Григорий Голосов

Политические режимы и трансформации:

Россия в сравнительной перспективе

1 Введение

1.1 Демократия и авторитаризм

Современная наука выделяет два основных типа политических режимов: авторитарные и демократические. Социально-научное знание развивается как исследовательский цикл: теоретические концепты – поиск их эмпирических референтов – уточнение концептов и, на этой основе, эмпирический анализ, служащий основой для перспективных оценок и для дальнейшего теоретического развития. Последуем по этому стандартному пути. Политические режимы – это, в самом кратком определении, модели приобретения и утраты политической власти. В условиях либеральной демократии эта модель основана на императивном волеизъявлении народа, то есть на выборах. В условиях авторитаризма власть приобретается и утрачивается несколькими способами, которые определяют разнообразие авторитарных режимов. Специфика современного авторитаризма состоит в том, что непривычно большое количество автократий маскируется под либеральные демократии.

Не все авторитарные режимы являются режимами личной власти, которые в современной науке определяются как персоналистские диктатуры или автократии. Монархия – даже абсолютная монархия – может функционировать по правилам, которые фактически сводят к нулю возможности произвола по отношению по меньшей мере к членам узкого правящего класса, окружающим трон. Истории известны случаи самодержцев, де-факто не правивших по собственному произволу, а иногда даже и вовсе не правивших. Военные диктаторы часто вынуждены принимать решения, прислушиваясь к мнению других членов хунты, а при партийном правлении почти всегда есть что-то вроде влиятельного Политбюро, в котором Генсек – лишь первый среди равных.

Однако верно и то, что авторитарные режимы обладают потенциалом к перерождению в персоналистские диктатуры. Демократия в меньшей степени подвержена ошибкам такого рода, и это именно потому, что она ставит правителя перед необходимостью периодически выносить свои решения на суд народа. Это касается даже таких правителей, которые по складу характера в высшей степени склонны к преувеличенной вере в себя и не очень компетентны. Возьмем, для примера, Дональда Трампа, который оценивал себя как «очень стабильного гения» и, как известно, далеко не всегда прислушивался к мнению других политиков и экспертов. Кое-какой вред Соединенным Штатам это принесло. Однако многие из потенциально опасных решений были заблокированы Конгрессом и политическим окружением Трампа. Через институциональный фильтр проходили в основном безобидные или даже полезные для страны меры, а за свои ошибки Трамп заплатил проигрышем на выборах. У зрелой демократии есть если не иммунитет, то повышенная сопротивляемость против болезни личной власти.

Хорошо, если идиллическая любовь между вождем и народом заканчивается посмертным разоблачением или тихим дворцовым переворотом. Иногда дело оборачивается хуже: катастрофическими военными поражениями, экономическими провалами и, как следствие, – гражданскими конфликтами и кровопролитием. Демократия предотвращает подобные исходы, предлагая в качестве альтернативы выборы, то есть волю народа, выраженную обязательным для власти способом. Но народ состоит, в массе, из простых людей, которые далеки от сложных вопросов государственного управления. Как доверить им право такого ответственного выбора?

Многие теоретики демократии игнорировали этот очевидный вопрос. И сегодня ее приверженцы часто рассматривают избирателей как заинтересованных и информированных граждан. Но этот взгляд не согласуется с фактами. Когда в США в 1940-х годах начались научные, основанные на опросах общественного мнения исследования поведения избирателей, то ученые были поражены уровнем некомпетентности избирателей. В основной массе люди просто не интересуются политикой. И это не потому, что они глупые, а потому, что у них есть более интересные и важные занятия. Может быть, стоило бы оставить электорат в покое и доверить принятие ключевых решений узкому, но компетентному кругу лиц?

Ответ на этот вопрос – отрицательный, потому что в самом вопросе содержатся неверные допущения. Во-первых, он предполагает, что политическая компетентность сродни технической, то есть что любая проблема, связанная с государственным управлением, может быть решена каким-то одним – правильным – способом. Но основные дилеммы, с которыми сталкивается политик, таковы, что они предполагают множественность решений. Правильных ответов на жизненные вопросы о том, повышать налоги или снижать, сводить бюджет с дефицитом или с профицитом, нет. Отвечая для себя на эти вопросы, политик должен прислушаться к мнению знающих людей, экспертов, но само решение принимается им не столько на основе полученной информации, сколько путем соотнесения возможных последствий и его собственных представлений о правильном устройстве мира.

Разумеется, если политик заинтересован не в вопросах жизнеобеспечения своей страны, а витает в облаках и думает преимущественно о том, чтобы увековечить свое имя в истории, то ошибки возможны, и ошибки катастрофические. Но одна из задач демократии и состоит в том, чтобы у лидеров не было подобных иллюзий. Избиратели, при всей их некомпетентности, вполне способны определить параноика и отказать ему в доверии. Исключения бывают. Скажем, Адольф Гитлер пришел к власти в условиях демократии, хотя, вопреки распространенному заблуждению, абсолютного большинства голосов на свободных выборах не получал никогда. Этот опыт послужил хорошей прививкой для современных демократий: избиратель должен использовать в качестве компаса здравый смысл, а не глубокомысленные построения вроде популярных геополитических фантазий. Иными словами, некомпетентность избирателя может быть конструктивной.

Второе неверное допущение состоит в том, что просвещенный правитель будет всегда действовать для общего блага. Но у политиков, как и у всех людей, есть собственные интересы, которые для них важнее общих. Проблема даже не в том, что политики сознательно жертвуют общим благом во имя своих выгод. Проблема в том, что их вполне искренние представления о правильном устройстве мира уже включают в себя корыстные мотивы. К тому же всегда найдутся эксперты, которые подтвердят, что выгодный для тебя способ – единственно правильный. Других экспертов ты просто не услышишь.

Избиратели не могут быть компетентными в частных вопросах государственного управления. Основные решения – за политиками. Но эти решения допускают множественность правильных ответов, чреваты возможностью катастрофических ошибок и не исключают вмешательства корыстных интересов самих политиков. Поэтому и нужен контроль со стороны избирателей. Для такого контроля их компетентности вполне достаточно.

В мировой политической мысли есть давняя традиция морализирующей критики личной власти, вылившейся в известную формулу Джона Дальберга-Актона «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Замечу, что дело тут не только в моральном аспекте, на который указывает слово «развращает» в русском переводе афоризма, но и в банальной коррупции: в оригинале сказано «corrupts», то есть коррумпирует. Но слово «развращает» – шире по значению и поэтому точнее. Впечатляющий компендиум пороков, порождаемых абсолютной властью, можно найти в книге древнеримского писателя Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Впрочем, кое до каких пороков цезари все-таки не дошли: они, например, не были людоедами, в отличие от некоторых африканских диктаторов 70-х годов прошлого века. Именно в этой традиции сформировалось представление о персоналистской диктатуре как о болезни, поражающей государственный организм.

У этой болезни обширная симптоматика, и один из симптомов – склонность неограниченных правителей совершать фатальные, непоправимые ошибки. Задолго до Светония Эсхил написал трагедию «Персы», обличающую царя Ксеркса, который бросил свой народ на жертвенный алтарь войны, но потерпел поражение из-за неспособности правильно оценить волю и способность к сопротивлению противника, свободного народа Греции. Самоубийственная внутренняя и внешняя политика Николая II привела Российскую империю к катастрофе. Попытавшись захватить Фолклендские острова, аргентинский диктатор Леопольдо Галтьери потерпел унизительное поражение, которое положило конец военному правлению в стране. О том, чем кончилась власть нацистской партии в Германии, долго распространяться нет нужды.

Новейшая история дает нам несколько впечатляющих примеров того, как непродуманные или просто безумные действия диктаторов ставили целые страны на грань краха. Так, «президент» Экваториальной Гвинеи Франсиско Масиас Нгема обратил значительную часть населения в самое настоящее рабство, устраивал военные экспедиции против собственного народа, а под конец даже перестал выплачивать жалование чиновникам, предоставив им взамен право жить грабежом. Примерно треть жителей страны эмигрировала. Остальные сохраняли покорность. Тиран был свергнут собственным племянником, которого поставил во главе Национальной гвардии. Тиранические режимы такого рода превращают жизнь граждан в какое-то подобие «естественного состояния», описанного Томасом Гоббсом: она «отвратительна, жестока и коротка».

Почему диктаторы совершают ошибки? Во-первых, само обладание абсолютной властью подталкивает ее носителя к мысли о том, что досталась она не случайно, а в силу особой одаренности, способности принимать правильные решения, которой нет у других людей. Во-вторых – и это более важно, – потому что диктаторы не слышат возражений. С одной стороны, преувеличенная вера в себя подталкивает их к мысли о том, что они всегда правы. С другой стороны, им никто и не возражает. Не только политикам и чиновникам, но и приближенным к власти экспертам хорошо известно, как незавидна судьба гонцов, приносящих плохие вести, в системе, где их положение определяется лишь волей верховного правителя. В итоге диктатор узнает только о том, о чем хочет знать, и у него формируется искаженная картина реальности. Скажем, начиная войну, он верит в то, во что хочет верить: что противник слаб, не окажет сопротивления и что надежных союзников у него не окажется. Такая вера часто подводит.

Надо признать, что этот симптом болезни никогда не пользовался таким вниманием, как развращающие аспекты абсолютной власти. Оно и понятно: у диктаторов нет монополии на ошибки. Их совершают все правители в силу своей человеческой природы. Но можно ввести правила, которые позволят ограничить возможность принятия неправильных решений самым простым и очевидным путем: путем установления политической ответственности правителя перед народом. Демократия достигает этого оптимальным способом.

С болезнями можно бороться по-разному. Наиболее радикальный способ состоит в том, чтобы прибегнуть к эвтаназии, то есть, попросту говоря, убить пациента. Мертвый – это, конечно, не здоровый, но точно не больной. Именно к такому мнению пришли многие в консилиуме аналитиков, после февраля 2022 года обосновавшемся преимущественно за пределами России. Они сочли, что нашу страну надо «отменить» в буквальном смысле, то есть вычеркнуть ее из списков живых либо фигурально, путем полной изоляции, либо даже буквально, доведя дело до распада и прекращения национально-государственного существования.

К счастью для нас, врачи, как правило, чуждаются такой радикальной терапии. Обычно они ищут пути лечения, не убивающие пациента, – притом что, как известно любому медицинскому профессионалу, чем опаснее болезнь, тем сильнее побочные эффекты терапии. Я полагаю, что удаление злокачественной опухоли, каковой можно уподобить персоналистскую диктатуру, может привести российский государственный организм к полному выздоровлению. Возможны и другие варианты. Например, болезнь может быть излечена лишь частично, так что ее развитие затормозится, а наиболее опасные симптомы – устранены, но с перспективой возобновления и ухудшения.

1.2 О методологии: пределы научного предвидения

В книге обосновывается представление о том, что политический режим, существующий в современной России, является одновременно персоналистской автократией и режимом электорального авторитаризма. С этой точки зрения рассматриваются перспективы политического развития России, а это естественным образом может интерпретироваться как прогнозирование. В связи с этим важно сделать два важных методологических уточнения.

Прежде всего, научный прогноз всегда носит консервативный характер. Это значит, что он основывается на совокупности уже имеющихся наблюдений. Поэтому ученых часто упрекают в том, что их прогнозы сводятся к мысли о том, что всё как было, так и останется; история не выходит из колеи. Эта оценка справедлива лишь отчасти. Хотя политическая наука лишь в редких случаях, для решения относительно узких проблем, может прибегать к такому стандартному инструменту, как эксперимент, в ее распоряжении есть сравнительный метод. Используя его, можно предвидеть развитие той или иной страны, опираясь не только на ее собственный опыт, всегда по определению ограниченный, но и на совокупный, систематически обобщенный опыт других стран. Это – главный инструмент, который я использую в этой книге. Подчеркну: основанный на сравнительном анализе прогноз остается консервативным. Но он расширяет поле вероятных исходов из любого конкретного, национально специфического состояния.

Наиболее важная особенность социально-научного знания в том и состоит, что оно носит вероятностный характер. Собственно говоря, любая наука устанавливает не железные законы, а вероятности, ограниченные условиями наблюдения. Законы природы в полной мере и почти без исключений действуют лишь в полностью контролируемых ученым условиях эксперимента. Поскольку макросоциальный эксперимент недоступен, исследователям общественных процессов приходится довольствоваться лишь установлением того, насколько вероятен тот или иной исход в имеющихся условиях. Сделать это с известной мерой точности позволяет статистический анализ, который давно уже стал неотъемлемым инструментом политической науки.

Статистические выкладки позволяют предсказать с некоторой количественной точностью, в какой мере вероятен тот или иной исход и какие факторы влияют на повышение или снижение его вероятности. Несколько упрощая, можно сказать, что вывод на основе статистического анализа подчиняется следующей логике: при данной констелляции значимых факторов исход А вероятнее в 70 % случаях, исход В – в 20 %, а исход С – в 10 %. Естественно, это предполагает, что в данном случае мы, скорее всего, придем к исходу А. Менее очевидно – но не менее важно – то, что этим не исключается возможность исходов В и С. Они предстают менее вероятными, но при этом вполне возможными. По законам статистики, наши оценки вероятности различных исходов решающим образом определяются количеством наблюдений, послуживших эмпирической основой для прогноза. Применительно к предмету этой книги, здесь есть свои проблемы.

В своей недавно опубликованной книге «Авторитарные партийные системы» [Григорий Голосов, 2022] я эмпирически идентифицировал 57 режимов, которые в отдельные моменты на протяжении длительного периода (1945–2019) полностью соответствовали определению электорального авторитаризма. Поскольку здесь я специально обсуждаю лишь вопрос о перспективах выживания и трансформации таких режимов, имеет смысл остановиться на тех из них, которые уже прекратили свое существование. Их больше половины, 37 из 57. Анализ показал, что даже устойчивые электоральные авторитарные режимы не очень долговечны. Их средняя «продолжительность жизни» – чуть более 20 лет. Но была среди них и группа долгожителей, переваливших за пятидесятилетний рубеж.

Эти выводы согласуются с результатами, полученными другими исследователями. Недавнее исследование Майкла Бернхарда и коллег [2020] показало, что лишь сравнительно небольшая часть таких режимов способна пересечь рубеж, задаваемый последовательностью из трех выборов, проведенных в авторитарных условиях. Если исходить из того, что в России первые такие парламентские выборы состоялись в 2007 году, то наша страна пересекла этот рубеж в 2016 году. Более ранняя датировка авторитарной трансформации, разумеется, приписала бы российскому режиму еще более длительный срок существования. Исследования показывают, что после прохождения этого рубежа шансы на долгосрочное выживание режимов данного типа значительно увеличиваются.

Наиболее распространенная причина краха электорального авторитаризма – военный переворот: именно таким образом прекратили свое существование 14 режимов, причем только в трех из этих случаев действия вооруженных сил, антиправительственные действия армии и/или иных силовых ведомств сопровождались или были спровоцированы массовыми народными выступлениями. Сами по себе массовые выступления – как мирные, так и насильственные, в том числе вылившиеся в полномасштабные революции и гражданские войны, – положили конец семи режимам.

В 13 случаях политические перемены были осуществлены правящими кругами собственными силами или при участии легальной, до того подконтрольной режиму, оппозиции. Эта цифра включает в себя так называемые «пактовые переходы», когда-то считавшиеся наиболее желательной форма отказа от авторитаризма. Однако нередко демократизации сверху предпринимались в малых и/или экономически обескровленных странах под сильным давлением извне, а не изнутри. Прямая внешняя интервенция положила конец лишь одному режиму. Отмечу, что во многих случаях перемены сверху вообще не привели к демократии, закончившись установлением новых форм авторитаризма.

Таким образом, можно предварительно заключить, что судьба электоральных авторитарных режимов в основном определяется решениями их правящих кругов, и в особенности – силовых аппаратов, а основным средством перемен служит военный переворот. Почему это заключение носит предварительный характер? Прежде всего потому, что оно не принимает во внимание характеристики отдельных типов авторитарных режимов и, стало быть, нуждается в концептуальном уточнении. У этих режимов есть собственные способы приобретения и утраты власти: ее передача внутри семьи наследственного правителя; внутри правящей группы военачальников, то есть военной хунты; по партийной линии; внутри круга доверенных лиц диктатора. Эти способы могут регулироваться формальными институтами, как в монархических и партийных режимах, или быть преимущественно неформальными, как в военных режимах и личных диктатурах.

Выборы, как и положено при авторитаризме, играют при этом вторичную и несущественную роль. Как по теоретическим основаниям, так и по эмпирическим данным можно с уверенностью констатировать, что электоральные авторитарные режимы не прекращают свое существование в результате волеизъявления на избирательных участках. В лучшем случае выборы могут послужить сравнительно удобным и безопасным способом отказа от власти для правящей группы, которая уже потерпела поражение в совсем иных политических битвах. Автократии проводят выборы, собственно говоря, ровно потому, что они полезны для автократов. Но верно и то, что для любого авторитарного режима выборы становятся моментом турбулентности, своего рода управляемого политического кризиса. А поскольку у управляемости есть свои ограничения, такие моменты чреваты рисками. Обычно автократии легко управляются с такими рисками, полагаясь на политические механизмы, которые лежат в их основании. Происхождение авторитарного режима накладывает отпечаток на всю его дальнейшую историю.

Проблема, которая особенно затрудняет понимание перспектив современного российского режима, состоит именно в том, что, будучи персоналистской диктатурой, он является электоральным не только по вторичным характеристикам своего функционирования, но и по происхождению. Из 57 случаев устойчивого электорального авторитаризма, идентифицированных в моей книге, к этой категории, помимо современной России, можно отнести лишь режимы, существовавшие до недавнего времени в Армении, а также, в 1970—1980-х годах, в Гайане. Оба эти режима закончились переходами к демократии, в первом случае – в результате массовых выступлений, вызванных фальсификацией результатов выборов, а во втором – в результате демократизации сверху, во многом обусловленной кончиной диктатора в сочетании с сильным внешним давлением. Подобные исходы, как и относительная недолговечность этих режимов, должны бы настраивать на оптимистический лад по поводу перспектив демократизации в России.

К сожалению, консервативный прогноз такого рода не выглядит убедительным из-за колоссальной специфики этих случаев. Не вдаваясь в детали, можно редуцировать эту специфику до одного базового фактора: степень персонализации власти. Как дореволюционная Армения, так и авторитарная Гайана значительно уступали России по этому параметру. Гайанский режим был преимущественно партийным, причем правящая партия имела серьезную организационную историю и глубокие социальные корни. И даже в этих условиях выбор в пользу демократизации был сделан только после того, как диктатор ушел со сцены по естественной причине.

Что касается Армении, то там автократ находился у власти сравнительно недолго и вынужден был считаться как со своим предшественником, добровольно уступившим власть по истечении конституционно обусловленного срока, так и с другими политическими силами, деятельность которых подвергалась лишь сравнительно мягким, по меркам мирового авторитаризма, ограничениям. Отнюдь не безраздельным был и контроль автократа над силовыми структурами, пользовавшимися значительной автономией благодаря своему происхождению из горнила карабахского конфликта.

Случай России – совсем другой. Текущая ситуация в России дает основания для пессимистического консервативного прогноза. Обычные факторы, способствующие краху электорального авторитаризма, в России отсутствуют. Однако теоретический прогноз не так однозначен. Все авторитарные режимы нуждаются в том, чтобы выборы, если уж они проводятся, сохраняли известное правдоподобие в глазах правящего класса, населения и международного сообщества. Иначе выборы просто бесполезны для них. Однако для большинства авторитарных режимов выборы глубоко вторичны, и поэтому, как свидетельствует опыт стран вроде Сирии, их превращение в полную фикцию не приносит властям большого вреда.

В России базовые институты поддержания власти настолько слабы и неформальны, что без правдоподобных выборов политика становится игрой без правил, царством полного произвола. А в игре без правил, как известно, возможен любой исход. Если минимально конкретизировать этот тезис, то можно сказать, что в такой игре любой ее участник может составить угрозу, которую ведущий игрок не сможет ни предвидеть, ни предотвратить. Поэтому теоретически возможно, что, превращая выборы в полную фикцию, режимы российского типа подрывают основу собственного существования и минимизация текущих рисков оборачивается перспективой коллапса в обозримом будущем.

Проблема с научным предвидением подобных перспектив состоит в том, что мы не можем идентифицировать механизмы перемен, выведя их из имеющегося массива наблюдений. Как ученые, мы способны лишь оценить спектр возможностей, но не можем измерить относительную вероятность тех или иных вариантов развития. И это – плохая новость не только для понимания перспектив российского режима, но и с точки зрения более широкого, общемирового контекста. Довольно очевидно, что в обозримом будущем тенденция к автократизации, если она продолжит набирать обороты, приведет к возникновению новых постдемократий. Если так, то российский опыт послужит важным ключом к пониманию динамики авторитаризма в современном мире. Однако на данный момент значение этого опыта не прояснено. Печально, но Россия в очередной раз, по известной формуле Петра Чаадаева, готовится к тому, чтобы «преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его». Остается лишь надеяться, что потомки будут не слишком отдаленными, а урок – не слишком болезненным.

1.3 Структура книги

Эта книга носит научно-популярный характер. При изложении материала большое значение придавалось научной обоснованности при изложении фактического материала, а также при обосновании оценок и иных содержательных суждений, но при этом важным приоритетом была доступность повествования для широкого круга читателей. Вторая глава содержит краткий обзор литературы о политических режимах современности и предлагает авторский взгляд на связанные с этой тематикой научные проблемы. Здесь же, на основе анализа российского политического режима, выявляется его место в ряду других политических режимов современности.

В третьей главе представлены заключения относительно наиболее вероятных направлений политической трансформации в России, к которым можно прийти на основе анализа опыта политических изменений в современном мире. Четвертая глава конкретизирует, насколько это возможно, некоторые детали раннего этапа трансформационного процесса как взаимодействия между различными политическими игроками, которые могут быть заинтересованными в демократизации или активно ей противодействовать. В пятой главе обсуждаются институциональные решения, которые позволили бы оптимизировать процесс перехода к демократии в рамках переходного периода.

Сравнительный характер анализа проявляется как в том, что его теоретические предпосылки сформированы в предметных рамках и на основе базовых понятий сравнительной политологии, так и в том, что основные тезисы второй и третьей глав иллюстрируются небольшими аналитическими фрагментами, посвященными политической истории отдельных стран, их режимов и пережитых ими трансформаций.

При написании этих фрагментов, которые в книге названы «кейс-стадис», я пытался сочетать решение двух задач: с одной стороны, собственно иллюстративную, направленную на эмпирическое обоснование теоретических положений работы, а с другой стороны – описательную, преследующую цель представить каждый отдельный случай не как голую схему, а как живой политический процесс. Разумеется, живой процесс всегда бесконечно сложнее и многообразнее любой теоретической схемы. Отсюда – стиль представления кейс-стадис, который взыскательному критику может показаться слишком публицистическим или даже беллетризованным. Однако такой стиль представляется мне оптимальным для того, чтобы, при неизбежном схематизме изложения, все же дать читателям картины жизни отдельных стран в сложном, динамическом многообразии.

1.4 Краткая библиография

Научно-популярный характер книги побудил меня отказаться от обычных для научной литературы способов оформления библиографического аппарата. Количество прямых ссылок в книге сведено к абсолютному минимуму. Но, поскольку совсем обойтись без них не удалось, ниже дан список литературы, на которую я ссылаюсь в тексте. Все эти работы – на английском языке, однако внутритекстовые ссылки даются на русские написания имен авторов и год издания в квадратных скобках. Соответственно, в библиографическом списке ниже работы размещены в порядке русскоязычных имен авторов, но библиографические описания работ соответствуют англоязычному стандарту. Список содержит все работы, на которые в книге даются прямые ссылки по описанной выше схеме. Разумеется, круг фактически использованной при работе над книгой литературы значительно шире. Если бы я задался целью дать здесь такой список, то он в значительной степени совпал бы с библиографией, которую можно найти в моей недавней научной книге (Григорий Голосов [2022]), к которой и рекомендую обратиться за более детальной библиографической справкой, хотя по содержанию книги различны.

Алмонд (Олмонд) Габриэль и Верба Сидней [1963] Almond, G. A., and Verba, S. The civic culture: Political attitudes and democracy in five nations. Princeton University Press. В русском переводе: Габриэль Алмонд, Сидней Верба. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах. ЛитРес, 2020.

Бартолини Стефано [2000] Bartolini, S. Collusion, competition and democracy. Journal of Theoretical Politics, 12 (1), 33–65.

Бернхард Майкл, Эдгелл Аманда и Линдберг Стаффан [2020] Bernhard, M., Edgell, A. B., and Lindberg, S. I. Institutionalizing electoral uncertainty and authoritarian regime survival. European Journal of Political Research, 59 (2), 465–487.

Блондель, Жан [1969] Blondel, J. An introduction to comparative government. Weidenfeld and Nicolson.

Геддес Барбара [2003] Geddes, B. Paradigms and sand castles: Theory building and research design in comparative politics. University of Michigan Press.

Голосов Григорий [2022] Golosov, G. V. Authoritarian party systems: Party politics in autocratic regimes, 1945–2019. World Scientific.

Кьеза Джакомо и Геманс Хайн [2011] Chiozza, G., and Goemans, H. E. Leaders and international conflict. Cambridge University Press.

Лехук Фабрис и Молина Иван [2002] Lehoucq, F. E., and Molina, I. Stuffing the ballot box: Fraud, electoral reform, and democratization in Costa Rica. Cambridge University Press.

Линц Хуан [1990] Linz, J. J. The perils of presidentialism. Journal of Democracy, 1 (1), 51–69. В русском переводе: Хуан Дж. Линц. Опасности президентства. Русский журнал, http://old.russ.ru/antolog/predely/2-3/dem14.htm.

Магалони Беатриц и Кричели Руфь [2010] Magaloni, B., and Kricheli, R. Political order and one-party rule. Annual Review of Political Science, 13, 123–143.

Моргенбессер Ли и Пепински Томас (2019] Morgenbesser, L., and Pepinsky, T. B. Elections as causes of democratization: Southeast Asia in comparative perspective. Comparative Political Studies, 52 (1), 3—35.

О’Доннелл Гильермо и Шмиттер Филипп [1986] O’Donnell, G., and Schmitter, P. C. Transitions from authoritarian rule: Tentative conclusions about uncertain democracies. Johns Hopkins University Press.

Патнэм Роберт [1993] Putnam, R. Making democracy work: Civic traditions in modern Italy. Princeton University Press. В русском переводе: Роберт Патнэм. Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996.

Сартори Джованни [1994] Sartori, G. Comparative constitutional engineering: An inquiry into structures, incentives and outcomes. New York University Press.

Снайдер Тимоти [2022] Snyder, T. We Should Say It. Russia Is Fascist. New York Times, 19 May.

Тризман (Трейсман) Дэниел [2022] Treisman, D. What could bring Putin down? Regime collapse is more likely than a coup. Foreign Affairs, 2 November.

Фишман Роберт [1990] Fishman, R. M. Rethinking state and regime: Southern Europe’s transition to democracy. World Politics, 42 (3), 422–440.

Хадениус Аксель и Теорелл Ян [2007] Hadenius, A., and Teorell, J. Pathways from authoritarianism. Journal of Democracy, 18 (1), 143–156.

Шедлер Андреас [2002] Schedler, A. Elections without democracy: The menu of manipulation. Journal of Democracy, 13 (2), 36–50.

Эзроу Наташа и Франц Эрика [2011] Ezrow, N., and Frantz, E. Dictators and dictatorships: Understanding authoritarian regimes and their leaders. Continuum.

2 Политические режимы

2.1 Классификация режимов

Общие категории, по теоретическим основаниям включенные в классификации политических режимов, имеют большое значение для нашего понимания явлений на уровне отдельных стран. Каждый из национальных политических режимов уникален и должен быть исследован как таковой, но отнесение его к более широкой категории может дать дополнительное представление о его нынешнем состоянии и, что, возможно, более важно, о его перспективах.

Основываясь на теоретических рассуждениях Роберта Фишмана [1990] и Барбары Геддес [2003] и принимая во внимание более поздние теоретические и эмпирические работы, политический режим можно определить как набор правил, формальных или неформальных, которые необходимы для выбора политических лидеров, для поддержания их у власти и, следовательно, для преемственности власти. В политике, как и во многих других сферах жизни общества, правила являются институтами. Достаточно часто формальные правила определяются как экзогенные институты. Это редкое в русском неакадемическом языке слово означает всего лишь то, что правила являются общеобязательными, то есть применимыми ко всем участникам политического процесса (акторам) и обязательными к исполнению. В отличие от этого, неформальные правила могут соблюдаться только в том случае, если вовлеченные акторы обладают ресурсами, необходимыми и достаточными для предотвращения нарушения правил другими акторами.

