наконец, я смягчилась и заключила его в объятия. Лен, казалось, растаял, когда я обняла его. Он положил голову мне на грудь, все еще всхлипывая, когда в моих мыслях пронеслись тысячи воспоминаний о нашем браке.

– Я так тебя люблю, – сказал Лен. – А ты любишь меня?

– Больше нет, – сказала я.

Затем я столкнула его с борта лодки и смотрела, как он исчезает в темной воде.

– Ты убила меня, – снова сказала Кэтрин, как будто я не расслышала ее в первый раз.

Я сделала это. Все мое тело вибрирует от шока. Внутренний гул, который становится все громче и громче, переходя от шепота к крику.

Это то, что я хочу сделать.

Кричать.

Может быть, я кричу и просто не осознаю этого. Шум все еще поднимается во мне так громко, что затмевает все внешние звуки.

Я подношу руку ко рту. Мои губы сжаты, язык неподвижен. Во рту пересохло – так пересохло и онемело от удивления, страха и замешательства, что я начинаю сомневаться, смогу ли я когда-нибудь снова говорить.

Потому что Кэтрин никак не могла узнать, что я сделала с Леном.

Никто этого не знает.

Никто, кроме меня.

И его.

Это означает, что Том прав в том, что рассказ Эли у костра был правдой. Несмотря на то, что это совершенно нелепо, это буквально единственное объяснение того, что я сейчас испытываю. Душа или дух Лена, или что там, черт возьми, осталось от него после того, как жизнь покинула его тело в озере Грин, оставалась в темной воде, выжидая своего часа, пока не сможет вселиться в тело другого человека, утопающего в озере.

Этим человеком оказалась Кэтрин.

Она была мертва в тот день, когда я побежала ее спасать. Теперь я в этом уверена. Я не успела вовремя, ее состояние – это безжизненное тело, эти мертвые глаза, ее синие губы и ледяная плоть – ясно указывало на то, что она мертва.

И я верила, что она мертва.

Пока вдруг она не ожила.

Когда Кэтрин ожила, трясясь, кашляя и выплевывая воду, это было похоже на какое-то чудо.

Темное.

То, в которое, казалось, верили только те древние люди, о которых нам рассказывал Эли.

Каким-то образом Лен вселился в Кэтрин, вернув ее к жизни. В процессе он воскресил себя, хотя и в другом теле. Где сейчас Кэтрин – настоящая Кэтрин, – я понятия не имею.

– Лен…

Я останавливаюсь, удивляясь тому, как легко произношу его имя, когда я вижу не его.

Это Кэтрин. Ее тело. Ее лицо. Все принадлежит ей, кроме голоса, который с каждым словом звучит все больше похожим на голос Лена.

Определенно, это Лен. Мой мозг как будто щелкает и переключается, заставляя меня думать о ней как о нем.

– Теперь ты поняла, – говорит он. – Держу пари, ты думала, что больше никогда меня не увидишь.

Я не знаю, кого из них он имеет в виду. Возможно обоих. Это верно в любом случае.

– Я не говорила этого, – сказала я.

– Ты не выглядишь счастливой.

– Нет.

Потому что это ожили мои ночные страхи. Мой худший кошмар стал реальностью. Моя вина проявилась в физической форме. Мне нужны все силы, чтобы не упасть в обморок. Перед глазами у меня заискрилось, как будто рой мух кружит надо мной.

Я буквально не могу поверить, что это происходит.

Этого не должно быть.

Как, черт возьми, это возможно?!

Сотни вариантов прокручиваются в моем одурманенном мозгу, пытаясь найти что-то отдаленно логичное. Что это произошло из-за того, что прах Лена развеяли над озером Грин. Что в воде была комбинация минералов, которая поддерживала жизнь его души. Что, поскольку он умер раньше времени, он был вынужден скитаться по глубинам. Что озеро, проще говоря, проклято и населено привидениями, как говорят Эли и Марни.

Но ни то, ни другое невозможно.

Это не может быть реальным.

Что означает, что это не так. Этого не может быть.

Облегчение начинает просачиваться и в мое тело, и в мозг, когда я понимаю, что все это сон. Ничего, кроме кошмара, вызванного бурбоном. Есть вполне реальная возможность, что я все еще нахожусь на крыльце, потеряв сознание в кресле-качалке, во власти своего подсознания.

Я провожу рукой по щеке, раздумывая, не разбудить ли себя шлепком. Боюсь, это приведет только к разочарованию. Потому что это не похоже на кошмар. Все слишком живо, слишком реально, от разномастных антикварных вещей, толпящихся в углах комнаты, словно свидетели, до скрипа кровати и сильного запаха тела, исходящего от Лена, и мочи, доносящейся из ведра.

Меня посещает другая мысль.

Что вместо того, что происходит сейчас, может быть, я на самом деле мертва и только сейчас осознаю это. Бог знает, как это произошло. Алкогольное отравление. Сердечный приступ. Может, я утонула в озере и поэтому вижу Лена в теле Кэтрин. Это моя личная неопределенность, где сейчас сталкиваются мои хорошие и плохие дела.

Но это не объясняет присутствие Тома. Или почему мое сердце все еще бьется. Или почему пот струится с моей кожи в душном подвале. Или как буря продолжает бушевать снаружи.

– После того, что ты сделала со мной, ты, конечно, не будешь счастлива, – говорит Лен. – Но не волнуйся. Я ничего не сказал Тому.

– Почему нет?

– Потому что наши секреты так же связаны друг с другом, как и мы сами. Я сделал плохой поступок, из-за чего ты сделала свой плохой поступок.

– Твой поступок намного хуже, чем у меня, Лен.

– Убийство остается убийством, – говорит он.

– Я не убивала тебя. Ты утонул.

– Семантика, – говорит Лен. – Ты причина моей смерти.

Это правда, но это только половина истории. Остальная половина – воспоминания, которые я не хочу вспоминать, но о которых постоянно думаю, – обрушиваются на меня, как тысяча волн. Все эти подробности я пыталась отогнать выпивкой. Но бесполезно. Они вернулись.

Каждое.

Одно за другим.

И я тону в них.

Я помню, как перегнулась через край лодки, наблюдая, как Лен плещется в воде в течение, вероятно, минуты, а мне казалось, что часа. И все это время я думала, что еще не слишком поздно, что я могу нырнуть, спасти его, вытащить на берег и вызвать полицию, но также понимая, что у меня не было никакого желания делать это.

Потому что он совершил ужасные вещи и заслужил наказание.

Потому что я любила его, доверяла ему, обожала его, а теперь ненавидела за то, что он не был тем, кем я его считала.

Так что я удержалась от того, чтобы нырнуть и спасти его, вытащить на берег и вызвать полицию.

Я просто смотрела, как он тонет.

Затем, когда я убедилась, что он мертв, я подняла якорь и направила лодку обратно к берегу. Внутри дома я первым делом налила себе бурбон, положив начало схеме, которая продолжается и по сей день. Я вышла на крыльцо и села в одно из кресел-качалок, пила и смотрела на воду, опасаясь, что Лен на самом деле не утонул, и я в любую секунду увижу, как он плывет к причалу.

После того, как прошел час, и лед в моем пустом стакане растаял, я решила, что мне нужно позвонить кому-нибудь и признаться.

Я выбрала Марни. Она умная. Она бы знала, что делать. Но я не смогла ей позвонить, решимости не хватило. Я бы поступила по-свински. Я не хотела втягивать ее в свои грязные дела, делать ее соучастницей того, к чему она не имеет никакого отношения. Но есть еще одна причина, по которой я не позвонила ей, и которую я поняла только задним числом.

Я не хотела, чтобы она меня выдала.

Она бы это сделала. Марни хороший человек, намного лучше меня, и она без колебаний обратилась бы в полицию. Не для того, чтобы наказать меня. Просто потому что так правильно.

И я, которая определенно поступила неправильно, не хотела рисковать.

Потому что это не было случаем самообороны. Лен не пытался причинить мне физическую боль. Он бы мог на меня накинуться, если бы не сильнодействующий коктейль из алкоголя и антигистаминных препаратов, бурлящий в его организме. Но он был пьян и накачан наркотиками, и у меня было много способов покинуть этот дом.

Даже если бы я заявила о самообороне, полиция бы так это не расценила. Они увидели бы женщину, которая накачала своего мужа наркотиками, вытащила его на озеро, выбросила за борт и смотрела, как он тонет. Неважно, что он был серийным убийцей. Или что эти пряди волос и украденные документы были доказательством его преступлений. Полиция по-прежнему будет обвинять меня в убийстве, даже если я не убивала своего мужа.

Он утонул.

Я просто решила не спасать его.

Но полиция все равно заставит меня заплатить за это. И я не хотела быть наказанной за то, что наказала Лена.

Он заслужил это.

Я сделала то, что должна была.

И я замела следы.

Сначала я вынула трофеи Лена из ящика комода, вытерла их носовым платком, в котором я их нашла, и спрятала все за шатающейся доской в стене подвала.

Затем я заварила себе кофе, налила его в потрепанный термос Лена и вернулась в подвал. Там я прихватила все, что Лен брал с собой, когда шел на рыбалку. Гибкая зеленая шляпа, удочка, коробка для снастей.

Когда я вышла через синюю дверь, я оставила ее приоткрытой, чтобы выглядело так, будто Лен тоже пользовался ею. Затем я перенесла все на лодку, что было нелегко. Было темно, и я не могла использовать фонарик, потому что мои руки были заняты, и я боялась, что кто-нибудь на противоположном берегу это заметит.

Вернувшись в лодку, я поплыла на середину озера. Бросив шляпу в воду, я опустила якорь, нырнула в воду и поплыла обратно к берегу. Оказавшись внутри домика у озера, я сняла мокрую одежду, положила ее в сушилку, переоделась в ночную рубашку и заполза в постель.

Я не сомкнула глаз.

Я провела ночь, бодрствуя, чуя каждый скрип в доме, каждый шорох листьев, каждый всплеск водоплавающих птиц на озере. Каждый шум заставлял меня думать, что это либо полиция прибыла, чтобы арестовать меня, либо Лен, каким-то образом еще живой, возвращающийся домой.

Я знала, какой сценарий хуже.

Только когда над озером рассвело, я осознала, какой ужас я совершила.

Но не было жалости к Лену.

Я не чувствую себя виноватой. Ни тогда, ни сейчас.

И я не скучаю по нему.

Я скучаю по человеку, которым, как я думала, он был.

Мой муж.

Человек, которого я любила.

Это был не тот человек, которого я видела тонущего под водой. Он был кем-то другим. Кто-то злой. Он заслужил то, что с ним произошло.

Тем не менее, я полна сожаления о том, что я сделала. Каждая секунда каждой минуты каждого часа, пока я трезва, разъедает меня. Потому что я была эгоистом. Я чувствовала себя такой злой, такой обиженной, такой чертовски преданной, что лишь поверхностно подумала о женщинах, которых убил Лен. Они же не получили упокоения в справедливости. Их семьи и копы все еще пытаются выяснить, что произошло с ними.

Убив Лена вместо того, чтобы сдать его, я лишила их всех ответов. Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер все еще где-то там, и из-за меня никто никогда не узнает, где именно. Их семьи продолжают жить в какой-то ужасной неопределенности, где существует небольшая вероятность того, что они вернутся.

Я смогла оплакать Лена – или, по крайней мере, человека, которым я его считала – на двух поминальных службах, по одной на каждом побережье. Я присутствовала и там, и там, терзаемая чувством вины за то, что мне было позволено погрязнуть в своем горе – роскоши, которой не было у семей его жертв. Их не оплакали даже один раз, не говоря уже о двух. Им не спели заупокойную молитву.

Преступление.

То, что я совершила той ночью.

Вот почему я пью до тех пор, пока у меня не закружится голова, не перевернется желудок, и мой разум не станет опустошенным. Именно поэтому я провожу все свое время здесь, сижу на крыльце, глядя на воду, надеясь, что, если я посмотрю достаточно внимательно, по крайней мере, одна из этих бедных душ даст знать о своем присутствии.

Моя единственная попытка загладить свою вину состояла в том, чтобы надеть перчатки и черкануть пару строк на старой открытке с изображением озера Грин, которую я купила давно в придорожном магазине. На обороте я нацарапала три имени и четыре слова.

«Я думаю, они здесь».

Писала я левой рукой. Графолог Вилмы был прав на этот счет. Я прилепила самоклеющуюся марку на обратную сторону открытки и бросила ее в случайный почтовый ящик, когда шла к ближайшему бару. Находясь там, я так много выпила, что к тому времени, когда я появилась в театре, где играла спектакль «Частица сомненья», я уже была вдрызг пьяна.

Это был час дня в среду.

К тому времени, когда я, наконец, протрезвела, я уже осталась без работы.

Ирония в том, что отправка открытки по почте оказалась более чем бесполезной. Это больше запутало дело, чем прояснило, убедив Вилму и Буна, что ее прислала Кэтрин Ройс, и что именно Том был человеком, который совершил преступления Лена.

И мне пришлось притвориться, что я тоже так думала. Не могла же я признать, что я отправитель той открытки.

Но теперь, когда я смотрю на мужчину, который определенно не мой муж, но определенно им является, я понимаю, что мне была предоставлена возможность исправить мою невыносимую ошибку.

Лен вернулся. Он может рассказать мне, что он сделал со своими жертвами, а я, наконец, могу помочь обнаружить тела Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер. Их родные смогут их похоронить и успокоиться.

Я до сих пор не понимаю, как и почему произошел этот сюрреалистический поворот событий. Сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю причину случившегося, будь то научная или сверхъестественная. Но я не должна тратить свое время на обдумывание вопроса о том, как это возможно. Вместо этого я должна выяснить у Лена правду.

Я делаю шаг к кровати, что вызвало заинтригованный взгляд Лена. Странно, как легко он заменил Кэтрин в моем сознании. Несмотря на то, что я осознаю, что вижу ее, я не могу удержаться от того, чтобы представить его.

– Ты что-то замышляешь, Си, – говорит он, когда я приближаюсь. – У тебя такой блеск в глазах.

Теперь я рядом с кроватью, достаточно близко, чтобы коснуться его. Я протягиваю дрожащую руку, кладу ее на его правую ногу и отпрыгиваю назад, как будто обожглась.

– Не бойся, – говорит Лен. – Я бы никогда не причинил тебе вреда, Си.

– Уже причинил.

Он издает горестный смешок.

– Говорит женщина, которая смотрела, как я тону.

Я не могу с ним не согласиться. Именно это я и делала, и в процессе я обрекла многих людей на жизнь в неопределенности. Им нужны ответы. Так же, как мне нужно избавиться от вины, которая тяготила меня больше года.

Моя рука возвращается к ноге Лена, скользя по бугорку его колена и вниз по голени, двигаясь к веревке вокруг лодыжки. Я тянусь к другому концу веревки, туго обмотанной вокруг каркаса кровати и завязанной большим грязным узлом.

– Что ты делаешь? – спрашивает Лен.

Я дергаю узел.

– Пытаюсь вытащить тебя отсюда.

Мне требуется время, чтобы развязать узел. Довольно много времени, что я удивляюсь, почему Том не появляется до того, как я закончу. Итак, я развязала одну ногу Лена. Вместо того чтобы освободить его вторую ногу, я перехожу к его рукам. Сначала я развязываю левый узел, теперь, когда я освоилась, узел развязывается быстрее. В тот момент, когда его рука освобождается, Лен приближает ее ко мне, и на секунду я в панике думаю, что он собирается ударить меня. Вместо этого его ладонь ложится на мою щеку, лаская ее с нежностью перышка, точно так же, как он делал это после секса.

– Господи, я скучал по тебе.

Я отстраняюсь от его прикосновения и начинаю развязывать веревку, прикрепленную к его правой руке.

– Не могу сказать того же.

– Ты изменилась, – говорит он. – Ты стала злее. И сильнее.

– Спасибо за это тебе.

Я разматываю веревку с каркаса кровати и дергаю ее, быстро отстраняясь. Лен был вынужден двигаться вместе с ней, дернувшись в вертикальном положении, как марионетка. Я держу веревку натянутой, когда прохожу мимо кровати и хватаю ту, что все еще привязана к его левой руке.

– Ты забыла освободить мою вторую ногу, – говорит Лен.

– Нет, не забыла, – говорю я. – Двигайся вперед и дай мне связать тебе руки за спиной. Если ты облегчишь мне задачу, я развяжу тебе другую ногу.

– Может, сначала поцелуемся?

Он кокетливо подмигивает мне. Увидев это, мне хочется блевать.

– Я серьезно, – говорю я. – Том вернется в любую секунду.

Лен кивает, и я отпускаю веревку. Как только его руки оказываются за спиной, я сжимаю их вместе и обматываю веревку вокруг обоих запястий несколько раз, прежде чем завязать самый тугой узел, на который я способна. Удовлетворенная тем, что он не может освободиться, я подхожу к изножью кровати и воздействую на длину веревки вокруг его левой лодыжки.

Том возвращается как раз в тот момент, когда я заканчиваю ее развязывать, веревка все еще спадает с каркаса кровати, а его шаги раздаются с лестницы.

Лен соскальзывает с кровати, пока я ищу что-нибудь, чем бы отбиться от Тома. Я предполагаю, что он не отпустит нас так просто. Я замечаю сломанную ножку стола, прислоненного к стене. Схватив ее, я понимаю, что у меня нет никакого плана. Не было времени что-то придумать. Лучшее, на что я могу надеяться, это то, что Лен так же, как и я, полон решимости выбраться из этого подвала.

И что он не попытается причинить мне вред в процессе.

У подножия лестницы Том останавливается, бросает взгляд на кровать, глаза его округляются.

– Что за…

Лен бросается на него, прежде чем тот успевает произнести оставшуюся часть предложения, придавив Тома плечом.

Застигнутый врасплох, Том падает на пол.

Лен остается в вертикальном положении и спешит к лестнице, веревки вокруг его лодыжек волочатся за ним. Том протягивает руку, хватается за одну веревку, дергает. Прежде чем он успевает потянуть достаточно сильно, чтобы повалить Лена на пол, я ударяю его по руке сломанной ножкой стола. Том воет от боли и отпускает веревку, позволяя Лену ускользнуть.

Стоя между ними, все еще размахивая куском дерева, который я только что использовала в качестве оружия, чтобы дух человека, чью смерть я организовала, мог сбежать в теле женщины, которую, как я думала, убил Том. От одной только этой мысли, в голове моей звенит.

Что я, черт возьми, делаю?

Ответ прост: я не знаю. Я не была готова ни к чему из этого. Как я могла все предвидеть? Теперь, когда это происходит – действительно, черт возьми, происходит – я просто полагаюсь на внутренний инстинкт, подпитываемый как желанием найти женщин, убитых Леном, так и страхом, что Том узнает, что именно я виновата в том, в чем его подозревает полиция. Необходимо срочно разделить этих двоих.

Поэтому я подбегаю к Лену сзади, толкаю его и пытаюсь подтолкнуть вверх по лестнице, прежде чем Том нас догонит. Что он почти и делает. Мы уже на полпути вверх по лестнице, когда он мчится за нами, заставляя меня размахивать сломанной ножкой стола. Дерево ударяется об одну стену лестничной клетки, прежде чем срикошетить о другую.

Том отшатывается, спотыкается, падает на четвереньки. Все время кричит на меня.

– Кейси, остановись! Пожалуйста, не делай этого!

Я продолжаю двигаться, догоняя Лена наверху лестницы и пихая его в дверной проем. Когда мы оба вышли из лестничной клетки, я оборачиваюсь и вижу, как Том карабкается вверх по ступенькам и кричит:

– Нет! Подожди!

Я захлопываю дверь, тянусь к цепочке, вставляю ее на место как раз в тот момент, когда Том стучит по ней. Дверь приоткрывается, прежде чем ее останавливает цепь. Лицо Тома заполняет двухдюймовый зазор между дверью и косяком.

– Послушай меня, Кейси! – шипит он. – Не верь ей!

Я нажимаю на дверь, пытаясь снова ее закрыть, когда Лен рядом со мной начинает толкать ближайший комод, который едва двигается. Он тужится и толкает его, забывая, что сейчас находится в теле слабой женщины. У нее нет той физической силы, которая была у него когда-то. Я вынуждена присоединиться. Вместе мы, напрягаясь и тяжело дыша, успеваем подтолкнуть комод до двери и закрыть им дверь, прежде чем Том предпринял очередную попытку выломать ее.

Дверь дребезжит.

Цепь шатается.

Но Том теперь в ловушке. Старый комод блокирует запертую дверь. Том за ней бьется, пинается и умоляет меня выпустить его.

Я намереваюсь это сделать.

Но позже.

Прямо сейчас мне нужно доставить Лена в мой домик у озера, где я смогу спокойно допросить его.

Мы выходим через кухонную дверь, удары и крики Тома затмевает буря снаружи. Ветер ревет, сгибая окружающие деревья так сильно, что я удивляюсь, как они еще не сломались. Дождь падает крупными каплями, над головой гремит гром. Вспышка молнии, и я вижу, как Лен начинает бежать.

Прежде чем он успевает уйти, я хватаю веревки, все еще обвивающие его лодыжки, и дергаю их, как поводья. Лен падает на землю. Не зная, что еще делать, я прыгаю на него сверху, удерживая на месте, пока дождь хлещет нас обоих.

Лен ворчит подо мной:

– Я думал, ты освобождаешь меня.

– Даже близко не думай об этом, – я сползаю с него. – Вставай!

Он встает, что непросто, когда его руки все еще связаны за спиной, а я сжимаю веревки вокруг его лодыжек, словно он непослушный пес на поводке. Когда он, наконец, встает на ноги, я подталкиваю его вперед.

– Направляйся к причалу. Медленно. Лодка там.

– А, лодка, – говорит Лен, шаркая ногами в направлении воды. – Это навевает воспоминания.

Двигаясь сквозь шторм, мне интересно, как много он помнит о той ночи, когда умер. Судя по его сарказму, я предполагаю, что он помнит многое. Мне любопытно, знает ли он что-нибудь о четырнадцати месяцах между тем временем и настоящим. Трудно представить, чтобы он осознавал ход времени, когда его дух плавал в воде. С другой стороны, я также никогда не могла бы представить, что он когда-нибудь будет шаркать по причалу в теле бывшей супермодели.

Я снова думаю: «Этого нет. Это кошмар. Это не может быть правдой».

К сожалению, все кажется слишком реальным, включая ветер, дождь, волны, поднимающиеся из взбитого ветром озера и разбивающиеся о причал. Если бы это был сон, я бы не промокла насквозь. И не была бы так чертовски испугана. И не нервничала бы, что вода в озере, плещущаяся вокруг моих лодыжек, может заставить меня соскользнуть с причала.

Впереди меня Лен поскальзывается, и я боюсь, что он вот-вот упадет в воду. Со связанными за спиной руками он наверняка утонет. Меня волнует не то, что он утонет, а то, что не успеет рассказать, куда скинул тела своих жертв.

Лену удается сохранить равновесие и прыгнуть в лодку как раз в тот момент, когда она поднимается на волне у причала. Я пробираюсь за ним и быстро начинаю привязывать веревки вокруг его лодыжек к ножкам сиденья, которое привинчено к полу.

– Все это лишнее, – говорит он, когда я заканчиваю привязывать его ноги.

– Не соглашусь с тобой.

Привязав Лена, я забираюсь на корму лодки и запускаю мотор. В такой бурной воде грести невозможно. Идти тяжело даже на моторе, работающим на полную мощность. Поездка, которая обычно длится две минуты, растягивается на пятнадцать. Когда мы добираемся до другого берега озера, мне требуется три попытки и два резких удара о причал, прежде чем мне удается привязать лодку.

Я повторяю свои действия, которые только что проделывала на пристани Фитцджеральдов. Развязываю Лену ноги, выталкиваю его из лодки, пока она качается на волнах, и тащусь вместе с ним вверх по причалу, когда вокруг нас бушует потоп.

К тому времени, когда мы доходим до дома, Лен становится угрюмым и молчаливым. Он не говорит ни слова. Я провожу его наверх, к крыльцу, а затем внутрь самого дома. Единственный звук, который я слышу, – это недовольный вздох, когда я подталкиваю его подняться по лестнице на третий этаж.

Наверху лестницы я выбираю первую попавшуюся спальню.

Моя старая комната.

Она ближе всех к лестнице, поэтому легче всего загнать Лена сюда. В этой комнате стоят две медные кровати, похожие на ту, что в подвале дома Фицджеральдов.

Я толкаю со всей силы Лена на кровать и быстро начинаю привязывать его к ней. Все как в доме Фитцджеральдов, только в обратную сторону. Сначала левая лодыжка, чтобы удержать его на месте, затем левое запястье.

Поскольку кровать задвинута в угол комнаты, я вынуждена всем телом прижаться к нему, чтобы схватить его правое запястье. Интимная позиция, знакомая и чуждая. Воспоминания о долгих, ленивых ночах рядом с Леном сталкиваются с реальностью его нового тела и мягкой кожи Кэтрин, ее длинных волос и мясистых грудей.

Я в спешке связываю его запястье, мои пальцы возятся с веревкой, потому что я боюсь, что он воспользуется этим моментом, чтобы оттолкнуть меня. Вместо этого он смотрит на меня влюбленными глазами, как Ромео. Его губы раздвигаются в глубоком вздохе желания, его горячее дыхание обжигает мое лицо.

Пахнет ужасно, на ощупь еще хуже.

Как вторжение.

Поморщившись, я заканчиваю беспорядочный узел, соскальзываю с него и двигаюсь к изножью кровати. Как только его правая нога привязана к каркасу кровати, я плюхаюсь на противоположную кровать и говорю:

– Ты ответишь мне на несколько вопросов.

Лен молчит, отказываясь смотреть в мою сторону. Вместо этого он смотрит в потолок, глядя на него с преувеличенной скукой.

– Расскажите мне о Кэтрин, – говорю я.

Тишина.

– В конце концов, тебе придется говорить.

Лен продолжает молчать.

– Отлично, – я встаю, потягиваюсь, иду к двери. – Поскольку мы никуда не продвинемся, пока ты не начнешь говорить, пожалуй, я приготовлю кофе.

Я останавливаюсь в дверях, давая Лену возможность ответить. После еще тридцати секунд тишины я спускаюсь на кухню и включаю кофеварку. Прислонившись к кухонной стойке, слушая, как мистер Кофе шипит и капает, я, наконец, осознаю всю тяжесть сегодняшних событий.

Лен вернулся.

Кэтрин нет.

Том заперт в подвале дома Фицджеральдов.

А я? Я скоро заболею.

Тошнота приходит внезапным приступом. Одна секунда, я стою. Затем я сгибаюсь пополам на полу, а кухня крутится, крутится и крутится. Я пытаюсь встать, но мои ноги теперь слишком слабы, чтобы удерживать меня. Я вынуждена ползти в уборную, где меня рвет в унитаз.

Закончив, я сижу, прислонившись к стене, плачу, учащенно дышу и кричу в полотенце, сорванное со штанги рядом со мной. Я перешла от желания верить, что ничего из этого не происходит на самом деле, к желанию узнать, как сделать так, чтобы это прекратилось.

Я не могу и не хочу больше продолжать все это. Я должна заставить Лена сказать мне правду. Будет только хуже, если Лен не заговорит. Я уже вытерпела столько стресса, страха и отчаянья, что мне уже все равно.

Я еще не дошла до момента срыва, но близка к этому, я чувствую. Но у меня есть еще дело, которое я должна завершить. Поэтому я встаю, несколько удивленная тем, что могу, и омываю лицо холодной водой. Когда я вытираюсь полотенцем, в которое кричала, я чувствую, что мне стало легче.

Я должна действовать. Все плохо, но хуже уже не будет.

Нужно все заканчивать.

Пока я восстанавливалась в уборной, я не слышала, как машина въехала на подъездную дорожку.

Не слышала, как водитель вышел из машины.

Не слышала шагов, приближающихся к дому.

Я осознаю, что у меня посетители, когда уже постучались в дверь. Два стука, такие громкие и пугающие, как выстрелы. Я смотрю в зеркало в дамской комнате, когда слышу их, и мое застывшее выражение лица – та самая картина паники оленей в свете фар. Губы разошлись. Глаза размером с четвертак и полные удивления. Мое лицо, такое розовое и одутловатое секунду назад, мгновенно бледнеет.

Еще два удара в дверь выводят меня из ступора. Подпитываемая первобытным стремлением к самосохранению, я выбегаю из дамской комнаты с полотенцем в руке, зная, что мне нужно сделать, даже не задумываясь об этом. Я взлетаю по лестнице в спальню. Лен напуган, пытается что-то сказать

У него нет шанса.

Я запихиваю полотенце ему в рот и завязываю концы у него за головой.

Затем я снова спускаюсь по лестнице, останавливаясь на полпути, чтобы отдышаться. Остальные шаги я делаю медленно, чувствуя, как сердцебиение переходит от бешеного хрипа к размеренному стуку. В холле я спрашиваю:

– Кто?

– Вилма Энсон.

Мое сердце подпрыгивает – одиночный неуправляемый всплеск – прежде чем снова успокоиться. Я вытираю пот со лба, натягиваю улыбку, достаточно широкую, чтобы дотянуться до дешевых мест в театре, и открываю дверь. Я вижу Вилму, стряхивающую с себя дождь, намочивший ее, пока она бежала от машины до двери.

– Детектив, – весело говорю я. – Что привело вас в такую погоду?

– Я была по соседству. Могу ли я войти?

– Конечно.

Я широко открываю дверь, Вилма проходит в холл и секунду смотрит на меня холодным испытующим взглядом.

– Ты промокла? – спрашивает она меня.

– Я ходила проверить лодку, – говорю я, и ложь спокойно слетает с моих уст. – Сейчас я собираюсь выпить кофе.

– В такой час?

– Кофеин меня не берет.

– Повезло, – говорит Вилма. – Если бы я сейчас выпила чашку, я бы не спала до рассвета.

Поскольку она все еще оценивает меня, выискивая любые признаки того, что что-то не так, я жестом приглашаю ее следовать за мной вглубь дома. В противном случае она только усилит подозрения. Я веду ее на кухню, где наливаю кофе в кружку и несу ее в столовую.

Вилма следует за мной туда. Когда она садится за обеденный стол, я ищу взглядом пистолет, спрятанный под ее курткой. Он на месте, говорит мне, что она здесь по официальному делу.

– Я предполагаю, что это не дружеский визит, – говорю я, садясь напротив нее.

– Правильное предположение, – говорит Вилма. – Я думаю, ты знаешь, о чем идет речь.

Честно говоря, нет. Так много всего произошло за последние двадцать четыре часа, что нельзя удивляться визиту полиции штата.

– Если это из-за моего телефонного звонка, я хочу, чтобы ты знала, что я сожалею. Я неправильно думала, когда обвиняла Буна.

– Согласна, – говорит Вилма.

– И я не верю, что он имеет какое-то отношение к происходящему.

– Согласна.

– Я рада, что мы друг друга поняли.

– Конечно, – говорит Вилма, давая понять, что ей наплевать, поняли мы друг друга или нет. – Жаль, что я здесь не для того, чтобы обсуждать Буна Конрада.

– Тогда почему ты здесь?

Я смотрю на нее сквозь пар, поднимающийся из моей кофейной кружки, пытаясь прочесть ее мысли. Это невозможно.

– Ты сегодня вечером следила за домом Ройсов? – спросила Вилма.

СЕЙЧАС

Я сделала глоток бурбона и посмотрела на человека, прикованного к кровати, поглощенная одновременно страхом и восхищением тем, что кто-то настолько злой может содержаться внутри кого-то, такого красивого. Такого быть не должно. Тем не менее, это происходит. Я наблюдаю это своими собственными глазами. Это заставляет меня держать стакан бурбона прижатым к губам.

Я делаю еще глоток.