Конечно, основное различие почти в любой классификации политических режимов лежит между широкими категориями демократии и авторитаризма. Исходя из приведенного выше определения политического режима, электоральная демократия, в ее минималистском процедурном определении, представляет собой режим, при котором политические лидеры избираются и сохраняют свою власть народной волей, выраженной в свободных и справедливых выборах. Если выборы организованы и проведены таким образом, что они не могут быть проиграны действующим правителем, демократия отсутствует, потому что народная воля не может быть должным образом реализована. Соответственно, режимы, где выборы проводятся, но не соответствуют таким критериям, подпадают под определение «электоральный авторитаризм».

2.1.1 Меню манипуляций

В условиях авторитаризма выборы могут проводиться, но победить на выборах может только действующий президент, если он в них участвует, или правящая партия. Таким образом, политическая власть достигается и поддерживается с помощью механизмов, которые отличаются от выборов, независимо от того, проводятся они или нет. Ведь если выборы проводятся, то на них обычно побеждают власть имущие. Это достигается за счет использования широкого набора уловок, которые образуют, пользуясь термином автора понятия об электоральном авторитаризме Андреаса Шедлера [2002], «меню манипуляций».

Список «блюд» этого меню обширен. В их числе:

– устранение всех сколько-нибудь конкурентоспособных оппонентов с политической арены путем репрессий или «законных» ограничений;

– внешний контроль над оппозицией, в результате которого она выдвигает лишь слабых, не претендующих всерьез на власть кандидатов;

– монополия на общедоступные СМИ, не позволяющая оппозиции довести свои идеи до сведения избирателей;

– административное или экономическое принуждение избирателей к голосованию за представляющих действующую власть кандидатов и поддерживающие ее партии;

– манипуляции избирательной системой;

– прямая подделка результатов выборов.

В силу обстоятельств, связанных с протестным движением 2011–2012 годов, в России основное внимание обычно уделяется последнему пункту в этом списке. Однако в подавляющем большинстве электоральных авторитарных режимов, не исключая и Россию, ключевая роль среди этих уловок принадлежит ограничениям на политическую деятельность оппозиции. Прямые фальсификации при подсчете голосов не являются отличительным признаком авторитаризма. Есть примеры стран, которые подпадали под базовый критерий демократии, то есть допускали сменяемость власти электоральным путем, но при этом не чуждались прямых фальсификаций. Собственно говоря, такая ситуация довольно типична для ранних демократий XIX – первой половины XX веков.

Разумеется, некоторые современные скандалы по поводу «украденных выборов» – например, в США по итогам президентской кампании 2020 года – отражают скорее обстоятельства политической борьбы, чем реальное положение вещей. Однако тот факт, что Дональду Трампу удалось довольно легко навязать идею о подделке результатов выборов значительной массе американцев, свидетельствует о том, что эта идея еще жива в массовом сознании, и причина тому – исторический опыт.

Крупнейшие специалисты по проблеме электоральных фальсификаций Фабрис Лехук и Иван Молина [2002] показали, что в условиях электоральной демократии может уйти значительное время на то, чтобы политики убедились в контрпродуктивности этой стратегии на выборах. Однако если нет политической монополии, то политические последствия фальсификаций в пользу отдельных партий на местах в какой-то мере нейтрализуются, потому что в одних избирательных округах от них выигрывает правящая партия, а в других – оппозиция, которая контролирует местные органы власти. Такая ситуация наблюдалась, например, в Италии в 1950-х годах.

Научный консенсус по вопросу о прямых фальсификациях на выборах ныне состоит в том, что это вторичный инструмент, который может играть важную роль в практике авторитарных режимов, но не обеспечивает устойчивого воспроизводства авторитаризма. Действительно, фальсификации – это наиболее простой и понятный для массовой публики механизм авторитарного контроля над выборами, и если они становятся фактом массового сознания и вызывают протесты, то политические потери режима могут значительно перекрыть полученные им выгоды. Более важным отличительным признаком авторитаризма является так называемый контроль над полем политических альтернатив, то есть способность властей либо исключать из избирательного процесса реальную и/или представляющую для него угрозу оппозицию, либо подрывать ее шансы на выборах, используя ограничения на ведение избирательной кампании.

Приведу пару примеров авторитарных режимов, при которых подсчет голосов на выборах проводился относительно честно, но это не препятствовало поддержанию политической монополии. В Египте главным инструментом режима с самого начала его электоральной фазы был закон о политических партиях, принятый при президенте Анваре Садате, в 1977 году, и в основном сохраняющийся по сей день. Этот закон вверял регистрацию партий специальной Комиссии по политическим партиям (КПП), которая формировалась при участии президента и двух палат парламента.

КПП была вправе регистрировать только такие партии, которые соответствовали сформулированным в законе критериям, остальным – отказывать, а если партия переставала им соответствовать, то лишать регистрации. В частности, ни программы, ни практическая деятельность партий не должны были противоречить основам исламского права, принципам «революций 1952 и 1971 годов» и «социальному демократическому порядку». Чтобы зарегистрировать партию, КПП должна была констатировать уникальность ее программы (потому что если такая же уже есть – то зачем новая?), а также установить, что партия не строится по конфессиональному, этническому, классовому или религиозному принципу. Кроме того, было прямо запрещено создание партий, отвергающих мирный договор с Израилем. Охотнее всего КПП регистрировала фиктивные оппозиционные партии, которые не представляли угрозы для режима и дискредитировали саму идею оппозиции. Например, была зарегистрирована партия «аль-Умма» Ахмеда Ас-Сабахи, автора популярного сонника. В число эксцентричных программных требований этого египетского аналога ЛДПР входили, например, распределение парламентских мест поровну между всеми зарегистрированными партиями и обязательное ношение фески.

Понятно, что закон 1977 года позволял отказать в регистрации любой партии. Так оно и было. Правда, в Египте – и это, конечно, коренное отличие от России – существует относительно независимая судебная власть, созданная еще в XIX веке по образцу наполеоновской Франции. Она служит предметом национальной гордости. Авторитарные лидеры Египта не решились ее уничтожить. Поэтому иногда отказы КПП удавалось оспорить в суде. Однако важнее другое. Именно независимая судебная система в течение десятилетий блокировала широкое распространение прямых электоральных фальсификаций в Египте. Оппозиционерам было трудно попасть в избирательный бюллетень, но если они туда попадали, то могли добиться победы по относительно честным правилам.

Еще более важную роль в поддержании честного подсчета голосов независимая судебная система всегда играла в другой стране с электоральным авторитарным режимом – Сингапуре. Существование этой системы стало, по мнению многих, одним из важных источников «сингапурского экономического чуда», потому что без независимого суда нет гарантий прав собственности, а без твердых прав собственности частная инвестиционная деятельность теряет смысл. Сингапурские суды стояли на страже честного подсчета голосов. Отсутствие фальсификаций на выборах признают и международные наблюдатели, и сингапурская оппозиция.

Однако суды действуют по закону, а регулирующие политические законы принимал подконтрольный режиму парламент. Избирательное законодательство Сингапура ставило оппозицию в такие условия, при которых ее шансы победить на выборах были ничтожными. Во-первых, в Сингапуре очень жесткие законы о диффамации (распространении порочащих сведений), чиновники любят судиться, а суды всегда готовы признать диффамацией любое оппозиционное высказывание. Выплатив пару штрафов, каждый на сотни тысяч долларов, оппозиционеры просто выпадают из политики. Но не обходится без проблем и в тех случаях, когда какой-нибудь бизнесмен не участвует в политике, однако дает деньги на оппозиционную деятельность. Так получается, что через некоторое время этот бизнесмен оказывается замеченным в экономических преступлениях, обычно – в уклонении от уплаты налогов. Результат тот же: банкротство и уход из политики.

До умеренной либерализации, на которую режим пошел лишь в последние годы, честные сингапурские выборы проходили так. Избирательная кампания назначалась всегда неожиданно и длилась девять дней. В течение этого срока каждая из партий получала возможность в течение 4–9 минут изложить свою программу по телевидению. Других возможностей нет, потому что политически независимые СМИ в Сингапуре отсутствовали. Митинги тоже были запрещены: любые публичные собрания от пяти участников требуют разрешения полиции. А поскольку большого числа желающих стать оппозиционными политиками в Сингапуре не было, то не было и оппозиционных кандидатов на большинство мест. В значительной мере правящая партия выигрывала выборы по умолчанию, за отсутствием конкурентов.

«Меню манипуляций», как бы оно ни было устроено в конкретных случаях отдельных стран, обычно позволяет авторитарным режимам легко пережить выборы. Ли Моргенбессер и Томас Пепински [2019] эмпирически показали, что «опрокидывающие» выборы, на которых автократы терпят поражения, почти всегда являются кульминацией, а не причиной демократизации. В частности, выборы обеспечивают удобный путь отхода от власти для тех автократов, которые уже проиграли борьбу за политическое выживание. Подробнее на этом я остановлюсь в третьей главе книги.

Следует отметить, что в истории были примеры стран, которые сохраняли демократию вопреки тому факту, что власть подолгу не менялась путем выборов. Таких примеров немного. Прежде всего, это Индия (до 1977 года), ЮАР, Ботсвана. Откуда там взялась несменяемость власти, понятно: Индийский национальный конгресс, Африканский национальный конгресс в ЮАР, Демократическая партия Ботсваны завоевали лидирующие позиции в борьбе против колониализма или апартеида. Эта борьба дала им и колоссальный политический авторитет среди избирателей, и ведущие позиции в органах власти, созданных после победы. Такого рода ресурсы не вечны. Как показал опыт Индии, они постепенно рассасываются. Но на это нужно время.

Есть и другой пример. Это Япония, где Либерально-демократическая партия (ЛДП) почти непрерывно находилась у власти с момента создания в 1955 году до недавнего времени. При этом до 1993 года у нее всегда было парламентское большинство. В авангарде освободительного движения ЛДПЯ не стояла. Она возникла путем слияния двух консервативных партий, в первые послевоенные годы ожесточенно боровшихся друг против друга. В основе уникального японского опыта лежит то обстоятельство, что из довоенного периода Япония унаследовала иерархически организованный, чрезвычайно глубоко укорененный правящий класс. Практика показала, что искусственно разделить этот класс на партии, противопоставив их друг другу на политической арене, было слишком опасно. Конфликты заходили так далеко, что само дальнейшее существование этого класса оказалось под вопросом.

Поэтому японская демократия пошла по пути внутрипартийного соревнования. С момента возникновения ЛДП состояла из трех фракций, которые и чередовались у власти в Японии. Борьба между ними необязательно носила скрытый, «аппаратный» характер. Во многом это была открытая политическая конкуренция. В течение большей части послевоенного периода в Японии использовалась чрезвычайно редкая избирательная система, «единый непереходящий голос», которая позволяла кандидатам от одной партии реально конкурировать между собой. И надо констатировать, что в течение всего периода, когда ЛДП правила в Японии безраздельно, премьер-министры страны менялись гораздо чаще, чем в большинстве других демократий. Японская политика и по сей день остается одной из наименее персонализированных в мире.

Причина к тому, чтобы все-таки считать такие режимы демократическими, проста: там не было ни одного из перечисленных выше правовых и политических ограничений, пунктов «меню манипуляций», которые исключали бы победу оппозиции на выборах как возможность. Тщательно проанализировав каждый из этих случаев, можно заключить, что правящие партии побеждали на выборах просто потому, что пользовались устойчивой поддержкой избирателей. Более того, причины такой устойчивости их предпочтений довольно очевидны.

2.1.2 Типы авторитаризма

Недавний поток эмпирических исследований авторитаризма, инициированный основополагающим исследованием Барбары Геддес [2003], фокусируется в первую очередь на тех разновидностях автократий, которые можно непосредственно наблюдать в современном мире. Таким образом, классификации авторитарных режимов, преобладающие в современной науке, являются эмпирически ориентированными. Они не основываются на теоретической дедукции.

Геддес выделяет три основные категории: партийные режимы, военные режимы и персоналистские режимы. В классификации Акселя Хадениуса и Яна Теорелла [2007] категория персоналистского режима отсутствует и включены категории однопартийных автократий и многопартийных автократий. Беатриц Магалони и Руфь Кричели [2010] следуют той же линии, проводя различие между однопартийными и доминирующими партийными режимами. Они добавляют категорию монархии. Эта категория также фигурирует в классификации Наташи Эзроу и Эрики Франц [2011], которые подчеркивают, что многие авторитарные режимы являются «гибридными» в том смысле, что они сочетают в себе определенные характеристики двух или даже нескольких основных типов авторитаризма.

Далее я использую термины «партийные режимы», «военные режимы» и «монархии». Категории персоналистских и гибридных режимов заслуживают особого теоретического рассмотрения. К ним мы еще вернемся. Три категории, обсуждаемые на данном этапе моего исследования, интуитивно очевидны в том смысле, что отнесение отдельных случаев к этим категориям часто, хотя и необязательно, не представляет особых эмпирических трудностей. Они сочетают в себе достоинство эмпирической адекватности с еще более важным преимуществом теоретической значимости, поскольку согласуются с общим определением политических режимов, представленным во вводной части книги. Партийные режимы, военные режимы и монархии имеют специфические, легко идентифицируемые механизмы отбора политических лидеров, сохранения их у власти и преемственности власти.

Каждый из этих режимов связан с определенными, специфическими для них характеристиками ключевых элит, которые находятся на вершине государственного устройства. В современной научной литературе термины «авторитаризм» и «автократия» часто используются взаимозаменяемо, и я следую этой конвенции. Но в своем первоначальном значении термин «автократия» подразумевает, что власть в значительной степени сосредоточена в руках одного человека. Это действительно является широко распространенной, но не универсальной характеристикой авторитарных режимов. Некоторые из них практикуют коллективное руководство.

Даже если у режима есть неоспоримый высший лидер (а это, как правило, так), он всегда опирается на правящую коалицию доверенных сторонников, которые возглавляют ключевые государственные органы, основные территориальные единицы государства или же выполняют другие важные функции в системе государственного управления. Такие коалиции имеют решающее значение для функционирования авторитарных режимов. В частности, правящие коалиции могут иметь решающее слово в тех ситуациях, когда нужно выбрать нового высшего лидера режима.

В монархиях основным механизмом выбора политических лидеров и передачи власти является наследование. Власть осуществляется монархом в коалиции с влиятельными членами семьи и личными назначенцами. В партийных режимах основные механизмы выбора политических лидеров и передачи власти определяются внутрипартийными нормами. Власть осуществляется партийным лидером в коалиции с высокопоставленными партийными чиновниками. В военных режимах основные механизмы отбора политических лидеров и передачи власти определяются позициями отдельных военных офицеров в иерархии вооруженных сил. Когда военные приходят к власти (обычно силой), то военная цепочка командования переходит в гражданскую сферу управления. Власть осуществляется коалицией военных командиров, часто называемой хунтой, обычно с участием гражданских «технократов», подобранных и назначенных военными.

Следует подчеркнуть, что все эти механизмы регулируются устойчивыми наборами формальных и/или неформальных правил. Если эти правила реально соблюдаются всеми политическими акторами, и прежде всего – верховным лидером режима, то такой режим в политической науке принято называть институционализированным. Конечно, достижимые уровни институционализации различаются в зависимости от основных характеристик режимов. Скажем, военные режимы, как правило, менее институционализированы, чем монархии и партийные режимы. Это давно признано в литературе. Замечу также, что классификация институционализированных автократий, представленная выше, не претендует на теоретически исчерпывающий характер. Есть несколько современных автократий, таких как исламский режим Ирана, которые в нее не вполне вписываются, а исторические случаи такого рода можно найти в изобилии. Но оставим историю историкам.

Страны, которые можно с полной уверенностью, без всяких оговорок, отнести к охарактеризованным выше трем типам, в современном мире сравнительно немногочисленны. Абсолютные монархии – это несколько стран Аравийского полуострова, Эсватини в Африке и Бруней в Азии. Число военных режимов еще десять лет назад было ничтожным. Сейчас, главным образом за счет Африки, их стало больше, но все равно не больше дюжины. Партийная власть остается безраздельной в пяти странах, где сохраняются коммунистические режимы (Вьетнам, Китай, Куба, Лаос и Северная Корея), и еще кое-где (например, в Эритрее). Общее число таких «чистых случаев», по каким бы относительно строгим критериям их ни идентифицировали, не превысит и трех десятков. Однако авторитарные режимы существуют ныне в большинстве стран и территорий мира. Значит, надо уточнить классификацию.

Для начала вернемся к тем категориям, которые пока оставались на периферии моего внимания. Каждое из этих упущений указывает на проблему, и эти проблемы должны решаться систематически. Одна из них касается тех авторитарных режимов, которые демонстрируют настолько сложные сочетания характеристик, что однозначно отнести их к какому-то одному типу очень сложно. Например, Таиланд является монархией, потому что монарх с помощью своего тайного совета обычно преобладает над другими политическими акторами в системе, которую иногда называют «королевской гегемонией». В то же время постоянное вовлечение военных в политику позволяет отнести некоторые из недавних политических режимов Таиланда к категории военных режимов.

Такие случаи встречаются не слишком часто, но не являются и исключительно редкими. Наташа Эзроу и Эрика Франц предлагают применять к ним термин «гибридные режимы» в качестве остаточной категории, что представляется мне вполне оправданным подходом. В связи с этим отмечу, что в научной литературе и в аналитических текстах «гибридными» иногда называли режимы, гипотетически занимающие промежуточное положение между демократией и авторитаризмом. Однако ныне такое словоупотребление признано неправомерным и почти не встречается. Грань между демократией и авторитаризмом проводится по настолько четкому теоретическому основанию, что количество случаев, которые было бы затруднительно отнести к одной из этих двух категорий, ничтожно мало. Поэтому нет нужды в остаточной категории, которая применялась бы к подобным наблюдениям.

Более важный вопрос напрямую связан с другой категорией, рассмотрение которой было до сих пор отложено, – персоналистскими режимами. Эмпирическая значимость этой категории неоспорима, но теоретический статус сомнителен, что объясняет, почему Аксель Хадениус и Ян Теорелл вообще не включают ее в свою классификацию. Действительно, почти любой реальный политический режим, не исключая демократических, включает в себя значительную степень личной власти. Эта характеристика современной политики не только сохраняется, но и становится все более заметной с течением времени. Разумеется, особенно широко персонализм распространен среди авторитарных режимов.

С этой точки зрения включение категории персоналистских режимов в общую классификацию, особенно когда предполагается и возможность гибридных режимов, позволяет классифицировать почти все авторитарные режимы как случаи гибридизации между персоналистским типом с одной стороны и по крайней мере одним из трех типов со специфическими способами институционализации – с другой. Конечно, это сделало бы классификацию бессмысленной.

Аналогичная проблема может быть выявлена и в отношении другой категории, имеющей высокую эмпирическую значимость. Электоральный авторитаризм условно определяется как политический режим, который, оставаясь диктаторским в основных моделях распределения и воспроизводства власти, в то же время допускает определенные институты, обычно связанные с демократией, такие как частично конкурентные выборы, законодательные органы и политические партии. Это самая быстрорастущая разновидность диктаторского правления в современном мире, но явление – отнюдь не новое.

Например, во Франции после революции 1848 года было введено всеобщее избирательное право для мужчин – это был один из первых примеров такого рода в Европе. Наполеон III, уже будучи императором, был вынужден править, опираясь на избранный всеобщим (мужским) голосованием парламент. Но на выборах этого парламента существовали жесткие ограничения при выдвижении кандидатов. В каждом округе баллотировались два кандидата: проправительственный, за которым стояла вся мощь государственных ресурсов, и представитель оппозиции. Этот второй кандидат по условиям игры был почти всегда обречен на поражение – но даже при этом он должен был ясно заявлять о своей лояльности императору, какое-то время даже под присягой.

Однако электоральные авторитарные режимы, как правило, отсутствуют в общепринятых классификациях. Причины такого упущения достаточно ясны. С одной стороны, каждый из основных режимов со специфическими способами институционализации, будь то монархия, партийный режим или военный режим, может включать электоральный компонент в том смысле, что проводятся выборы и существуют парламенты. Во многих случаях разрешены и допускаются к выборам оппозиционные политические партии, даже если они подвергаются ограничениям и/или фактически подконтрольны властям. С другой стороны, исключение электоральных авторитарных режимов из основных классификаций вполне оправданно, если учесть, что у этих режимов есть свои способы институционализации, определяющие механизмы приобретения и передачи власти, в то время как выборы не исполняют эту роль по определению.

Согласно современным исследованиям, выборы выполняют ряд функций, которые важны для поддержания диктаторского правления. Выборы помогают разрешать внутрирежимные конфликты, которые в противном случае имели бы дестабилизирующие последствия, тем самым играя центральную роль в стратегиях выживания автократов. В частности, выборы служат противовесом военным или иным фракциям внутри силовых структур, которые могут представлять экзистенциальную угрозу для действующей власти. В большей степени, чем опросы общественного мнения, выборы полезны для сбора информации о политических настроениях населения. Однако передача власти в этот список не входит. Власть переходит из рук в руки иными способами.

Кроме того, выборы способствуют разделению власти и кооптации тех групп внутри правящего класса, которые потенциально или фактически могут претендовать на перехват власти, что смягчает угрозы автократиям и увеличивает их долговечность. При этом происходит включение потенциально опасных оппозиционных политиков в структуру государственного управления, чтобы они не замышляли заговоры с целью свержения вождя, а довольствовались отведенным им местом. Это место не обеспечивает полноты власти, которая монополизирована правящей группой, но позволяет высказываться публично, играть роль «оппозиции его величества». Многие оппозиционные политики удовлетворяются такой ролью.

Следует отметить, что даже этот неполный перечень функций, которые можно приписать авторитарным выборам, не вполне применим ко всем случаям диктаторского правления. Некоторые из исторических и современных авторитарных режимов широко использовали выборы, но во многих других случаях выборы не были для автократов особенно важными или полезными. Они играли определенную роль только как арена проправительственной политической мобилизации. Такие режимы имитируют выборы, а не используют их для выживания у власти. В частности, это характерно для персоналистских режимов. Такие режимы могут также имитировать авторитарные институты других типов. Например, недавнему росту электорального авторитаризма предшествовало широкое распространение режимов, которые имитировали, иногда очень тщательно, институциональный порядок партийных режимов, в основном коммунистического типа, оставаясь при этом персоналистскими диктатурами.

Персоналистский характер режима никак не связан с тем, проводит он выборы или нет. Верно, что в прошлом веке многие персоналистские диктатуры, особенно военные по своему происхождению, предпочитали обходиться без демократического антуража. Однако многие режимы личной власти в Латинской Америке – такие как вошедшие в советский фольклор из-за особой брутальности диктатуры семейства Сомоса в Никарагуа и Альфредо Стресснера в Парагвае – были электоральными. У Луиса Сомосы, например, оппозиционная партия всегда получала ровно треть парламентских мест. Причем это каждый раз была новая партия – та, которую Сомоса считал наиболее заслуживающей доверия. Люди ходили на выборы, заполняли бюллетени, а избирательные комиссии тщательно считали голоса. И всегда насчитывали ровно столько, сколько хватало на треть мест.

Таким образом, и персоналистские режимы, и электоральный авторитаризм являются реальными и не зависящими друг от друга феноменами. Но они не могут быть введены в классификацию авторитарных режимов на тех же основаниях, что и монархии, партийные режимы и военные режимы. Это говорит о необходимости нового подхода к классификации авторитарных режимов. В своей классификации я сохраняю три вышеупомянутых режима в качестве специфических моделей институционализации. В некоторых режимах характерные для них уровни институционализации высоки, а в других они низкие, и тогда режимы приобретают преимущественно персоналистский характер. Как режимы со специфическими способами институционализации, так и персоналистские режимы могут проводить выборы, но вес электоральной составляющей тоже варьирует от нуля до единицы. Полученная двумерная классификация представлена на схеме 1.

Схема 1. Классификация политических режимов

Схема 1 представляет собой простую двухмерную диаграмму. Ось AB представляет электоральную институционализацию, идущую от нуля для режимов, которые вообще не проводят выборы, до единицы для режимов, которые проводят многопартийные выборы на регулярной основе и используют их для формирования как своих законодательных, так и исполнительных органов власти. Ось AD представляет собой специфическую для режима институционализацию, идущую от нуля для режимов, в которых отсутствуют специфические для режима (неэлекторальные) механизмы приобретения власти и преемственности, до единицы для режимов, где такие механизмы выполняют эти задачи регулярно и без сбоев. Ни один из реальных авторитарных режимов не может быть расположен непосредственно на осях диаграммы. По определению все точки данных на осях являются идеальными точками. Однако некоторые из реально существующих режимов могут располагаться в непосредственной близости от осей, что делает такие случаи пригодными для иллюстрации.

Все точки, которые близки к линии DC, соответствуют режимам с высоким уровнем специфической для режима институционализации. Среди тех из них, которые не проводят выборы, наиболее яркие примеры такого рода дают абсолютные монархии, вроде Саудовской Аравии. Однако даже в таких режимах институционализация может сопровождаться значительным персоналистским компонентом. Авторитарные партийные режимы допускают многопартийные выборы в относительно редких случаях, и они часто являются персоналистскими. Лучшим примером режима, который может быть расположен близко к вершине D, является Китай в течение длительного периода между смертью Мао Цзэдуна и приходом к власти Си Цзиньпина, когда Коммунистическая партия Китая практиковала фиксированные сроки и обязательный пенсионный возраст как средство предотвращения «чрезмерной концентрации власти», но при этом общенациональные выборы вообще не проводились.

Военные режимы, как правило, имеют низкие показатели институционализации. Но несколько латиноамериканских диктатур 1970-х и начала 1980-х годов, например в Уругвае, могут служить примерами относительно стабильных моделей приобретения и распределения власти в соответствии с руководящими должностями в военной иерархии при полном отсутствии электоральной составляющей.

Существует несколько режимов, которые можно уверенно расположить в непосредственной близости от вершины C на диаграмме. Марокко, особенно после того, как в середине 1980-х годов там начали регулярно проводиться выборы на многопартийной основе, является примером монархий такого рода. Бразильская диктатура 1964–1985 годов весьма наглядно сочетала в себе черты военного режима и электорального авторитаризма. Авторитарный режим Мексики, хотя и был партийным по природе, широко использовал ограниченно конкурентные выборы в течение многих десятилетий своего существования.

Все точки, которые близки к оси AB, соответствуют случаям с низким уровнем специфической для режима институционализации. Даже если такие режимы могут быть формально определены как монархии, партийные режимы или военные режимы, такие определения мало что добавляют к нашему пониманию функционирования этих режимов, потому что во всех практических отношениях они являются персоналистскими диктатурами. Например, Жан-Бедель Бокасса пришел к власти в Центральноафриканской Республике в качестве военного диктатора, возглавил политическую партию в однопартийном государстве и провозгласил себя императором незадолго до того, как был свергнут. Эти институциональные повороты не изменили природу правления Бокассы, которое всегда оставалось персоналистским.

Поскольку ни сам Бокасса, ни его партия никогда не участвовали в выборах, этот случай можно расположить близко к вершине А диаграммы. Тем не менее есть много примеров персоналистских диктатур, как исторических (например, режим Альфредо Стресснера в Парагвае и режим семьи Сомосы в Никарагуа), так и нынешних, которые допускали многопартийные выборы. В своем нынешнем виде режим Владимира Путина в России относится к этой категории.

Применимо ли понятие специфической для режима институционализации к персоналистским диктатурам? Если мы говорим о формальной институционализации, определяемой в конституционных или, шире, юридических терминах, то это, безусловно, не так. Тем не менее возможна некоторая неформальная институционализация. Вслед за Брюсом Буэно де Мескита (2003) назовем правящую коалицию персоналистской диктатуры «внутренним кругом». Тогда можно выделить две различные конфигурации этой коалиции.

С одной стороны, возможно, что члены внутреннего круга обладают личными ресурсами, которые делают их достаточно сильными, чтобы противостоять – открыто или тайно – произвольным решениям верховного лидера и преследовать свои собственные политические и/или политические цели, по крайней мере в некоторых областях управления. Характер этих ресурсов может быть близок к тому, что наблюдается в институционализированных авторитарных режимах: принадлежность к семье диктатора; командные должности в вооруженных силах, службах безопасности, правоохранительных органах и т. д.; высшие руководящие должности в доминирующей партии. Разумеется, важны и экономические ресурсы.

Двухмерную схему можно легко свернуть в набор из пяти отдельных категорий: монархии, партийные режимы, военные режимы, неэлекторальные персоналистские режимы и электоральные персоналистские режимы. Однако решающее преимущество двухмерной схемы заключается в том, что она позволяет проследить динамику авторитарных режимов во времени, выявляя их конкретные конфигурации на разных этапах их развития.