– Я помню, как ты напивалась буквально с одного бокала вина, – говорит Лен, наблюдая, как я пью. – Это явно изменилось. Полагаю, я имел к этому какое-то отношение.

Я сглатываю.

– Правильно полагаешь.

– Можно мне сказать, что я беспокоюсь о тебе? – говорит Лен. – Потому что это правда. Это не похоже на тебя, Си. Ты очень отличаешься от человека, в которого я влюбился.

– Взаимно.

– И из-за этого ты решила напиваться до смерти?

– Уж кому-кому, но не тебе судить меня, – прыскаю я. – Все, что со мной случилось – твоя вина. Мы можем поговорить о том, почему я пью, но только после того, как ты расскажешь мне о тех девочках, которых ты убил.

– Хочешь знать, как я это сделал?

Лен улыбается. Болезненная, омерзительная ухмылка, которая выглядит оскорбительно на добром и милом лице Кэтрин. Мне нужна каждая унция сдержанности, чтобы не шлепнуть ее по лицу.

– Нет, – говорю я. – Я хочу знать, почему ты это сделал. В этом было нечто большее, чем простое удовольствие. Что-то заставило тебя так поступить.

Снаружи поднимается шум.

Порыв ветра, визжащий над озером.

Он врезается в дом, и все содрогается, вызывая общий грохот оконных стекол. Прикроватная лампа снова начинает мерцать.

На этот раз он не останавливается.

– На самом деле ты не хочешь знать, Си, – говорит Лен. – Ты только думаешь, что хочешь. Потому что, чтобы по-настоящему понять мои действия, тебе нужно будет примириться со всем, что ты во мне не замечала или игнорировала, потому что была слишком занята зализыванием собственных ран из твоего гребанного детства. Но тебя не бросила твоя мать-шлюха. У тебя не было отца, который бил тебя. Ты не росла в приемных семьям, где тебя гоняли как нежеланную дворнягу.

Лен хочет, чтобы я его пожалела, и я это делаю. Ни один ребенок не должен испытать то, через что он прошел. Но я также знаю, что многие проходят через это, и что им удается прожить жизнь, не причиняя вреда другим.

– Те девочки, которых ты убил, не имеют к этому никакого отношения, – говорю я.

– Мне было все равно. Я все еще хотел сделать кому-нибудь больно. Мне это было нужно.

А мне нужно было, чтобы он был тем, кем я его считала. Добрый, порядочный, очаровательный мужчина, за которого я ошибочно полагала, что вышла замуж. То, что он не мог – или не хотел – сделать, наполняет меня смесью гнева, печали и горя.

– Если тебе это было так необходимо, зачем тогда тебе нужна была я?

В моем голосе дрожь. Я не уверена, какая эмоция вызывает это – гнев или отчаяние.

– Тебе не следовало даже приближаться ко мне. Вместо этого ты позволил мне влюбиться в тебя. Ты позволил мне жениться на тебе и построить с тобой жизнь. Жизнь, которую, ты всегда это знал, собираешься разрушить.

Лен качает головой.

– Я не думал, что все будет так плохо. Я думал, что смогу это контролировать.

– Нашего брака должно было быть достаточно, чтобы остановить твои порочные желания, – говорю я, и дрожь перерастает в землетрясение. – Меня тебе должно было хватить!

– Я старался, поверь, – говорит Лен. – Но я не смог до конца победить своих желаний. Иногда по ночам, пока ты спала, я лежал без сна и думал о том, каково это – смотреть, как жизнь уходит из чьих-то глаз, и знать, что я был тому причиной. Чем больше я думал об этом, тем больше сопротивлялся. И чем больше я сопротивлялся, тем сильнее становилось желание.

– Пока ты не приехал сюда и не сделал это.

– Сначала нет, – говорит Лен, и у меня сжимается живот при мысли о том, что он убивал и других людей в других местах. – В Лос-Анджелесе. Иногда, когда я бывал там один на работе, я рыскал по улицам, находил проститутку, брал ее к себе в комнату.

Я не вздрагиваю от новостей. После того, как узнаешь, что твой муж убил как минимум трех женщин, узнать, что он еще тебе изменял, не так больно, как в обычных обстоятельствах.

– А потом однажды ночью мне не хотелось возиться с комнатой. Мы только сели в мою машину, припарковались где-то в тихом месте, я с ней расплатился. И пока это происходило, я с откинутым передним сиденьем, а она стояла на коленях в нише руля и делала мне минет, который был недорогой по таксе, я подумал: было бы так легко убить ее прямо сейчас.

Я вздрагиваю, отталкиваясь. Я снова не могу поверить, что этот человек был моим мужем, что большую часть моих ночей я спала рядом с ним, что я любила его всеми фибрами своего существа. Хуже того, я не могу смириться с тем, как сильно он меня одурачил. За то время, что мы были вместе, я никогда не подозревала – ни разу – что он настолько жесток и развратен.

– И? – спрашиваю я, не желая слышать ответа, но, все же, нуждаясь услышать его.

– Нет, я не сделал этого, – говорит Лен. – Это было слишком рискованно. Но я знал, что когда-нибудь это произойдет.

– Почему здесь?

– А почему не здесь? Здесь тихо, уединенно. Кроме того, я мог арендовать машину, приехать сюда на выходные, вернуться и представить, что я в Лос-Анджелесе. Ты никогда ничего не подозревала.

– В конце концов, я узнала, – говорю я.

– Нет, пока не стало слишком поздно для Меган, Тони и Сью Эллен.

Я чувствую боль в животе, такую острую и скручивающую, как будто я взяла нож с кровати рядом со мной и воткнула его в бок.

– Скажи мне, где ты оставил их тела.

– Ты хочешь искупить свои грехи?

Я качаю головой и делаю еще глоток бурбона.

– Я хочу искупить свою вину.

– Понятно, – говорит Лен. – И что ты собираешь делать? Не делай вид, что не обдумала этого. Я точно знаю, что ты собираешься делать. Как только ты узнаешь, где эти тела, ты снова убьешь меня.

Когда он был жив, мне казалось сверхъестественным, насколько хорошо Лен мог читать мои мысли. Иногда казалось, что он знает каждое мое настроение, прихоть и потребность, что я очень любила в нем. Какое удовольствие, что мой супруг так хорошо меня знает. Оглядываясь назад, это было скорее проклятием, чем благословением. Я подозреваю, что именно поэтому Лену удавалось так долго скрывать от меня свою истинную природу. Я уверена, что и теперь он точно знает, что я запланировала.

– Да, – говорю я, не видя смысла врать. Он не поверил бы мне, если бы я это сделала. – Я намерена это сделать вновь.

– А если я откажусь?

Ставлю стакан на тумбочку, рядом с лампой, которая продолжает мерцать. Это похоже на стробоскопический свет, погружающий комнату в микровспышки тьмы и света, когда моя рука снова движется к ножу.

– Тогда я все равно тебя убью.

– Я не думаю, что ты хочешь, чтобы на твоих руках было так много крови, Си, – говорит Лен, произнося это прозвище с преувеличенным шипением. – Я знаю по опыту, что ты, не колеблясь, убьешь меня. Но тогда на твоих руках будет кровь другой жертвы.

– Какой еще жертвы?

– Кэтрин, конечно.

Ему не нужно больше ничего говорить. Теперь я точно понимаю, что он имеет в виду.

Если я убью его, я также убью Кэтрин Ройс.

В это трудно поверить, это трудно принять, но это факт.

Лен хочет добавить что-то еще, но умолкает, потому что его голос блокирует сильный порыв ветра снаружи.

Порыв бури отходит.

Взлетает.

А потом врезается в крышу дома с еще большей силой. Все трясется, включая меня. Я держусь за тумбочку, чтобы не упасть. В коридоре что-то падает на пол и разбивается.

Лампа на тумбочке перестает мерцать и гаснет. И вот я уже не вижу своего дребезжащего стакан с бурбоном. Не вижу и Лена, затянутого веревками, с самодовольной ухмылкой на лице.

Затем лампа, комната и весь дом полностью погружаются во тьму.

Все погрузилось во тьму так внезапно и быстро, что у меня перехватывает дыхание. Звук скользит по комнате, усиливаясь из-за всепоглощающей темноты. Теперь все вокруг темнее, чем гроб с закрытой крышкой.

Я остаюсь на кровати, надеясь, что это всего лишь всплеск бури, которая стихнет через несколько секунд. Когда проходит минута, а свет не загорается, я смиряюсь с предстоящей задачей – найти фонарик и свечи, чтобы осветить комнату.

Я не доверяю Лену даже при свете, я еще меньше доверяю ему в темноте.

Я встаю и выхожу из комнаты на ощупь, перемещаясь между кроватями.

В коридоре под кроссовками что-то хрустит.

Разбитое стекло на паркетном полу.

Я пытаюсь перешагнуть через него, случайно задев источник этого разбитого стекла – рамку для картины, которая упала со стены, когда дом затрясся.

Я продолжаю двигаться к лестнице, осторожно передвигая ноги. К настоящему времени мои глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы я могла добраться до гостиной, где хранится запас фонариков и свечей на случай аварии. Я нахожу светодиодный фонарь и несколько толстых свечей, которые могут гореть часами.

И нахожу зажигалку.

Ту, которая, вероятно, лежала здесь целую вечность.

По крайней мере, с прошлого лета.

А поскольку Лен был ответственным за сбор и отслеживание припасов, он знал о ее существовании.

Этот сукин сын.

Я включаю фонарь и перехожу из комнаты в комнату, попутно зажигая свечи. Некоторые из аварийного запаса. Другие – декоративные, в стеклянных банках, которые стояли тут годами, ненужные до сего момента. Запахи свечей смешиваются, пока я хожу по дому. Ель и корица, лаванда и апельсин. Такие приятные ароматы теперь витают в воздухе во время очень неприятной ситуации.

Наверху я зажигаю свечу в главной спальне, прежде чем вернуться в комнату, где Лен остается связанным.

Я ложу фонарь на кровать и ставлю свечу на тумбочку. Я щелкаю зажигалкой и подношу ее к фитилю свечи, который слегка шипит, прежде чем вспыхивает пламя.

– Ты хотел, чтобы я нашла эти водительские удостоверения, не так ли? – спрашиваю я. – Вот почему ты отправил меня к своему ящику для снастей, а не к лихтеру со штормовыми припасами. Ты хотел, чтобы я знала, что ты сделал.

Лен ерзает на кровати, его большая тень мерцает на стене рядом с ним. Свет свечи рисует на его лице меняющиеся узоры света и тени. Мне кажется, что в каждом мгновении темноты я вижу Лена в его истинной оболочке, как будто Кэтрин мутирует в него. Жестокая игра света.

– Это было больше похоже на игру, – говорит он. – Я знал, что есть шанс, что ты можешь их найти, так же как я знал, что ты можешь полностью их не заметить. Было волнительно пытаться выяснить, заметишь ты или нет. В конце концов, я выяснил.

– Пока не стало слишком поздно для тебя. Я отреагировала быстрее, чем ты мог предполагать, – я подношу стакан бурбона к губам и делаю триумфальный глоток. – Но для Кэтрин еще не поздно, не так ли? Она все еще присутствует.

– Она? – удивляется Лен. – Где-то глубоко в глубине. Я думал, ты это поняла.

Он ошибается. Я до сих пор ничего не понимаю. Не только извращение природы, позволившее случиться этой ситуации, но и то, как это возможно.

– Она в курсе, что происходит?

– Ты должна спросить ее, – говорит Лен.

– Это возможно?

– Уже нет. Это было возможно, когда она еще контролировала ситуацию.

Я быстро вспоминаю наши разговоры с Кэтрин. В лодке, после того как я вытащила ее из озера. Когда она пила вино своего мужа за пять тысяч бутылка. Когда пила кофе на следующее утро, оплакивая состояние своего брака. Это все еще была Кэтрин. Или частично. Я предполагаю, что иногда Лен прорывался сквозь нее, например, когда он видел свой бинокль, стоящий на крыльце, или писал мне, хотя Кэтрин не знала моего номера телефона.

– Когда ты полностью поглотил ее? – спросила я.

– Это происходило постепенно, – сказал Лен. – Мне потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться в новом теле, понять, что к чему, как это работает, научиться контролировать. И, скажу тебе, она сопротивлялась. Кэтрин отказывалась сдаваться без боя.

«Молодец женщина», – думаю я, прежде чем меня поглотит другая мысль.

– Есть ли способ вернуть ее?

Лен не отвечает.

– Есть, – говорю вместо него я. – Иначе ты бы сказал мне «нет».

– Возможно, да, есть способ, – говорит Лен. – Не то чтобы я собирался поделиться этим знанием с тобой.

– Ты не можешь оставаться в таком состоянии. Ты в ловушке. Не только здесь, в этой комнате, но и в теле другого человека.

– А какое у нее прекрасное тело. Я подозреваю, что это облегчит мне жизнь. Я думаю, я справлюсь с таким телом.

Лен смотрит на грудь Кэтрин с преувеличенной ухмылкой. Видя, как он это делает, я выплескиваю гнев, который, вероятно, сдерживала всю свою жизнь. Не только из-за него, хотя он и оставил мне немало поводов для гнева, но и на всех мужчин, которые думают, что женщинам легче жить, особенно красивым.

– Облегчит тебе жизнь? – негодую я. – Вы, мужчины, не представляете, как тяжело быть женщиной. Или как безумно всегда чувствовать себя в опасности, потому что именно так устроено наше испорченное общество. Женщина всегда в положении жертвы. Поверь мне, ты не в состоянии справиться с этим. Подожди, вот увидишь, когда тебе придется идти по улице в одиночестве ночью или стоять на платформе метро и думать, не попытаются ли мужики вокруг домогаться тебя. Или даже напасть. Или убить тебя так же, как ты убил тех трех девушек, которые сейчас где-то на дне озера.

Нож в моей руке, хотя я не помню, как взяла его с тумбочки. Теперь, когда он в моей руке, я бросаюсь на него и, кипя от сдерживаемой ярости, подношу лезвие к шее Лена. Он сглатывает, и рябь его кожи царапается о сталь ножа.

– Может быть, мне стоит сделать это прямо сейчас, – говорю я. – Просто чтобы ты знал, каково это. Чтобы испытал на своей шкуре.

– Помни, что я тебе говорил, – сказал он. – Если ты убьешь меня, тогда ты убьешь и Кэтрин. Ударь меня, и ты проткнешь и ее тоже. Моя кровь теперь ее кровь.

Я не убираю нож сразу. Гнев, клокочущий во мне, как горячая смола, заставляет меня держать его у горла еще минуту. Лезвие ножа на грани разрыва кожи. В течение этих шестидесяти секунд я чувствую себя живой и наполненной, потому что я, наконец, контролирую ситуацию.

Я думаю, именно так ощущает себя мужчина, склонившись над женщиной.

Но потом я замечаю, что Лен смотрит на меня, и в серо-зеленых глазах, которые когда-то принадлежали Кэтрин Ройс, а теперь принадлежат ему, я вижу его одобрение.

– Я всегда знал, что мы хорошо подходим друг другу, – говорит он, пока лезвие ножа продолжает царапать его плоть.

В ужасе я отшатываюсь, падаю на другую кровать, выпуская нож из рук.

Я стала такой же, как он.

Пусть всего на минуту.

Но этого достаточно, чтобы почувствовать внутри себя что-то, что, я уверена, не было частью меня.

Это был Лен.

Это его сущность обвивается вокруг моих органов, скользит между ребрами, натягивает мышцы и растет в моем мозгу, как опухоль.

Я выдыхаю один потрясенный вздох.

– Что ты только что сделал?

Лен продолжает улыбаться.

– Том предупредил тебя, что я могу быть хитрым.

Да, но мне никогда не приходило в голову, что Том имел в виду это.

– Как ты это делаешь?

Мне кажется, я догадываюсь как. Это случилось раньше, когда он вздохнул мне в лицо, пока я связывала его правое запястье. Это зловонное дыхание было похоже на вторжение, потому что так оно и было.

Лен вдохнул в меня часть себя.

– Крутой трюк, верно? – улыбается он.

Я отодвигаюсь дальше на кровати, пятясь от него, пока не прижимаюсь к стене, больше чем когда-либо беспокоясь о том, что я слишком близко к нему. Он заразен.

– Как это было возможно? Как это возможно?

Лен смотрит вверх, на то место, где стена встречается с потолком, и на часть своей длинной тени, которая пересекает эту перегородку.

– Когда я был жив, я никогда особо не думал о загробной жизни. Я предполагал, что когда мы умираем, это конец. Но теперь я знаю больше. Теперь я знаю, о существовании души. Когда люди умирают на суше, я подозреваю, что душа исходит от тела с последним вздохом и, в конце концов, рассеивается в атмосфере. Но когда я утонул, моя душа…

– Застряла в озере, – заканчиваю я за него.

– Точно. Я не знаю, может ли это произойти во всех водоемах или есть что-то особенное в озере Грин. Все, что я знаю, это то, что моя душа оставалась там в ловушке.

– А как насчет Меган, Тони и Сью Эллен? – говорю я. – Их души тоже заперты в озере?

– Для этого им нужно было умереть в воде.

Лен делает паузу, зная, что только что намекнул мне о том, что с ними случилось. Преднамеренно он это сделал, я уверена.

– Так что нет, боюсь, в озере я был один.

Хотя я не так хорошо разбираюсь в истории озера Грин, как Эли, например, я знаю, что в нем не тонули с тех пор, как мой прапрадед построил самую раннюю версию нашего дома. Лен был первым утонувшим как минимум с 1878 года.

Пока не потонула Кэтрин.

– Как ты смог проникнуть в Кэтрин? Или в меня, если уж на то пошло?

– Потому что нашим душам – если это действительно так – не нужно исчезать в эфире. Они как воздух, жидкость и тень вместе взятые. Скользкие. Невесомые. Бесформенные. Для того чтобы остаться, все, что им нужно, это сосуд. Озеро было одним сосудом. Тело Кэтрин другим. Я теперь как вода, которую можно переливать из стакана в стакан. И то, что ты испытала, моя милая, было всего лишь каплей. Каково это?

Ужасающе.

И мощно.

Осознание, которое заставляет меня тянуться к стакану бурбона, отчаянно нуждаясь в еще одном глотке. Он пуст. Я не поняла.

Охваченная желанием выпить и желанием уйти от Лена, прежде чем он снова сможет скользнуть в меня, я слезаю с кровати, хватаю фонарь и выхожу из комнаты. В дверях я останавливаюсь и устремляю на него предостерегающий взгляд.

– Сделай это еще раз, и я убью тебя, – сказала я.

Спустившись по лестнице, я наливаю немного бурбона в пустой стакан, вздрагивая от того, что только что сказал Лен.

Всего лишь капля.

Этого было достаточно.

Я превратилась в него, и это заставило меня чувствовать себя изнасилованной, грязной, испорченной.

Я наливаю еще бурбона в стакан, наполняя его так, как Лен мог бы наполнить меня, переливая из одного сосуда в другой. Озеро Грин – это огромная чаша, в которой его зло процветало, как вирус в чаше Петри, ожидая появления подходящего хозяина.

Теперь, когда дух вселился в Кэтрин Ройс, я вижу только два способа остановить это.

Первый – убить его на земле и надеяться, что его душа испарится в атмосфере. Не вариант, когда он сейчас внутри Кэтрин. Лен был прав. Я не хочу больше крови на своих руках.

Второй способ – перелить его в другой сосуд.

Я смотрю на французские окна, ведущие на крыльцо. Комбинированный свет фонаря и горящей на кухне свечи превратил стекло в импровизированное зеркало. Я приближаюсь к нему, мое отражение становится все отчетливее с каждым шагом. Глядя на себя, я приложила руку к сердцу, прежде чем провести ею по груди и вниз по животу. Затем я прикасаюсь к своей голове, лицу, шее, рукам – ко всем местам своего тела, где я ненадолго ощутила присутствие Лена, – убеждаясь, что он ушел.

Я так думаю.

Я чувствую себя, как обычно, измученным, саморазрушающимся, разваливающимся «я».

Я приближаюсь к двери, пока не оказываюсь всего в дюйме от стекла, глядя на свое отражение, которое, в свою очередь, смотрит на меня. Мы смотрим друг другу в глаза, и обе знаем, что нужно делать дальше.

Я отхожу от двери, хватаю фонарь и выхожу из кухни, совершенно забыв про бурбон.

Я поднимаюсь по лестнице, останавливаясь на верхней ступеньке, чтобы сделать глубокий вдох, готовясь снова посмотреть на Лена, прежде чем продолжить. Потом на лестничную площадку и в холл, где снова у меня под ногами захрустели осколки стекла упавшей рамы. Затем я проталкиваюсь через дверной проем в спальню, освещенную мерцающим светом свечи.

– Если ты скажешь мне, где девочки, я…

Мой голос увядает и замирает.

Кровать пуста.

Там, где должны быть руки Лена, со спинки кровати свисают два обрывка веревки. Веревки у изножья кровати короче и их концы оборваны, как бы распилены. Другие половинки этих веревок брошены на полу, где был нож.

Сейчас же его, как и самого Лена, нет.

Я замираю посреди спальни, прислушиваясь к звукам. Где Лен? Пока я была внизу, я не слышала, как дверь открывалась или закрывалась, что является как плюсом, так и минусом.

Плюс: он не выходил из дома.

Минус: он все еще внутри, с ножом и злой.

Я поднимаю фонарь и медленно поворачиваюсь, мой взгляд скользит по всей комнате, выискивая место, где он мог бы спрятаться. Под обеими кроватями, для начала. Эти темные пространства заставляли меня ожидать увидеть руку Лена, высовывающуюся из-под них, с размахивающим ножом. Нет. Я прыгаю на кровать, в которой лежал Лен, едва дыша, пока не останавливаю взгляд на еще одном потенциальном укрытии.

Шкафы.

Есть два, оба узких, пространства, предназначенных для детской одежды, то есть для меня и Марни, когда мы были маленькие девочки. Оба шкафчика были маленькие, чтобы в них мог вместиться человек размеров Лена.

Но не Кэтрин Ройс.

Ее гибкое тело могло бы легко поместиться внутри.

Я подхожу к изножью кровати, проклиная скрип пружин матраса. Вцепившись в каркас кровати влажными руками, я опускаю ноги на пол по одной. Затем на цыпочках пробираюсь вперед, быстро, как балерина, к первому шкафу.

Затаив дыхание, я протягиваю руку.

Я хватаюсь за дверную ручку.

Я поворачиваю.

Мое сердце замирает, когда открывается дверь.

Я тяну ее медленно, пока петли, которые годами не трогали, начинают скрипеть.

В шкафу пусто.

Я делаю шаг к другому шкафу. Опять не дышу. Хватаю дверную ручку и поворачиваю. Петли скрипят. Открываю. Результат тот же.

Пустой шкаф и мой разум, полный мыслей.

Лен сбежал из комнаты.

Теперь он прячется где-то в доме.

Дом большой. В нем много мест, где можно спрятаться и ждать.

Каждая минута, которую я провожу в комнате, слишком задерживает меня. Я должна искать.

Сейчас.

Я выбегаю из спальни, резко поворачиваю налево в холле и пробегаю по куче битого стекла на пути к лестнице. Я лечу по ступенькам так быстро, что едва касаюсь их ногами. Я останавливаюсь в гостиной, которая представляет собой море теней, колеблющихся в свете свечей. Я перескакиваю взглядом с угла на угол, с двери на дверь, пытаясь понять, не попала ли я в ловушку.

Лен может быть где угодно.

В темном углу. Или в этом темном пространстве у камина. Или в сумраке уголка под лестницей.

Трудно сказать, потому что кругом темно, тихо, неподвижно. Единственные звуки, которые я слышу, это дождь снаружи и напольные часы. Каждый их тик – это напоминание о том, что каждая секунда, которую я остаюсь в этом доме, – это еще одна секунда, которую я провела в опасности.

Я снова начинаю двигаться, желая уйти, но я не знаю, как лучше. Французские окна ведут на крыльцо, на ступеньки, на пристань, к воде. Я могла бы взять лодку и направить ее по бурной воде к причалу Буна, если он даст мне приют. В чем нет гарантии после того, как я его обвинила.

Затем есть входная дверь, с выходом на подъездную дорожку, которая выводит на дорогу и, в конце концов, на шоссе. Там кто-нибудь обязательно остановится, чтобы помочь мне. Добраться туда будет нелегко в такую погоду, но это может быть мой единственный вариант.

Приняв решение, я бегу в сторону холла, отмечая каждую комнату, которую благополучно прохожу.

Гостиная.

Дамская туалетная комната.

Библиотека.

Как только я дохожу до холла, включается свет. Свет заливает дом, так же внезапно, как когда он погас. Тени, которые секунду назад были вокруг меня, исчезают, как призраки. Я останавливаюсь, осознавая, что что-то есть позади меня, что когда-то было скрыто тенью, а теперь нет.

Лен.

Он выпрыгивает из-за угла с поднятым ножом и мчится вперед. Я роняю фонарь и падаю на пол – движение, вызванное скорее неожиданностью, чем стратегией. Застигнутый врасплох, движения Лена не столь проворны, поэтому я успеваю схватить его за лодыжку. По сути, я схватила Кэтрин, поэтому повалить ее на пол мне не составляет труда.

Лен падает.

Нож выпадает из его рук.

Мы боремся, карабкаясь друг на друга, наши конечности переплетаются. Я протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев рукояти ножа. Лен хватает меня за руку, выдергивая нож. Теперь он на мне сверху, давит, тело Кэтрин довольно тяжелое. Под ним я вижу, как его рука тянется мимо моей к ножу, схватив его.

Затем мы катимся по холлу.

Меня переворачивает на спину.

Лен снова на мне сверху, оседлав меня за талию, поднимая нож.

Все мое существо сжимается, когда нож парит в воздухе, и я жду, когда он ударит меня, хотя я надеюсь, что этого не произойдет, но я знаю, что это неизбежно. Страх прижимает меня к полу. Как будто я уже мертва, теперь просто труп, тяжелый и неподвижный.

Внезапно сзади кто-то схватил Лена за руки и отдернул его назад.

Нож выпадает из его рук.

Когда его отталкивают от меня, я вижу, кто это сделал.

Эли.

Позади него распахивается входная дверь, впуская порыв ночного воздуха и дрожащие капли дождя. Эли захлопывает ее и, держа Лена в своих руках, смотрит на меня сверху вниз.

– Я получил твое сообщение. Ты в порядке?

Я остаюсь на полу, все еще такая же тяжелая, словно мертвая, и киваю.

– Хорошо, – говорит Эли. – А теперь не могли бы вы рассказать мне, что, черт возьми, здесь происходит?

Я соглашаюсь начать разговор после того, как Эли помогает мне привязать Лена к стулу в гостиной. Поскольку в его сознании она все еще Кэтрин, требуется некоторое убеждение. В конце концов, он соглашается с этим только потому, что только что видел ее на мне, размахивающую ножом.

Но теперь Лен связан веревками, достаточно туго, чтобы он не мог освободиться, как сделал это в спальне. А Эли и я в гостиной, наблюдаем за лосем на стене, сидя друг напротив друга.

– Сколько ты сегодня выпила? – спрашивает Эли.

– Чертову кучу, – я смотрю ему в глаза, жду, пока он моргнет. – Но это не значит, что все, что я собираюсь тебе сказать, – ложь.

– Надеюсь, что нет.

Я продолжаю ему все рассказывать.

Я начинаю с преступлений Лена, используя в качестве доказательства водительские права и пряди волос девочек, вытащенные из-за доски в подвале. Теперь эти улики лежат на журнальном столике между нами. Бросив взгляд, Эли сказал мне, что больше не хочет на них смотреть, но его взгляд продолжает скользить по фотографиям Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер, пока я рассказываю, как я узнала, что сделал Лен.

– Тогда я его убила, – говорю я.

Эли, еще раз украдкой взглянув на удостоверения личности, потрясенно смотрит на меня.

– Он утонул, – сказал Эли.

– Только потому, что я утопила его.

Я удерживаю его поразительное внимание, когда описываю события той ночи, подробно рассказывая каждый шаг моего преступления.

– Почему ты говоришь мне это сейчас? – спрашивает Эли.

– Потому что иначе ты не поймешь смысл всего остального, – говорю я.

Все остальное – это то, что происходит на озере Грин. Опять же, ни одна деталь не упущена, и ни одна крупица моего плохого поведения не упущена из виду. Я надеялась, что, признавшись во всем, я почувствую себя такой же очищенной, как грешник после исповеди. Вместо этого я чувствую только стыд. Я совершила слишком много ошибок, чтобы винить только Лена.

Эли слушает непредвзято. Перейдя к части о том, как Лен завладел телом Кэтрин, я говорю:

– Ты был прав. Что-то обитало в озере. Я не знаю, во всех ли водоемы такое существует, или только в озере Грин, или это что-то особенное в Лене. Но это правда, Эли. И это происходит прямо сейчас.

После этого он ничего не говорит. Он просто встает, выходит из гостиной и идет туда, где Лен. Их голоса доносятся до меня, слишком тихие, чтобы их можно было разобрать.

Проходит десять минут.

Потом пятнадцать.

Эли разговаривает с Леном двадцать минут. Часть времени я сидела, вслушиваясь, но прошло уже достаточно долго времени, чтобы забеспокоиться, что он мне не верит. Или, что еще хуже, верит в любую ложь, которую ему говорит Лен.

Я задерживаю дыхание, когда Эли, наконец, возвращается в комнату и садится.

– Я тебе верю, – говорит он.

– Я… – я изо всех сил пытаюсь говорить, чувствуя одновременно волнение, удивление и облегчение. – Почему? Я имею в виду, что тебя убедило?

Эли вытягивает шею, чтобы бросить взгляд в дальний угол, где Лен.

– Она… извини, он… признался.

Это слово – он – говорит мне, что Эли серьезен. Знание того, что он верит мне, приносит мне облегчение, и в эту минуту я бы упала в обморок от измождения, если бы не последнее, что мне нужно было сказать ему.

Мой план на будущее.

Опять же, я пошагово объясняю ему все, отвечая на все вопросы Эли и обращаясь к каждому из его беспокойств.

– Это единственный способ, – говорю я ему, когда закончила говорить.

В конце концов, Эли кивает.

– Я полагаю, что да. Когда ты планируешь это сделать?

Я поворачиваюсь к окну и с удивлением понимаю, что, пока я разговаривала с Эли, а он разговаривал с Леном, буря ушла. Порывы ветра больше не бьют окна, а дождь не барабанит по крыше. На их место приходит безмятежная тишина, которая всегда следует после бурной погоды, как будто воздух, забулькав и заревев до изнеможения, теперь сделал долгий, спокойный выдох. Небо, когда-то такое темное, теперь стало мутно-серым.

Рассвет уже в пути.

– Сейчас, – говорю я.

В гостиной мы с Эли стоим перед Леном, который все еще пытается притвориться, что ему все это надоело. Тому Лену это могло бы сойти с рук. Новому Лену, с изысканно выразительным лицом Кэтрин, это с рук не сойдет. Любопытство проглядывает сквозь его нетерпеливое выражение лица.

– Скажи мне, куда ты скинул тех девушек, – говорю я, – и я тебя отпущу.

Лен оживляется, его притворная скука мгновенно исчезает.

– Вот так просто? В чем подвох? Должно быть что-то.

– Ничего. У меня нет выбора для маневров. Я не могу убить тебя, потому что это будет означать убийство Кэтрин. И я не могу держать тебя связанной вот так вечно. Как и Том Ройс, я могла бы попробовать. Цепь есть в подвале. Накормить тебя и купать. Но все больше людей начнут искать Кэтрин, и это будет лишь вопросом времени, когда они найдут тебя.

– И ты отпустишь меня на все четыре стороны?