2.2 Электоральный авторитаризм и экономическое развитие

Способность обеспечивать экономическое развитие – это ключевой показатель эффективности политического режима. Нет хорошей экономической политики, которая годилась бы на все времена. Экономика – как маятник. Сегодня важно сдержать инфляцию, завтра – стимулировать экономический рост; сегодня обостряется проблема общественного неравенства, а завтра понадобится пресечь социальное иждивенчество. Экономическую политику проводит государство. Отсюда следует, что государственное устройство, а в более конкретных терминах – политический режим, нуждается в такой организации, которая позволила бы менять курс и проводить экономические реформы своевременно, быстро и с максимальной отдачей. Электоральный авторитаризм справляется с этим хуже других режимов. Поговорим о том почему.

Но начнем с других политических режимов. Это нужно хотя бы потому, что они позволяют представить логику резких изменений экономического курса гораздо более отчетливо, чем электоральный авторитаризм с его имитационной, вполне сознательно смазанной структурой стимулов. Будем двигаться по пути от простого к сложному. И конечно, нет ничего проще, чем изменение экономического курса в условиях демократии. Политические партии и кандидаты выходят на выборы со своими идеями по поводу экономической политики. Если избиратели считают, что действующее руководство страны не справляется с обеспечением общественного благосостояния – а это по справедливости считается главной задачей любого правительства, – то они голосуют за оппозицию. Она приходит к власти и меняет экономический курс.

Разумеется, эта картинка слишком проста для того, чтобы быть вполне правдивой. Есть нюансы. Во-первых, экономическая политика в условиях демократии должна учитывать интересы доминирующих в народнохозяйственном комплексе групп. Эти интересы далеко не всегда совпадают. Но определенная общность, как правило, наблюдается. Она служит базой для компромиссов, которые предотвращают изменения экономического курса, угрожающие интересам правящего класса в целом. Поэтому, например, остается несбыточной мечта коммунистов о том, что можно прийти к власти демократически путем и радикально изменить структуру собственности. Многие пытались. Однако не только «мирная социалистическая революция», но и гораздо более умеренные стратегии реформ терпели провал из-за консолидированного сопротивления правящих классов.

Во-вторых, экономическая политика в условиях демократии должна учитывать предпочтения избирателей. Если ты выступаешь за свободно-рыночные реформы, а избиратели в огромной массе хотят социальной справедливости, то ты проиграешь выборы. Их выиграет тот, кто пойдет навстречу предпочтениям масс. Можно, конечно, скрыть свои реальные намерения и сказать избирателям то, что они хотят услышать, а потом сделать совсем по-другому. Но в среднесрочной перспективе за это придется заплатить, отказавшись от политической карьеры, потому что люди увидят обман и накажут за него на следующих выборах. В этом убедились на опыте многие инициаторы радикальных реформ в 1980-х и 1990-х, особенно в Латинской Америке.

Таким образом, демократия создает две структуры стимулов и контрстимулов к преобразованиям, которые в реальности уравновешивают друг друга. Консерватизм правящего класса сдерживает реформы, но в ходе конкуренции между отдельными его группами побеждает та, которая находит путь к умам избирателей и не обманывает их ожиданий. В итоге проводится экономическая политика, которая, будучи прагматичной, в то же время не закрывает пути к серьезным преобразованиям. Социал-демократы не уничтожили капитализм, но привнесли в него базовую практику социального государства. Неолибералы не смогли уничтожить социальное государство, но дали экономике новый стимул, когда активизировали рыночные силы.

Жесткий – то есть лишенный электоральной составляющей – авторитаризм решает проблему экономических преобразований иначе. Диктатуры не всегда консервативны. Даже если они устанавливаются под сугубо консервативными лозунгами, они способны стать проводниками далеко идущих структурных преобразований. Вспомним Пиночета и некоторых других латиноамериканских диктаторов. И, конечно, нет нужды подробно говорить о роли авторитаризма в проведении экономических преобразований радикального левого толка.

Это и понятно. Теоретически жесткий авторитаризм идеально подходит для реформирования экономики. Его установление обычно связано с победой одной из фракций правящего класса над всеми другими. Отпадает нужда в сдерживающих реформаторский пыл компромиссах. Целые слои правящего класса можно просто отправить на свалку истории. И, разумеется, не нужно думать о предпочтениях избирателей, потому что их нет. Есть подданные. Им можно промыть мозги пропагандой. Можно отвлечь их внимание внешнеполитическими авантюрами. Средств достаточно.

Проблема с жестким авторитаризмом состоит в том, что когда основные интересы доминирующей группы удовлетворены, то стимулы к дальнейшим экономическим преобразованиям исчезают начисто. Идеальный мир уже здесь. Поэтому на смену преобразованиям, какими бы радикальными они ни были, в условиях жесткого авторитаризма всегда приходит застой, обусловленный консервацией устаревших экономических структур. Мы в России хорошо это знаем по историческому опыту.

Электоральные авторитарные режимы отличаются и от демократий, и от жестких авторитарных режимов по нескольким основным параметрам, и каждое из этих различий важно для нашего понимания того, почему эти режимы препятствуют экономическим преобразованиям. Как правило, они базируются на лишенных монолитности правящих группах. Это значит, что любая стратегия реформ должна быть согласована со всеми заинтересованными игроками. Но такое согласование, как правило, невозможно.

В условиях демократии предпочтения избирателей служат ориентиром, который позволяет правящему классу пересмотреть условия консенсуса, временно отстранив наиболее консервативные группы от процесса принятия решений. Это открывает путь к реформам. Однако в условиях политической монополии механизма для отстранения консерваторов нет. Самые влиятельные среди них неуязвимы. А без ротации в наборе игроков, влияющих на экономическую политику, преобразований не будет.

При этом, однако, электоральные авторитарные режимы отличаются от прочих тем, что полностью игнорировать предпочтения избирателей они не могут. А поскольку отреагировать на недовольство избирателей резкими изменениями экономического курса им не по зубам, то единственный путь умилостивить избирателя – это мелкие подачки наиболее важным в электоральном плане группам. Почти повсеместно одна из таких групп – пенсионеры. Есть и другие: государственные служащие, работники образования, низкооплачиваемые рабочие. Конечно же, прекрасно, что уязвимым слоям не отказывают в социальной защите. Но нужно видеть и то, что уже в среднесрочной перспективе реформирование экономики могло бы даже этим слоям дать больше. Не было правительства, которое проводило бы политику мелких подачек более последовательно, чем режим Хосни Мубарака в Египте. Однако избежать экономического застоя и вызванного им недовольства граждан не удалось. Мубарак был свергнут в результате массовых выступлений. Большой благодарности к этому режиму египтяне не испытывают.

Таким образом, электоральный авторитаризм блокирует экономические преобразования на двух уровнях. Это происходит на уровне правящего класса, потому что в закрытой от избирателей конкуренции верх всегда одерживают консервативные фракции, у которых есть все стимулы к защите системы, гарантирующей их привилегии. И это происходит на уровне взаимодействия между правящим классом и массами, потому что у политики мелких подачек есть популярный синоним: «стабильность», ключевое для режимов данного типа слово. Застой, который для жестких авторитарных режимов часто является лишь заключительной фазой, для электоральных авторитарных режимов – естественное и неустранимое состояние. Они структурно противопоказаны реформам.

К сохранению авторитаризма, как неадекватной современному миру формы правления, надо прилагать особые усилия. Однако существуют экономические обстоятельства, которые могут сделать эти усилия более успешными. Парадоксально, но сохранению авторитаризма помогают два абсолютно разных состояния экономики: с одной стороны, бурный рост, а с другой – стремительный спад. В условиях бурного экономического роста причинно-следственная связь предельно проста: правящий класс лишен стимулов к институциональным и политическим переменам, потому что любую проблему можно залить деньгами. Эту мысль иллюстрируют не только архаичные абсолютистские режимы в странах Аравийского полуострова, буквально реанимированные в 1970-х годах потоком нефтедолларов, но и разного рода «экономические чудеса» минувших десятилетий, вроде Сингапура, Южной Кореи и Бразилии.

Однако цены на нефть временами падают, а «экономические чудеса» потому и чудеса, что случаются редко и не затягиваются. Отсюда – довольно распространенная иллюзия о том, что экономические сложности прямым путем ведут к переменам, в российском контексте сводящаяся к популярному в прошлом тезису «цены на нефть упадут, и тогда…». Цены на нефть упали. Но ничего не произошло.

На самом деле, экономический кризис способствует демократизации не больше, чем стремительный рост. В современном мире кризис неизбежно ведет к росту роли государственного регулятора. А это значит, что даже те фракции правящего класса, материальные ресурсы которых могли бы сделать их (по крайней мере, потенциально) агентами перемен, вынуждены теснее встраиваться в систему распределения ресурсов, которую контролирует авторитарное руководство. Иначе они обречены на исчезновение как субъекты экономики. Источники материальной поддержки оппозиции со стороны бизнеса иссякают. Круг оппозиционных политиков сужается, в предельном случае сводясь к небольшим маргинальным группам.

Разумеется, экономический кризис ухудшает материальное положение социальных слоев, не принадлежащих к правящему классу. Дистанция между ним и основной массой населения растет. Одна из распространенных когда-то в России иллюзий состояла в том, что отношения между правящим классом и народом в условиях авторитаризма регулируются неким «социальным контрактом», по условиям которого народ отказывается от политических прав в обмен на рост благосостояния. Если «контракт» нарушается, то политическая система естественным образом приходит в движение. К сожалению, приверженцы этой привлекательной теории не принимали во внимание то, что настоящее контрактное право предполагает четкое определение терминов и жесткие обязательства сторон. Под такими контрактами авторитарные правители обычно не подписываются.

В действительности роль обнищания масс как ключевого социального препятствия к демократизации служит лишь проявлением более общей тенденции, которая состоит в том, что чем выше социальное неравенство, тем меньше шансы на то, что переход к демократии состоится и будет успешным. Во-первых, социальное неравенство увеличивает зависимость довольно массовых слоев населения от систем государственного обеспечения. У иждивенцев много свободного времени, но тратить его на политическую борьбу они не склонны. Они благодарны властям за свои единовременно выплаченные гроши. Такой у них «контракт». Во-вторых, у тех, на кого не пролился этот золотой дождь, нет ни возможности, ни желания заниматься политикой, потому что они озабочены более важной проблемой – выживанием. В-третьих, высокое социальное неравенство идентично отсутствию среднего класса, который служит основным кадровым источником для любой жизнеспособной оппозиции.

При этом авторитарным правителям все же приходится прибегать к дополнительным политическим средствам для того, чтобы блокировать неизбежное недовольство населения. Одно из этих средств – публичная борьба с коррупцией. Конечно, бороться с коррупцией нужно просто для повышения эффективности государственного аппарата. Однако в условиях авторитаризма антикоррупционные кампании неизбежно приобретают второе измерение, поскольку апеллируют к сантиментам масс, показывая, что власть – на стороне народа. Кроме того, официальная борьба с коррупцией всегда носит точечный характер, так что ее жертвами становятся группы правящего класса, по тем или иным причинам выбивающиеся из иерархической структуры режима. Это открывает для властей дополнительные возможности контроля.

К огорчению автократов, в большинстве случаев они не могут монополизировать борьбу с коррупцией. Поэтому использование этого инструмента приходится дозировать. Другой политический инструмент – мобилизацию патриотической поддержки – можно использовать без существенных рисков для внутреннего положения в стране. Но он более затратный, поскольку наилучший способ обеспечить такую мобилизацию – это предпринимать активные действия на внешнеполитической арене, что требует серьезных военных расходов и чревато тяжкими экономическими последствиями. Я имею в виду не только санкции, но – и это, полагаю, более важно – общее ухудшение бизнес-климата и инвестиционной привлекательности страны. В результате кризис становится глубже и затягивается, социальное неравенство растет, и все это подталкивает к новым авантюрам ради того, что руководство страны полагает внутриполитической стабильностью.

Разумеется, в коллективных интересах правящего класса было бы преодолеть экономический кризис, сократить уровень социального неравенства и нормализовать отношения с окружающим миром. Однако социальная жизнь устроена так, что индивидуальные действия, направленные на поддержание существующего порядка, часто расходятся с коллективно предпочтительными стратегиями, обеспечивающими долгосрочное выживание общества.

В России все препятствия к демократизации – экономические, социальные и политические – не просто переплетены между собой, а поддерживают и стимулируют друг друга, образуя своего рода порочный круг, а в более широкой перспективе – тупик, подобный тому, в котором страна оказалась сто лет назад. Исторический опыт показывает, что выход из такого тупика вполне может стать катастрофическим. Это не только не снимает демократизацию с национальной повестки дня, но и довольно ясно характеризует ее как альтернативу еще одному краху, который страна, может быть, и не переживет. Однако выход на этот альтернативный путь не будет легким.

2.3 Динамика российского режима

Прежде чем перейти к анализу, основанному на предложенной выше классификации, необходимо обсудить состояние политического режима в России до того, как он пережил авторитарную трансформацию. Поэтому на время отойду от формального подхода в пользу дескриптивного обзора политического развития, пережитого страной со второй половины 1980-х годов.

2.3.1 От краха коммунистического режима к дефективной демократии

С 1917 по 1991 год в СССР существовал партийный режим, в котором почти полностью отсутствовала электоральная составляющая. В течение всего этого длительного периода режим пережил как период практически неограниченной персоналистской диктатуры в 1930-х – начале 1950-х годов, время от времени скатываясь к высокому уровню персонализма и позднее, так и периоды относительно высокой, специфической для режима институционализации. В нескольких случаях, наиболее показательным среди которых было смещение Никиты Хрущева в 1964 году, партийные институты сыграли ключевую роль в процессах передачи власти, хотя следует отметить и то, что во всех таких случаях важную роль играли позиции руководства вооруженных сил и органов госбезопасности. Поэтому демонтаж партийного режима был основным моментом преобразований, предпринятых под руководством Михаила Горбачева во второй половине 1980-х годов.

Этот процесс политических преобразований, вошедший в историю как перестройка, увенчался второй в истории России – после февральско-мартовской революции 1917 года – попыткой перехода к демократии. При анализе этого процесса обычно обращают первоочередное внимание на то, что его итогом стал распад СССР, который многие в современной России считают геополитической катастрофой, хотя за нынешними рубежами страны широко распространены совсем другие мнения. Разумеется, важным фактором распада СССР стало причудливое устройство советского «федерализма», который оказался совершенно дисфункциональным при первой же попытке наполнить его хоть каким-то реальным содержанием.

Однако в ходе перестройки важную роль сыграли и другие политические институты, либо унаследованные у СССР, либо созданные в условиях политической трансформации и послужившие ее проводниками. Многие из этих институтов были затем унаследованы Россией и подверглись окончательному демонтажу лишь в 1993 году. Из этого – в целом негативного – опыта институционального строительства можно извлечь некоторые уроки на будущее.

Разумеется, любой исторический опыт поддается учету лишь на основе правильного понимания целей основных игроков и стратегий, которые были обусловлены этими целями. С этой точки зрения особенно важно то, что по своему исходному замыслу перестройка отнюдь не должна была привести к демократизации. Первоначальные цели преобразований, намеченные Михаилом Горбачевым после его прихода к власти и закрепленные в решениях XXVII съезда КПСС весной 1986 года, были связаны с признанием неэффективности сложившейся на тот момент системы управления экономикой, в результате чего СССР столкнулся с проблемами при реализации своих внешнеполитических целей. Эти проблемы должны были устранить, с одной стороны, «ускорение» экономического развития, а с другой стороны, создание более эффективного управленческого аппарата. Именно этот второй момент – улучшение административно-управленческой практики – и получил тогда название «перестройка».

Таким образом, первоначальные цели преобразований были направлены не на демонтаж партийного режима, а на его укрепление и совершенствование. Собственно говоря, именно на это и получил свой мандат Горбачев, когда престарелое большинство членов Политбюро согласилось передать ему высшую власть. К 1985 году СССР был стабильной, полностью консолидированной автократией, в которой сколько-нибудь заметная оппозиция отсутствовала, а институты «советского народовластия» носили совершенно фиктивный характер. Институциональным костяком режима была КПСС, во главе которой стоял Горбачев.

Тот факт, что перестройка была инициирована сверху, без сколько-нибудь серьезного давления со стороны общественных сил, но в конечном счете привела к распаду режима и его замене на более демократический, позволяет охарактеризовать распад партийного режима в СССР как случай авторитарной демократизации. Термин может показаться оксюмороном, но соответствующий феномен встречается не так уж редко. В исторической ретроспективе под такую характеристику подпадает ранняя фаза испанской демократизации 1970-х годов, одной из наиболее успешных в новейшей истории. Авторитарные демократизации происходят тогда, когда влиятельные правящие группы приходят к выводу о несоответствии существующих управленческих механизмов их фундаментальным целям. Разумеется, ключевую роль при этом играет позиция лидера режима.

Один из парадоксов авторитарной демократизации состоит в том, что она может быть успешной лишь в условиях, когда реформаторское руководство устанавливает полный контроль над институтами режима. В результате автократическая природа режима не только не исчезает, но, напротив, становится даже более явной, чем это было в условиях стабильного функционирования системы. Первые шаги перестройки были связаны с чисткой партийного аппарата в высшем и среднем (региональном) эшелонах, что объективно вело к усилению контроля Горбачева над партией без изменения ее политической роли. Надо констатировать, что именно на этом этапе Горбачев достиг наибольших успехов, создав для себя значительные гарантии против опасности внутрипартийной оппозиции вроде той, которая в 1964 году отстранила от власти Никиту Хрущева.

Однако полных гарантий такого рода партийный режим не обеспечивал. Коллегиальная, олигархическая власть Политбюро сохранялась и продолжала представлять потенциальную угрозу для Горбачева, а ротация кадров на местах осуществлялась в рамках узкого пула, определенного номенклатурными нормами. Поэтому Горбачеву понадобились дополнительные средства укрепления собственной власти. Первоначально это достигалось путем мобилизации общественного мнения в рамках медийной кампании, известной как «гласность», но затем потребовало институционального закрепления в виде создания структур власти, которые служили бы базой поддержки Горбачева вне партии. А поскольку режим исходно был оформлен как «советская власть», то далеко ходить за такими структурами не понадобилось: достаточно было сделать советы народных депутатов, а не только партию, источником власти руководителя-реформатора.

К этому, собственно, и сводится смысл институциональных преобразований, объявленных в 1988 году на 19-й конференции КПСС и приведших к избранию весной 1989 года Съезда народных депутатов, который, в свою очередь, избрал Горбачева сначала председателем Верховного совета, а затем и президентом СССР. Надо отметить, что сами по себе советские органы, созданные в ходе этой реформы, были совершенно недееспособными. Их многочисленный и политически пестрый состав с колоссальным преобладанием лояльных членов КПСС, редкие сессии и отсутствие реальных рычагов влияния на правительство позволяли играть лишь декоративную роль. Их отличие от предшествовавших советских органов было кардинальным, поскольку контролировались они уже не партией, а лично Горбачевым. Но они по-прежнему были элементом авторитарного политического порядка.

И все же созыв Съезда народных депутатов стал ключевым моментом в процессе авторитарной демократизации. Съезд послужил точкой консолидации для нарождавшейся демократической оппозиции, позволив ей оформиться сначала в составе депутатского корпуса, а затем и в качестве политических движений. И, конечно же, траектория Бориса Ельцина в качестве лидера оппозиции была решающим образом определена его членством в Верховном совете. Никакой иной роли, однако, Съезд народных депутатов не сыграл. К осени 1990 года Горбачев, для которого оппозиционное демократическое движение стало опаснее КПСС, начал склоняться к опоре на ее консервативные элементы. В 1991 году эта стратегия привела его к серии политических поражений, увенчавшихся фактической, а затем и формальной потерей власти. Общесоюзные советские органы тихо, не оказав никакого сопротивления, последовали за ним в небытие, поскольку отдельно от Горбачева они ничего не значили.

Избавившись от коммунистического режима, Россия приступила не столько к строительству демократии, сколько к избавлению от прежнего социального строя. Я думаю, что тогдашний глава российского государства Борис Ельцин просто не различал эти два момента, считая демонтаж командной экономики задачей, решение которой устранит все проблемы. Политические реформы интересовали руководителей страны до такой степени мало, что они не позаботились даже о проведении новых парламентских выборов в условиях, когда победа на них демократических сил была бы практически гарантированной. Сменилась лишь власть на местах, поскольку в большинстве регионов во главе исполнительной власти оказались губернаторы, назначенные Ельциным.

На первых порах большинство депутатов избранного в 1991 году парламента, напуганное стремительностью и размахом перемен, почтительно помалкивало. Однако затем, озаботившись не столько даже ужасами переходного периода, сколько процессом раздела государственной собственности, депутаты осмелели и начали заниматься тем, что Ельцин, в общем-то справедливо, расценивал как подрыв стратегии экономических преобразований. Кроме того, они покушались на власть Ельцина, пытаясь ее ограничить, а этого Ельцин потерпеть не мог.

Политический кризис осени 1993 года на десятилетие определил облик России как, если пользоваться принятой в науке номенклатурой политических режимов, «несовершенной» или «дефективной» демократии. Дефективность сказывалась во многом, и прежде всего – в написанной лично для Ельцина Конституции 1993 года, которая, предоставляя своему «гаранту» колоссальную власть, в то же время ограничивала его политическую ответственность, позволив парламенту принимать участие в формировании правительства. При этом законодательные и контрольные полномочия парламента были минимальными. Это позволило Ельцину, с треском проигравшему парламентские выборы в декабре 1993 года, фактически сохранить всю полноту власти, хотя кое-какие уступки думскому большинству делать все-таки приходилось. В целом такая ситуация Ельцина вполне устраивала.

Не устраивала его перспектива проигрыша на президентских выборах 1996 года. Довольно широко известно, что Ельцин не собирался передавать власть Геннадию Зюганову, даже если бы тот победил на выборах. Если бы такой сценарий реализовался, то демократия в России потерпела бы полный крах уже тогда. Этого удалось избежать благодаря усилиям тогдашних советников Ельцина, которые довели-таки своего президента до победы. Но цена этих усилий была высока. Грязная кампания 1996 года позволила сохранить демократию, но сделала ее еще более дефективной, надолго дискредитировав идею выборов в глазах огромной массы граждан.

Сам Ельцин сохранил власть, но судьба назначенных им губернаторов была иной. В 1996–1997 годах к власти во многих регионах пришли бывшие коммунистические функционеры и «крепкие хозяйственники», которые с центром не считались и, раз получив власть, уступать ее не были намерены. В 1998 году, когда экономический кризис отнял надежду Ельцина на политическую возможность «обнуления» его предыдущих президентских сроков (а на такую перспективу, как опять-таки довольно широко известно, Ельцин серьезно рассчитывал), сложилась коалиция Евгения Примакова, Юрия Лужкова и региональных боссов, готовая вступить в борьбу за власть. Однако образовавшейся вокруг Ельцина узкой правящей группе, известной тогда как «семья», удалось предотвратить такой исход, выдвинув на президентский пост Владимира Путина и внеся значительный вклад сначала в победу движения «Медведь» на думских выборах 1999 года, а затем и в избрание Путина на главную государственную должность в 2000 году.

2.3.2 Конституционные аспекты генезиса электорального авторитаризма в России

Сейчас, за давностью лет, уже трудно представить, что когда-то в России совсем не было президента. А между тем это институт совсем недавнего происхождения. Ни в Советском Союзе, ни в союзных республиках президентов не было до 1990 года. Хотя Леонида Брежнева в 1977–1982 годах на Западе часто называли президентом, у него была другая государственная должность – председатель Президиума Верховного Совета СССР, и означало это лишь то, что Брежнев мог председательствовать на заседаниях этого коллективного органа, который и был официальным главой советского государства. Как и во всех странах с коммунистическими режимами, в СССР формально была парламентская система. Разумеется, на практике власть принадлежала Коммунистической партии, и именно в качестве ее главы Брежнев располагал вполне реальными – и, по существу, безграничными – полномочиями. Но по государственной линии его «президентство» почти ничего не значило.

Эта ситуация изменилась в марте 1990 года, когда в СССР был действительно введен пост президента. На этот шаг Михаил Горбачев пошел в собственных интересах, а интересы эти на тот момент лучше всего описывает метафора «усидеть на двух стульях». Созвав в 1989 году Съезд народных депутатов СССР, Горбачев сделал решающий шаг к тому, чтобы устранить опасность утраты власти в результате внутрипартийного переворота, как это произошло с Никитой Хрущевым в 1964 году. Теперь, даже если бы другие партийные боссы сговорились и заменили Горбачева на посту генерального секретаря ЦК КПСС, президентом он все-таки остался бы. И кто знает, как товарищам по партии пришлось бы заплатить за такое предательство?

В том-то и дело, что ясного ответа на этот вопрос ни у кого не было и Горбачева это вполне устраивало. Власть на местах фактически все еще принадлежала партийным органам, и ослабление этого канала контроля имело бы для новоизбранного президента самые плачевные последствия. Горбачев хотел оставаться полновластным генсеком, но так, чтобы уволить его по партийной линии было невозможно. Поэтому и государственные полномочия, которые он вытребовал для себя в качестве президента, были ничтожными. В СССР сохранялась фиктивная парламентская система с партийным стержнем. В 1990–1991 годах этот стержень постепенно рассосался, и власть Горбачева повисла в воздухе. Августовские события 1991 года и последовавший за ними запрет на деятельность КПСС выбили из-под Горбачева оба стула. Он отправился в политическое небытие вместе с государством, которое возглавлял.

Совсем другой была ситуация у Бориса Ельцина на старте его пути во главе России. Установить контроль над КПСС он не мог, да и не стремился к этому. Властью Ельцин мог обзавестись только по государственной линии. Поэтому он сначала добился поста председателя Верховного Совета Российской Федерации (тогда еще РСФСР), а затем, в марте 1991 года, стал первым избранным президентом России. Однако кардинального изменения российских политических институтов за этим не последовало. Формально власть по-прежнему принадлежала советам, а полномочия Ельцина были преимущественно церемониальными. В этом отношении разницы между статусами Горбачева и Ельцина почти не было.

Однако причины политической слабости позднесоветских президентов различались. Горбачев не нуждался в широких государственных полномочиях, а Ельцин нуждался, и очень сильно, но получить их не мог. Российские выборы 1990 года не дали ему устойчивого парламентского большинства. И избрание Ельцина главой парламента, и учреждение президентского поста были проведены через парламент ценой колоссальных усилий и сложного политического маневрирования. А о том, чтобы еще и выторговать Ельцину серьезные полномочия, не могло быть и речи. На тот момент ему приходилось довольствоваться символическими достижениями.

Политическая победа Ельцина в августе 1991 года позволила ему сосредоточить в своих руках большую власть. Он вытребовал у испуганного и дезориентированного российского парламента чрезвычайные полномочия для проведения экономических реформ. Более того, с ноября 1991 года по июнь 1992-го Ельцин совмещал президентство с постом главы правительства России. Однако со временем парламент оправился от шока и начал систематическое наступление на Ельцина, конституционные полномочия которого в качестве президента по-прежнему стремились к нулю. Изменить конституцию в свою пользу Ельцин не мог, потому что это мог сделать только парламент. Оставалось угрожать, маневрировать, подкреплять свою власть с помощью референдума. Все это помогало Ельцину удерживать фактическую власть, но в то же время с неизбежностью вело к конфликту, который завершился силовым роспуском парламента и миниатюрной гражданской войной осени 1991 года.

Одержав победу над парламентом, Ельцин мог продиктовать любую конституцию и взять себе ровно столько полномочий, сколько хотел, хотя и с некоторыми ограничениями. Одним ограничителем – правда, очень слабым – служило западное общественное мнение, которое было разочаровано силовыми действиями Ельцина и не хотело установления в России президентской диктатуры. Другой ограничитель – более существенный – коренился в нежелании Ельцина слишком обременять себя мелкими вопросами повседневного управления, к которым он никогда не испытывал большого интереса.

Поэтому Конституция 1993 года не выполнила основной задачи, которую должен решать любой документ такого рода: она не определила полномочия государственных институтов ясным и исчерпывающим образом. Раньше власть президента была неопределенно малой, а теперь она стала неопределенно большой. Вопреки здравому смыслу, президенту была приписана неясная роль «гаранта конституции», хотя ясно, что тот, власть кого конституция должна ограничивать, не может служить гарантом ограничений. Президент должен определять основные направления политики на всех направлениях, но при этом прямая ответственность на него возлагается лишь по вопросам внешней политики и обороны. За все остальное как будто отвечает глава правительства, утверждаемый парламентским большинством. Но его президент может уволить в любой момент, что в дальнейшем и происходило не раз.

Поскольку Конституция 1993 года писалась под Ельцина, то она обеспечила ему политический инструментарий, который позволял президенту пользоваться практически неограниченной властью, когда он это мог себе позволить, и отойти на второй план осенью 1998 года, когда провал экономической политики Ельцина стал очевиден. Но ясно, что неопределенность конституционных полномочий ставит функционирование должности в прямую зависимость от личных качеств и политических ресурсов того, кто ее занимает. Конституция 1993 года не писалась под Владимира Путина. Но он нашел способ использовать ее в собственных интересах, хотя и не так, как Ельцин.