– Чем дальше ты уйдешь, тем лучше, – говорю я. – Ты можешь попытаться какое-то время пожить, как Кэтрин Ройс, но я подозреваю, что это будет чрезвычайно сложно. Она довольно известна. Ее четыре миллиона подписчиков в Instagram легко выделят ее из толпы. Мой совет: измени свою внешность и уходи как можно дальше и как можно быстрее.

Лен обдумывает это, несомненно, принимая во внимание препятствия, связанные с началом новой жизни в новом месте в очень узнаваемом теле.

– И ты готова мне помочь?

– Я могу только подбросить тебя до пристани Ройсов, – говорю я. – После этого ты предоставлен сам себе. Что ты будешь делаешь дальше, меня не касается.

– Так и должно быть, – говорит Лен. – Я бы мог создать тебе много неприятностей. Ты знаешь, на что я способен.

Если его цель состоит в том, чтобы вывести меня из себя, это не срабатывает. Я предполагала, что он сделает такую угрозу. Честно говоря, я была бы в шоке, если бы он этого не сделал.

– Это риск, на который я должна пойти, – говорю я. – Это не идеальный вариант. Но это единственный вариант. Для нас двоих.

Лен смотрит на Эли.

– Он остается здесь.

– Я уже сказала ему это.

Хотя я бы хотела, чтобы Эли был рядом со мной во время моего запланированного действия, мне нужно, чтобы он пошел в дом по соседству и отвлек Буна. Последнее, чего я хочу, это чтобы Бун увидел меня и кого-то, кого он считает Кэтрин, на озере.

Он определенно попытается остановить меня.

Как и Эли, если бы он не знал, что я на самом деле запланировала.

– Мы будем вдвоем, – говорю я Лену.

Он сияет.

– Как я всегда и хотел.

Прежде чем мы уходим, я складываю водительские права и пряди волос Меган, Тони и Сью Эллен обратно в носовой платок и заставляю Эли взять их с собой.

– Если я не вернусь, отдай это детективу Вилме Энсон, – говорю я, записывая ее имя и номер телефона. – Скажи ей, что они от меня. Она знает, что с ними делать. И что они означают.

– Ты ведь собираешься вернуться, да? – спрашивает Эли.

Я отвечаю, как я надеюсь, правдоподобно:

– Конечно.

С помощью Эли я освобождаю Лена. Как только он встает, мы связываем его запястья, чему он сопротивляется.

– Я думал, ты меня отпускаешь.

– Отпущу, – говорю я. – После того, как ты покажешь мне, куда именно ты скинул этих девушек. До тех пор веревки остаются на твоих руках.

После этого Лен замолкает, оставаясь немым, пока мы провожаем его на заднее крыльцо. Одеяло с лодки свалено в одно из кресел-качалок. Я беру его и набрасываю Лену на плечи. Хоть это и не совсем маскировка, надеюсь, Буну будет немного сложнее увидеть, кто со мной в лодке, если Эли не сможет его отвлечь.

Мы втроем маршируем по ступеням крыльца, по траве и к пристани. Признаки недавно прошедшей бури повсюду. С деревьев опали осенние листья, которые теперь устилают землю оранжевыми и коричневыми пятнами. Большая ветка, сломанная ветром, лежит поперек одного из адирондакских стульев у костра.

Само озеро вышло за берег, вода скапливается в траве вдоль берега и местами покрывает причал. Лен плещется в воде, заметно пружиня в шаге. У него вид заложника, который знает, что его вот-вот освободят.

Я с нетерпением жду момента, когда он поймет, что этого не произойдет.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спрашивает Эли.

– Нет, – говорю я. – Но я уверена, что мне нужно сделать это в одиночку.

Эли настаивает на том, чтобы обнять меня, прежде чем позволить мне сесть в лодку. Объятие такое крепкое, я думала, он никогда не отпустит. Пока это продолжается, я шепчу ему на ухо:

– Расскажи Марни и моей матери всю правду. Как бы там ни было, им будет легче все это пережить, если они будут знать правду.

Он отстраняется и вглядывается в мое лицо, его собственные черты тускнеют, когда он понимает, что я не собираюсь следовать плану, который изложила для него.

– Кейси, что ты собираешься делать?

Я не могу сказать ему. Я знаю, что он попытается отговорить меня от этого – и, скорее всего, у него это получится. Риск, на который я не желаю идти. Я достаточно долго избегала расплаты за свои грехи. Теперь пришло время искупить вину.

– Скажи им, что я извиняюсь за то, что заставила их терпеть мои выходки, – говорю я. – И что я люблю их и надеюсь, что они смогут меня простить.

Прежде чем Эли успевает возразить, я чмокаю его в щеку, вырываюсь из его объятий и сажусь в лодку.

Последнее, что я делаю перед тем, как оттолкнуться от причала и запустить мотор, – это высвободить конец веревки на форштевне лодки. К другому концу веревки все еще прикреплен якорь.

Мне это понадобится позже.

Мы отправились в путь незадолго до восхода солнца, когда над набухшим от дождя озером клубился туман. Туман такой густой, что кажется, что мы в облаках, а не на воде. Наверху предрассветная серость начинает краснеть. Все так красиво и умиротворенно, что я позволяю себе забыть о том, что собираюсь сделать, хотя бы на мгновение. Я поднимаю лицо к небу, чувствую на щеках холод нового дня и вдыхаю осенний воздух. Когда я готова, я смотрю на Лена, сидящего впереди лодки.

– Где? – говорю я.

Он указывает на южную оконечность озера, и я включаю двигатель. Я держу его на низком уровне. Медленное скольжение по воде вызывает у меня головокружительное ощущение дежавю. Ситуация такая же, как при первой встрече с Кэтрин, вплоть до одеяла на ее плечах. Все это становится еще более сюрреалистичным, если знать, что ничто, даже сама Кэтрин, не осталось прежним.

Я тоже изменилась.

Я трезва, для начала.

Освежающий сюрприз.

И еще есть тот факт, что я больше не боюсь. Ушла женщина, которая так боялась разоблачения своей темной тайны, что не могла уснуть без стакана или трех.

Или четырех.

Свобода, которую я так хотела, наконец-то приходит. С ней приходит и ощущение неизбежности.

Я знаю, что будет дальше.

Я готова к этому.

– Я удивлен, что ты еще не спросила меня, – говорит Лен, повышая голос, чтобы его было слышно сквозь булькающий гул мотора.

– Что?

– Вопрос, который, как я знаю, был у тебя на уме. Все это время ты задавалась вопросом, собирался ли я когда-нибудь убить тебя, пока был жив. И ответ – нет, Си. Я слишком любил тебя, чтобы даже думать об этом.

Я верю ему.

И меня от этого тошнит.

Мне ненавистно осознавать, что такой мужчина, как Лен – человек, способный без угрызений совести убить трех женщин, а затем сбросить их в озеро, по которому мы сейчас плаваем, – любил меня. Еще хуже то, что я любила его в ответ. Глупая, полная надежд, наивная любовь, которой я отказываюсь снова подчиниться.

– Если бы ты действительно любил меня, – говорю я, – ты бы убил себя, прежде чем убить кого-то другого.

Конечно, это нереально. Он был трусом. Во многих отношениях он все еще использует Кэтрин Ройс как щит и козырную карту. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы предположить, что я откажусь пожертвовать ею, чтобы добраться до него.

Реальность такова, что он понятия не имеет, скольким я готова пожертвовать.

Когда мы приближаемся к южной оконечности озера, Лен поднимает руку.

– Мы на месте, – говорит он.

Выключаю мотор, и все стихает. Единственный звук, который я слышу, – это озерная вода, взбитая волнами с лодки, плещущаяся о корпус, когда она оседает и успокаивается. Перед нами, вынырнув из тумана, как мачта корабля-призрака, огромный валун, как сухое дерево, торчит из озера Грин.

Старый Упрямец.

– Вот оно, – говорит Лен.

Конечно, он выбрал это место. Это одно из немногих мест на озере, которое не видно ни из одного дома на берегу. Теперь выгоревший камень, как бревно на солнце, выступает над поверхностью, словно надгробная плита, отмечая три женские могилы в воде.

– Все они внизу? – спрашиваю я.

– Да.

Я перегибаюсь через борт лодки и всматриваюсь в воду, наивно надеясь, что смогу заглянуть за поверхность. Вместо этого все, что я вижу, это мое собственное отражение, смотрящее на меня глазами, расширенными от испуганного любопытства. Я протягиваю руку и провожу по воде, рассеивая свое отражение, как будто это каким-то образом прогонит его навсегда. Прежде чем мое отражение снова соберется, мои призрачные черты встанут на свои места, как кусочки головоломки, я мельком увижу темные глубины прямо за ним.

Они внизу.

Меган, и Тони, и Сью Эллен.

– Счастлива теперь? – спрашивает Лен.

Я качаю головой и вытираю слезу. Я далеко не счастлива. Я чувствую облегчение, теперь, когда я знаю, что они трое не потеряны навсегда, и что их близкие, наконец, смогут должным образом предать их земле и двигаться вперед.

Я достаю телефон, фотографирую Старого Упрямца, вытянувшегося из воды, и отправляю снимок Эли.

Он ждет моего сообщения.

Последняя часть плана, о которой он знает.

Что будет дальше, известно только мне.

Сначала я кладу телефон в сумку с застежкой-молнией, которую прихватила на кухне, и закрываю ее. Сумка остается на моем освободившемся месте, где, надеюсь, ее обнаружат, если мое сообщение Эли не будет доставлено. Затем я встаю, слегка покачивая лодку. Это попытка сохранить равновесие, пока я двигаюсь к Лену.

– Я сделал то, что ты просила, – говорит он. – Теперь ты должна отпустить меня.

– Конечно.

Я делаю паузу.

– Может, сначала поцелуемся?

Я бросаюсь вперед, притягиваю его к себе, прижимаюсь губами к его. Поначалу разница бросается в глаза. Я ожидала, что это будет похоже на поцелуй Лена. А вот губы Кэтрин тоньше, женственнее, нежнее. Это немного облегчает длительность поцелуя с мужчиной, которого я когда-то любила, но который теперь отталкивает меня.

Если Лен и чувствует это отвращение, он этого не показывает.

Вместо этого он целует меня в ответ.

Сначала мягко, а потом резко.

Обжигающий воздух вырывается из его рта в мой, и я знаю, что он делает.

Это то, что я хочу, чтобы он сделал.

– Продолжай, – шепчу я ему в губы. – Не останавливайся. Оставь ее и возьми вместо нее меня.

Я прижимаюсь к нему, мои руки обвивают его, крепко сжимая. Стон срывается с губ Лена, скользит в меня, поглощая и вливаясь, как бурбон из бутылки.

Шелковое вливание. Именно так, как Лен описал это. Как воздух и вода, вместе взятые. Нечто невесомое, но в то же время такое тяжелое.

Чем больше он входит в меня, тем более вялой я себя чувствую. Вскоре у меня кружится голова. Потом слабость. Потом мне перекрывает дыхание. Затем – о, Боже – я тону в жуткой смеси воды и воздуха и самого Лена, его сущность наполняет мои легкие, пока я не слепну, задыхаюсь и падаю на дно лодки.

На секунду все пропало.

Я не чувствую ничего.

Наконец-то полное забвение, которого я жаждала четырнадцать месяцев.

Затем я прихожу в себя, пораженная, как будто кого-то вернули к жизни с помощью сердечно-легочной реанимации. Мое тело содрогается, когда я вдыхаю, а затем выдыхаю. Мои глаза открываются, глядя на небо, которое на восходе солнца стало розовым, как сахарная вата. Рядом со мной сидит Лен.

Только это уже не Лен.

Это Кэтрин Ройс.

Я знаю, потому что она бросает на меня такой же широко раскрытый взгляд ужаса, который я видела, когда она вернулась к жизни в день нашей первой встречи.

– Что сейчас произошло? – говорит она, и ее голос снова безошибочно принадлежит ей.

– Он вне тебя, – говорю я.

Ясно, что Кэтрин достаточно осведомлена о ситуации, чтобы понять, что я имею в виду. Касаясь своего лица, горла, губ, она говорит:

– Ты уверена?

– Да.

Лен сейчас внутри меня. Я чувствую его там, агрессивного, как вирус. Я могу быть похожей на себя, но внутри я больше не являюсь собой.

Я меняюсь.

И очень быстро.

– Вот что мне нужно, чтобы ты сделала.

Я говорю быстро, опасаясь, что долго не смогу контролировать свой голос. Лен уже проникает в мою систему. Он делал это раньше. У него есть опыт. Теперь он знает, как контролировать чужое тело.

– Отправляйся на лодке к Буну. Эли будет там. Скажи им, что ты заблудилась в лесу. Бун может тебе не поверить, но Эли поможет его переубедить. История в том, что вы с Томом подрались, ты пошла в поход и заблудилась, хотя Том думал, что ты его бросила.

Я закашлялась звуком наждачной бумаги.

– Ты в порядке? – говорит Кэтрин.

– Я в порядке.

Я замечаю перемену в своем голосе. Это я, но уже другая. Как запись, которая была немного замедлена.

– Том в подвале дома Фитцджеральдов. Хотя я не знаю наверняка, согласится ли он с твоей историей, я думаю, что да. Теперь позволь мне развязать тебя.

Требуются усилия, чтобы развязать веревку на запястьях Кэтрин. Лен начинает овладевать мной. Мои руки неловки и онемели, и внезапные случайные мысли проникают в мой мозг.

Не делай этого, Си.

Пожалуйста, не надо.

Мне удается достаточно ослабить веревку, чтобы Кэтрин сделала все остальное. Пока она высвобождает руки из ограничителей, я приступаю к осуществлению своих собственных планов. Это нелегко. Только не тогда, когда Лен становится громче в моей голове.

Не надо, Си.

Ты обещала.

Мое зрение затуманилось, и мое восприятие отключено.

Такое чувство, как будто я пьяна.

Только это не имеет никакого отношения к алкоголю. Это все Лен.

Поскольку он сопротивляется каждому моему движению, мне требуется три попытки, чтобы схватиться за веревку, прикрепленную к якорю. Завязать ее вокруг лодыжки требует теперь от меня еще больше усилий.

– Помни… – я делаю паузу. Выдавливание из себя этого единственного слова заставляет меня затаить дыхание. – Скажи им, что ты заблудилась. Что ты не знаешь, что со мной случилось.

– Подожди, – говорит Кэтрин. – Что ты собираешься сделать?

– Я буду пропавшей без вести.

Я поднимаю якорь и, прежде чем Кэтрин – или Лен – попытаются остановить меня, прыгаю в холодные глубины озера Грин.

Я погружаюсь.

Холодно.

Глубже.

Темно.

Очень темно.

Темно как гробу, а я погружаюсь на дно. Я была глупа, полагая, что мое погружение будет мягким – медленное, неумолимое падение, похожее на погружение в сон. По правде говоря, я чувствую хаос. Я пробираюсь сквозь черную воду, якорь все еще прижимается к моей груди. Через несколько секунд я достигла дна, и столетиями накопленный осадок никак не смягчил удар.

Я приземляюсь на бок в извержении ила, и якорь вылетает из моих рук. Я хватаюсь за него, ослепнув в темных, грязных глубинах, когда мое тело начинает подниматься. Ему уже не хватает воздуха, и мне приходится бороться, чтобы не размахивать руками и не брыкаться ногами.

Но я все равно пытаюсь барахтаться.

Вернее, Лен пытается.

Его присутствие похоже на лихорадку, одновременно холодную и горячую, пробегающую по моим конечностям, двигающая ими против моей воли. Я кружусь в темноте, не зная, всплываю я или тону. Все еще слепая и неуклюжая, моя рука находит веревку, натянутую между моей лодыжкой и якорем.

Я хватаюсь за нее, в то время как Лен пытается оторвать мои пальцы, его бурлящий голос звучит у меня в голове.

Отпусти, Си.

Не заставляй меня оставаться здесь, чертова сука.

Я держусь за веревку, используя ее, чтобы вернуться к дну озера. Достигнув конца веревки, я хватаюсь за якорь, подношу его к груди и перекатываюсь на спину. Теперь, когда я здесь, это кажется неизбежным.