В рамках широкой классификации российская Конституция 1993 года принадлежит к типу полупрезидентских систем с двойной ответственностью правительства (перед парламентом и всенародно избранным президентом). Такие системы не относятся к числу стабильных, и основная опасность, естественно, вытекает из возможности политического противостояния между президентом и парламентом. Об устранении этой опасности Путин позаботился в первую очередь, перестроив избирательную и партийную системы таким образом, чтобы большинство в парламенте всегда принадлежало партии, которая его поддерживает. Собственно говоря, именно эта перестройка и привела к тому, что к середине 2000-х годов Россия перестала быть электоральной демократией и окончательно встала на путь авторитаризма.

Авторитарная Россия унаследовала модель разграничения полномочий по горизонтали, заданную принятой в условиях дефективной демократии Конституцией 1993 года. Эта модель была определена весьма специфическими обстоятельствами, связанными с конфликтом между Б. Ельциным и парламентским большинством в 1991–1993 годах. В плане институционального дизайна основные мотивы разработчиков конституционного проекта – как их можно оценить в ретроспективе – были таковы: (1) зафиксировать политическую реальность, сложившуюся в результате победы Ельцина в конфликте, путем наделения его весьма значительными полномочиями как в области формирования правительства, так и в законодательной сфере; (2) значительно ограничить контрольные полномочия парламента; (3) в максимальной степени снизить меру ответственности президента за текущее управление, что было достигнуто путем включения в институциональную структуру фигуры премьер-министра, несущего прямую политическую ответственность перед парламентом.

Первые два аспекта характеризуют Конституцию 1993 года как «сверхпрезидентскую», то есть президентскую систему с завышенными полномочиями главы исполнительной власти. Нет нужды подробно останавливаться на том, что по этому параметру конституция с самого начала содержала значительный потенциал к автократизации, который частично успел материализоваться уже в 1994–1997 годах. Можно предположить, что его более полной материализации в решающей степени воспрепятствовало политическое ослабление Ельцина в результате политического кризиса 1998 года.

Третий аспект характеризует Конституцию 1993 года как полупрезидентскую, или, если использовать уточненную классификацию Мэттью Шугарта и Джона Кэри (1992), президентско-парламентскую. Этот институциональный дизайн не имеет явной предрасположенности к автократизации, но зато содержит значительный кризисный потенциал, который неизбежно проявляется в тех случаях, когда президент и парламентское большинство принадлежат к разным политическим лагерям. В научной литературе по этому поводу сформировался устойчивый теоретический консенсус, хотя число наблюдений, которые прямо свидетельствовали бы в пользу этого консенсуса, недостаточно велико для статистически убедительного подтверждения.

Известно, что в течение почти всего периода авторитарной трансформации Владимир Путин довольно последовательно высказывался против пересмотра Конституции 1993 года. Отчасти это объясняется, разумеется, тем, что сверхпрезидентская система как таковая давала исполнительной власти существенные институциональные ресурсы, которые можно было использовать в целях автократизации. Вместе с тем очевидно, что заложенный в полупрезидентскую систему кризисный потенциал мог внести нарушения в функционирование системы и тем самым вступить в противоречие с основным направлением ее эволюции в направлении автократии.

В действительности, однако, этого не произошло. Более того, можно утверждать, что заложенные в институциональный дизайн риски, вполне проявившиеся в конце 1990-х годов, внесли косвенный вклад в процесс автократизации. Как продемонстрировали думские выборы 1999 года, перспектива кардинальной смены правящей группы была непосредственно связана с политической композицией парламента, а значит – с состоянием российской партийной системы, которая в тот момент была не только фрагментированной, но и в высокой степени децентрализованной. Значительная часть электоральных ресурсов находилась под контролем региональных властей. Это послужило ключевым стимулом к политике централизации, но в то же время – и это, на мой взгляд, более важно – подтолкнуло центральные власти к значительно более широкому комплексу мер, направленных на создание и организационное укрепление новой «партии власти», «Единой России». Подробнее об этом будет сказано ниже.

Значительно более серьезную угрозу для процесса автократизации представляла собой такая черта президенциализма, как наличие ограничения на число последовательно исполняемых президентских сроков. Понятно, что в тот момент утрата Путиным власти могла бы значительно сказаться на траектории дальнейшего развития режима, и в рамках президентского институционального дизайна это могло быть предотвращено лишь с помощью отказа от данного ограничения. Однако полупрезидентский дизайн создавал возможность для решения, которое и было реализовано в 2008 году: Путин перестал быть президентом, но сохранил реальную власть в качестве премьер-министра, опиравшегося на парламентское большинство.

Фактические обстоятельства «рокировки» 2008 года широко известны и не нуждаются здесь в анализе. Важнее выделить теоретическую логику этого решения. На мой взгляд, для этого целесообразно использовать позаимствованное из бизнес-практики понятие «хеджирование рисков», что обычно понимается как использование набора финансовых инструментов, который формируется на случай негативного сценария на одном рынке для компенсации воздействия ценовых рисков равной, но противоположной позиции на другом рынке. Применимость понятия к политической практике так же условна, как и любое иное метафорическое словоупотребление, но схватывает суть явления: снизить риски, создаваемые одним элементом институционального дизайна, путем принятия на себя рисков, создаваемых другим его элементом.

Действительно, риски «рокировки» для Путина – который, по букве Конституции 1993 года, мог быть уволен Медведевым с поста главы правительства в любой момент – были очевидными, и значительная часть наблюдателей того периода склонялась к тому, что эти риски вполне могли реализоваться. Однако Путин все же принял на себя эти риски, возлагая надежды как на институциональный рычаг в виде думского большинства, так и на колоссальное превосходство своих политических ресурсов. События показали, что его стратегия была оправданной и что хеджирование рисков сработало в полном соответствии с его ожиданиями.

Завершение процесса консолидации авторитарного режима было связано с отказом от хеджирования рисков в пользу их институциональной нейтрализации. Разумеется, ключевым моментом этого перехода стала конституционная реформа 2020 года, в результате которой были до 2036 года отменены ограничения на количество президентских сроков для Путина. Параллельно были значительно расширены полномочия президента по отношению к правительству, включая сюда следующее: президент получил неограниченную возможность отправлять премьера в отставку; лично назначать и отстранять от должности федеральных министров; осуществлять общее руководство правительством; произвольно вносить изменения в структуру правительства и определять органы, руководить деятельностью которых он будет лично. В то же время некоторое расширение круга должностей, занятие которых требует согласования с палатами парламента, носило политически несущественный характер.

Хотя реформа 2020 года сохранила элементы полупрезидентской системы в российском институциональном дизайне, общий объем этих элементов сократился в такой степени, что хеджирование рисков перестало быть реалистическим вариантом сохранения режима личной власти Путина. По существу, новый институциональный дизайн России в максимальной степени приблизился к модели президентской системы с завышенными полномочиями главы исполнительной власти. Такая модель органична для политических режимов, находящихся в процессе автократизации. Таким образом, консолидация электорального авторитаризма в России получила свое полное институциональное выражение.

2.3.3 Избирательная система: от вторичных к основным задачам авторитарной консолидации

Понятие «избирательная система» может пониматься весьма широко, и в этом широком понимании оно относится ко всему кругу правовых норм, так или иначе регулирующих проведение выборов. О некоторых российских составляющих этого круга норм пойдет речь в следующем разделе книги. Сейчас я буду полагаться на более узкое понимание, при котором термин отнесен лишь к базовому механизму конверсии голосов в депутатские мандаты (места), для отображения чего иногда используется термин «избирательная формула». Этот аспект, однако, является ключевым с точки зрения политических последствий избирательных систем. Именно к этому аспекту следует в первую очередь отнести их известную характеристику как наиболее подверженного манипуляциям элемента институционального дизайна. Понятно, что в свете такой характеристики избирательная система в ее узком понимании имеет ключевое значение для понимания авторитарного институционализма.

«Смешанная несвязанная» (параллельная) избирательная система, которая применяется в России и сегодня, была впервые использована на думских выборах 1993 года. Советники Ельцина, убеждая его не только согласиться на отказ от чисто мажоритарной системы, но и отвести пропорциональной (партийно-списочной) системе половину мест в Думе, привели следующие основные аргументы. Во-первых, предполагали они, победу в одномандатных округах могут одержать близкие к КПРФ консервативные «хозяйственники» из регионов, в результате чего Ельцин вновь получит враждебный ему парламент. Во-вторых, смешанная система давно и успешно применяется в Германии.

Оба эти аргумента были ошибочными. Результаты выборов по партийным спискам оказались в 1993 году крайне неудачными для проправительственных партий, и поддержать нужный Ельцину баланс политических сил в Думе удалось лишь благодаря присутствию депутатов-одномандатников, которые в большинстве своем отказались от союза с оппозицией. Немецкая «связанная» избирательная система кардинально отличается от российской, поскольку обеспечивает практически полностью пропорциональное распределение мандатов. Однако третий аргумент сторонников смешанной системы, который, как кажется, не произвел на Ельцина особого впечатления, оказался правильным. Как и предполагали создатели смешанной системы в России, она сыграла решающую роль в том, что в стране возникла партийно-структурированная Дума, а на этой основе – партийная система.

В литературе неоднозначно оценивается воздействие смешанных систем вообще и смешанных несвязанных систем в частности на развитие демократии. Их роль в условиях авторитаризма редко становилась предметом научного анализа, однако к настоящему времени можно считать установленным, что такие системы используются в автократиях более широко, чем в демократиях. Это косвенно свидетельствует о том, что смешанные системы по меньшей мере не противоречат структуре политических стимулов, свойственных авторитарным режимам. Более того, можно предположить, что они хорошо вписываются в эту структуру.

Природа авторитарных выборов такова, что они исключают электоральную смену власти. В применении к выборам законодательных ассамблей это означает, что большинство в парламенте всегда остается за проправительственными силами. Некоторые авторитарные режимы, преимущественно в арабских странах, в течение длительного времени добивались этого результата, полагаясь преимущественно на клиентелистские механизмы, то есть на непосредственный обмен голосов на материальные блага, предоставляемые избирателям на селективной основе. Понятно, что при такой модели выборов необходимость в партиях отпадает и ей в наибольшей степени соответствуют избирательные системы мажоритарного типа.

Однако в большинстве современных авторитарных режимов, и особенно в постсоветских странах, развитые клиентелистские механизмы отсутствуют. Поэтому автократы вынуждены полагаться на доминирующие проправительственные партии, а одним из наиболее эффективных инструментов, стимулирующих их возникновение (как, впрочем, и развитие партий вообще), является пропорциональное представительство. В то же время использование пропорционального представительства влечет за собой фрагментацию партийной системы и, стало быть, не вполне соответствует структуре стимулов электорального авторитаризма. В этих условиях применение смешанной системы (во всяком случае, ее несвязанной разновидности) выглядит как приемлемый институциональный компромисс, позволяющий, с одной стороны, сохранять партийные рамки электоральной политики, а с другой стороны – заполнять значительную часть парламентских мест представителями региональных правящих групп, лояльных по отношению к автократической национальной исполнительной власти.

Собственно говоря, это и было продемонстрировано думскими выборами 2003 года, когда «Единая Россия», получив лишь 37,6 % голосов по партийным спискам и выиграв менее чем в половине одномандатных округов, смогла обеспечить себе статус доминирующей партии лишь за счет рекрутирования подавляющего большинства одномандатников, которые участвовали в выборах в качестве независимых кандидатов. Тем более парадоксальным выглядело решение об отказе от смешанной системы в пользу чисто пропорциональной, которая была применена на выборах 2007 и 2011 годов.

Следует отметить, что потенциально негативные последствия этого решения для властей частично смягчались применением завышенного (7 %) заградительного барьера, а политический контекст, в котором была проведена избирательная реформа, явно располагал к оптимистическим ожиданиям по поводу уровня электорального успеха «Единой России». Более того, в 2007 году эти ожидания вполне оправдались. Однако этих соображений было бы недостаточно для того, чтобы провести такую широкомасштабную реформу. Как представляется, логику властей можно реконструировать следующим образом.

Хотя выборы 2003 года и дали желательный результат, они сохранили за региональными правящими группами и их думскими представителями-одномандатниками значительную роль как на парламентском уровне, так и во внутрипартийной структуре «Единой России». Известно, что президентской администрации приходилось прилагать довольно интенсивные постоянные усилия для решения сопряженных с этим проблем. По существу, это подрывало положение «Единой России» в качестве главной опоры исполнительной власти и препятствовало ее организационному развитию как централизованной организации. Региональные отделения партии оставались придатками губернаторских аппаратов и пользовались в подавляющем большинстве случаев лишь минимальной автономией. В условиях, когда политический контекст благоприятствовал успеху «Единой России», переход к чисто пропорциональной избирательной системе позволял решить эти проблемы, не подвергая политическое доминирование национальной исполнительной власти сколько-нибудь существенным рискам.

Следует подчеркнуть, что есть лишь одна разновидность электорального авторитаризма – собственно партийные режимы вроде тех, которые существовали в Мексике и Малайзии – для которых организационное развитие доминирующей партии, а затем и поддержание ее стабильности и целостности являются приоритетной задачей. Для персоналистских режимов, возникающих путем деградации дефективной демократии – а российский режим именно таков, – эта задача может быть лишь вторичной, поскольку основным механизмом сохранения власти являются президентские выборы, которые ее основной обладатель выигрывает в личном качестве. При этом не в его интересах полностью полагаться на поддержку доминирующей партии, что и продемонстрировал Путин, когда вышел на выборы 2012 года при поддержке «Общероссийского народного фронта» и целого ряда других организаций. Однако в 2003–2007 годах, решив первоочередные задачи авторитарной трансформации и не испытывая беспокойства по поводу возможных итогов предстоявших думских выборов, власти позволили себе сконцентрироваться на решении вторичных задач.

Думские выборы 2011 года со всей убедительностью показали, что ключ к консолидации авторитарного режима – это создание таких институциональных условий, которые обеспечивают политическую монополию независимо от политического контекста вообще и от предпочтений избирателей в частности. Наблюдавшееся тогда некоторое охлаждение общественной поддержки режима, в совокупности с проведенной тогда кампанией «Голосуй за любую другую партию», привело к такому ослаблению электоральных позиций «Единой России», которое чуть не привело к потере ею простого большинства в Думе. Более того, предпринятые с целью предотвращения этого исхода фальсификации сами по себе стали источником широкомасштабного политического кризиса, побудившего власти к пересмотру целого ряда принятых ранее институциональных решений.

В частности, одним из ответов властей на возникшие в 2011-м – начале 2012 года затруднения стал возврат к смешанной несвязанной системе практически в том же виде, в каком она практиковалась в 1993–2003 годах. Это привело к ожидаемым результатам, что полностью подтвердило соответствие данного институционального установления первичной задаче авторитарной консолидации – сохранению политической монополии. Действительно, на выборах 2016 года, невзирая на крайне благоприятный для властей политический контекст, «Единая Россия» получила лишь немногим более 50 % голосов по партийно-списочной части системы. Лишь выигрыш партии в колоссальном большинстве одномандатных округов позволил исполнительной власти закрепить баланс парламентских сил, необходимый для беспрепятственного проведения конституционной реформы 2020 года.

Наблюдаемая логика развития российской избирательной системы в условиях авторитарной консолидации свидетельствует о том, что на начальных этапах этого процесса необходимость решения вторичных задач может подталкивать исполнительную власть к субоптимальным, с точки зрения их долгосрочных интересов, решениям. Однако по мере консолидации режима на первый план выходят фундаментальные интересы его выживания, что требует высокого уровня изоляции электоральных результатов от политического контекста. Смешанная несвязанная система полностью подтвердила свое соответствие этим интересам по итогам думских выборов 2021 года, позволив «Единой России» сохранить за собой конституционное сверхбольшинство вопреки тому факту, что даже официальный подсчет дал ее списку менее 50 % голосов.

2.3.4 Электоральная практика: от манипуляций к административной мобилизации и подавлению

Термин «электоральная практика» включает в себя моменты, некоторые из которых подпадают под понятие об избирательной системе в широком смысле (такие как правила регистрации кандидатов), а другие не подпадают (такие как методы мобилизации избирателей). Ниже речь пойдет преимущественно о следующих моментах: административная мобилизация избирателей; контроль над полем политических альтернатив; прямые фальсификации. Для того чтобы выделить в общем виде соотношение этих элементов, необходимо определить структуру приоритетов электоральных авторитарных режимов в применении к выборам. До известной степени эта структура внутренне противоречива. С одной стороны, в той мере, в какой режим сохраняет свою авторитарную природу, он не только не может допустить собственного поражения на выборах, но и стремится выигрывать выборы с колоссальным перевесом. Именно эти приоритеты в наибольшей степени соответствуют функциям выборов в условиях авторитаризма, и в особенности – консолидированного авторитаризма.

Однако, с другой стороны, любой электоральный режим должен заботиться о том, чтобы выборы выглядели правдоподобными в глазах международного сообщества, а также местных правящих групп и населения. Это требует поддержания известного уровня соревновательности. Понятно, что этот второй приоритет имеет подчиненное значение, причем его вторичность усиливается по мере возрастания уровня воспринимаемых политическим руководством режима рисков. Например, в 2021 году этот уровень был значительно выше, чем в 2016 году. Это было в решающей степени обусловлено значительным снижением количества избирателей, готовых искренне поддержать «Единую Россию» на выборах, о чем недвусмысленно свидетельствовали опросы общественного мнения.

Не вдаваясь здесь в сложную дискуссию о достоверности результатов таких опросов при авторитаризме, замечу, что моя позиция такова: абсолютные значения поддержки и иных электоральных показателей, даваемые опросной социологией, с трудом поддаются интерпретации; однако динамика этих показателей отслеживается с достаточно высоким уровнем достоверности. Это касается даже тех данных, которые предоставляются явно ориентирующимися на сотрудничество с властями полстерскими организациями. По данным фонда «Общественное мнение», к декабрю 2020 года доля респондентов, намеревавшихся проголосовать за «Единую Россию», значительно снизилась и в течение последовавших девяти месяцев колебалась в пределах 27–33 %, а в начале сентября 2021 года составляла 29 %. Это значительно уступало показателям 2016 года и явно свидетельствовало о том, что выборы 2021 года могли повторить предыдущий результат «Единой России» лишь путем приложения значительных дополнительных усилий.

Разумеется, необходимость таких усилий была осознана организаторами выборов в президентской администрации задолго до официального старта кампании 2021 года. На практике все эти меры были отработаны в ходе «всенародного голосования» по конституционным поправкам. Следует, однако, отметить, что апробации этих мер в 2020 году предшествовал длительный период формирования авторитарных электоральных практик, охвативший почти два десятилетия и приведший, в качестве своего главного результата, к созданию системы административной мобилизации избирателей.

Политические последствия авторитарных выборов ничтожны, и это, естественно, не ускользает от внимания избирателей, многие из которых – включая сюда не только тех, кто относится к режиму критически, но и его искренних сторонников – не считают участие выборах ни практически полезным, ни эмоционально привлекательным мероприятием. Поэтому привлечение лояльных избирателей к участию в выборах является ключевой задачей любого электорального авторитарного режима. Как уже отмечалось выше, многие такие режимы полагаются при этом на клиентелистские механизмы, однако сфера применения таких механизмов во многих странах, в их числе и в России, не очень широка. Важную роль играет пропагандистское воздействие на население, однако восприимчивость избирателей к пропаганде испытывает колебания в зависимости от колебаний объективных условий поддержки. Данный фактор, таким образом, оказывается недостаточно устойчивым.

Система административной мобилизации избирателей начала формироваться еще в 1990-х годах в виде политических машин, которые были созданы властями большинства этнических республик в составе РФ, а также некоторыми региональными организациями КПРФ и, реже, местными политическими движениями. В дальнейшем эти политические машины были присвоены «Единой Россией», что и по сей день в значительной степени объясняет кроссрегиональную вариацию по параметру эффективности системы административной мобилизации. Однако уже в 2010-х годах эта система вышла далеко за пределы своих первоначальных очагов и теперь наблюдается практически повсеместно.

Система административной мобилизации основана на систематическом давлении, оказываемом на лиц, занятых в государственном и в частном секторах, с целью побудить их к участию в выборах, а также на организационных способах обеспечения их участия. Последнее требует использования различных механизмов, облегчающих доступ организованных лояльных избирателей к процессу голосования. В основном создание таких механизмов является функцией работодателей, которые при этом действуют под прямым или косвенным наблюдением региональных властей. Однако федеральные власти могут оптимизировать эту практику путем дополнительных институциональных мер, что и было достигнуто в 2020 году путем перехода к многодневному голосованию.

При анализе многодневного голосования обычно обращают внимание на то, что оно значительно облегчает манипуляции результатами выборов. Однако в российском контексте более важно, как представляется, то, что проведение выборов в рабочие дни поднимает контроль работодателей над поведением избирателей на совершенно новый уровень. Фактически голосование становится моментом трудовых функций персонала. Это может быть обеспечено работодателем как организационно, так и путем создания дополнительных стимулов вроде своего рода «обмена» участия в голосовании на освобождение от основных трудовых функций в течение остатка рабочего дня.

Хотя строгие количественные оценки недоступны, можно с довольно высокой степенью предположить, что система административной мобилизации ныне охватывает не менее трети избирателей. Следует отметить, что в тех регионах, где традиционные механизмы мобилизации исторически относительно слабы – прежде всего в Москве, – подобные возможности значительно расширились за счет введения дистанционного электронного голосования. Оно облегчает как сам процесс привлечения лояльных избирателей к голосованию, поскольку минимизирует их сопряженные трудозатраты, так и контроль со стороны работодателей.

Таким образом, были созданы серьезные предпосылки к тому, чтобы снижение искренней поддержки «Единой России» в электорате компенсировалось административной мобилизацией лояльных избирателей. Однако достижение такой компенсации обусловлено снижением стимулов к участию в выборах для тех секторов электората, в которых уже сформировались уровни и направления политической заинтересованности, не совместимые с поддержкой доминирующей партии. Понятно, что явка таких избирателей в решающей степени стимулируется присутствием партий и кандидатов, которые рассматривались бы как неконтролируемая властями оппозиция, для фиксации чего ниже будет использоваться термин «правдоподобная оппозиция». Исключение такой оппозиции осуществляется путем контроля над полем политических альтернатив.

2.3.5 Контроль над полем политических альтернатив

В России контролируемое поле политических альтернатив было в основном сформировано уже на начальном этапе авторитарной трансформации, в 2004–2011 годах, когда число партий, имевших право на участие в выборах, сократилось до семи. В дальнейшем круг таких партий был значительно расширен, однако партии, хотя бы потенциально способные к мобилизации оппозиционных избирателей, по-прежнему либо не допускаются к регистрации, либо сталкиваются с иными формами ограничения доступа к выборам (как это произошло с партией ПАРНАС в 2021 году).

Структура российской партийной системы, как она сложилась к настоящему времени, типична для электоральных авторитарных режимов и, по моей основанной на большом комплексе наблюдений оценке, оптимальна для режимов такого типа.

Помимо доминирующей партии, служащей электоральным и законодательным инструментом автократической исполнительной власти, эта структура включает в себя следующие элементы: (1) две партии, которые имеют значительную электоральную предысторию в качестве оппозиционных, но ныне в основном кооптированы властями и воспринимаются как правдоподобная оппозиция лишь узкими группами их высоко лояльных сторонников, КПРФ и ЛДПР; (2) партия, которая сочетает оппозиционную риторику с лояльностью исполнительной власти, но при этом включает в себя некоторую часть обладающих собственными ресурсами региональных политиков, «Справедливая Россия»; (3) значительное число образований, не только не являющихся правдоподобной оппозицией, но и лишенных потенциала к тому, чтобы представить себя в качестве убедительных участников политического процесса.

Партия «Яблоко» выбивается из этого ряда, поскольку ее оппозиционность правдоподобна, а опыт длительного – пусть и безуспешного на этапе авторитарной трансформации – участия в выборах создает инерцию, в целом увеличивающую ее электоральный потенциал, хотя и сопряженную с некоторой усталостью избирателей. Однако опыт участия «Яблока» в выборах 2021 года может служить убедительной иллюстрацией того, что подобный потенциал может быть значительно снижен в контексте избирательной кампании.

Можно констатировать, что в целом властям удалось достичь полного контроля над полем политических альтернатив. Отчасти этот результат мог быть нивелирован стратегией «умного голосования», с некоторым успехом апробированной в ходе региональных и местных выборов 2019–2020 годов. Стратегия строилась на предположении, что голосование оппозиционно настроенных избирателей в одномандатных округах могло изменить баланс в пользу кандидатов, противостоящих кандидатам «Единой России», и тем самым снизить уровень ее представительства. Для достижения такого результата нужно обеспечить координацию избирателей, то есть помочь им идентифицировать кандидатов, представляющих наибольшую угрозу для «Единой России». Это обеспечивается путем предоставления рекомендаций, доступных посредством ряда электронных приложений.

Выборы 2019–2020 годов показали, что основная цель стратегии была достижимой, хотя и не повсеместно и в довольно скромных рамках. Однако помимо основной цели, «умное голосование» косвенно преследовало две другие, достижение которых могло нанести «Единой России» не менее серьезный ущерб. Во-первых, «умное голосование» создавало достаточно ясный, поддающийся рациональному объяснению в ходе предвыборной агитации стимул к тому, чтобы оппозиционно настроенные избиратели явились на выборы. Это могло служить эффективным противовесом системе административной мобилизации. Во-вторых, совершенно очевидно, что если избиратель мотивирован желанием проголосовать против кандидата «Единой России» в округе, то и за список доминирующей партии он не проголосует. Таким образом, последствия могли сказаться и на итогах голосования по партийно-списочной части избирательной системы.

Для нейтрализации этих рисков власти в значительно большей степени, чем когда бы то ни было ранее, полагались на прямое подавление политических оппонентов. Начиная с драматических событий, развернувшихся в августе 2020-го – начале 2021 года, репрессивные действия властей развертывались по восходящей траектории и привели к полному разгрому организационных структур, обеспечивавших информационную поддержку «умного голосования». Они были признаны экстремистскими, что вылилось в прямые репрессии против целого ряда активистов и стало причиной эмиграции ряда других. Можно констатировать, что в течение первой половины 2021 года организационная база непарламентской оппозиции была полностью подорвана. Последствием этих действий стало удаление с выборов наиболее правдоподобно оппозиционных политиков, которые намеревались участвовать в кампании в качестве самовыдвиженцев.

Кроме того, власти предприняли широкие – и в целом успешные – действия, направленные на ограничение каналов информирования оппозиционно настроенных граждан о политике. Многие заметные СМИ, занимавшие критические по отношению к властям позиции, были признаны «иностранными агентами» или «нежелательными организациями» и либо прекратили свое существование, либо перестали быть доступными для массовых аудиторий. Таким образом, электоральная составляющая режима была ослаблена по всем значимым параметрам.

2.3.6 Эволюция неформальных институтов и персонализация режима

Однако вернемся к месту России на обоснованной в начале главы концептуальной карте политических режимов. Оно показано на следующей схеме. Отдельные периоды развития режима показаны векторными линиями, последовательный порядок и направления векторов обозначаются буквенными обозначениями в алфавитном порядке, начиная с Е. Расположение точек является приблизительным, поскольку достижение строго определенных числовых значений было бы, с одной стороны, методологически сложным предприятием, а с другой стороны, не является необходимым в рамках данного исследования. Важно лишь то, как точки расположены относительно друг друга. Длины векторов связаны с динамикой режима по двум измерениям, образующим диаграмму, а не с продолжительностью соответствующих периодов. Тем не менее каждый из пунктов определен в хронологическом порядке, как показано на графике. Заметим, что сплошными линиями обозначены те векторы, которые реально материализовались в развитии путинского режима, в то время как пунктирной линией отражена возможность, которая не материализовалась на практике.

Режим Путина в 2000–2003 годах не был откровенно диктаторским. Несмотря на то, что сам Путин постепенно начал оказывать решающее влияние во всех сферах политики просто благодаря своему формальному положению в системе с сильной президентской властью, его ближайшее окружение оставалось неоднородным с точки зрения политического происхождения и личной лояльности. Многие ключевые фигуры из ближайшего окружения Бориса Ельцина, такие как глава администрации президента Александр Волошин и премьер-министр Михаил Касьянов, остались у власти. В литературе того времени основная роль Путина часто усматривалась в поддержании баланса между фракциями правящей группы, вышедшими из ельцинской эпохи.

Схема 2. Схематическое отображение эволюции российского политического режима

Схема 2 показывает вектор EF как начальную фазу авторитарной эволюции политического режима в России. Точка E близка к вершине B диаграммы, поскольку в начале 2003-го – 2008 годах Россия сохранила многие характеристики электоральной демократии. Действительно, способность Путина обеспечить безопасное большинство для партии «Единая Россия» на думских выборах 2003 года, а также собственное президентство на выборах 2004 года сыграли решающую роль в консолидации его власти. Несмотря на то, что наблюдатели отмечали нарушения на этих выборах, есть достаточные основания полагать, что их результаты отражали широкую и искреннюю приверженность Путину и его политике среди избирателей.

Однако уже во второй половине 2003 года электоральная составляющая политического режима в России начала постепенно, но настойчиво сокращаться, и параллельно с этим нарастала персоналистская составляющая режима. К началу 2004 года Путину удалось выкорчевать из высшего руководства политиков, унаследованных из ельцинской эпохи. Оставшиеся укрепили личные связи с Путиным и лояльность ему. Параллельно происходил массовый приток друзей и знакомых Путина из правительства и деловых кругов Санкт-Петербурга с одной стороны и из органов госбезопасности с другой стороны в высшие эшелоны власти. Одним из главных приоритетов Путина было укрепление политических позиций отдельных акторов, обладающих значительными экономическими и/или политическими активами, с тем, чтобы сам Путин мог оставаться арбитром при возникновении между ними конфликтов.

Это было достигнуто несколькими способами. Во-первых, некоторые из близких личных соратников Путина заняли командные должности в российской экономике. Во-вторых, в значительной степени полагаясь на так называемых силовиков, то есть тех, кто служил в вооруженных силах, госбезопасности, правоохранительных органах или в других «силовых» ведомствах, Путин не ограничивал их в конкуренции за влияние и ресурсы. Эта конкуренция иногда достигала такой интенсивности, что породила выражение «войны силовиков», которое иногда встречается в литературе того периода. Путин тогда не только терпел, но даже поощрял значительные разногласия по вопросам экономической политики и государственного управления внутри правящей группы.

Моя общая интерпретация периода 2003–2008 годов путинского режима, отраженная в векторе EF диаграммы, такова. С одной стороны, выветривание электоральной составляющей режима шло полным ходом, но было далеко от того, что мы наблюдали в начале 2020-х годов. С другой стороны, режим находился в процессе становления в своем новом качестве, в качестве персоналистской диктатуры, и это развитие продвинулось достаточно далеко. Однако процесс был еще далек от завершения. Позволяя членам своего ближайшего окружения использовать и расширять свои собственные ресурсы и статусы в государственном аппарате и/или экономике, Путину удавалось тщательно балансировать между различными фракциями правящей группы, а не подавлять некоторые из них за счет других. В борьбе за власть они были в значительной степени предоставлены сами себе.

Конечно, оба аспекта динамики политического режима в России – вымывание электоральной составляющей и нарастание персоналистской – были связаны с главной задачей, которую Путин должен был решить в конце этого периода: обеспечить свою личную власть без нарушения конституционных ограничений на число президентских сроков. Это привело к недолгому президентству Дмитрия Медведева. В 2007 году объем политических и экономических ресурсов, находившийся в распоряжении Медведева, был весьма скромным, и даже ими он располагал лишь потому, что их предоставил Путин. Таким образом, его способность консолидировать власть в своих руках, несмотря на формальное положение на вершине государственной иерархии, была довольно ограниченной. По сути, Медведев оставался младшим партнером в ближайшем окружении Путина.

Приход Медведева на пост президента позволил Путину ограничить влияние силовиков внутри ближайшего окружения, тем самым добившись более сбалансированного распределения ресурсов внутри правящей группы. Некоторые из ранее влиятельных силовиков, такие как Виктор Черкесов, были полностью лишены своих должностей и связанных с ними ресурсов, что во многом положило конец «войнам силовиков». В то же время присутствие Медведева на высшей государственной должности стабилизировало распределение ресурсов и статусов внутри ближайшего окружения Путина.

Показательно, что метафора «Политбюро 2.0», описывающая ближайшее окружение Путина как сходное с высоко институционализированной моделью политического руководства в конце советского периода, начала циркулировать в средствах массовой информации вскоре после окончания президентства Медведева. Действительно, личный состав политического руководства оставался достаточно стабильным в период 2008–2011 годов, предшествовавший публичному объявлению о решении Путина баллотироваться на пост президента. На протяжении всего этого периода Путин и Медведев осуществляли совместные назначения на многие руководящие посты.

Приведенное выше описание объясняет, почему вектор FG на диаграмме проходит параллельно оси AB: это означает, что я не фиксирую существенных изменений в уровне институционализации режима за счет неформальных практик. При этом вектор направлен в сторону оси АD. Это означает, что выветривание электоральной составляющей режима шло достаточно быстрыми темпами. Именно в 2008–2011 годах ограничительное законодательство о политических партиях вступило в силу в полном объеме, так что к концу 2009 года было официально зарегистрировано только семь партий. Региональные парламентские выборы 2007–2011 годов дали «Единой России» подавляющее большинство почти во всех собраниях.

Политические потрясения, произошедшие с декабря 2011 года по май 2012 года, отразили как недовольство оппозиционно настроенных граждан решением Путина баллотироваться на пост президента, так и возмущение, вызванное фальсификациями на выборах в законодательные органы в 2011 году. В декабре 2011 года Медведев, тогда еще в качестве президента, предложил ряд реформ, которые могли бы привести к ограниченной либерализации. Инициативы Медведева включали смягчение законодательства о политических партиях и восстановление прямых губернаторских выборов. Если бы эти меры были реализованы искренне и последовательно, они могли бы способствовать активизации электоральной составляющей российского режима. Однако направление вектора GI на диаграмме указывает на прогрессирующую деградацию по параметру электоральной институционализации в сочетании с ростом персонализма, в результате чего режим оказался в точке, близкой к вершине А на диаграмме.

Действительно, после своего возвращения на пост президента в 2012 году позиции Путина по отношению к членам его ближайшего окружения резко укрепились. Он уже не «балансировал» между ними, а все в большей мере определял как место каждого в процессе принятия решений, так и способы разрешения разногласий между ними. В частности, это привело к тому, что авторитет членов ближайшего окружения стал определяться не только их формальными должностями, но и их личной близостью к Путину. Значение их собственных ресурсных баз сократилось. Траектории административно-политических карьер определял сам Путин в зависимости от его восприятия лояльности этих игроков, а также относительной важности задач момента и готовности отдельных соискателей позиций в органах власти к решению этих задач.

Разумеется, это не подразумевает, что Путин, будучи лидером персоналистского режима, принимает решения за всех акторов, тем самым лишая их какой-либо оперативной автономии. Такое описание было бы эмпирически нереалистичным и теоретически несовместимым с понятием персоналистского режима, поскольку, как и любой другой политический режим, он основан на коалиции. Здесь важен способ взаимодействия внутри правящей коалиции. Тогда возникает вопрос: была ли альтернатива этой траектории развития режима?

Судя по всему, такая альтернативная стратегия была рассмотрена и в конечном итоге отвергнута Путиным как средство решения проблемы преемственности, которая вторично встала бы перед ним в 2024 году. Когда впервые было объявлено о конституционных поправках 2020 года, они содержали положение о предоставлении конституционного статуса Государственному совету, ранее являвшемуся параконституционным органом с консультативными функциями при президенте. Делегировав положение о председательстве в Госсовете федеральному закону, поправки оставили возможность разделения должностей президента и председателя Госсовета в будущем.

Это привело к предположению, что в 2024 году Путин не стал бы стремиться обойти ограничения по срокам, а ушел бы с поста президента, чтобы фактически остаться у власти в качестве главы Государственного совета. Учитывая, что в первом проекте поправок полномочия Госсовета были определены очень расплывчато, так что этот орган можно было рассматривать как практически всемогущий, эта спекуляция казалась достаточно правдоподобной. Если бы такая стратегия была реализована, она могла бы привести к особого рода институционализации персоналистской диктатуры в России, переместив локацию режима выше по оси AD на диаграмме.

Появление двух центров силы, одного в лице президента, а другого в Госсовете, создало бы новую ситуацию, значительно усилив автономию отдельных системных игроков. Это гипотетическое развитие показано на диаграмме в виде вектора HJ. Вектор направлен влево, потому что нет никаких оснований ожидать, что эта гипотетическая траектория развития привела бы к какому-либо улучшению качества выборов в России. Очень похожая стратегия политического выживания, основанная на специфическом для режима способе институционализации, была реализована уходящим президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым в 2019 году.

Однако пример Казахстана как раз и показывает с особой наглядностью, что в условиях сильной президентской власти эта модель может сделать персоналистского лидера уязвимым для внешних по отношению к режиму потрясений, таких как массовые протесты. Во время кризиса формальные президентские полномочия все еще имеют значение, в то время как неформальные полномочия бывшего диктатора, какими бы обширными они ни были, подвержены быстрой девальвации. Конечно, нет никаких оснований полагать, что то же самое произошло бы и в России, если бы передача власти в 2024 году пошла по этому пути. Но в конце концов Путин предпочел стратегию, которая включала не только обход ограничений на его срок, но и увеличение формальных полномочий президента. Это окончательно консолидировало персоналистский режим.

2.4 От электорального авторитаризма к демократии?

Выше я отметил, что одна из возможных траекторий развития электорального авторитаризма – это длительное функционирование без персонализации режима. Такая траектория если и не была возможной, то предполагалась некоторыми участниками российского политического процесса на ранней фазе авторитарной трансформации. Выше был упомянут случай Казахстана, где такая возможность остается реальной после прихода к власти Касым-Жомарта Токаева, при котором режим остается авторитарным, но пока не имеет сильной персоналистской составляющей. Стоит остановиться на том, существует ли возможность постепенной эволюции подобных режимов в направлении, которое в итоге сделает возможным полноценную демократизацию.

В течение длительного времени не только многие аналитики, но и политические деятели связывали возможность такой трансформации с развитием гражданского общества. Гражданское общество, если отвлечься от философских интерпретаций этого термина, – это совокупность общественных организаций, которые политикой напрямую не занимаются (только косвенно, в форме лоббирования) и представляют собой добровольные объединения людей по интересам. Идея о полезности гражданского общества для демократизации – отнюдь не новая, однако она приобрела новое звучание после выхода в свет книги Роберта Патнэма [1993] «Чтобы демократия сработала». Основной вывод Патнэма, основанный на изучении эффективности административной реформы в Италии, состоял в том, что решающим фактором успешного демократического развития было как раз развитие гражданского общества, причем не только и не столько в современных условиях, сколько в глубокой исторической ретроспективе.

Особое внимание Патнэм уделял как раз неполитическим формам активности граждан, вплоть до таких безобидных, как участие в кружках любителей пения птиц. Взаимодействуя между собой в рамках подобных ассоциаций, люди приобретают «социальный капитал», то есть совокупность коммуникативных ресурсов и навыков, на которых строятся политические взаимодействия в условиях демократии. Патнэма интересовала эффективность уже существующих демократических режимов. Он отнюдь не стремился создать теорию демократизации, хотя именно его книга в течение какого-то времени рассматривалась как практическое пособие для международных организаций, занимавшихся помощью демократическому развитию. В дальнейшем выводы Патнэма подверглись довольно жесткой критике по методологическим причинам. Но сомневаться в том, что гражданское общество – это важный атрибут зрелого демократического общества, не приходится. Вопрос лишь в том, какую роль они могут сыграть в демократизации.

Общественные организации способны стать основой гражданского общества, вносящего вклад в демократическое развитие, лишь при условии, что они сохраняют автономию от государства и при этом сохраняют свой преимущественно неполитический характер. Если не выполняется первое условие, то общественные организации становятся придатком управленческого аппарата. Этот придаток полезен: некоторые организации оказывают государству экспертные услуги, другие берут на себя какие-то вторичные функции, с которыми особенно плохо справляются чиновники. К демократизации это не имеет никакого отношения. Подконтрольные государству (а зачастую – напрямую создаваемые им) общественные организации существуют во многих странах с авторитарными режимами. Другая – но не более полезная для дела демократизации – модель состоит в том, что общественные организации существуют преимущественно благодаря поддержке зарубежных спонсоров и постепенно теряют связь с населением страны. Обе эти модели мы наблюдали в России, хотя вторая уже ушла в прошлое.

Если не выполняется второе условие и общественные организации политизируются, то власти начинают воспринимать общественные организации как политическую оппозицию и обрушиваются на них с репрессиями, против которых могут выстоять лишь немногие из них. Ведь общественная деятельность по определению публична, и наполнять ее политическим содержанием в условиях авторитаризма – значит прямо ставить актив под удар репрессивного аппарата. Политизированные общественные организации могут играть значительную роль в борьбе против авторитаризма, как это происходит, например, с движением «Женщины. Жизнь. Свобода» в Иране, но лишь потому, что оппозиционные политические партии подвергаются еще более жестоким репрессиям. В противном случае партийная организация была бы, вероятно, более эффективным орудием в борьбе за демократию.

В каких условиях гражданские организации могут, сохраняя автономию от государства и внешних спонсоров, сосредоточиться на выполнении своих основных, собственно общественных, функций? Прежде всего, фундаментальным условием служит политическая свобода. Для развития гражданского общества нужна свобода ассоциаций. Нужна свобода слова, потому что общественные организации не могут существовать, не донося свою позицию до потенциально заинтересованных социальных групп. Нужна свобода собраний, потому что уличные мероприятия – это незаменимое средство общественной мобилизации. Нужны правовые гарантии, потому что уязвимая перед лицом государства общественная организация – это бессильная организация. И это далеко не полный список. Таким образом, политическая демократия служит предпосылкой для развития гражданского общества, а не наоборот.

Кроме того, имеют значение политические ориентации гражданского общество. Общественники могут придерживаться весьма радикальных взглядов. В условиях авторитаризма и неконсолидированной демократии общественные организации активнее всего растут в наиболее политизированных, настроенных на непримиримую борьбу социальных секторах. В Пакистане, где авторитаризм обычно преобладает над демократическими тенденциями, есть довольно разветвленная сеть общественных организаций. Они делают много полезного, особенно в сфере благотворительности. Однако связь некоторых из этих организаций с террористическим подпольем не составляет секрета. В Германии в 1920-х годах наиболее заметные общественные организации были связаны с радикальными партиями – коммунистами и нацистами. Я вполне допускаю, что Патнэм пересмотрел бы свои выводы о роли организованной гражданской активности в истории Италии, если бы учел, что основными общественными организациями, действовавшими в 1920-х годах на юге страны, были крестьянские союзы, в политическом плане близкие к фашистскому движению.

Идею о том, что гражданское общество можно вырастить в условиях авторитаризма, а потом оно само собой породит демократию, следует признать несбыточной утопией. Для демократии нужны политические изменения. Такой путь в условиях электорального авторитаризма возможен, но он – не только долгий, но и предполагает выполнение некоторых политических условий. Во-первых, баланс между электоральной и персоналистской составляющими режима не должен смещаться в сторону последней. Во-вторых и в связи с этим, поддерживать электоральную составляющую режима должны другие институты, прежде всего партийные. Чтобы проиллюстрировать эти простые и довольно очевидные тезисы, рассмотрим политические траектории стран, в которых за длительным функционированием электорального авторитаризма последовали довольно безболезненные и сравнительно успешные переходы к демократии.

2.4.1 Кейс-стади: случай Мексики

Авторитарный режим в Мексике, иногда рассматривавшийся чуть ли не как модель для российской политической системы, отличался невероятным долголетием и устойчивостью.

В 1910 году в Мексике началась революция, направленная против латифундистов, католической церкви и американского капитала. Считается, что к 1920 году эта революция в основном победила, но продолжавшаяся к тому времени уже целое десятилетие гражданская война на этом не закончилась. Ключевые фигуры любой гражданской войны – полевые командиры. В случае победы именно к ним переходит власть на местах. И поскольку общего врага уже нет, то самые сильные из них начинают предъявлять претензии на власть в стране в целом, а те, кто послабее, – отстаивать свои уделы от покушений центрального правительства и себе подобных. Начинается анархия, а с ней и массовое кровопролитие. Именно так произошло в Мексике.

Только к концу 20-х годов мексиканские революционеры устали убивать друг друга и пришли к выводу, что надо наладить какую-то модель мирного сосуществования. Выразителем этого запроса, сформировавшегося в недрах нового правящего класса страны, стал Плутарко Кальес, который занимал президентский пост в 1924–1928 годах, а фактически правил до 1934 года. Именно он создал в Мексике авторитарный политический режим, который чуть-чуть не дотянул до следующего столетия.

Еще в 1917 году, на пике революции, в Мексике была принята неплохая конституция, создавшая довольно сбалансированную президентскую систему – с регулярной сменяемостью президента (максимум – два трехлетних срока без права переизбрания), сильной законодательной властью и разумной моделью федерализма. Но эта конституция не работала. Новая система, созданная Кальесом, была основана на политической монополии основанной им партии, которая сначала получила название «Партия национальной революции». Войдя в эту партию, бывшие полевые командиры, а на тот момент – региональные боссы, наконец-то получили тот политический механизм, который позволял им сохранить свою коллективную власть над страной, но при этом не давал ни одному из них решающего преимущества. Носитель верховной власти должен был меняться с той самой периодичностью, которая была записана в конституции 1917 года. Это было главное, что мексиканский авторитаризм позаимствовал у несостоявшейся демократии.

Надо сказать, что даже для Кальеса эта особенность созданного им режима не была очевидной. Он хотел, чтобы реальная власть оставалась в его руках, а в президентском кресле сменялись послушные ему марионетки. Но не вышло. Новый президент, которого Кальес подобрал из числа своих верных соратников, вскоре распорядился его арестовать и выслать из страны. При Ласаро Карденасе мексиканский авторитаризм окончательно принял ту форму, в которой потом просуществовал многие десятилетия. Это был режим, основанный на политической монополии созданной Кальесом партии, которая с 1946 года – и по сей день – называется «Институционно-революционная партия», ИРП.

С формальной точки зрения мексиканский авторитарный режим никогда не был однопартийным. Другие партии допускались к участию в выборах, которые проводились с завидной регулярностью, причем президенты менялись раз в шесть лет с точностью метронома. Все они состояли в ИРП и определялись путем согласования интересов наиболее влиятельных фигур правящей партии. ИРП выигрывала и почти все места в парламенте страны, конгрессе. Как ей это удавалось?

Главным элементом системы была персональная заинтересованность местных правящих групп в успехах партии-монополиста. Губернаторы мексиканских штатов обеспечивали результаты ИРП на национальных выборах не хуже, чем российские губернаторы «давали цифру» партии власти. На самом деле лучше, потому что если в России некоторые делали это из-под палки и неумело, то у мексиканских губернаторов все было в порядке и с мотивацией, и с ресурсами. Если не удавалось получить нужный результат честно, то результаты подделывались. Но часто в этом не было необходимости.

Дело в том, что оппозиционные партии Мексики были не столько даже подконтрольными режиму (и это тоже, но все-таки не полными сателлитами), сколько нишевыми. В силу своей политической позиции они были способны привлечь лишь небольшую часть избирателей. Тут аналогия с Россией – почти полная, с той только разницей, что своей ЛДПР в Мексике не было: латиноамериканская политика театральна, но прямой клоунады не допускает. Зато были Народная социалистическая партия в роли КПРФ, Партия национального действия в роли «правых» и Подлинная партия мексиканской революции в роли «Справедливой России». Эти партии проигрывали выборы ровно по тем причинам, по которым проигрывают их российские аналоги. Другие партии к участию в выборах допускались эпизодически. Как правило, их просто не регистрировали, потому что мексиканское законодательство (которое, как мне кажется, напрямую послужило образцом для российского закона о партиях) связывало регистрацию с выполнением таких требований к численности членов и результативности участия в выборах, какие новая партия выполнить неспособна.

Мексиканская политическая система отличалась невероятной стабильностью. В течение сорока лет – с 40-х до конца 80-х – в политике страны вообще ничего не менялось. Сначала система обеспечивала довольно быстрое экономическое развитие, но уже в семидесятых появились явные признаки застоя. Главным тормозом экономического роста стал большой и неповоротливый государственный сектор – наследие революционного периода. Не помогала развитию экономики и коррупция, которая приобрела характер национальной эпидемии. Это неудивительно, принимая во внимание, что местные боссы ИРП – их называли «кациками» по аналогии с ацтекскими правителями прежних времен – имели все основания относиться к государству как к своей собственности.

Общее настроение скуки и безнадежности, царившее тогда в Мексике, хорошо уловил Иосиф Бродский, посетивший страну вскоре после изгнания из СССР. В его цикле «Мексиканский дивертисмент» меня больше всего трогают вот эти строки: «В грядущем населенье, // бесспорно, увеличится. Пеон // как прежде будет взмахивать мотыгой // под жарким солнцем. // Человек в очках // листать в кофейне будет с грустью Маркса. // И ящерица на валуне, задрав // головку в небо, будет наблюдать // полет космического аппарата». «Прекрасная и нищая страна». Так констатировал поэт, да и вернулся в США.

Однако избавиться от системы, которая с очевидностью показала свою неэффективность, мексиканцам не удавалось. Это тем более удивительно, что масштабы фальсификаций на выборах были довольно скромными по меркам авторитарных режимов. Многие миллионы жителей страны действительно продолжали голосовать за ИРП. Естественно, режим заботился о том, чтобы реальной альтернативы не было. Оппозиционные партии, жалкие и неубедительные, продолжали собирать голоса в своих узких целевых группах и на большее даже не рассчитывали. Но все-таки за кого-то из них можно было проголосовать просто назло властям, по принципу «на безрыбье и рак рыба». Не тут-то было.

Этот период власти ИРП один американский политолог назвал «трагическим великолепием»: трагическим потому, что дела в стране шли все хуже и хуже, а великолепием – именно потому, что правящая партия продолжала побеждать на выборах. Главным механизмом «трагического великолепия», по мнению ученых, стала способность режима поощрять «правильное» голосование материально – как путем элементарного подкупа отдельных избирателей, так и более изощренным способом, когда материальное благосостояние целых сообществ зависело от результатов выборов. В местностях, где голосовали «неправильно», исчезали госконтракты, росла безработица, не развивалась инфраструктура. В способности «давать цифру» мексиканские местные боссы достигли настоящего мастерства. И чем хуже шли дела в экономике, тем сильнее становились мотивы к «правильному» голосованию.

К концу 80-х «трагическое великолепие» дало сбой. В 1982 году Мексика пережила тяжелый экономический кризис, который показал правящему классу страны, что надо что-то менять. Выразителем этого настроения стал сын одного из главных архитекторов режима Куаутемок Карденас. Не только в силу такого происхождения, но и в силу личных достоинств он был видной фигурой в ИРП. В 1988 году Карденас пошел против неписаного правила, согласно которому действующий мексиканский президент назначал своего преемника, и объявил о своих претензиях на пост. А поскольку от ИРП он выдвигаться не мог, то формально его выдвинула игрушечная Подлинная партия мексиканской революции, а неформально поддержали многие члены ИРП и мексиканские коммунисты. Потом на основе этого альянса была создана Партия демократической революции.

Многие авторитарные режимы заботятся об убедительности своих выборов и используют разные технические усовершенствования как доказательство того, что всё по-честному. Мексика была в авангарде компьютеризации избирательных процедур. Однако в день подсчета голосов на выборах 1988 года, на которых – по предварительным данным – лидировал Карденас, компьютерная система дала подозрительный сбой, а когда была восстановлена, то победителем оказался кандидат от ИРП. Подведя таким образом итоги выборов, власти энергично принялись за восстановление порядка. Многие сторонники Карденаса подверглись репрессиям, у других пострадали карьеры и бизнес. Но по репутации ИРП был нанесен непоправимый удар.

Однако гораздо хуже для ИРП было то, что нарушилось единство правящего класса. Многие «кацики», сделавшие в 1988 году выбор в пользу Карденаса, сохранили свое влияние на местах, а для ИРП это напрямую вело к потере голосов. Еще важнее то, что впервые за всю историю режима Карденас дал избирателям реальную альтернативу. Режим начал разваливаться. Это был долгий и мучительный процесс, сопровождавшийся экономическим развалом, массовыми протестами и даже вооруженным восстанием в одном из штатов. Политической монополии ИРП пришел конец только в 2000 году, когда она впервые проиграла президентские выборы.

Ирония истории в том, что ни Карденас, ни его левые союзники не смогли тогда воспользоваться плодами своих усилий по развалу режима. Он был полностью дискредитирован, а вместе с ним – левая фразеология, от которой он никогда не отказывался, и фигуры вроде Карденаса, которые с ним ассоциировались. Мексиканцам захотелось по-настоящему крутого поворота. В итоге выборы 2000 года выиграл кандидат от Партии национального действия, которая всегда была правой, дружила с католической церковью и с США, то есть воплощала все то, что прежнему режиму было чуждо. Раньше она делала это неубедительно, но в условиях настоящей политической конкуренции сошло за чистую монету. Так в Мексике установилась демократия.

2.4.2 Кейс-стади: случай Малайзии

Малайзия – это федерация, состоящая из 13 штатов. Девять из них возглавляют наследственные правители. Раз в пять лет они собираются на конференцию, чтобы избрать главу Малайзии, который носит титул «Тот, Кто Сделан Лордом», хотя нередко его называют королем. Но реальной власти у короля Малайзии – не больше, чем у британского монарха. Именно у Великобритании списаны политические учреждения страны, которая долго была частью британской империи. Власть принадлежит премьер-министру, то есть лидеру партии, победившей на парламентских выборах.

Малайзия – сложное общество, с многочисленными этническими и конфессиональными группами. Ее рождение как независимого государства в 1957 году было сопряжено с тяжелой травмой войны, которую коммунисты – в основном этнические китайцы – вели против колониальной администрации. Выиграв войну, британцы передали власть представлявшей этническое большинство партии, Объединенной малайской национальной организации. Она правила более 60 лет. Первое десятилетие нового государства было бурным: оно прошло и через противостояние с соседней Индонезией, и через мирный развод с Сингапуром, который одно время входил в состав Малайзии, и через межэтнические конфликты. Они были связаны с тем, что этнические малайцы, ныне составляющие чуть более половины населения страны, всегда пользовались преимуществами над потомками выходцев из Китая и Индии.

В течение некоторого времени после достижения независимости Малайзия была электоральной демократией. ОМНО честно выигрывала выборы. В 1969 году, после серьезных уличных волнений, правящая партия Малайзии впервые столкнулась с реальной угрозой проигрыша. После этого власти провели довольно жесткую зачистку оппозиции, отстранив от политики многих из ее лидеров. Другая часть была кооптирована режимом в состав коалиции, которая включила, помимо правящей малайской партии, еще и основные партии этнических китайцев и индийцев. После формирования этой коалиции, известной как Национальный фронт, политическая система Малайзии практически не менялась до недавнего времени.

Эта система была вполне авторитарной в том смысле, что властям удавалось предотвращать появление на политической арене любой мало-мальски приемлемой для большинства населения оппозиции. Для этого применялись и точечные репрессии, и жесткие ограничения на создание политических партий, и дискриминационная по отношению к оппозиции избирательная система. Как и в большинстве режимов такого типа, легальная оппозиция была нишевой и состояла, с одной стороны, из левых, которые после пережитой страной в 50-х годах травмы не пользовались особой популярностью, и, с другой стороны, из исламистов, предложения которых о введении в стране норм шариата отталкивали большинство населения, значительная доля которого не придерживается ислама.

Разумеется, неуязвимости системы во многом способствовало то, что экономическое развитие Малайзии под властью Национального фронта было историей успеха. В этом отношении Малайзия явно выделялась на фоне других электоральных авторитарных режимов, хотя и уступала соседнему Сингапуру. Трудно сказать, в какой степени Малайзия была обязана своими успехами экономической политике правительства, а в какой – исключительно благоприятной для стран Восточной Азии экономической конъюнктуре. Однако среднегодовой темп роста ВВП с 1957 по 2005 год составлял 6,5 %. Вступив в 70-е аграрной и нефтедобывающей страной, Малайзия стремительно вошла в число индустриальных экономик. Значительно повысилось и благосостояние масс. Позднейший период этого процветания, с 1981 по 2003 год, был связан с пребыванием у власти Махатхира Мохамада.

Унаследовав у своих предшественников экономический курс, направленный на ускоренное экономическое развитие страны, Махатхир добился значительного успеха в его реализации. Весьма успешно поддерживал он и политические основы авторитаризма, сохраняя при этом полный контроль над системой. Это было не так-то просто, потому что Национальный фронт был сложной и могущественной организацией с коллективным руководством, которое вовсе не состояло из послушных марионеток лидера. Например, Махатхир был вынужден в течение долгого времени мириться с амбициями своего министра финансов, а потом и заместителя Анвара Ибрагима. Либеральный экономист явно подсиживал премьера, но при этом так хорошо справлялся со своей работой, что уволить его Махатхир не мог.

Все изменилось в ходе азиатского финансово-экономического кризиса второй половины девяностых, от которого Малайзия пострадала довольно сильно. Кризис спровоцировал Мохатхира и Анвара на окончательный конфликт, из которого премьер вышел победителем. Против Анвара было выдвинуто обвинение в гомосексуализме, который в Малайзии вне закона. В тюрьме он провел почти шесть лет. Выйдя из тюрьмы, он продолжил политическую карьеру уже в качестве лидера оппозиции, создав собственную партию, программа которой концентрировалась на борьбе с коррупцией.