Это правильно.

Там же, где похоронены Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер.

Мои конечности онемели, хотя я не знаю, то ли это от страха, то ли от холода, то ли из-за Лена. Он так отчаянно пытается выбраться на поверхность. Мое тело неудержимо дергается на дне озера. Он это делает.

Но это бесполезно.

На этот раз я сильнее.

Потому что я даю Лену именно то, что он хотел, когда был жив.

Мы будем только вдвоем.

Останемся здесь навсегда.

Вскоре Лен сдается. У него нет выбора, потому что теперь это тело, которое мы делили на двоих, исходит на нет. Мое сердцебиение замедляется. Мои мысли меркнут.

Затем, когда все силы покидают меня, я открываю рот и впускаю в себя темную воду.

Движение.

В темноте.

Я чувствую это на дальнем краю своего сознания. Два фрагмента движения, идущие в разных направлениях. Что-то приближается, а что-то ускользает.

Движение, которое остановилось, переместилось на мою лодыжку, чувствую легкое прикосновение, когда оно разматывает веревку, завязанную там.

Потом меня поднимают.

Вверх, вверх, вверх.

Вскоре я всплываю на поверхность, и мои легкие начинают работать сверхурочно, каким-то образом делая два дела одновременно. Взламывая воду, глотая воздух. Как будто струя воды движется по мне вверх и вниз. Потом все заканчивается, воды я больше не чувствую в себе, только сладкий, благословенный воздух.

Теперь я чувствую больше движения. Что-то набрасывается на мои плечи и сжимается вокруг груди, пока я не парю.

Я открываю глаза и смотрю на небо, которое ослепительно розовое.

Мои глаза.

Я это чувствую.

Мое тело, содержащее только мои мысли, мое сердце, мою душу.

Лен ушел.

Я знаю это так же, как больной человек может сказать, что его лихорадка спала.

Лен перелился из одного сосуда – меня – в другой.

В озеро Грин.

Место, откуда он пришел и где, надеюсь, останется навсегда.

Я отворачиваюсь от неба к человеку, плывущему рядом со мной. Кэтрин сияет, ее улыбка ярче и красивее, чем на любой фотографии, на которой она когда-либо была.

– Не волнуйся, – говорит она. – Но я думаю, что ты чуть не утонула.

***

– Что мы собираемся рассказать людям? – Том говорит Кэтрин. – Я пытался сохранить все в секрете, но стало известно, что ты пропала без вести. В дело вмешалась полиция.

Он смотрит в мою сторону, его взгляд не совсем обвиняющий, но достаточно острый, чтобы понять, что он все еще раздражен, несмотря на то, что Кэтрин вернулась благодаря мне в буквальном смысле в прежнем состоянии. Она ясно дала ему это понять, когда мы вернулись в подвал дома Фитцджеральдов. Сначала Том выглядел готовым убить нас обоих. Но как только Кэтрин начала рассказывать отрывки из их жизни, которые могла знать только она, он очень обрадовался, что она вернулась. Нельзя сказать, что и меня он теперь тоже рад видеть.

Теперь мы втроем с Эли сидим в гостиной Ройса. Том и Кэтрин оба только что приняли душ и переоделись. Я в спортивной одежде Versace, позаимствованной у Кэтрин, которая настолько же удобна, сколь и нелепа.

– Мы должны рассказать им легенду, максимально близкую к правде, – говорю я. – Вы двое поссорились.

Кэтрин поворачивается к мужу и смотрит не него удивленно.

– А мы сорились?

– Ты меня ударила, – говорит Том, наклоняется, чтобы был виден синяк под его глазом. – Ну, он это сделал.

Имя Лена не было произнесено ни разу с тех пор, как мы с Кэтрин вернулись. Я подозреваю, что им неудобно признавать человека, который, во всех смыслах, обладал ею.

Я отношусь к этому спокойно. Я больше не хочу слышать его имя.

– Полиция поверит, что после драки Кэтрин в ярости сбежала, – говорю я. – Она ушла в долгий поход в горы, бросив все.

– И она заблудилась в лесу, – говорит Том.

Я отвечаю кивком.

– Ты думал, что она ушла от тебя, поэтому ты и не сообщал о ее исчезновении, и не размещал это фото в Instagram. Ты был слишком смущен, чтобы признать, что ваш брак разваливается.

Кэтрин трогает синяк на лице мужа.

– Бедный Том. Должно быть, это было так тяжело для тебя.

– Я думал, ты пропала навсегда, – говорит он с дрожью в голосе и со слезами на глазах. – Я понятия не имел, как вернуть тебя.

– Я пыталась, – говорит Кэтрин. – Я так старалась держать себя в руках, не позволять ему поглотить меня.

– Так ты знала, что происходит? – спросил Эли.

– Вроде, как бы, что-то вроде того, – Кэтрин обнимает себя, словно похолодела от воспоминаний. – Очевидно, что были вспышки амнезии. В одну минуту я была в порядке, в следующую я просыпалась где-то, не помня, как я туда попала. Потом было это странное шестое чувство. Я знала то, что не могла знать. Твой номер телефона, Кейси, например. Или тот бинокль на твоем крыльце. У меня никогда не было бинокля. Я никогда не увлекалась орнитологией. Но когда я его увидела, у меня вдруг возникли воспоминания о том, как я его покупала, как держала в руках, как смотрела на деревья за озером прямо с этого крыльца.

Я сама похолодела, когда Кэтрин рассказала нам, каково это, когда кто-то другой медленно берет на себя управление тобой. Хоть я тоже испытала это, я, по крайней мере, знала, что происходит. Кэтрин казалось, что она сходит с ума.

– Я не совсем понимала, что происходит, до той ночи, когда я посмотрела информацию про озеро в Интернете. Я чувствовал себя глупо, когда искала про озера с привидениями и призраками в зеркалах. Но потом я нашла истории о других людях, переживших то же, что и я. Странные воспоминания о вещах, которые они никогда не испытывали, и внезапная слабость, и это чувство, что они медленно теряют контроль над собой. Вот тогда я поняла, что происходит.

Это также оказалось моментом, свидетелем которого я была с другой стороны озера. Наблюдая за тем, как Кэтрин пристально смотрит на компьютер, я видела на ее лице шок.

– Ты должна была мне сказать, – говорит Том.

– Ты бы подумал, что я сошла с ума. Именно так я себя и чувствовала. Поэтому я поцеловала тебя в щеку и предложила вернуться в постель. Я знаю, это звучит глупо, но я надеялась, что это временно. Как будто я лягу спать и проснусь утром, чувствуя себя прежней.

– Вместо этого произошло обратное, – прерывает Эли.

– Да, – мрачно кивает Кэтрин. – Последнее, что я помню, это то, как Том возвращается в постель, а я иду в ванную. Я уставилась в зеркало, паникуя, когда мое отражение начало расплываться. Все вышло из фокуса. Потом я погрузилась во тьму. После этого у меня не осталось никаких воспоминаний, кроме того, что я проснулась сегодня утром в лодке. Но в ту секунду, когда я пришла в себя, я поняла, что все кончено и что он ушел. Спасибо тебе, Кейси. Я чувствую себя, будто потерялась, а ты нашла меня.

– Что мы и скажем полиции, – говорю я. – Я не могла уснуть, вышла на лодке, чтобы посмотреть, не поврежден ли берег штормом, и увидела, как ты, спотыкаясь, вышла из леса в оцепенении.

В целом, это хорошая история. Не так уж и далеко за пределами возможного, если не обращать внимания на всю эту штуку с одержимостью утопленником. Я думаю, люди поверят.

Даже Вилма.

Разобравшись с нашей историей, я собираюсь отправиться в свой дом за озером. Я вижу его через огромные окна гостиной Ройсов, он выглядит таким теплым и манящим, как гнездышко. То, к которому я хочу вернуться как можно скорее.

Перед уходом Том пожимает мне руку и говорит:

– Я понимаю, почему ты сделала то, что сделала. Это не значит, что мне понравилось быть запертым в этом подвале на двенадцать часов. Или чтобы за мной охотилась полиция.

– Или удар ножкой стола? – добавляю я, съеживаясь от того, какой расстроенной я, должно быть, казалась ему в то время.

– Особенно это, – взбешенный взгляд Тома смягчается, как и его голос. – Но это того стоило, потому что ты вернула мне Кэтрин. Так что, спасибо тебе.

– Ты забываешь, что Кэтрин тоже вернула меня, – говорю я. – Я думаю, это сравнивает наши счета.

Том остается в доме, а Эли, Кэтрин и я выходим во внутренний дворик. Снаружи день полон обещаний. Когда солнце светит мне в лицо, а ветерок треплет мои все еще влажные волосы, я не могу поверить, что двумя часами ранее я была на дне озера, готовая остаться там навсегда.

Я не жалею, что сделала такой выбор.

Но кое-кто сделал и другой выбор. Кэтрин решила, что я должна жить, и кто я такая, чтобы не согласиться? Особенно, когда есть еще незаконченные дела, о которых нужно позаботиться.

Это, конечно, Эли напоминает мне об этом. Прежде чем вернуться в свой дом, он кладет мне в руки сложенный носовой платок.

– Ты знаешь, что с этим делать, лучше меня, – говорит он. – Надеюсь, это не доставит тебе слишком много неприятностей.

– Вполне может, – говорю я. – Но я готова справиться с последствиями.

Эли уходит с объятиями, оставляя меня и Кэтрин наедине. Вместе мы прогуливаемся до пристани и привязанной к ней моей лодки. Она берет меня за руку и обнимает, наши плечи соприкасаются. Совсем недавно я уже ощущала ее дыхание на себе.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит она. – Про воспоминания. Несмотря на то, что он полностью овладел мной, некоторые его воспоминания до сих пор остаются во мне.

Мое сердцебиение ускоряется. Я не хочу знать, что запомнил Лен.

– Ты сделала его очень счастливым, Кейси, – продолжала Кэтрин. – Я знаю, что это, вероятно, не то, что ты хотела бы услышать, но это правда. Он действительно любил тебя, и то, что он делал, не имело к тебе никакого отношения. Ты не можешь винить себя ни в чем. Он бы сделал это несмотря ни на что. На самом деле, у меня сложилось впечатление, что твое присутствие в его жизни удерживало его от попыток убивать раньше. Он думал, что ему есть что терять.

– И все же он перешел черту и сделал это, – говорю я.

Кэтрин останавливается и поворачивает меня к себе, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

– Вот почему я не осуждаю тебя за то, что ты с ним сделала.

Конечно, она знает. Лен отпечатался в Кэтрин, как татуировка. Боже, помоги ей.

– Возможно, я поступила бы так же, – говорит она. – Легко говорить о справедливости, и ответственности, и брать дело в свои руки, когда это происходит не с тобой. Но это случилось с тобой, Кейси. И ты сделала то, что на твоем месте сделали бы многие женщины.

– Боюсь, это не будет иметь значения для полиции.

– Возможно, нет, – говорит Кэтрин. – Но я не собираюсь им ничего об этом рассказывать. Это останется только между нами.

Я отчаянно хочу, чтобы это было возможно, но это выходит за рамки меня и Кэтрин. Есть и другие, о которых стоит подумать, в том числе друзья и семьи трех женщин, все еще погруженных в холодную тьму озера Грин. Они в центре моих мыслей, когда я забираюсь в лодку и пробираюсь по воде. Я держу в руке свой телефон, все еще в сумке на молнии, готовая позвонить Вилме Энсон, как только вернусь домой.

Человек, стоящий на моем причале, немного задерживает этот план.

– Привет, – говорит Бун, осторожно махая мне рукой, когда я глушу мотор и подвожу лодку к причалу.

– Привет.

Я позволила Буну привязать лодку, потому что, во-первых, он, кажется, хочет это сделать, а во-вторых, я устала. Определенно слишком устала, чтобы говорить с ним в данный момент, хотя ясно, что этого нельзя избежать.

– Эли сказал мне, что ты нашла Кэтрин, – говорит он, бросая взгляд на воду. – Она в порядке?

– Она в порядке.

Я даю ему сокращенную версию официальной истории, пока мы идем от причала к крыльцу. Я падаю в кресло-качалку. Бун остается стоять.

– Я рад слышать, что она в целости и сохранности, – говорит он. – Это хорошо. И хорошо для Тома.

После он замолкает, ожидая, что я скажу ему дальше.

– Ты поэтому пришел? – спрашиваю.

– Да. А также сказать тебе, что я уезжаю. Я закончил всю работу, которую мог сделать в доме Митчелла. И я нашел хорошую однокомнатную квартиру в ближайшем городе. Теперь тебе больше не нужно беспокоиться о том, что по соседству живет убийца.

В то время как в голосе Буна сохраняется намек на гнев, который я слышала в последний раз, когда мы разговаривали, в его словах звучит другое настроение. Звучит как грусть.

– Мне жаль, что я был не до конца честен с тобой. Но теперь тебе должно быть ясно, что я не имею никакого отношения к тому, что случилось с Кэтрин или другими пропавшими девушками, – говорит Бун, напоминая мне, что он до сих пор ничего не знает о преступлении Лена или о том, как я заставила его заплатить за них.

Дважды.

– Что касается того, что случилось с моей женой, – продолжил Бун, – да, я был под следствием после ее смерти. И да, было время, когда люди думали, что я убил ее. Доказательств этого не было, но не было и доказательств того, что я этого не делал. По крайней мере, доказательств таких, какие я был готов показать людям.

Я смотрю на него с удивлением и неожиданно с любопытством.

– В этом было нечто большее, чем то, что ты рассказал полиции?

– Моя жена не упала с лестницы случайно, – Бун останавливается, делает вдох. – Она покончила с собой.

Я вздрагиваю, потрясенная.

– Я знаю это, потому что она оставила мне записку, в которой извинялась за то, что долгое время была несчастна. Я думал, что знаю это, но не знал. Не совсем. Она была более чем несчастна. Она погрузилась во тьму, и я виню себя за то, что не заметил, насколько все было плохо, пока не стало слишком поздно.

Бун, наконец, садится.

– Я позвонил Вилме, как только нашел предсмертную записку. Она приехала, прочитала ее и сказала, что мне нужно опубликовать ее. К тому времени мы оба знали, что я буду выглядеть подозрительно. Это было очевидно. Но я все еще не мог этого сделать. Такие новости разрушили бы ее родителей. Я решил, что им будет легче смириться с мыслью, что это был несчастный случай, чем жить с осознанием того, что она покончила с собой. Они, как и я, винили бы себя за то, что не заметили, как сильно ей было больно, и не смогли оказать ей необходимую помощь. Я хотел избавить их от всего этого. И я не хотел, чтобы люди осуждали Марию за то, что она сделала с собой. Или, что еще хуже, позволить этому испортить их воспоминания о ней. Я хотел оградить всех от той же вины и боли, через которые проходил я. Вилма неохотно согласилась, и мы вместе сожгли записку.

Неудивительно, что Вилма была так уверена в его невиновности. В отличие от меня, она знала всю историю. И то, что выглядело как слепое доверие, на самом деле было дружеской верностью.

– Она хороший друг, – говорю я.

– Да. Она сделала свое дело и убедила всех, с кем мы работали, что я невиновен. Я надеюсь, что, в конце концов, ты тоже мне поверишь.

Я думаю, что уже поверила.

Я недостаточно знаю о его супружеской жизни, чтобы судить о Буне. Мне не составило труда сделать это, когда в моем организме было больше бурбона, чем крови. Сейчас все, что я знаю, это то, что в глубине души Бун кажется хорошим человеком, который изо всех сил пытается укротить своих демонов, как и все мы. И как человек, которая не хотела приручать собственных демонов, я должна дать ему право на презумпцию невиновности.

– Спасибо, что все мне объяснил, – говорю я. – И я тебе верю.

– Действительно?

– Действительно.

– Тогда я должен уйти, пока ты не передумала, – говорит Бун, в последний раз ослепляя меня своей сногсшибательной улыбкой.

Прежде чем покинуть крыльцо, он вручает мне визитную карточку. На ней напечатано название ближайшей церкви, день недели и конкретное время.