В 2003 году Махатхир вышел в отставку. В 2009 году премьером стал его бывший подчиненный и верный союзник Наджиб Разак. Но времена изменились, и не в лучшую для Малайзии сторону. Глобальный финансово-экономический кризис и падение цен на нефть больно ударили по стране. Отсюда вытекали два следствия. С одной стороны, население, привыкшее жить в условиях стремительного роста благосостояния, вдруг ощутило, что Малайзия возвращается в «третий мир». С другой стороны, правящий класс, привыкший к безнаказанному обогащению за счет государства в годы процветания, не желал умерять свои аппетиты. Обострилась проблема коррупции. Выборы, прошедшие в 2008 и 2013 годах, ставили Национальный фронт на грань проигрыша. Неудивительно, что против Анвара вновь выдвинули обвинение в гомосексуализме и последние годы он опять провел за решеткой.

Выборы 2018 года стали решающими. На этих выборах Махатхир с шумом вернулся в политику, возглавив оппозиционную Объединенную партию сынов земли Малайзии и целый блок других партий и независимых кандидатов. Что побудило Махатхира к этому необычному шагу? Уж точно не либеральные взгляды. Демократом он никогда не был, и даже новая партия, которую он возглавил незадолго до выборов, ставила во главу угла отнюдь не демократию, а малайский национализм. Судя по словам самого Махатхира – и я думаю, что они были вполне искренними, – его беспокоил как раз возможный крах системы, одним из архитекторов которой он считал себя по праву.

В новую коалицию вошли и новая партия Махатхира, и движение Анвара, и старые нишевые оппозиционные партии. Но, по мнению наблюдателей, именно яркая кампания, которую – вопреки преклонному возрасту – смог провести Махатхир, внесла решающий вклад в победу. Анвару была обещана амнистия, а затем – не позднее чем через два года – премьерский пост. Этого обещания Махатхир не выполнил. В результате разразился бурный политический кризис, приведший к тому, что и сам Махатхир лишился власти, передав ее своему преемнику. Следующие парламентские выборы, в 2022 году, прошли уже во вполне демократических условиях. На них победила новая партия Анвара.

Я нахожу случай Малайзии наиболее красноречивой иллюстрацией того, насколько сильные структурные факторы нужны для перехода электорального авторитарного режима к демократии и какая сложная констелляция ситуационных обстоятельств должна способствовать такому переходу. Главным структурным фактором, как и подсказывала теория, послужил партийный характер режима. Именно динамика партийной системы послужила ключевым источником необычных решений, принятых политическими игроками на решающем повороте развития. Сыграли свою роль и две особенности институционального устройства Малайзии – конституционная монархия и парламентская система. Однако очевидно и то, что решения игроков не были полностью предопределены этими факторами. Большую роль сыграл их субъективный политический выбор.

2.4.3 Кейс-стади: случай Сенегала

Об Африке в России ходит немало мифов, отчасти замешанных на бытовой ксенофобии. Поэтому для начала надо сказать несколько слов о том, как вообще устроены африканские страны. Когда в Африку пришли европейские (в случае Сенегала – французские) колонизаторы, то нашли там довольно отсталые общества, многие из которых жили за счет натурального хозяйства. Какая-то часть африканцев и сейчас так живет. Стремясь к собственной выгоде, колонизаторы развили в Африке ориентированное на экспорт производство, обычно аграрное. В Сенегале главной сельскохозяйственной культурой стал арахис. Суть экономической системы в том, что крестьяне производят эти питательные орешки, за что получают гроши, а затем арахис – уже по совсем неплохим ценам – поступает на международный рынок.

Помимо транснациональных корпораций, основным выгодополучателем этой системы выступает государство, которое живет за счет доходов от экспорта. Чиновники и политики в Африке – это не только правящая группа, но и экономически господствующий класс. В отличие от крестьян, которые составляют большинство населения Сенегала, производят его национальное богатство и живут в унизительной бедности, чиновники ведут вполне европейский образ жизни.

Поэтому Африка – не очень благоприятное поле для демократии. Задавленным нищетой крестьянам не до политики. При этом государство выступает для них в роли подателя всех благ, от возможности реализовать продукцию до той элементарной инфраструктуры, которая создается в сельской местности. Крестьяне поддерживают любую власть до тех пор, пока совсем не припрет. Но, на беду африканских правителей, в городах они не могут обойтись без бизнеса и образованного среднего класса, довольно многочисленного и активного. Особенно активна молодежь, выступления которой часто способствуют демократизации. Так что демократия в Африке возможна. Более того, она полезна как средство против коррупции, которую естественным образом порождает всевластие чиновничества.

Борьба за независимость Сенегала была мирной. Важным подспорьем послужило то, что лидер сторонников независимости Леопольд Сенгор пользовался уважением колонизаторов. Сенгор был во многих отношениях выдающейся личностью, и не только в Сенегале, но и во Франции, где провел значительную часть жизни. Там он сделал карьеру как ученый (в течение полутора десятков лет возглавлял факультет лингвистики в одном из вузов), как политик (был членом французского парламента и даже правительства), а также как поэт и деятель культуры, в каковом качестве был в 1983 году избран членом престижной Французской академии.

Но о далекой родине Сенгор не забывал и уже в 1940-х годах стал признанным лидером в борьбе за ее автономию, которую вел вместе с другом и соратником Мамаду Диа. В 1960 году, когда Сенегал получил независимость, их партия без труда выиграла парламентские выборы. Сам Сенгор стал президентом, а Диа – премьером. Пару лет спустя Диа попытался захватить всю власть путем переворота, но Сенгор его переиграл. Бывший премьер получил тюремный срок. Власть Сенгора стала безраздельной. Вскоре после этого были запрещены оппозиционные политические партии. В Сенегале установилась диктатура.

Некоторые африканские диктаторы тех времен были крайне неприятными людьми, практиковали массовые убийства и рабский труд. Но Сенгор был добрым диктатором. Ни в каких особенных безобразиях замечен не был. Реформаторским пылом и стремлением к экономическому развитию он тоже не отличался. Идеология Сенгора, известная как «африканский социализм», сводилась к тому, что африканцы до такой степени добродушны и духовны (то есть склонны пренебрегать материальными благами), что социализм в Африке и строить не надо: он там существует от природы. Конечно, эта обломовская идеология использовалась для того, чтобы оправдывать плачевные условия, в которых существовало подавляющее большинство сенегальцев. Но если учесть, что в других странах под флагом социализма тогда творились жуткие преступления, то обломовщина была не худшим вариантом.

Будучи президентом, Сенгор продолжал заниматься поэтическим творчеством. Он вообще был подобен пушкинскому персонажу, который царствовал, лежа на боку. Золотой петушок, в виде глобального экономического кризиса середины 70-х, не заставил себя ждать. Цены на энергоносители, которых в Сенегале нет, возросли, а спрос на имеющийся в изобилии арахис снизился. Жизненный уровень населения, и без того низкий, начал стремительно падать, а вместе с ним – популярность Сенгора. Другой на его месте мог бы отреагировать репрессиями, но Сенгор сохранил верность себе и вместо этого решился на то, чтобы имитировать демократизацию.

Учрежденная Сенгором система мало отличалась от других электоральных авторитарных режимов. Вместо одной партии были разрешены три: социал-демократическая, марксистско-ленинская и либеральная. Первая роль была отведена партии Сенгора, которая и получила название социалистической. В Сенегале была подпольная компартия, которой Сенгор опасался, поэтому вторую позицию заняла специально созданная подставная группа. Либеральную партию, по согласованию с Сенгором, возглавил профессор Абдулай Вад. Известно, что ему самому хотелось стать социал-демократом, но раз уж эта позиция была занята, то он с готовностью согласился на либерализм.

Когда в 1978 году были проведены первые трехпартийные выборы, то сюрпризов они не принесли: Сенгор и его Социалистическая партия Сенегала выиграли с гигантским перевесом. Но ситуация в стране продолжала ухудшаться. Не дожидаясь политического обострения, Сенгор добровольно передал президентский пост своему верному премьеру Абду Диуфу, который и до этого фактически занимался повседневным управлением, освобождая своему боссу время для поэтических и философских упражнений. После этого Сенгор уехал во Францию, где и провел остаток дней. Сенегальцы на него не в обиде. К нему по сей день относятся с большой любовью.

В отличие от своего предшественника, Диуф был энергичным и работящим политиком. Под его руководством в Сенегале были проведены довольно серьезные реформы, которые повысили эффективность неповоротливой, полностью бюрократизированной экономики, оставшейся в наследство от «африканского социализма». Краткосрочные последствия реформ были болезненными, и это, естественно, влияло на популярность президента. Но от курса на политическую либерализацию Диуф не отступил. Наоборот, он пошел дальше Сенгора. Уже в начале 80-х годов искусственная трехпартийность была отменена. Количество оппозиционных партий, допущенных к выборам, резко возросло.

Политический режим Сенегала оставался авторитарным, но теперь диктатура поддерживалась в основном за счет манипуляций, а не искусственных ограничений. В подавляющем большинстве новые партии были спойлерами, специально созданными для того, чтобы распылить голоса оппозиции. А поскольку правящие социалисты всегда могли рассчитывать на голоса аполитичных крестьян, эта тактика работала вполне успешно. С 1983 года Диуф избирался на три семилетних срока, в общей сложности просидев в президентском кресле даже дольше Сенгора.

В течение всего этого времени главным соперником Диуфа на выборах оставался Вад. Изначально будучи по большому счету подставной фигурой, он за долгие годы набрался разнообразного опыта: довелось и поучаствовать в правительстве под руководством Диуфа, и посидеть под арестом, и даже эмигрировать на какое-то время. Но он дождался удачи.

Как и во многих других странах, решающую роль в недавней политической истории Сенегала сыграли глобальные экономические сложности второй половины 90-х. К моменту выборов 2000 года популярность Диуфа стремилась к нулю. Оппозиция, предчувствуя успех, объединилась вокруг самого известного и опытного из своих лидеров – Вада. Даже в этих условиях Диуфу удалось выиграть в первом туре, но во втором он проиграл. Немного поколебавшись, он признал поражение, по поводу чего счастливый соперник заметил, что за это Диуф заслуживает Нобелевской премии. Такой чести Диуф не удостоился, но дальнейшая его карьера – в основном на дипломатическом поприще – сложилась вполне удачно.

Оказавшись наконец-то у цели, Вад начал с того, что ликвидировал конституционные основы авторитаризма. По новой конституции президентский срок был сокращен с семи до пяти лет. Кроме того, конституция вводила ограничение на количество президентских сроков: не более двух. Эта реформа прошла легко, потому что в новом составе парламента у коалиции Вада было такое же колоссальное большинство, какое раньше было у партии Диуфа.

Опираясь на парламентское большинство, Вад – которого его сторонники уважительно называли Стариком – осуществил в Сенегале широкомасштабную и в целом успешную программу модернизации. Он уделял большое внимание инфраструктурным проектам: строились школы, больницы и дороги. Положение крестьянства несколько улучшилось. Так что второй срок ему был практически гарантирован. Власть все больше сосредоточивалась в руках Вада. Он избавился от многих союзников по коалиции, которая привела его к власти. Одни лишились благосклонности президента за некомпетентность, другие – за нелояльность. Понятно, что любви к Ваду у сенегальских политиков от этого не прибавилось. Но шансов на выборах у оппозиции было настолько мало, что она предпочитала бойкотировать выборы.

Так что не приходится удивляться, что в 2007 году Вад был триумфально избран на второй срок. Он пообещал, что этот срок – последний, как и положено по конституции. Но чем ближе к следующим выборам, тем яснее становилось, что Вад готовился обойти закон, используя обычную в таких случаях уловку: ссылку на то, что впервые он был избран до того, как ввели ограничение на число президентских сроков. И действительно, в январе 2012 года конституционный суд страны разрешил Ваду баллотироваться вновь. Было широко известно, что останавливаться на этом Вад не собирался. «Старику» уже стукнуло 85 лет, но он активно готовил своего сына к тому, чтобы тот стал преемником. У большинства сенегальских политиков такая перспектива не вызывала оптимизма. Активность оппозиции резко возросла.

В последние годы правления Вад давал своим оппонентам немало поводов для критики. Его реформаторский настрой угас. Место инфраструктурных проектов заняло строительство мемориальных сооружений, главным из которых стал построенный с помощью специалистов из Северной Кореи «Монумент африканского возрождения», по высоте на три метра обогнавший статую Свободы в Нью-Йорке. Процветала коррупция.

Тем не менее у Вада были хорошие шансы на победу. Наиболее перспективных кандидатов от оппозиции сняли с выборов. И конечно же, Вад по-прежнему надеялся на голоса крестьян, которые ничего не знали о столичных разборках. Оппозиция нуждалась в том, чтобы ее голос был услышан всей страной. И он был услышан с помощью гражданского общества. В феврале 2012 года сенегальскую столицу охватили массовые протесты молодежи. Не обошлось без баррикад и человеческих жертв. Однако результат налицо. Вад проиграл в обоих турах выборов и уступил власть победителю, Маки Саллу, который когда-то был соратником Вада, но разошелся с президентом после его избрания на второй срок. Так что сенегальская демократия, которая в течение какого-то времени висела на волоске, все-таки выжила. Но она и по сей день остается весьма проблемной.

Случай Сенегала особенно хорошо иллюстрирует роль авторитарных институтов в переходе от электорального авторитаризма к демократии. В отличие от Мексики и Малайзии, где эти институты функционировали довольно гладко, а режимы не носили персоналистского характера, ситуация в Сенегале характеризовалась слабой ролью правящей партии и представительных учреждений. Режим не утратил персоналистского характера при передаче власти от Сенгора к Диуфу, хотя уровень персонализма, несомненно, снизился. В таких условиях решающую роль сыграли личные качества диктаторов, отсутствие у них большого властолюбия и мессианских амбиций. Рассчитывать на то, что это может стать распространенным явлением, не приходится. Но даже и при благоприятном сочетании субъективных условий переход Сенегала к демократии был и остается трудным.

2.4.4 Кейс-стади: случай Зимбабве

Бывшего президента Зимбабве Роберта Мугабе принято осуждать и даже высмеивать из-за крайне неудачной экономической политики, которую его правительство проводило в течение примерно полутора десятилетий, с начала нулевых годов. Символом этой политики, приведшей к гиперинфляции, стала купюра достоинством 100 триллионов зимбабвийских долларов, репродукцию которой легко найти в Сети. И хотя в последние годы в стране наблюдался умеренный экономический рост, жизнь там остается тяжелой, и это по-прежнему дает все основания для претензий к правительству. Мугабе, очевидно, плохой экономист. Но политик он выдающийся, и это надо учитывать, чтобы понять причины как его политического долгожительства (37 лет у власти – не шутка), так и постигшего его в конце концов краха.

Истоки политической карьеры Мугабе – в освободительной борьбе, которую коренное население страны вело против монополизировавшего власть и собственность белого меньшинства. В этой борьбе Мугабе проявил и героизм, поплатившись за нее десятком лет тюремного заключения, и незаурядную эффективность. Партия ЗАНУ (Африканский национальный союз Зимбабве, ныне ЗАНУ – Патриотический фронт), которую он возглавлял, пользовалась поддержкой не главного спонсора тогдашних африканских освободительных движений – Советского Союза, а Китая. СССР поддерживал другую партию, ЗАПУ. Сходная ситуация соперничества коммунистических держав была в Анголе, Мозамбике и ЮАР, и везде победили просоветские движения. Китайская помощь была пожиже советской.

Однако Мугабе удалось переиграть и лидера ЗАПУ Джошуа Нкомо, и умеренных оппозиционеров во главе с Канааном Бананой, без посредничества которых относительно мирное урегулирование конфликта в 1980 году было бы невозможным. Но наследие вооруженной борьбы против апартеида никуда не делось. Главные части этого наследия – это, с одной стороны, партия ЗАНУ – ПФ, которая осталась при Мугабе довольно мощной и хорошо организованной силой, а с другой стороны – современная армия Зимбабве, руководство которой сформировано из ветеранов партизанского движения и прочно интегрировано в структуру правящей партии. Дистанция между политическим и военным руководством в Зимбабве всегда была очень короткой. В классической литературе, посвященной роли военных в политике, такая модель определяется как «проникновение». Эта модель позволяет гражданским политикам эффективно контролировать силовиков, но только при условии, что они играют видную роль в политическом руководстве.

В период освободительной борьбы Мугабе придерживался марксистско-ленинских взглядов, но после прихода к власти отказался от идеи создать государство коммунистического типа. Это принесло свои плоды. Сейчас уже трудно поверить, но в 80-х годах темпы экономического развития Зимбабве были куда более впечатляющими, чем у тех стран, где просоветские правительства всерьез принялись за строительство социализма, – Анголы и Мозамбика. Мугабе был прагматиком. Его интересовала не идеология, а власть, которую сначала пришлось делить с Бананой и Нкомо. Это продолжалось недолго. Уже во второй половине 80-х Мугабе стал единовластным правителем страны.

Казалось бы, наступило самое время для того, чтобы все-таки установить однопартийную диктатуру. Но Мугабе оказался умнее. Он понимал, что политизация армии дает ей слишком большую власть в рамках правящей партии и при однопартийном режиме он слишком зависел бы от военных. Поэтому Мугабе пошел по пути электорального авторитаризма. В Зимбабве на регулярной основе проводились выборы, была разрешена деятельность не только фиктивной (этим сейчас никого не удивишь), но и настоящей оппозиции. К концу 90-х ее лидером стал Морган Цвангираи, ранее в течение 20 лет сотрудничавший с режимом.

При этом режим Мугабе оставался диктатурой. Выборы в Зимбабве не были фиктивными, в них действительно участвовала оппозиция – но результаты подделывались. Оппозиция не запрещалась, но подвергалась репрессиям. Однако видимость «демократического процесса» оставляла у Мугабе железный аргумент, который он всегда мог предъявить собственной партии и военным в ее руководстве: он один мог выиграть для них выборы. Настоящие проблемы у Мугабе начались только тогда, когда в 2008 году, на пике экономического кризиса, он уступил Цвангираи в первом туре президентских выборов. Власть он не отдал: сначала договорился с соперником, убедив его отказаться от участия во втором туре в обмен на пост премьер-министра, а потом и вовсе избавился от него, отправив его в эмиграцию. Сторонники Цвангираи подверглись жестоким репрессиям.

Теперь Мугабе остался наедине с собственной партией и военными, но – возможно, ввиду естественной в преклонном возрасте утраты политического чутья – не понял, что ситуация изменилась. Он по-прежнему играл роль единоличного правителя. И тут в полный рост встал вопрос, преследующий приспешников любого пожилого правителя: что потом? Иными словами, вопрос о престолонаследии. У военной фракции в руководстве Зимбабве был предпочтительный преемник, вице-президент Эммерсон Мнангагва, который фактически уже заправлял в стране, отвечая, в частности, за то, что в России называют «силовым блоком».

Однако Мугабе неожиданно подверг Мнангагву опале, фактически назначив преемницей свою жену, которая доверием военных никогда не пользовалась. После этого дни Мугабе у власти были сочтены. 14–15 ноября 2017 года, после того как Мугабе отправил Мнангагву в отставку, военные свергли Мугабе, поместив его под домашний арест. Однако окончательно судьба диктатора решилась только тогда, когда партия ЗАНУ – ПФ сначала призвала его подать в отставку, а затем, когда Мугабе отказался, подтвердила этот призыв, начав в парламенте процедуру импичмента. Мугабе поддался давлению, в результате чего Мнангагва занял президентский пост. Он остается президентом по сей день. Выборы 2018 года, которые Мнангагва выиграл с небольшим перевесом, были расценены международными наблюдателями как нечестные. Постепенно новый президент консолидировал свой контроль как над вооруженными силами, так и над правящей партией. Все в Зимбабве, даже гиперинфляция, вернулось на круги своя.

Случай Зимбабве должен охладить оптимизм тех, кто на основании предыдущих кейс-стадис мог бы прийти к заключению, что партийные режимы, существующие в электоральных автократиях, обязательно приходят к демократизации. Этот путь – не только долгий и мучительный, но и ненадежный. Авторитарные доминирующие партии действительно могут сделать выбор в пользу демократизации. Но вполне реален и совсем другой вариант: даже когда персоналистский элемент режима в буквальном смысле изживает себя, как в Зимбабве, где Мугабе прожил чуть больше года после отстранения от власти, правящая партия может сделать выбор в пользу сохранения старого порядка. Более того, этот выбор в условиях электорального авторитаризма является естественным, и то, что наличие правящей партии несколько смягчает персонализм режима, лишь увеличивает его устойчивость перед лицом кризиса.

3 Проблемы политической трансформации

3.1 Выживание и гибель диктатур

Вопрос о том, что будет в России «после Путина», обсуждается с 2003 года, и каждый раз правильный ответ состоял в том, что Путин и останется. Надо признать, что и сейчас именно такой ответ кажется наиболее правдоподобным. Конституционные поправки 2020 года создали правовые условия для того, чтобы Путин сохранил свой нынешний пост еще на 12 лет, а политическая ситуация все еще не располагает к иному прогнозу.

Кое-что, конечно, изменилось, и если свести эти изменения к одной краткой формуле, то можно сказать, что для всех жителей России – как для ее правящего класса, так и для народных масс – Путин из средства решения проблем превращается в главную проблему. Это изменение далеко еще не завершено и уж точно далеко не всеми осознано. Многие продолжают надеяться, что Путину – как это было почти всегда в течение его долгого правления – удастся разрулить ситуацию. В принципе, нельзя исключить, что эти надежды окажутся оправданными. Тогда сценарий «Путин 2036» (а может быть, и «Путин 2036+») окажется вполне реалистическим. Величина числительного в названии сценария будет определяться исключительно долголетием и дееспособностью нынешнего президента.

Однако надо быть уж слишком радужным оптимистом относительно развития ситуации по написанному самим Путиным сценарию, чтобы безоговорочно верить в его реалистичность. Это подталкивает к рассуждению о том, в каком направлении будет трансформироваться российский режим при существенном изменении баланса сил в высшем российском политическом руководстве – необязательно (хотя и возможно) «после Путина», но при любом существенном изменении его роли. Об этом и поговорим в третьей главе книги.

Нынешний российский режим – это авторитарный персоналистский режим, существующий в электоральной оболочке. Я отнюдь не считаю, что на выходе из этого режима мы обязательно получим демократию. В ближайшей перспективе этого не произойдет. Даже в случае демократизации ей будет предшествовать переходный период, который сам по себе демократическим не станет. Однако и долгосрочные перспективы отказа от авторитаризма далеко не гарантированы и не очевидны. Большие массивы данных о мировом политическом развитии прошлых десятилетий свидетельствуют о том, что на выходе из одной формы авторитаризма мы чаще всего получаем какую-то другую. Тут есть варианты, которые можно и нужно обсуждать.

Для начала перечислю их не в порядке вероятности реализации (собственно говоря, я бы вообще воздержался от определения этого порядка), а в логической последовательности. Разумеется, начинать всегда надо с варианта, при котором изменения будут минимальными. В этом варианте режим просто сохранит свою нынешнюю природу, так и останется авторитарным персоналистским режимом. Теоретически это может произойти как при сохранении Путиным значительной власти, так и после заметного изменения – или даже полного размывания – его политической роли.

Прежде чем обсудить этот вариант более подробно, обозначу альтернативы. Ассортимент авторитарных режимов – довольно ограниченный. Перспективы установления в России одного из них – абсолютной монархии, если понимать ее не в метафорическом, а в буквальном смысле слова (как она существует, например, в Саудовской Аравии), – стремятся к нулю. Сторонники у этого варианта есть. Например, его поддерживает такой довольно известный деятель, как Игорь Гиркин-Стрелков. Есть и другие монархисты. Но вероятность этого варианта мала.

Другие варианты вполне правдоподобны. Один из них, если верить большим массивам данных, наиболее вероятен. Это захват власти какими-то структурами, располагающими для этого силовыми ресурсами: военными, какими-то структурами правопорядка или иными военизированными организациями. В результате устанавливается то, что в политической науке принято называть военным режимом, хотя в структурах такого режима могут играть важную роль самые различные силовые аппараты, не входящие в структуру вооруженных сил, а также привлеченные на сторону властей гражданские политики.

Третий вариант – это партийный режим. В публицистике много внимания уделялось вопросу о том, не является ли нынешняя конфигурация одной из разновидностей такого режима, а именно «фашистской», уже сейчас. Я склонен к отрицательному ответу на этот вопрос. Перспектива установления другой разновидности, коммунистической, представляется крайне блеклой. Однако партийные режимы, будучи по определению идеологическими, в прошлом демонстрировали разнообразие, которое к этим двум категориям не сводится, да и возможность перехода к крайне правому партийному режиму фашистского толка исключить нельзя.

Четвертый вариант – это выход за рамки авторитаризма, демократизация российского режима. Я считаю ее возможной в не меньшей степени, чем сохранение авторитаризма, и полагаю, что в широкой перспективе будущее именно за этим вариантом. Обоснование такой точки зрения будет дано далее в этой книге.

3.1.1 Может ли персоналистская диктатура остаться собой, сменив лидера?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо для начала вкратце остановиться на варианте, который ранее уже затрагивался. В момент обсуждения конституционной реформы 2020 года намечались контуры решения, которое позволило бы Путину сохранить основной объем власти, но при этом существенно изменило бы некоторые аспекты функционирования режима. Я имею в виду создание Госсовета как располагающего всей полнотой власти органа во главе с Путиным, который в таком случае уступил бы президентское кресло преемнику. Реальная власть преемника была бы при этом ограниченной, так что последнее слово при принятии критических решений оставалось бы за председателем Госсовета. Подобный вариант был в свое время реализован в Казахстане.

Трудно судить, насколько серьезно сам Путин рассматривал эту схему как способ решения «проблемы 2024», но это и неважно, потому что в итоге был избран другой способ. События 2022 года в Казахстане показали, что у Путина были все основания для опасений по поводу такого варианта. В стабильной ситуации он срабатывает, но при любом обострении внутриполитического положения у формального главы государства может оказаться достаточно как институциональной власти, так и политических ресурсов для того, чтобы избавиться от своего предшественника, принеся его в жертву народному недовольству.

Существует только одна ситуация, в которой разделение власти между формальным лидером и его неформальным боссом относительно безопасно для последнего. Это передача власти по наследству или, в широком смысле, внутри семейного клана. До подобной ситуации могут деградировать даже партийные режимы, как свидетельствует опыт Северной Кореи. Случаи такого рода среди электоральных авторитарных режимов довольно многочисленны, от Джибути до Сингапура. Есть совсем свежий пример Туркменистана, где президентское кресло было передано от отца к сыну, но при этом отец, Гурбангулы Бердымухамедов, остался фактическим правителем в качестве председателя верхней палаты парламента.

Реализация подобного варианта в России маловероятна не потому, что конституционная реформа 2020 года лишила его институциональных предпосылок: опыт показал, что Основной закон России поддается изменениям с невероятной легкостью, и воссоздание этих предпосылок не составило бы проблемы. Проблема, скорее, в отсутствии правдоподобной кандидатуры родственного наследника. У Путина, конечно, есть его таинственные, не очень открытые для широкой публики дочери, но нет никаких признаков того, что они могут рассматриваться как его преемницы.

Недостаток информации делает эту тему исключительно сложной для обоснованного суждения. Однако кажется, что сам Путин не склонен возлагать на своих дочерей больших надежд ни в плане их подготовленности к большим политическим карьерам, ни даже, возможно, в качестве потенциальных гарантов сохранения его фактической власти и безопасности. Для сравнения замечу, что Нурсултан Назарбаев долго присматривался к своей старшей дочери Дариге на предмет возможного наследования ею власти, но в конце концов отказался от этой идеи, и довольно эксцентричный политический стиль Дариги сыграл, видимо, не последнюю роль в этом решении. Отношения отцов и детей часто бывают сложными.

Рассмотрим теперь перспективы воссоздания персоналистского режима в ситуации, когда Путин в силу тех иных обстоятельств лишится власти, однако во всех остальных отношениях конфигурация нынешней правящей группы не претерпит существенных изменений. Обсуждать этот вариант, на самом деле, сложнее всего, потому что о какой бы то ни было устойчивой конфигурации этой группы говорить очень сложно.

На это есть две причины. Первая тривиальна – это недостаток информации. Даже попытки Евгения Минченко реконструировать состав и распределение полномочий внутри того, что он называл «Политбюро 2.0», ныне прекратились, да и раньше были не особенно убедительными. Вторая причина фундаментальна и состоит в том, что в условиях персоналистского режима конфигурация правящей группы по определению не поддается фиксации, во многом зависит от ситуационных желаний и предпочтений лидера. Мы, попросту говоря, не знаем и не можем знать, кто будет стоять ближе всех к центру принятия решений в «момент Х».