– Это еженедельные собрания анонимных алкоголиков, на которые я хожу, – говорит он. – На всякий случай, если ты когда-нибудь почувствуешь необходимость попробовать. Поначалу это может пугать. И тебе может быть легче, если рядом будет знакомый.

Бун уходит прежде, чем я успеваю ответить, уже предполагая, что мой ответ отрицательный. Он прав, конечно. Я не собираюсь подвергать себя унижению, стоя перед группой незнакомцев и выставляя напоказ свои многочисленные недостатки.

Не сейчас.

Но, может быть, когда-нибудь.

Все зависит от того, как пойдет то, что я собираюсь делать дальше.

До сегодняшнего дня я бы выпила несколько рюмок, прежде чем позвонить Вилме Энсон. Теперь, однако, я не колеблюсь, даже зная, что выведу ее из себя, а ее коллеги, вероятно, обвинят меня в убийстве.

Я избегала этого достаточно долго.

Давно пора признаться.

***

Вилма явно не в восторге от спасательного жилета, который я заставила ее надеть, прежде чем покинуть причал. Она дергает его так, как малыш напрягается в автокресле, несчастный и стесненный.

– В этом нет необходимости, – говорит она. – Я отлично умею плавать.

– Безопасность превыше всего, – говорю я с задней части лодки, где управляю мотором в соответствующем спасательном жилете.

Я отказываюсь допустить повторения того, что случилось с Кэтрин Ройс. Озеро Грин может показаться безобидным, особенно сейчас, когда отражение заката заставляет воду сверкать, как розовое шампанское, но я знаю, что это не так.

Лен все еще там.

Я в этом уверена.

Он оставил меня и вернулся в воду. Теперь он прячется прямо под поверхностью, выжидая своего часа, ожидая появления кого-то еще.

Когда-нибудь.

Вилма тоже бросает на воду опасливый взгляд, хотя и совсем по другой причине. Западный берег озера, недоступный для заходящего солнца, потемнел. Тени собираются на береговой линии и ползут по поверхности озера Грин.

– Разве это не может подождать до завтра? – говорит она.

– Боюсь, что нет.

Я понимаю, что она тоже устала. Это был долгий, тяжелый день. После того, как я позвонила ей и сообщила, что Кэтрин найдена, Вилма провела весь день на озере, опрашивая всех нас. Кэтрин и Том были первыми, представив свою версию истории. Кэтрин клялась, что заблудилась в походе. Том клялся, что думал, что она бросила его. Что касается того, где он был прошлой ночью, когда зашла Вилма, он сказал ей, что обеспокоился о силе шторма и решил переждать его в подвале дома Фицджеральдов.

Все это я узнала от самой Вилмы, когда она пришла за моими показаниями. Я изложила свою версию, которая полностью совпадала с точкой зрения Ройсов. Если она и имела подозрения на чей-либо счет, то этого не показывала. Ничего удивительного.

– Я должна тебе еще кое-что рассказать, – сказала я. – Но не здесь. На озере.

И вот мы здесь. Поверхность озера разделилась на две отдельные половины. Слева – небесно-розовая. Справа – мерцающе-черная. Я веду лодку посередине, след от мотора перемешивает свет и тьму.

– Я говорила с Буном, – сказала я, пока мы скользим по воде. – Он рассказал мне правду о том, что случилось с его женой.

– Вот как, – Вилма, кажется, не удивленна. Я подозреваю, что она уже знает. – Это меняет твое мнение о нем?

– Да. И тебе. Я думала, ты обычная стерва.

– Так и есть, – говорит Вилма. – Но я также готова делать исключения, время от времени. Что касается Буна, он один из лучших парней, которых я встречала, Кейси. Поверь мне.

Мы достигли Старого Упрямца, который находится на теневой стороне озера. Я глушу мотор, достаю платок из кармана и протягиваю его Вилме. Она разворачивает его, и ее глаза расширяются от шока.

Наконец-то, однозначная реакция.

– Я нашла их в подвале, – говорю я. – В моем подвале.

Вилма не сводит глаз с водительских прав и прядей волос. Она знает, что все это значит.

– Все три женщины в озере.

Я указываю на Старого Упрямца, теперь силуэт в сгущающихся сумерках.

– Прямо там.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мой муж не мог бы их положить в другое место.

Я не могу сказать ей правду по множеству причин, главная из которых состоит в том, что она мне не поверит. Я надеюсь, что этого – откровения одной жены другой – может быть достаточно, чтобы убедить ее.

– Завтра я вызову водолазов и посмотрим, права ли ты, – говорит она. – Если да, то жизнь для тебя станет намного сложнее. Люди узнают, что твой муж был убийцей, и осудят тебя за это.

– Я знаю.

– Действительно знаешь? Прежние заголовки бульварных газет тебе покажутся цветочками, – говорит Вилма. – Ты проведешь остаток своей жизни, неразрывно связанной с образом этого человека. Ты можешь попытаться дистанцироваться от этого, но это будет сложно. Или даже невозможно. Вероятно, ты не сможешь показывать своего лица на публике в течение очень долгого времени.

Я думаю о той фотографии, на которой я пью из бутылки перед папарацци. Фото было опубликовано на первой полосе New York Post .

– Я уже это поняла. Кроме того, я просто хочу, чтобы была справедливость. Я хочу, чтобы все, кто знал и любил Меган, Тони и Сью Эллен, знали, что с ними случилось, и что человек, который это сделал, больше не может никому навредить.

Над лодкой воцаряется тишина – минута тишины для трех женщин, чьи тела теперь покоятся далеко внизу. Когда она заканчивается, последние лучи заката скрылись за горами, оставив нас двоих сидеть во мраке раннего вечера.

– Как давно ты знаешь? – говорит Вилма.

– Довольно давно.

– Достаточно, чтобы взять дело в свои руки?

– Если и знала, – говорю я, – теперь это будет ужасно трудно доказать.

Я остаюсь неподвижной, слишком нервной, чтобы двигаться, и жду ответа Вилмы. Она не облегчает мне задачу, потратив почти целую минуту на то, чтобы сказать:

– Полагаю, ты права.

Надежда расцветает в моей груди. Я думаю, что это, возможно, может быть один из тех редких исключений, о которых Вилма говорила ранее. Моя судьба в ее руках.

– Лена все-таки кремировали, – говорю я. – Нет тела для осмотра.

– Да, это невозможно, – говорит Вилма. – Кроме того, я не вижу причин возобновлять то дело, учитывая, что никаких нарушений не было обнаружено.

Я выдыхаю, отпуская большую часть страха и напряжения, которые росли во мне. Видимо, это мой счастливый день. Кэтрин Ройс дала мне второй шанс на жизнь. А вот и Вилма Энсон предлагает мне третий.

У меня достаточно самосознания, чтобы понять, что я их не заслуживаю.

Но я все равно приму их.

Все, что остается, – это беспокойство по поводу одного небольшого незавершенного дела.

– А открытка?

– А что открытка? – говорит Вилма. – Эта штука была проверена шестью способами до воскресенья. Мы никогда не узнаем, кто ее послал. На самом деле, меня бы не удивило, если бы она просто исчезла из комнаты для улик. Такие вещи постоянно теряются.

– Но…

Она останавливает меня взглядом, нехарактерно читаемым во всех отношениях.

– Ты серьезно собираешься спорить со мной об этом? Я даю тебе выход, Кейси. Бери его.

Я беру.

С удовольствием.

– Спасибо, – говорю я.

– Пожалуйста.

Проходит две секунды.

– Никогда больше не поднимай этот вопрос, иначе я передумаю.

Еще две секунды.

– Теперь верни меня на берег. Уже поздно, а ты только что завалила меня хреновой кучей бумажной работы.

Когда Вилма ушла, полностью стемнело. Я прохожу по темному дому, везде включаю свет, прежде чем отправиться на кухню, чтобы решить, что приготовить на ужин. Стакан бурбона, который я налила прошлой ночью, все еще стоит на столе. Вид его заставляет меня дрогнуть от жажды.

Я поднимаю стакан.

Я подношу его к губам.

Потом, передумав, отношу его к раковине и выливаю в канализацию.

Я делаю то же самое с остальной частью бутылки.

Затем следующая бутылка.

Потом все бутылки.

Мое настроение качается, как маятник, пока я избавляюсь от алкоголя в доме. Та же ярость настигала меня, когда я избавлялась от вещей Лена. Я не могу поверить в то, что я делаю это. Есть волнение, дикое и хаотичное, наряду с катарсисом, отчаянием и гордостью. И есть печаль. Я не ожидала, что буду оплакивать пьянство, которое принесло мне только неприятности. И все же, когда все содержимое бутылок стекает в канализацию, меня охватывает горе.

Я теряю друга.

Ужасно, да.

Но навсегда.

Иногда пьянство действительно доставляло мне большую радость, и мне будет этого не хватать.

Через час двери винного шкафа широко открыты, обнажая пустоту внутри. Стол заполнен пустыми бутылками. Некоторые стояли здесь долгие годы; другие были куплены на этой неделе.

Теперь осталась только одна бутылка красного вина за пять тысяч долларов на обеденном столе, принадлежавшая Тому Ройсу. Зная, сколько это стоит, я не смогла заставить себя вылить это в канализацию. Через окно столовой я вижу дом Ройсов, пылающий в октябрьской ночи. Я бы вернула вино сейчас, если бы не было так поздно, и если бы я не была такой уставшей.

Опорожнение всех этих бутылок вымотало меня. Или, может быть, это просто симптом абстиненции. Я уже боюсь бесчисленных побочных эффектов, которые, несомненно, будут.

Это уже будет новая Кейси, другая.

Странное чувство. Я это я, но и не я. Что, если подумать, вероятно, это то, что чувствовала Кэтрин, прежде чем Лен полностью овладел ею.

«Я просто не в себе в последнее время, – сказала она мне. – Я чувствовала себя не очень хорошо последние несколько дней».

Память приходит с силой удара грома.

Громогласного.

С сотрясением.

Заряженный энергией.

Потому что то, что Кэтрин сказала мне в тот день, не соответствует всему остальному. Когда я узнала, что Лен вернулся и контролировал ее, как марионетку, я решила, что именно из-за него она чувствовала себя такой странной, такой слабой.

Отчасти он был виноват, конечно. Я узнала это на собственном опыте за то короткое время, пока он был внутри меня.

Но Лен был не единственной причиной, по которой Кэтрин так себя чувствовала.

Я знаю, потому что, когда она призналась, что не в себе, это было утром, когда мы пили кофе на крыльце. На следующий день после того, как я вытащила ее из озера. Но, по словам Кэтрин, она чувствовала себя не очень хорошо и раньше – до того, как появился Лен.

«Как будто все мое тело перестало двигаться».

Я отворачиваюсь от окна и смотрю на бутылку вина, стоящую на столе.

Затем я хватаю свой телефон и звоню Вилме Энсон.

Звонок сразу переходит на голосовую почту. После гудка я не оставляю ни имени, ни номера. Я просто кричу то, что мне нужно сказать, и надеюсь, что Вилма услышит это вовремя.

– Этот осколок бокала, который я просила отдать на экспертизу? Из лаборатории уже пришел отчет? Потому что я думаю, что была права, Вилма. Я думаю, Том Ройс пытался, пытался убить свою жену.

Я нажимаю отбой, выбегаю на крыльцо и хватаю бинокль. Мне требуется секунда, чтобы настроить фокус. Теперь дом Ройсов, как прежде, кристально чистый перед моими глазами.

Я осматриваю дом, проверяя каждую комнату.

Кухня пуста.

Так же как и офис прямо над ней, и главная спальня справа.

Наконец я нахожу Кэтрин в гостиной. Она на диване, подпертая декоративными подушками и лежащая под одеялом. На кофейном столике рядом с ней стоит большой бокал красного вина.

Все еще держа бинокль у глаз одной рукой, я тянусь к телефону другой. Он покачивается в моей руке, когда мой большой палец скользит по экрану, прокручивая до номера Кэтрин.

Через озеро от меня она тянется к вину, ее рука сжимает бокал.

А я крепче сжимаю телефон и успеваю нажать кнопку вызова, до того, как она сделала глоток.

Кэтрин подносит бокал к губам.

Телефон звонит первый раз.

Она вздрагивает от звука, рука, держащая бокал, замирает.

Второй гудок.

Кэтрин осматривает комнату, пытаясь найти свой телефон.

Третий гудок.

Она замечает его на соседней оттоманке и ставит бокал обратно на кофейный столик.

Четвертый гудок.

Кэтрин тянется к телефону, одеяло соскальзывает с ее коленей. Она сжимает одеяло одной рукой, а другой продолжает тянуться к телефону.

Пятый гудок.

– Положи трубку, Кейси.

Я опускаю бинокль и оборачиваюсь, когда Том выходит из моего дома, присоединяясь ко мне на крыльце. Бутылка вина в его руке, сжатая за горлышко, как дубина. Он ударяет дном бутылки в открытую ладонь свободной руки и подходит ближе.

Я слышу голос Кэтрин в трубке, когда она, наконец, отвечает.

– Привет?

Том вырывает телефон из моей руки, сбрасывает звонок и швыряет его через перила крыльца. Телефон с треском приземляется в темноте внизу, прежде чем раздается звонок. Кэтрин перезванивает мне.

– Бьюсь об заклад, ты уже жалеешь, что была такой любопытной, – говорит Том. – Ничего из этого не произошло бы, если бы ты просто не вмешивалась. Кэтрин была бы мертва, ты бы здесь напивалась до одури, а у меня бы было достаточно денег, чтобы спасти свою компанию. Но тебе мало было просто спасти ее, а потом смотреть на нас без остановки, как будто наша жизнь была гребаным реалити-шоу. И ты все испортила, как только привлекла полицию. Теперь я не могу просто медленно отравлять Кэтрин. Теперь мне нужно быть особенно осторожным, замести следы, чтобы это действительно выглядело как несчастный случай. Вот почему я держал ее связанной в подвале вместо того, чтобы сразу убить. К счастью для меня, твой муж рассказал об этом много интересного.

Я вздрагиваю – это реакция, которую я не могу предотвратить, потому что я слишком сосредоточена на тяжелой винной бутылке, все еще бьющейся о ладонь Тома.

– Мы много разговаривали, пока он был в том подвале, – говорит Том. – Беседовали часами. Мне больше нечего было делать, когда твой друг-детектив начала дышать мне в затылок. Хочешь знать самое удивительное, что он мне сказал?

Он поднимает бутылку, опускает ее.

Шлепок.

– Что я его убила, – говорю я.

– Не только это. То, как ты это сделала. Это было так увлекательно слушать.

Шлепок.

– Идеальное убийство, – говорит Том. – Гораздо лучше спланированное, чем то, что было в той твоей пьесе. Кстати, эта пьеса вдохновила меня, но ты уже это знаешь. Мало-помалу отравляю жену, чтобы она умерла от чего-то другого, а я все унаследовал.

Шлепок.

– Но твой муж – старый добрый болтливый Лен – подал мне гораздо лучшую идею. Антигистамин в вине. Сделай ее доброй и сонной. Брось ее в воду и дай ей утонуть. Полиция в этих краях, кажется, никогда не заподозрит нечестную игру, когда человек тонет. Как ты хорошо знаешь это.

Шлепок.

Где-то внизу мой телефон перестает звонить. Кэтрин сдалась.

– Она, наверное, сейчас делает глоток, – Том указывает на бинокль, все еще сжатый в моих руках. – Иди и смотри. Я знаю, что тебе нравится это делать.

Я поднимаю бинокль двумя руки, чтобы он не трясся. Дом Ройсов все равно трясется, как будто происходит землетрясение. Сквозь мерцающие линзы я вижу, что Кэтрин подошла к окну гостиной. Она смотрит на улицу, снова держа в руке бокал с вином.

Она подносит его к губам и пьет.

– Кэтрин, нет!

Я не знаю, слышит ли Кэтрин мой крик, летящий над озером, потому что Том тут же приближается ко мне. Направляю бинокль ему в голову. Он блокирует их рукой, прежде чем ударить по моей руке.

Я бросаю бинокль, когда боль пронзает мою руку.

Я кричу, спотыкаюсь о кресло-качалку и падаю на крыльцо.

– Теперь ты знаешь, каково это, – говорит Том.

Он снова качает бутылку. Она проносится мимо моего лица, всего в нескольких дюймах от меня.

Я карабкаюсь назад вдоль крыльца, моя правая рука пульсирует, а Том продолжает размахивать бутылкой, разрезая воздух и приближая ее.

И ближе.

И ближе.

– Я знаю, как заставить тебя исчезнуть, – говорит Том. – Лен тоже мне это сказал. Все, что для этого нужно, это веревка, камни и глубокая-глубокая вода. Ты исчезнешь, как и те девочки, которых он убил. Никто никогда не узнает, что с тобой случилось.

Он снова размахивает бутылкой, и я удираю с дороги, карабкаясь по ступенькам крыльца.

Том снова замахивается, и я пригибаюсь, пытаясь сохранить равновесие. Затем следует момент невесомости – жестокий в своем обмане, что я могу сопротивляться притяжению гравитации. Это заканчивается глухим стуком на следующей ступеньке.

Затем я кувыркаюсь, лечу вниз по ступеням, край каждой ступеньки ощущается как удар.

По моему бедру.

По моей спине.

По моему лицу.

Когда я упала, я распласталась на земле, лязгая зубами от боли падения. Мое зрение размывается. Том то появляется, то исчезаем во взгляде, следуя за мной по ступенькам.

Медленно.

Шаг за шагом.

Бутылка снова ударяется о его руку.

Шлепок.

Я пытаюсь кричать, но ничего не выходит. Я ранена, я запыхалась, я слишком напугана. Все, что я могу сделать, это попытаться встать, выйти к воде, надеясь, что кто-нибудь меня увидит.

Том догоняет меня на берегу озера. Я плюхаюсь в воду, когда он хватает меня за рубашку, тянет к себе, размахивает бутылкой.

Я увернулась влево, и бутылка падает мне на правое плечо.

Я кричу от боли.

Удар сбивает меня с ног. Я падаю глубже в озеро, вода теперь у моих бедер, холодная, как лед. Холод заряжает меня достаточно, чтобы я могла повернуться к Тому, обхватить руками его колени и потянуть за собой.

Мы погружаемся в воду вместе – кипящая, извивающаяся масса спутанных рук и брыкающихся ног. Бутылка вина выскальзывает из рук Тома и тонет в воде, когда он вытаскивает меня из нее. Он обхватывает руками мою шею и, сжимая, погружает обратно.

Мне нечем дышать. Озеро такое холодное, а руки Тома так крепко сжимают мою шею, что я ничего не вижу в темной воде. Опершись ногами о дно озера, я брыкаюсь, корчусь и бьюсь руками, а моя грудь сжимается все сильнее и сильнее. Так туго, что я боюсь, что это конец.

Но все, о чем я могу думать, это Лен.

В этом самом озере.

Ждет, пока я умру в темной воде, чтобы он снова мог взять меня.

Я не могу этого допустить.

Я этого не хочу.

Я провела ногой по дну озера в поисках камня, которым бы могла ударить Тома. Может быть, этого будет достаточно, чтобы он перестал сдавливать мое горло. Может быть, он вообще меня отпустит. Может, мне удастся сбежать.

Вместо камня мои ноги касаются стекла.

Это бутылка вина.

Я опускаю руку, тянусь к бутылке, хватаю за горлышко, замахиваюсь.

Бутылка вырывается из-под воды, рассекая воздух, прежде чем врезаться в череп Тома.

Его руки отпускают мою шею, он кряхтит, качается, падает. Я поднимаюсь из воды. Том шлепается в воду лицом вниз и не шевелится.

На другой стороне озера полицейские машины начали собираться на подъездной дорожке к дому Ройсов. Их свет отражается от воды вращающимися красными, белыми и синими полосами. Теперь офицеры толпятся на заднем дворике.

Вилма получила мое сообщение.

Слава Богу.

Я пытаюсь встать, но могу только встать на колени. Когда я пытаюсь позвать копов, мои крики превращаются в приглушенный хрип. Мое горло разбито.

Рядом со мной Том остается лежать лицом вниз в воде. Прямо над его левым ухом я вижу рану, место, где бутылка опустилась на его голову. Из нее льется кровь, смешиваясь с водой и образуя черное облако, которое увеличивается в диаметре.

Я понимаю, что он мертв, когда переворачиваю его. Глаза у него тусклые, как старые пятицентовики, а тело жутко неподвижно. Я касаюсь его шеи, но не нащупываю пульса. Тем временем кровь продолжает сочиться из раны на его голове.

Наконец я встаю, сгибая ноги с усилием воли. Винная бутылка, все еще целая, остается зажатой в моей руке. Я выбираюсь на берег и падаю на прибрежные камни.

Позади меня Том резко возвращается к жизни с адским всхлипыванием.

Я не шокирована.

Я знаю это озеро.

Я возвращаюсь в воду и хватаю его за руки. Я стараюсь не смотреть на него, но избежать этого невозможно, когда я вытаскиваю его на берег, следя за тем, чтобы ни одна часть его тела не касалась озера. Он ловит мой взгляд и улыбается.

– Нам нужно перестать встречаться вот так, – говорит он, прежде чем прошипеть прозвище, которое я одновременно и боюсь, и ожидаю услышать от него. – Си.

– Ты прав, – говорю я.

Я хватаю бутылку, разбиваю ее о камни и резким движением вонзаю зазубренный край ему в горло, пока не убеждаюсь, что он больше никогда не сможет говорить.

ПОЗЖЕ

Я просыпаюсь последней.

Конечно.

Легко спать теперь, когда солнце изменило направление своего движения в небе из-за смены времени года, и его лучи проходят сквозь ряд окон под косым углом, которые совсем не попадают на кровать. Когда я поднимаюсь, запах кофе и звуки на кухне уже просачиваются под дверь. Все остальные, кажется, проснулись давным-давно.

Внизу кухня гудит от активности. Марни и моя мама толпятся у плиты, обсуждая, как правильно приготовить французские тосты. Я целую их обоих в щеку и позволяю им продолжать их препирательства, пока наливаю чашку кофе.

В столовой Эли и Бун накрыли на стол. На шесть персон.

– Доброе утро, соня, – говорит Бун. – Мы думали, ты никогда не встанешь.

Я делаю глоток кофе.

– Я очень устала. У меня была долгая ночь.

– Новогодняя ночь – она такая.

Мы все встретили Новый год на заднем крыльце, подняв бокалы с имбирным элем, под крики поздравлений ровно в полночь.

Это была хорошая ночь.

Теперь еще лучше.

– Кейси могла бы поучиться у тебя, как рано вставать, – говорит моя мать Буну из кухни. – Когда я встала сегодня утром, ты уже был на ногах, и твоя постель уже была заправлена.

Через столовую Бун бросает на меня хитрый взгляд, который почти заставляет меня расхохотаться. Мы до сих пор не уверены, то ли моя мама еще не поняла, что мы спали вместе, то ли она поняла это несколько недель назад и теперь играет с нами. В любом случае, это игра, которая всем нам нравится. В отличие от «Монополии», в которой Бун побеждает меня каждый раз.

Я не рассказала ему правду о том, что на самом деле случилось с Кэтрин, и откуда я узнала, что Лен убил трех женщин. То же самое касается Марни и моей матери. Они, как и большинство американцев, до сих пор думают, что Кэтрин заблудилась в походе – она потеряла ориентацию в лесу под воздействием небольших доз яда, которые ей подсовывал Том. И что я нашла волосы и водительские права трех пропавших женщин случайно в ящике Лена.

Я планирую когда-нибудь рассказать Буну, Марни и маме правду. Я действительно так сделаю. Мне просто нужно больше времени. Было достаточно тяжело признаться Буну, что я наблюдала за ним с крыльца, когда он голый стоял на причале Митчеллов.

Он сказал мне, что предполагал это.

Он также предложил мне повторить все, как только потеплеет.

Что касается всего остального, то эту историю немного сложнее рассказать ему. Да и зачем сейчас омрачать нашу с Буном продолжающуюся фазу медового месяца. Кроме того, по крайней мере, на данный момент, мне нужно что-то в моей жизни, не испорченное событиями Октября.

На следующий день после нападения Тома поисково-спасательная команда полиции штата заполонила озеро. Тела Меган Кин, Тони Бернетт и Сью Эллен Страйкер были обнаружены одновременно, именно там, где указал Лен.

Пресса потеряла коллективный разум. Я могу только представить, сколько редакторов нуждались в нюхательной соли после того, как услышали, что основатель приложения Mixer Том Ройс пытался отравить икону моды Кэтрин Ройс, но был остановлен Проблемной Кейси Флетчер, которая только что узнала, что ее мертвый муж был серийным убийцей.

Какими только заголовками не пестрели газеты.

Это безумие на озере Грин продолжалось больше недели. По гравийной дороге, огибающей озеро, катилось так много пресс- автомобилей, что полиции пришлось возвести баррикады, чтобы не допустить их. Именно тогда прибыли вертолеты, зависшие прямо над водой, фотографы высунулись из бортов, как морские котики, готовые броситься в бой. Одна репортерша даже прошла две мили на каблуках, чтобы позвонить в дверь и задать несколько вопросов. Эли дал ей мешочек со льдом от мозолей на ногах и отправил восвояси.

С тех пор я редко покидала дом у озера. Я не хочу больше будоражить публику. В отличие от прежнего Кейси, которой раньше наоборот нравилось дразнить папарацци. Хотя я вызвала много благосклонных отзывов, спасая жизнь Кэтрин, Вилма Энсон была права, говоря, что меня будут осуждать за преступления Лена. Хотя большинство людей не думают, что я была сообщницей своего мужа, все обвиняют меня в том, что я не заподозрила о его занятиях, пока он был жив. Меня это устраивает по двум причинам.

Во-первых, я знаю правду.

Во-вторых, я также все еще виню себя.

Когда я выхожу из дома, я инкогнито. Я присутствовала на похоронах всех трех жертв Лена – как анонимная женщина в огромных солнцезащитных очках и шляпе с широкими полями, сидящей на задних рядах редко посещаемой церкви. Кэтрин хотела тоже присутствовать, но я отговорила ее, сказав ей, что она будет слишком обращать на себя внимание. По правде говоря, я хотела побыть одна, чтобы прошептать молитву за упокой Меган, Тони и Сью Эллен.

Я извинялась за то, что не помогла найти их раньше, и молилась, чтобы они простили меня.

Я очень надеюсь, что они меня услышали.

– Завтрак будет готов через пять минут, – говорит Марни. – Иди за Кэтрин. Она на крыльце.

Я хватаю одну из многочисленных курток, висящих сейчас в холле, и иду на заднее крыльцо. Кэтрин сидит в одном из кресел-качалок, потягивает чашку кофе. Она одета в дизайнерское пальто, из-за которого создается впечатление, что она только что прилетела из Санкт-Морица.

– С Новым годом, – говорит она, улыбаясь мне из-под капюшона, отороченного искусственным мехом.

– Взаимно.

Кэтрин выставила на продажу свой стеклянный замок и переехала в дом моей семьи у озера, как только мы обе выписались из больницы. В отличие от моей, ее репутация только улучшилась после октябрьских событий. Такое случается, когда ваш муж пытается вас убить, и в доказательство у полиции есть разбитый бокал с ядом.

Кроме того, в отличие от меня, Кэтрин постоянно подвергалась критике со стороны общественности. Она попала на обложку People , рассказала свою историю в Good Morning America , написала личное эссе для Vanity Fair . Во всех изданиях она приложила огромные усилия, чтобы упомянуть, каким хорошим другом я была, и как я пережила столько же травм, сколько и она. Из-за этого – и из-за того, что эти смельчаки-фотографы поймали нас с Кэтрин смеющимися на крыльце – СМИ окрестили нас Веселыми вдовами.

Я не собираюсь лгать. Мне это нравится.

– Было странно не пить шампанское в полночь? – спрашивает меня Кэтрин.

Прошло десять недель с тех пор, как я последний раз пила по-настоящему. Десять долгих, медленных, мучительных недель. Но я чувствую себя лучше, чем на прошлой неделе, когда мне было лучше, чем неделей ранее. Мое желание пить уменьшилось за это время. Это ободряет меня, хотя я знаю, что желание не оставит меня навсегда. Эта жажда будет преследовать меня, как фантомная конечность – отсутствующая, но остро ощущаемая.

Но я могу справиться.

Встречи анонимных алкоголиков помогают.

Так же как и наличие системы поддержки, которая теперь заполняет каждую спальню этого когда-то пустого дома.

– Честно говоря, это было непривычно, но я чувствую, как все поменялось, – говорю я.

– Поздравляю.

Мы чокаемся кружками с кофе и смотрим на озеро. Оно замерзло в середине ноября и, вероятно, останется таким до марта. За два дня до Рождества в долине выпал фут снега, превратив все в сияющий белый оазис прямо как с открыток Куррье и Айвза. На днях мы с Марни сунули ноги в слишком тугие коньки и покатались по озеру, как в детстве.

– Ты действительно думаешь, что они ушли? – спросила Кэтрин.

Я смотрю на нее, удивленная. Несмотря на все, через что мы обе прошли, мы почти не говорили об этом наедине. Я думаю, это потому, что мы обе боимся проклясть настоящее, упоминая прошлое.

Однако этим утром рассвет нового года приносит чувство надежды, достаточно яркое, чтобы затмить любую тьму, которую могут вызвать разговоры о нем.

– Думаю, да, – говорю я. – Я надеюсь, что это так.

– Что, если это не так? Что, если они оба все еще там и ждут?

Я много думала об этом, особенно по ночам, когда мне хочется выпить, и в итоге я брожу по дому, как беспокойный дух. Я смотрю на воду и думаю, удалось ли Лену каким-то образом вернуться туда, снова ожидая, что кто-то станет жертвой озера, или что и Том занял свое место в темных глубинах. Поскольку мы до сих пор понятия не имеем, как и почему все это произошло, трудно положить этому конец. Может быть, воды озера Грин затронуты чем-то одновременно волшебным и мерзким. А может быть дело только в Лене, проклятого своими ужасными делами.

В любом случае, я знаю, что есть шанс, пусть и небольшой, что это может случиться снова.

Если этот день наступит, я буду здесь.

И я буду готова.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга не появилась бы без помощи и поддержки многих замечательных людей. Главными среди них являются мой редактор Майя Зив и мой агент Мишель Брауэр, которые подбадривали меня с того момента, как я впервые рассказал им о сумасшедшем сюжете этой книги. Без их поддержки не было бы ни Кейси, ни Кэтрин, ни дома по ту сторону озера Грин.

Спасибо Эмили Кандерс, Кэти Тейлор, Стефани Купер, Лекси Кассола, Кристин Болл, Ивану Хелду, Джону Парсли и всем сотрудникам Dutton and Penguin Random House за их усердную работу и поддержку. Что касается бизнеса, я в долгу перед Эрин Файлз, Арли Йохансен, Шоном Дейли, Шенель Экичи-Молинг, Кейт Мак и Мэгги Купер.

Сара Даттон заслуживает места в Зале славы первого читателя за то, что с каждой книгой погружается в зыбкие воды. Ее проницательность и неприкрашенные мнения бесценны.

Спасибо всем членам семьи и друзьям, которые продолжают подбадривать меня в моих начинаниях. Несмотря на то, что за последние два года мы виделись намного реже, вы всегда в моих мыслях.

Наконец, огромное спасибо Майклу Ливио, чья любовь и терпение помогли мне написать еще одну книгу во время глобальной пандемии. Я действительно не смог бы сделать это без тебя.

ОБ АВТОРЕ

Райли Сейгер – автор шести бестселлеров по версии New York Times , последние из которых – «Дом на краю темноты» и «Пережить ночь». Уроженец Пенсильвании, сейчас он живет в Принстоне, штат Нью-Джерси.

Content

Сейгер Райли Дом напротив озера

Райли Сейгер Дом напротив озера