Предположим, однако, что состав этой группы будет определяться не формальным положением ее членов в структурах власти (это часть другого сценария, на котором сейчас останавливаться не буду), а объемами их личных, не поддающихся формализации властных ресурсов. Первое, что можно довольно определенно сказать, следуя этому предположению, – это то, что ни один из возможных претендентов на верховную личную власть в этой ситуации не будет иметь решающего преимущества перед другими. Появление такого персонажа в условиях функционирующего персоналистского режима чрезвычайно затруднительно, поскольку он представлял бы слишком явную угрозу для действующего руководителя, и в России не просматривается даже на горизонте.

Можно, конечно, прибегнуть к аргументу о том, что поскольку режим сохранит свой электоральный характер, то и лидер определится на выборах. Путин тоже не сразу обзавелся своими колоссальными политическими ресурсами, но после пары электоральных циклов всё изменилось. Однако нужно помнить, что свои первые президентские выборы Путин выиграл в условиях электоральной демократии, да и вторые были еще не совсем фиктивные.

Ныне ситуация иная. Все члены правящей группы знают, что при консервации основных черт современной российской «электоральной политики» выборы выиграет любой кандидат, который будет представлять на них существующую власть. Реальная развилка будет не в тот момент, когда граждан призовут на избирательные участки, а тогда, когда члены политического руководства в узком кругу примут решение о выдвижении одного из них в президенты. Полагаю, однако, что в этой ситуации в распоряжении потенциального победителя будет только один решающий аргумент – сила, то есть возможность привлечь на свою сторону вооруженные силы или иные мощные силовые аппараты.

Эти обстоятельства выводят нас за рамки модели, при которой существующий режим сохраняется в более или менее неизменном виде. Абсолютная монархия или партийный режим могут пережить активное вмешательство силовых структур в политику. Первая – потому что условный «лейб-гвардии Преображенский полк», совершивший переворот, вполне может ограничить свое вмешательство в политику сменой одного монарха на другого. Второй – потому что военное руководство тесно интегрировано с политическим в рамках партийных органов. Участвовавшие в борьбе за власть военачальники просто остаются членами партийного руководства. К установлению военного режима это не приводит.

При персоналистском режиме такое невозможно. Отсутствуют институты – двор монарха или партия, – которые обеспечивали бы интеграцию сыгравших ведущую роль в борьбе за власть силовиков в новый порядок, в рамках которого их роль была бы по-прежнему вторичной. Всё достается именно тому, кто обеспечил силовую передачу власти, даже если формально он не сразу становится во главе режима. Таким образом, я не нахожу перспективу сохранения персоналистской власти – с Путиным при существенном изменении его роли или без Путина – реалистической.

3.1.2 Кейс-стади: случай Казахстана

Случай Казахстана настолько важен, что заслуживает отдельного и более обстоятельного анализа.

То, что лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев, которому власть досталась в 1990 году в силу довольно случайного стечения обстоятельств, оказался весьма одаренным политиком, не нуждается в доказательствах: незаурядное политическое долголетие свидетельствует об этом без лишних слов. Казахстан – сложная страна, в которой титульное население на момент получения независимости не составляло абсолютного большинства и при этом было разделено на соперничавшие между собой кланы. Как известно, Назарбаев справился с этой потенциально взрывоопасной ситуацией лучше, чем правители всех близлежащих государств: не только без гражданской войны, но и без массовых репрессий, насаждения архаичных форм культа личности и прочих эксцессов, знакомых нам из недавней истории стран Центральной Азии.

Однако в ситуации «уйти, чтобы остаться» одного только политического искусства недостаточно. Нужно еще создать в стране такие политические институты, которые позволяют решить проблему максимально безболезненно. Для этого требуются не только политические таланты, но и способность к тому, что ученые называют институциональной инженерией. На этой грани многостороннего дарования Назарбаева я и хотел бы остановиться. Сразу скажу, что поиск был долгим и не всегда последовательным, но это свидетельствует лишь о реальной сложности проблемы.

Как и многие другие бывшие советские республики, включая Россию, Казахстан вынес из социалистического прошлого совершенно бесполезную конституцию 1978 года, единственная задача которой состояла в том, чтобы оформить политическое господство правящей партии. А когда эта партия лишилась власти и развалилась, то оказалось, что заложенная в эту конституцию парламентская модель не работает сама по себе и никак не сочетается с введенной в нее в 1990 году президентской должностью. Конституционная неразбериха внесла существенный вклад в хаотичную ситуацию, которая в Казахстане затянулась до 1995 года, потому что конституция, принятая парламентом в 1993 году, в основном повторяла старые нормы, которые уже доказали к тому времени свою неработоспособность.

В условиях политического хаоса Назарбаев не только устоял, но и укрепил свои политические позиции. В 1995 году на референдум была вынесена новая конституция страны, которая учредила президентскую систему правления. Это значит, что правительство теперь несло исключительную политическую ответственность перед президентом. Законодательные полномочия парламента были резко ограничены, а контрольные – сведены к нулю. Сам парламент был разделен на две палаты, одна из которых – Сенат – на треть назначается президентом, хотя и остальные сенаторы не избираются напрямую. При этом полномочия Сената были весьма значительными.

Конституция 1995 года создавала условия для концентрации всей власти в руках Назарбаева. Однако ему еще предстояло поработать над тем, чтобы реализовать этот потенциал. Полномочия парламента, пусть и резко ограниченные, все еще могли быть использованы как противовес президентской власти. Предотвратить это конституционными средствами было невозможно, но политическими – вполне реально. В 1999 году Назарбаев учреждает собственную партию – «Отан» (затем «Нур Отан»), которой предстояло взять парламент под свой контроль. Произошло это не сразу. На прошедших в том же году выборах новая партия выиграла всего 23 из 77 выборных мест. И хотя Назарбаеву удалось обеспечить парламентское большинство за счет других лояльных ему партий и «независимых», стало ясно, что тут поле для дальнейшей работы.

К 2007 году строительство «Нур Отан» как монополистической партии было в основном завершено. Тем самым были решены основные политические задачи, связанные с оформлением личной власти Назарбаева. Вновь настало время для долгосрочного институционального строительства. Еще в 2000 году Конституционный совет Казахстана разъяснил, что статья основного закона, согласно которой одно и то же лицо не имело права занимать должность президента более двух сроков подряд, не должна была применяться к Назарбаеву как к первому президенту. Казалось бы, чего еще желать? Должность президента стала для него бессрочной. Но Назарбаев рассудил, что нужны более твердые конституционные гарантии, и выбрал другой путь.

Поправки к конституции, которые были приняты в 2007 году, существенно расширили полномочия парламента, введя нормы об утверждении премьер-министра парламентским большинством и процедуры консультаций президента с партийными фракциями при назначении главы правительства. Тем самым Назарбаев, казалось бы, ограничил собственную власть как президента. Но поскольку эти нормы вводились в сочетании с положением об избрании нижней палаты по партийным спискам, его власть как лидера «Нур Отан» только возросла. По существу, ограничения касались не самого Назарбаева, а какого-то будущего президента, который не располагал бы полным контролем над будущей партией.

Отсюда ясно: уже тогда Назарбаев принял стратегическое решение о том, что он не будет оставаться президентом до конца дней своих. Оставалось лишь определить собственное место в новой системе, и место лидера правящей партии, очевидно, не показалось Назарбаеву достаточно надежным. Потребовалось дополнительное укрепление позиций. В 2010 году Назарбаеву был присвоен титул «Елбасы» («отец нации»), указывающий на то, что он до конца жизни наделяется властными полномочиями, независимыми от статуса президента. Природа этих полномочий была уточнена другим законодательным положением, согласно которому именно первый – а не действующий – президент Казахстана возглавляет Совет безопасности Казахстана (СБ).

Совет безопасности был учрежден конституцией 1995 года как консультативный орган с не очень ясными полномочиями. Указ Назарбаева, изданный в 1999 году, сделал решения СБ обязательными к исполнению всеми органами государственной власти страны. Но тогда это положение, по существу наделявшее СБ неограниченными полномочиями, не имело важных практических последствий, поскольку во главе совета оставался президент. Теперь, после отставки Назарбаева, ситуация изменилась, потому что СБ получил право принимать решения, обязательные для избранных органов власти. И если сами эти органы находятся в состоянии институционального баланса, то власть главы СБ ничем не была ограничена.

Политические мотивы такого институционального маневра понять несложно. Казахстану предстояли непопулярные реформы, которые сделали бы выборные власти страны уязвимыми. Но за счет институциональной инженерии Назарбаев получил возможность избежать этой опасности. Он не только не понес бы за эти реформы прямой политической ответственности, но и смог бы выступать в выгодной роли арбитра, выходящего на авансцену только тогда, когда общественные страсти достигают точки кипения, и мягко (или даже не слишком мягко) журящего выборные власти за недостаточное внимание к нуждам народа.

Получилось иначе. В 2022 году в Казахстане начались события, ныне известные как Январские события или Кровавый январь. Сначала произошли массовые выступления против резкого повышения цен на сжиженный газ. Это были в основном мирные демонстрации разгневанных граждан. Однако довольно скоро участники протестов перешли от экономических требований к политическим, начали требовать как отставки действующего правительства, так и ухода Назарбаева из политики. Начались вооруженные выступления.

Политическая составляющая Кровавого января далеко не ясна и вряд ли полностью прояснится в обозримом будущем. Однако ясно, что в них приняли участие как группы, которые действительно стремились устранить Назарбаева с политической арены, так и силы, обязанные своим положением на вершине власти самому Назарбаеву и стремившиеся усилить это положение путем подрыва позиций преемника Назарбаева на президентском посту Касым-Жомарта Токаева. В частности, именно такую позицию многие наблюдатели приписывали тогдашнему руководству одной из самых могущественных силовых структур, Комитета национальной безопасности Казахстана, а также некоторым видным политикам и бизнесменам, обязанным Назарбаеву своими обширными личными экономическими и политическими ресурсами.

Однако Токаев переиграл своих противников, параллельно избавившись от ситуации двоевластия, в которой он находился с момента прихода на президентскую должность. Отправив правительство в отставку, он избавился от многих лоялистов Назарбаева на вершине властной пирамиды; возглавив Совет безопасности Казахстана, он лишил Назарбаева его главного институционального ресурса; а потом Назарбаев лишился и вторичного ресурса, парламентской базы поддержки, потому что партию «Нур Отан» (вскоре после этого переименованную) возглавил тоже Токаев. Таким образом, Казахстан, сменив лидера, перешел в новую фазу политического развития, но это произошло без смены режима. Он как был, так и остается авторитарным электоральным режимом. Скромные шаги, предпринятые Токаевым в направлении либерализации, не отменяют этой характеристики. Но персоналистский элемент режима значительно сократился, и можно лишь спекулировать на тему о том, превратится ли Токаев со временем в подобие своего предшественника или пойдет иным путем.

3.1.3 Кейс-стади: случай Испании

Случай Испании важен как модель перехода к демократии, осуществленного руками преемника персоналистского диктатора после его смерти. Переходу к демократии предшествовал переходный период, но он был быстротечным и сравнительно безболезненным. Я нахожу эту модель крайне нетипичной, маловероятной. Чтобы понять, почему это так, разберем случай Испании подробнее. Диктатор Франсиско Франко Баамонде правил в Испании с 1939 года до самой своей смерти в ноябре 1975 года. Он пришел к власти в результате продолжительной и кровавой Гражданской войны (1936–1939), которую правившие тогда в Испании сторонники республики вели против монархистов.

В республиканском лагере видную роль играли испанские левые – социалисты и коммунисты. Монархистами были многие испанские правые политики, а также принимавшие участие в мятеже против республиканского правительства военные во главе с Франко. К ним примкнули довольно влиятельные тогда испанские фашисты (так называемые «национал-синдикалисты»). Сам Франко фашистом не был. Многие наблюдатели считали неизбежным раскол правого лагеря. Однако Франко повезло: в самом начале гражданской войны популярный вождь фашистской партии, маркиз Примо де Ривера, был расстрелян республиканцами. В результате Франко стал единоличным лидером правого лагеря.

Франко выиграл гражданскую войну во многом благодаря военной поддержке нацистской Германии и фашистской Италии. Да и сам режим Франко в первые два десятилетия своего существования во многом походил на фашистскую диктатуру. Это был жестокий, репрессивный режим. Сотни тысяч испанцев – сторонников республики были убиты или прошли через концлагеря. Единственной партией была объявлена созданная Примо де Риверой «Испанская фаланга», в название которой – в знак примирения с монархистами – было включено слово «традиционалистская».

Франко официально сохранял нейтралитет во Второй мировой войне, но помогал Германии и Италии многими способами, включая отправку испанского экспедиционного корпуса на восточный (советский) фронт. В сущности, однако, режим Франко с самого начала был устроен не совсем так или даже совсем не так, как партийные режимы Гитлера и Муссолини. Генералиссимусу был глубоко чужд идеологический радикализм европейских правых. Он был просто националистом и консерватором. Предметом первоочередной заботы для Франко было сохранение «традиционных ценностей», в центре которых для него находились единство испанского государства, монархия и католическая вера.

С защитой веры дело обстояло просто: во франкистской Испании было запрещено всё, что могло хоть как-то задеть чувства верующих, включая разводы и аборты. С монархией было сложнее. Представления Франко о королевской власти предполагали ее абсолютный характер. Однако уступать власть королю он вовсе не хотел. Было найдено промежуточное решение: в 1947 году в Испании была официально восстановлена монархия, но монарх определен не был. Вместо этого Франко был объявлен пожизненным регентом с королевскими полномочиями. На испанских монетах чеканился его титул: «Божьей милостью вождь Испании».

Вся власть была сосредоточена в руках Франко. «Испанская традиционалистская фаланга», на последнем этапе чаще использовавшая название «Национальное движение», официально считалась ответственной за разработку идеологии режима и оставалась единственной легальной партией, но большого влияния на Франко – и, стало быть, на принимавшиеся им решения – не оказывала. Лишь в 1967 году Франко пошел на то, чтобы дать хоть какие-то – пусть и ничтожные – реальные полномочия испанскому парламенту, кортесам, за формирование которых отвечала «Фаланга». Кроме того, в 1969 году Франко определил своим наследником принца Хуана Карлоса Бурбона. Ему предстояло стать полновластным королем после смерти пожизненного регента и фактического восстановления монархии.

С 1950-х годов основную роль среди ближайших советников Франко, а в особенности – в экономическом блоке правительства, играли члены католического ордена «Опус деи». Разделяя с Франко приверженность консервативным ценностям, высокопоставленные члены проводили весьма либеральную экономическую политику. В конце 1960-х – начале 1970-х годов эта политика принесла свои плоды, породив некоторый экономический подъем, известный как «испанское экономическое чудо».

Однако масштабы этого чуда, по сравнению с тогдашними восточноазиатскими и латиноамериканскими рывками, были скромными. Жизнь в стране оставалось довольно бедной. Массовые масштабы приобрела трудовая миграция из Испании в западноевропейские страны, особенно в Германию. Это сыграло большую роль в формировании мировоззрения испанцев, которые могли убедиться в том, насколько «безбожная» – как настойчиво твердила испанская пропаганда – Европа зажиточнее богоспасаемой Испании. Кроме того, жизнь под властью Франко, с ее бесконечными запретами и ограничениями, была неимоверно скучной.

К концу 1960-х годов «экономическое чудо» окончательно выдохлось. В стране постепенно нарастало недовольство, которое в 1968 году привело к массовым выступлениям студентов. Серьезной проблемой стал политический терроризм. Однако и в правящих кругах росло понимание того, что перемены неизбежны. На это было несколько причин. Хотя в контексте холодной войны Испания рассматривалась как неотъемлемая часть Западного блока, вполне своим для Европы режим Франко с его полуфашистским прошлым так и не стал. И это болезненно воспринималось испанскими политиками. Они просто хотели быть «как все» и пользоваться обычным уважением, которое прилагается к признанию нормальности.

Не очень ясными были и карьерные перспективы. «Фаланга» определенно не стала механизмом политического роста, но и административная карьера зависела преимущественно от благосклонности диктатора. А кто будет следующим диктатором, никто не знал. Официальным преемником Франко был Хуан Карлос Бурбон. Однако он был лишен стремления к реальной власти, и полагаю, что только в этом качестве он был приемлем в качестве формального наследника Франко. Наиболее вероятным продолжателем политики Франко считался Луис Карреро Бланко, занимавший пост премьер-министра в течение нескольких месяцев в 1973 году. Это был твердый франкист, выступавший за экономическую модернизацию, но строго в политических рамках старой системы, исключавших какую бы то ни было демократизацию или либерализацию. Однако в декабре 1973 года Карреро Бланко был убит баскскими террористами.

После Карреро Бланко во главе «Фаланги» и правительства стояли более или менее бесцветные, лишенные политических амбиций бюрократы. В ноябре 1975 года Франко не стало. В июле следующего года король Хуан Карлос назначил новым премьером страны Адольфо Суареса, который не скрывал своего стремления к переменам, хотя и не слишком его афишировал. Суарес сделал весьма успешную карьеру при старом режиме, пройдя путь от скромного функционера «Фаланги» до ее генерального секретаря, то есть главного административного менеджера. Поскольку роль «Фаланги» в испанской политике была довольно скромной, то и большой личной известности это Суаресу не принесло. И это, пожалуй, пошло ему на пользу, потому что на назначение премьера с общенациональной репутацией реформатора король мог и не решиться. Он побоялся бы военных, среди которых идея политических реформ не пользовалась популярностью. Связи военных с крайне правыми франкистами не составляли секрета. Но Суарес был приемлемой кандидатурой.

Лидерство Суареса в «Фаланге» во многом предопределило успех курса на демократизацию, который он проводил при полной поддержке короля. Ведь этот курс надо было закрепить законодательно, а это могли сделать только сформированные «Фалангой» кортесы. Понятно, что если бы отношения Суареса с «Фалангой» были сложными, то дело вряд ли пошло бы гладко. Но для фалангистов он был, во-первых, своим, а во-вторых, начальником. А поскольку сами они в большинстве своем принимали необходимость перемен, то и сильного сопротивления не оказали.

Уже в 1976 году Суаресу без больших проблем удалось начать политическую реформу, в ходе которой был принят новый избирательный закон, предусматривавший многопартийные выборы. Были легализованы оппозиционные партии, главными среди которых тогда выступали левые наследники республиканской традиции – социалисты и коммунисты. В 1977 году Суарес объявил о роспуске «Фаланги» и создал новую партию, Союз демократического центра. В идеологическом плане эта партия была умеренно-правой, либеральной, то есть не имела с «Фалангой» ничего общего. Однако значительную часть ее членов составили бывшие фалангисты. Это позволило им продолжить политические карьеры, начатые еще при Франко, и даже остаться у власти, потому что первые свободные выборы, состоявшиеся в июне 1977 года (как и следующие, в 1979 году), Союз демократического центра выиграл.

Выборы 1977 года в основном завершили стремительную испанскую демократизацию. Оставались, однако, нерешенные проблемы. Во-первых, со времен гражданской войны в испанском обществе сохранялся глубокий, болезненный раскол между правыми монархистами и левыми республиканцами. Проиграв первые свободные выборы, левые испытывали сильный соблазн радикализации, выхода за рамки нового политического порядка. Но эта опасность не материализовалась.

С одной стороны, левые проявили изрядную политическую ответственность, отказавшись от активной борьбы против нового режима. Они предпочли стать его частью. С другой стороны, Суарес тоже проявил гибкость в отношениях с левыми, когда в 1978 году пошел на заключение так называемого «пакта Монклоа», в рамках которого левые и правительство согласовали основные параметры экономической политики. Хотя пакт Монклоа урегулировал преимущественно экономические вопросы, он имел и серьезное политическое измерение, поскольку позволил полностью включить левых в новую политическую структуру.

Во-вторых, серьезной угрозой для демократизации оставались военные с их традиционными симпатиями к крайне правым. И действительно, в феврале 1981 года часть испанских военных предприняла попытку государственного переворота, объявив своей целью установление абсолютной монархии. Однако Хуан Карлос после непродолжительных колебаний отверг этот подарок и осудил путчистов. Это лишило попытку переворота всякого смысла, и она провалилась.

В-третьих, неразвитой оставалась партийная система Испании. Если левый фланг был прочно занят идущими на подъем социалистами и переживавшими упадок коммунистами, то на правом фланге зияла дыра, потому что Союз демократического центра не был устойчивой партией. Он базировался на личном авторитете Суареса, но противоречие между ведущей ролью, которую Союз сыграл в демократизации, и его преимущественно фалангистским по происхождению активом не могло пройти бесследно. В начале 1980-х Союз развалился. Значительная часть его членов перешла в партию, которую возглавлял другой видный фалангист и давний оппонент Суареса – Мануэль Фрага Ирибарне. Эта партия сейчас называется Народной. Так Испания стала нормальной демократией, с чередованием у власти двух основных политических сил – левых и правых. С 1982 по 1996 год правили социалисты, потом – Народная партия, с 2004 по 2011 год – вновь социалисты, потом – опять Народная партия и так далее.

Вернусь к тому, почему я нахожу испанскую модель смены режима не особенно вероятной в России. Если смотреть на конкретную ситуацию, то Испании просто повезло. Убийство Карреро Бланко оставило страну без энергичного политика, готового принять на себя бремя персоналистской диктатуры со всеми ее атрибутами. Но это, конечно, оставляет открытым вопрос о том, почему скамейка запасных такого рода свелась к одному человеку.

На это были структурные причины. С политической точки зрения десятилетия персоналистской диктатуры и обусловленного ею негативного отбора политических кадров привели к тому, что все возможные преемники были скорее администраторами, чем политиками. И тот, кому посчастливилось возглавить страну, имел все основания рассчитывать на продолжение успешной карьеры в условиях демократии. Абсолютная власть была ему ни к чему. Таких же установок придерживались и его многочисленные подчиненные на нижестоящих позициях в административном аппарате. И конечно, решающую роль сыграло отсутствие интереса к диктаторскому правлению у формального главы государства – короля. Роль конституционного монарха при нормальной парламентской системе правления устраивала его гораздо больше.

В России мало такого, что хотя бы отдаленно напоминало эту благоприятную для перехода к демократии конфигурацию власти. Однако главная структурная причина, обусловившая гладкую демократизацию в Испании, состоит просто-напросто в том, что как перед испанским народом, так и перед правящим классом она открывала ясную перспективу вхождения в Европу. Диктатуру в Европейское сообщество просто не приняли бы, а преимущества интеграции были очевидны как для испанских потенциальных евробюрократов, так и для простых испанцев, давно уже, благодаря трудовой миграции, наглядно ознакомившихся с благами единой Европы. Позднее такую же роль приза за демократизацию вхождение ЕС сыграло в истории Восточной Европы. Но Россия этого приза не получит ни при каких условиях.

3.1.4 Кейс-стади: случай Португалии

Антониу ди Оливейра Салазар правил Португалией больше сорока лет. В начале пути ничто не предвещало ему не только замечательного политического долголетия, но даже и политической карьеры. В двадцатых годах прошлого века на португальской политической сцене солировали яркие политики, заправлявшие в так называемой Первой Республике. Этот продолжавшийся полтора десятка лет неудачный демократический эксперимент ознаменовался практически непрерывным правительственным кризисом, стремительным падением уровня жизни населения и чудовищной коррупцией. В 1926 году португальские военные захватили власть с твердым намерением положить конец этому безобразию. Однако конкретизировать свои намерения, предложив португальскому народу какую-то программу выхода из кризиса, они не смогли. Тут-то на сцене и появился Салазар.

На момент прихода к власти Салазар возглавлял кафедру политэкономии и финансов в том же самом университете, который когда-то закончил с отличием. Именно признанная компетентность Салазара в экономических вопросах побудила военных лидеров пригласить профессора в правительство, предложив ему пост министра финансов. Салазар справился: успешно реорганизовал налогово-финансовую систему и вывел Португалию из экономического кризиса. В 1932 году, когда фактические рычаги управления страной уже были в руках Салазара, он был назначен премьер-министром и приступил к строительству политической системы, получившей название «Новое государство».

С формальной точки зрения «Новое государство» было президентской республикой. В Португалии проводились президентские и парламентские выборы, хотя на первых порах оппозиционным партиям и кандидатам в них участвовать не разрешалось. В 1945 году была разрешена деятельность подконтрольной режиму оппозиции. Шансов выиграть выборы у нее не было. Собственно, легальные оппозиционеры к этому и не стремились. Но появись у них такое желание, ничего не вышло бы: Салазар, с его страстью к порядку и контролю, уделял большое внимание тому, чтобы выборы не приносили неожиданностей. Попросту говоря, он предпочитал фальсифицировать результаты даже в условиях, когда реальной конкуренции не было. Все места в парламенте всегда выигрывала партия Салазара «Национальный союз», а на президентских выборах побеждали заслуженные генералы, которые принимали высшую должность из рук диктатора на том условии, что на реальную власть претендовать не будут. Салазар правил Португалией, оставаясь в должности премьер-министра.

На этапе строительства «Нового государства» Салазар позаимствовал довольно многое из практики современных ему фашистских режимов. Однако, как и сосед по Иберийскому полуострову Франко, фашистом Салазар не был. Двух диктаторов роднили национализм и приверженность традиционным ценностям, что отразилось в главном лозунге салазаровского режима: «Бог, Родина, Семья». Но в личном плане Салазар вовсе не был похож на Франко с его тщеславием и любовью к картинным жестам. Он был незаметным. Он редко появлялся на публике. О личной жизни диктатора никто ничего не знал, но даже политические противники признавали его скромность и полное отсутствие интереса к материальным атрибутам власти. Салазара не волновали дворцы, яхты и помпезные развлечения. Только власть как таковая. Чтобы защитить ее, он был готов на репрессии и политические убийства. Во многих отношениях португальский авторитаризм был даже более жестким, чем испанский. Политическая полиция, так называемая ПИДЕ, тщательно отслеживала и пресекала любую угрозу.

Помимо личного бескорыстия Салазара, его критики были вынуждены признавать и то, что в течение всего своего долгого правления он проводил разумную экономическую политику. На момент его прихода к власти Португалия была беднейшей страной Европы. Это не изменилось и при Салазаре, но сократить разрыв удалось, и довольно заметно. Либеральная экономическая политика, которой всегда придерживался диктатор, породила высокие темпы экономического развития. В 1950–1970 годах среднегодовой рост ВВП в Португалии составлял 5,7 %. Это довольно много по меркам тогдашней Европы.

Однако для самого Салазара главной целью и мерилом всех достижений стало сохранение португальской колониальной империи, не очень большой по сравнению с владениями Великобритании или Франции, но все же включавшей в себя крупные, многонаселенные африканские страны – такие как Ангола и Мозамбик. Для Салазара борьба за сохранение «Португальского мира» (так называлась помпезная выставка, состоявшаяся в Лиссабоне в 1940 году) была частью борьбы за национальное единство страны. Но чернокожие жители африканских колоний имели все основания видеть ситуацию совсем по-другому. Они поддерживали движения за независимость, крупнейшие из которых, попав в шестидесятых годах под контроль коммунистов, при поддержке СССР вели вооруженную борьбу против Португалии.

Парадоксально, но именно жесткость режима во многом способствовала распространению коммунистических идей в португальских колониях. ПИДЕ удалось подавить в Португалии почти всю оппозицию, но с действовавшими в глубоком подполье коммунистами справиться не удалось. Приезжая в Лиссабон на учебу, многие молодые африканцы искали там врагов режима, к которому не испытывали симпатий, – и находили только коммунистов.

При жизни Салазара колониальные войны в Африке только начинались и большой опасности для режима не представляли. И когда в 1968 году восьмидесятилетний диктатор пережил инсульт и лишился способности руководить государством, у него были все основания быть довольным результатами своего правления. Но подводить итоги ему не пришлось. Хотя безвластный президент Португалии был вынужден, пойдя навстречу реальности, фактически отстранить Салазара от власти, самому диктатору об этом никто не сказал. В 1970 году он умер в счастливом неведении, по-прежнему считая себя лидером страны.

Несмотря на такой поворот событий, особых проблем с преемником у португальского режима не возникло. Салазар позаботился и об этом. Новым премьером стал верный соратник диктатора Марселу Каэтану. При нем как будто бы все оставалось по-прежнему. Однако успехи режима закончились, и в полной мере проявились накопившиеся проблемы. Салазаровская модель экономического развития дала сбой в сложной ситуации, постигшей глобальную экономику в первой половине 70-х. Но главной проблемой стала война. Затраты на силовое поддержание «португальского мира» составляли более 30 % бюджетных расходов Португалии. Население, конечно, затягивало пояса, но терпело. Салазаровских чиновников все устраивало. Удар по режиму был неожиданным, и нанесли его те самые люди, которые когда-то привели Салазара к власти, – военные.

Почему так получилось? Воюющая армия представляет угрозу для любого диктатора. Конечно, реализуется эта угроза только при условии, что война затягивается и становится безрезультатной, но с африканскими войнами Португалии так оно и было. Тогда начинает сказываться то, что в условиях боевых действий главным фактором военной карьеры становится не лояльность, как это обычно бывает в невоюющих армиях, а собственно воинские доблести. Это раскрывает двери перед молодыми инициативными людьми, зачастую – выходцами из бедных слоев, для которых армия была единственной карьерной возможностью. Конечно, для вмешательства этих офицеров в политику одной воли недостаточно, нужны идеи. Однако одна из закономерностей контрповстанческих операций состоит в том, что участвующие в них офицеры проникаются идеями противника. В португальской армии распространились левые настроения. Многие офицеры были связаны с подпольной компартией.

В апреле 1974 года в Португалии произошел военный переворот, вошедший в историю как Революция гвоздик. Уже в ходе переворота стало ясно, до какой степени простым португальцам надоел прежний режим. Они встречали захвативших власть военных цветами. Придя к власти, военные создали новый высший орган власти, Хунту национального спасения, и ликвидировали основной аппарат режима, включая салазаровскую партию и ПИДЕ. Война закончилась тем, что все африканские колонии получили независимость.

Апрельская революция была бескровной. Это потому, что армия выступила против диктатуры единым фронтом. Вскоре, однако, идейные разногласия в руководстве участников переворота дали о себе знать. Уже к осени 1974 года лидеры переворота, придерживавшиеся консервативных взглядов, были отстранены от власти. Роль левых, напротив, возросла. Компартия стала играть довольно заметную роль в назначенном военными правительстве Португалии. Под влиянием коммунистов в стране были проведены преобразования, некоторые из которых были своевременными (например, аграрная реформа), а другие ни к чему хорошему не привели (например, национализация некоторых отраслей экономики). Разумеется, португальские коммунисты, придерживавшиеся вполне традиционных для этого идейного течения взглядов, хотели большего. Они стремились к установлению в стране коммунистического режима. В 1975–1976 годах Португалия пережила бурные времена с попытками новых военных переворотов (и слева, и справа), «предчувствием гражданской войны» и прочими прелестями революционного периода.

Однако этой беды Португалии удалось избежать. При всех своих левых симпатиях, португальские военные не были готовы заменить националистическую диктатуру на коммунистическую, не поинтересовавшись мнением народа. В апреле 1975 года состоялись первые в новейшей истории страны свободные многопартийные выборы в Учредительное собрание. На этих выборах коммунисты получили лишь 12 % голосов. Большинство португальцев проголосовало за партии, выступавшие за демократический путь развития, – социалистов, которые с тех пор занимают основное место на левом фланге португальской политики, и две правые – социал-демократов и Союз демократического центра.

В таком составе Учредительное собрание приняло новую конституцию, которая отдавала революционным идеям символическую дань (например, признав конечной целью развития «социалистическое общество»), но в целом была вполне нормальным основным законом, заложившим основу для демократии в Португалии. Эта основа оказалась прочной. Дальнейшее развитие страны обошлось без серьезных политических потрясений, и даже португальская партийная система, в которой социалисты чередуются у власти с правыми, а коммунисты обычно остаются в оппозиции, почти не менялась с семидесятых годов.

В отличие от испанской, португальская модель исхода персоналистского режима после кончины диктатора довольно типична. Военные или иные силовики в подобных ситуациях оказываются первыми претендентами на власть, а военный переворот – весьма вероятным событием. Иногда промежуток времени между смертью диктатора и переворотом составляет даже не годы, а дни. Скажем, Ахмед Секу Туре, возглавлявший Гвинею в течение более 25 лет, умер 26 марта 1984 года, а 3 апреля уже произошел военный переворот, положивший конец режиму и всем его институтам. Впрочем, за десятилетия персоналистской диктатуры эти институты в основном стали фикцией. Скажем, в Гвинее формально была правящая партия, но ее аппарат полностью слился с государственной бюрократией, а партбилеты выдавались всем без исключения гражданам страны. Смерть Секу Туре не просто обезглавила режим, а буквально развалила его.

В чем португальский случай нетипичен, так это в том, что переход к демократии произошел довольно скоро, хотя и не без проблем. В этом отношении более показательна как раз Гвинея, которая после смерти Секу Туре вступила в длительную полосу кризисного развития, включившую в себя военные диктатуры, неудачные попытки демократизации и даже кровопролитную гражданскую войну. В Гвинее и сейчас существует военный режим. Однако о таких режимах речь пойдет ниже.

3.2 Анализ возможных альтернатив

3.2.1 Монархия

Вопрос о реставрации монархии в России явно не относится к числу актуальных, хотя сторонники такого решения в стране есть. Однако, будучи одним из основных типов авторитарных режимов, монархия все же заслуживает краткого обсуждения. Монархии ныне существуют в 45 независимых государствах. Это немало – более пятой части всех стран, которые обладают основными признаками суверенитета. Но удивляться тут нечему, потому что современная монархия – это довольно пустая институциональная форма, за которой может скрываться практически любое политическое содержание. Начну с тех немногих стран, которые остаются монархиями не только на словах, но и на деле, потому что власть там действительно принадлежит наследственным правителям.

Таких стран немного. Пять из них находятся на Аравийском полуострове, и наиболее заметный случай – Саудовская Аравия. Это абсолютная монархия в полном смысле слова. Там нет парламента, запрещены политические партии и не проводятся выборы. Король обладает всей полнотой законодательной и исполнительной власти. Близки к этой модели и соседние с Саудовской Аравией страны, опоясывающие ее с востока, – от Кувейта до Омана, хотя в некоторых из них есть жалкие, лишенные реальных полномочий парламенты.

Власть монархов в этих странах закреплена конституционно. Статья 44 «Основного низама правления» (основного закона) Саудовской Аравии гласит: «Высшей инстанцией всех видов власти является король». Еще более красноречива конституция Омана (статья 41): «Султан – глава государства и верховный главнокомандующий вооруженными силами; его личность неприкосновенна; уважение Султана обязательно, его решения окончательны». За монархами закреплено исключительное право на принятие основных решений. Но фактически власть осуществляется довольно широким кругом родственников монарха и родовитых аристократов. Иногда отношения внутри этого круга обостряются, как это недавно было в Саудовской Аравии, так что борьба за власть не вполне чужда этим обществом. Но последнее слово – за монархом.

Ответ на вопрос о том, почему такое возможно в современном мире, дает одно короткое, но емкое слово: нефть. Так много нефти, что правители стран Аравийского полуострова способны не только к нейтрализации угроз со стороны своего близкого круга, но и к тому, чтобы обеспечивать безбедное, весьма зажиточное существование основной массе граждан. Основа современной абсолютной монархии – лояльность, купленная на нефтедоллары.

Абсолютных монархий, к которым не относилась бы эта волшебная формула, совсем немного. Даже там, где есть нефтедоллары, они достаются в первую очередь монарху, затем его ближнему кругу и уж в последнюю очередь – народу. Скажем, султанат Бруней – нефтедобывающая страна. Султан входит в число богатейших людей мира. Но тем немногим туристам, которые добираются до этого уголка мира, жизнь рядовых брунейцев не кажется образцом благосостояния.

Если нефти нет, то для поддержания монархии требуются либо репрессии, как в Эсватини, либо утонченные манипуляции, как это было до недавнего времени в Бутане. Некоторые страны пошли дальше. В Марокко и Иордании регулярно проводятся выборы на многопартийной основе. Правительства этих стран формально ответственны перед парламентами. Но постольку, поскольку монархическим партиям удается выигрывать выборы, власть фактически все-таки принадлежит королям. А выборы они выигрывают по тем же причинам, по которым их выигрывают «партии власти» в других диктаторских режимах, – за счет политических ограничений, репрессий и фальсификаций.

Собственно говоря, современные монархии такого типа – это и есть личные диктатуры, в которых диктаторы сохраняют унаследованные от предков титулы. Но титул имеет значение. Во-первых, монархическая форма позволяет решить критический для любой личной диктатуры вопрос о преемственности власти. Во-вторых, она помогает сдерживать притязания на власть таких опасных претендентов, как военные и другие силовики. Любая диктатура может стать жертвой силового переворота, но свергать монарха, власть которого освящена традицией, менее удобно, чем диктатора без королевских регалий. В-третьих, монархия создает для коронованных диктаторов какие-никакие, но все-таки правила игры. Это снижает возможность непродуманных решений и ошибок, от которых страдают многие страны с авторитарным правлением.

Таким образом, монархия полезна для современного авторитаризма. Как ни странно, еще полезнее она для современной демократии. 29 из 45 существующих в мире монархий – это демократии, причем многие из них соответствуют самым высоким стандартам политических прав и гражданских свобод. Отчасти это объясняется историческими причинами: медленные переходы к демократии в нескольких западноевропейских странах происходили путем плавного перетекания полномочий от монархов к парламентам.

Но есть и важное структурное объяснение. Одна из основных проблем для либеральной демократии – это, выражаясь научно, разведение церемониального и эффективного руководства. Для демократии полезно, когда от лица политического сообщества в целом выступает человек, который в силу каких-то причин пользуется доверием абсолютного большинства граждан, но реальной властью пользуется профессиональный политик, выигравший выборы, однако вызывающий отторжение у тех, кто проголосовал за оппозицию. Суть парламентской системы – именно в таком разведении функций руководства. Но кто пригоден к сугубо церемониальному руководству лучше, чем наследственный монарх? Все регалии налицо.

Если монархии так хороши для обоих основных типов политических режимов, то почему они сохраняются в меньшинстве стран и не восстанавливаются там, где были упразднены? Надо отметить, что попытки такого рода иногда предпринимаются. Например, в Бразилии в 1993 году вопрос о восстановлении монархии был вынесен на референдум. Хотя императорская власть в этой стране была отменена более чем за 100 лет до этого, сторонники у такого выбора нашлись: 13,4 % проголосовавших. Однако за республиканскую форму правления высказалось подавляющее большинство. В том же 1993 году монархия после длившегося с 1970 года перерыва была восстановлена в Камбодже. Но это единственный пример реставрации исторической монархии за последние 70 лет (напомню, что в Испании монархия была официально восстановлена в 1947 г.). Строго говоря, и в Камбодже была восстановлена не наследственная, а выборная (элективная) монархия, причем в выборах формального главы государства там принимают участие не только члены королевской семьи, но и государственные чиновники.

Ответ на вопрос о том, почему идея реставрации монархии не пользуется большой популярностью, прост: монархию легко уничтожить, но практически невозможно установить заново. Перетекание полномочий от монархов к политикам не везде было гладким. Многие монархи этому сопротивлялись, и тогда с ними случалось то, что нередко случается с диктаторами, – их свергали. Но символическая ценность монархии состоит именно в преемственности власти. Если она прерывается, то вопрос о том, кто именно должен стать королем, становится практически неразрешимым. Скажем, французские монархисты уже полтора столетия спорят о том, какая династия лучше, но воз и ныне там. В принципе, вопрос о династическом выборе мог бы быть устранен путем введения элективной монархии, как это и сделали в Камбодже. Но эта почти не встречающаяся в современном мире форма правления повлекла бы за собой иные проблемы, вдаваться в обсуждение которых здесь не стоит.

Еще более важно то, что ликвидация монархии обычно становится результатом деятельности политических движений, оставляющей глубокий след в массовом сознании. Партии, выросшие из таких движений, обычно остаются республиканскими, и их сторонники противятся идее реставрации. Надо заметить, что неприятие этой идеи во многих странах связано с тем, что ее современные сторонники редко согласны на сугубо символическую роль для вновь воцарившихся монархов. Во всяком случае, наиболее заметные монархисты в современной России хотят вовсе не этого, а настоящего восстановления царей у власти. Но вряд ли такая перспектива способна привлечь массу сторонников.

3.2.2 Военный режим

Если верить научным исследованиям, на смену персоналистским диктатурам чаще всего приходят военные режимы. Вероятность такого поворота событий в России нельзя исключить. Однако создать в России устойчивый военный режим, кто бы ни задался такой целью, вряд ли удастся. Дело в том, что связь между двумя событиями – переворотом и установлением военного режима – далеко не такая однозначная, как может показаться.

В России советская пропагандистская волна 1970-х годов, вызванная свержением президента-социалиста Сальвадора Альенде в Чили, через пару десятилетий получила неожиданный резонанс в виде любви некоторых «либералов» (от кавычек в данном случае воздержаться не могу) к Аугусто Пиночету, которому действительно удалось установить в этой латиноамериканской стране устойчивый военный режим. В качестве наследия этих событий в русском языке закрепилось слово «хунта», которое почти неизменно несет негативные коннотации. Однако это обиходное испанское слово означает просто-напросто «совет». В данном случае это не просто ярлык, как часто бывает со словами, прилипающими в журналистике к политическим явлениям. Военный режим – это, в случае его устойчивости, власть именно совета, пусть и довольно специфического по составу: узкой коллегии военачальников.

Собственно, в политической науке под военным режимом и понимают такое устройство, при котором власть либо прямо принадлежит лидерам военной корпорации, либо контролируется ими за спиной формальных политических институтов. Эта вторая ситуация встречается не так уж часто, но все же неоднократно наблюдалась в некоторых латиноамериканских странах, от Аргентины до Гватемалы, со второй половины прошлого до начала нынешнего столетия.

Под военной корпорацией в этом определении понимается вся совокупность структур, которые располагают правом на применение вооруженной силы, то есть силовых структур. Это включает в себя как собственно армию, так и различного рода организации, мандат которых подразумевает обеспечение государственной и общественной безопасности. В некоторых странах, кроме того, существуют разного рода частные армии и охранные структуры, действующие вполне легально, автономно и располагающие собственным весом.

Военная диктатура всегда возникает как режим коллегиальной, а не личной власти. Главная причина этого состоит как раз в сложности состава силовых структур. В рамках хунты осуществляется координация действий между армейскими военачальниками и главами органов безопасности и иных групп силовиков, без которой военный режим просто не мог бы функционировать, не сползая в гражданскую войну. Кроме того, армия сама по себе является сложной организацией, включающей в себя отдельные роды войск и иные крупные подразделения. До установления военного режима они обычно находятся под верховным командованием того или иного гражданского политика – президента или премьер-министра. Им даже не нужно непосредственно взаимодействовать между собой. После переворота, однако, возникает необходимость как-то уладить вопрос о том, какими властными полномочиями будет располагать каждая из структур.

Коллегиальное руководство было свойственно всем устойчивым военным режимам, которые рассматриваются как базовые для данной категории случаи, – в Бразилии, Аргентине, Греции и многих других странах. Не был исключением и режим Пиночета, который не только неустанно подчеркивал, что он лишь первый среди равных в числе членов хунты, но и руководствовался этим правилом на практике. Военные режимы, которые функционируют на коллегиальных началах и по правилам, которые соблюдаются всеми основными игроками, обладают наиболее высоким для режимов данного типа уровнем институционализации. Назовем их консолидированными военными режимами.

Разумеется, как и всякий авторитарный режим, военная диктатура может сползти в персонализм, стать режимом личной власти и обзавестись какими-то институтами (например, электоральными), которые обеспечивают лидеру режима колоссальный политический перевес над другими военачальниками. Так произошло, например, в Индонезии после консолидации режима Сухарто в конце 1960-х годов. Однако именно поэтому индонезийский режим перестал быть военным, по большинству параметров превратился в обычную персоналистскую диктатуру. Связь между диктатором и вооруженными силами ослабла. В конце концов отказ военных подавлять массовые выступления против Сухарто сыграл решающую роль в падении режима.

Именно с этой точки зрения следует рассматривать нередко попадающиеся в публицистике рассуждения о том, что в России уже установилась «диктатура силовиков», – о военном режиме обычно не упоминают, поскольку это свидетельствовало бы о слишком смелом полете фантазии. Помимо разного рода конспирологических теорий, в обоснование этого тезиса обычно указывают на то, что в своем профессиональном прошлом Владимир Путин был офицером КГБ. Однако скачок к вершинам власти Путин совершил отнюдь не из КГБ, а из административных органов сначала регионального, а затем и федерального уровня, и тот факт, что в 1998–1999 годах он в течение нескольких месяцев возглавлял ФСБ, имел лишь эпизодическое значение в его политической карьере.

В действительности в свою бытность главой ФСБ Путин обеспечивал выполнение задачи, которая по большому счету сводится именно к предотвращению военного переворота: позволял политически ослабевшему президенту Борису Ельцину поддерживать контроль над собственной силовой структурой и приглядывать за другими. С этой задачей Путин справился, и я полагаю, что во многом именно поэтому получил главный приз – назначение преемником Ельцина. Став преемником, Путин унаследовал созданную при Ельцине систему политического контроля над силовиками.

Эта система, будучи отлаженной при Ельцине и затем перенастроенной при Путине, базируется на двух основных началах, и оба они были заложены еще в советские времена. Первое из них – это глубокая интеграция военачальников и глав органов безопасности в состав политического руководства и, в более широком смысле, в состав верхушки правящего класса. В СССР такая интеграция обеспечивалась с самого высокого уровня – Политбюро и распространялась сверху вниз на всю силовую иерархию. Силовики были просто государственными чиновниками, пусть и с некоторой профессиональной спецификой. Так оно остается и по сей день, хотя место Политбюро в этом смысле занял Совет безопасности РФ, а на место номенклатурных кормушек пришли гораздо более хлебные привилегии, связанные с контролем над бизнесом и освоением бюджетных фондов.

Второе начало – это фрагментация силовых структур, отсутствие у них общепризнанного лидера вне политического руководства, их взаимное недоверие и конкуренция между собой. Признаки такой конкуренции в советские времена были довольно слабыми, но при Ельцине она стала острой и достигла пика уже при Путине, в начале 2000-х годов. Тогда она проявилась в так называемых «войнах силовиков», один из ведущих участников которых, Виктор Черкесов, недавно скончался в политической неизвестности.

С тех пор острота конфликтов между силовиками снизилась, но ныне она, как кажется, выходит на новый виток. К этому добавляется то обстоятельство, что в числе лидеров значимых силовых структур появились новые автономные игроки, в первых рядах которых оказались Евгений Пригожин с его частной армией и Рамзан Кадыров с его практически монопольным контролем над собственными силовыми организациями, деятельность которых уже давно распространилась далеко за пределы Чечни. Ныне Пригожин уже ушел со сцены. Однако, как говорится, свято место пусто не бывает.

Как корпорация, российские силовики не хотят (в силу своей полной интеграции в структуры власти) и не могут (в силу конкуренции между собой) осуществить такое сложное, скоординированное действие, как переворот, ведущий к установлению устойчивого военного режима. Для такого переворота отсутствуют любые предпосылки, включая такую весьма существенную, как общепризнанный лидер силовой корпорации. В этом качестве все они признают Владимира Путина.

Даже если дискредитация Путина как главы государства зайдет очень далеко, альтернативной фигуры нет. Таким образом, возможности для прихода к власти военной хунты как основы для устойчивого военного режима в современной России отсутствуют. Значит ли это, что нет условий для военного переворота, то есть для такой смены власти, в результате которой она отошла бы к какой-то группе силовиков? Нет, не значит. Военный переворот не всегда ведет к установлению устойчивого военного режима.

Часто говорят, что в России нет традиции вмешательства армии в политику. На самом деле, даже если отвлечься от восстания декабристов, которое (по моему сугубо субъективному мнению) действительно могло привести к установлению устойчивого военного режима латиноамериканского образца, такие случаи многочисленны. Достаточно вспомнить бесконечные перевороты XVIII века и печальную судьбу императора Павла. Не обошлось без этого и в советской истории, от смещения Лаврентия Берии в 1953 году до перехвата власти Юрием Андроповым в 1982 году. Хотя механизмы этих политических изменений были преимущественно партийными, позиции армии и силовых структур решающим образом повлияли на исходы событий.

Общее между всеми этими случаями состоит в том, что, сыграв важную роль в смене власти на личном уровне, военные не присваивали ее, а оставались на важных, но вторичных ролях в структурах прежнего режима. Однако особенность нынешней ситуации в России такова, что персоналистскую диктатуру таким образом сохранить невозможно, потому что режим слишком завязан на личность действующего диктатора. Речь должна идти, очевидно, об установлении какого-то иного политического режима.

Действительно, если для установления устойчивого военного режима нужна тесная координация действий различных силовых структур, без которой хунту не создать, то для военного переворота, ведущего к установлению иного политического режима, такого уровня координации не требуется. Одна из силовых структур может просто подавить сопротивление конкурентов и захватить власть. Иногда это происходит как последовательность событий, которую называют «двойным переворотом». События 1965 года в Индонезии первоначально выглядели как конфликт между двумя группировками военных, каждая из которых заявляла о стремлении оградить власть президента Сукарно от попыток переворота со стороны другой группировки. Однако в итоге победившая группа военных настолько усилилась, что сама захватила власть, Сукарно же ее лишился – сначала фактически, а затем и формально.

После военного переворота ситуация может развиваться по двум траекториям. Чаще всего реализуется первая из них: это череда более или менее острых конфликтов внутри победившей группировки, обычно с участием остатков проигравших силовых структур, что проявляется в череде военных переворотов. В Сирии в 1960-х годах бытовала шутка об очереди офицеров у здания Генерального штаба страны, в которой места занимали желающие совершить очередной путч. В этом случае переворот открывает серию неустойчивых, недолговечных военных диктатур. Такие режимы назовем неконсолидированными военными режимами.

Динамику военных режимов можно проиллюстрировать случаем страны, которая по иронии истории стала известна многим советским людям благодаря устойчивому выражению «Верхняя Вольта с ракетами». Ныне Верхняя Вольта – к счастью, по-прежнему не имеющая ракет – называется Буркина-Фасо. В 1983 году, как результат очередного (уже пятого в истории страны, которая получила независимость в 1960 году) военного переворота, там установился левый режим во главе с Томасом Санкарой. Этот режим пользовался популярностью среди прогрессивных интеллектуалов на Западе как очередной образец «социализма с человеческим лицом». Но идиллия длилась недолго. Санкару сверг путем военного переворота его ближайший союзник Блэз Компаоре. Президентом страны ему предстояло пробыть больше четверти века.

Как и Санкара, Компаоре на первых порах был коммунистом, но когда коммунизм вышел из моды, то отказался от него довольно легко. С 1991 года в Буркина-Фасо были легализованы те оппозиционные партии, которые, по мнению Компаоре, не представляли для него политической угрозы. Компаоре регулярно выигрывал президентские выборы, а в парламенте доминировала его собственная партия. При этом экономическая ситуация в стране постепенно ухудшалась и после глобального кризиса 2008 года дошла до критической стадии. В стране начались массовые беспорядки, вызванные нищетой и безысходностью. Слабая «нелояльная» оппозиция играла при этом весьма скромную роль.

Своего пика беспорядки достигли к октябрю 2014 года, когда Компаоре сообщил о своем желании баллотироваться на новый срок. Тогда в дело вмешалась армия, которая потребовала формирования переходного правительства. После этого Компаоре сдался, но власть передал не военным, а начальнику президентской гвардии, который обеспечил эвакуацию бывшего президента в соседнюю страну, а сам, воздержавшись от узурпации власти (этого военные ему не позволили бы), назначил новые выборы. По оценке наблюдателей, эти выборы были вполне свободными. С 2014 по 2022 год Буркина-Фасо пережила период электоральной демократии. Однако в 2022 году произошел еще один военный переворот.

Обычно череда переворотов, имеющая самые губительные последствия для ставшей жертвой такого развития событий страны, завершается (хотя, возможно, не навсегда), если военные либо передают власть гражданским политикам, либо сами создают какой-то новый – но не военный – режим. Многие африканские военные диктаторы довольно скоро после переворота разделывались с другими его лидерами и создавали новые структуры власти, обычно партийные. Так произошло, например, с военным переворотом, который привел к падению монархии в Эфиопии в 1974 году.

Узурпировав власть, Менгисту Хайле Мариам на этом не остановился и приступил к оформлению своего режима как партийного режима коммунистического типа. Так была создана институциональная оболочка для его персоналистской диктатуры, одной из самых жестоких в новейшей истории мира. В Эфиопии серия мини-переворотов, каждый из которых увенчивался победой Менгисту, была непродолжительной. В некоторых других странах вообще обходились без этой болезненной фазы политического развития, так что победившая силовая фракция с самого начала приступала к строительству нового режима. Скажем, в Бирме (ныне Мьянма) хунта уже в своей первой декларации пообещала построить в стране социализм и объявила, что новый режим будет носить партийный характер.

Однако нередко военные режимы, не достигшие высокого уровня консолидации, приводят страны к демократии. Путь к демократии может оказаться извилистым. Например, в 1979 году лейтенант Джерри Ролингс захватил власть в Гане, возглавив Революционный совет вооруженных сил, который заявил, что пришел к власти на короткий срок с целью провести чистку вооруженных сил и управленческого аппарата от коррумпированных лиц, виновных в создании экономического хаоса. По обвинению в преступлениях против государства были казнены восемь высокопоставленных лиц, включая трех экс-президентов. Сотни чиновников были осуждены на длительные сроки каторжных работ с конфискацией имущества.

Проведя эту чистку, Ролингс выполнил свое обещание. В конце 1979 года в Гане прошли парламентские выборы, в результате которых власть вернулась к гражданским политикам. Однако они оказались не менее коррумпированными и безответственными, чем их предшественники. В 1982 году Ролингс совершил новый переворот и задержался у власти на целое десятилетие. За это время он сам стал политиком. В 1992 году Ролингс выиграл свободные выборы. Находясь у власти, он превратил Гану в одну из самых стабильных африканских демократий и добился неплохих темпов экономического роста. Классическим случаем ухабистого пути к демократии через серию нестабильных военных режимов считается Нигерия, где военные перевороты происходили в 1966 году (дважды), 1975, 1983, 1985 и 1993 годах, не считая неудачных попыток. Возврат к электоральной политике, сделавший возможной демократизацию, произошел лишь в 1999 году.

Одна из сложностей, связанных с изучением военных режимов, состоит в том, что различие между неконсолидированными и консолидированными режимами такого типа не всегда проявляется на ранних этапах их существования. В некоторых случаях это различие очевидно – например, если во главе переворота оказываются представители среднего или младшего командного состава. Тогда консолидация режима всегда достигается по прошествии времени, если достигается вообще. Однако бывают и такие ситуации, когда режим, выглядящий в начале своего существования вполне консолидированным, в дальнейшем становится жертвой противоречий внутри военной верхушки.

Например, в 1966 году в Аргентине произошел переворот во главе с Хуаном Карлосом Онганиа Карбальо, получивший название «Аргентинская революция». Онганиа, считавший своим идеалом франкистскую диктатуру в Испании, на практике руководствовался в основном примером бразильского переворота 1964 года, который, как будет показано ниже, привел к установлению длительной, устойчивой военной диктатуры. Первоначально новое руководство Аргентины включало в себя всех ведущих военачальников и на самом деле функционировало примерно так же, как в Бразилии. Однако уже к 1968 году в рядах военных обострились противоречия, побудившие Онганиа провести чистку в верхах. Она, естественно, вызвала недовольство. В 1970 году другие военные лидеры вынудили Онганиа уйти в отставку. После этого во главе хунты сменились еще два диктатора, однако борьба в военной верхушке не утихала, и в 1973 году члены хунты сочли за лучшее отказаться от политической власти, провести выборы и вернуть власть гражданским политикам.

3.2.3 Кейс-стади: случай Бразилии

Бразилия – страна с весьма высоким уровнем социального неравенства. Богатейшая часть населения, всего один процент, получает 13 % доходов домохозяйств, и примерно столько же приходится на добрую половину населения, находящуюся по другую сторону классового барьера. Своим архаичным социальным устройством Бразилия во многом обязана тому, что ее выход из состава португальской колониальной империи не сопровождался серьезной борьбой. Поэтому не изменился и правящий класс, состоявший в основном из латифундистов. Первые попытки хоть как-то облегчить положение бедноты были предприняты в тридцатых годах прошлого века диктатором Жетулиу Варгасом. В «Новом государстве», которое было тогда учреждено в Бразилии по образцу европейских фашистских режимов, проводилась политика, направленная на улучшение положения рабочих.

Интересно, что Варгас по праву считается и отцом бразильской демократии. Когда после Второй мировой войны он был вынужден отойти от власти, то счел за лучшее устроить в Бразилии демократические институты – и не только конституционные, но и политические. Для этого Варгас способствовал созданию двух партий – правой и умеренно левой. Они чередовались у власти до 1964 года. В течение этого периода бразильские латифундисты, многие из которых обзавелись к тому времени и иными активами, ожесточенно защищали свои классовые привилегии, но на демократию не покушались.

Демократия предоставляла им достаточно возможностей для того, чтобы сохранить власть и богатство. Дело в том, что Бразилия оставалась преимущественно аграрной страной с огромной массой безземельных крестьян, которые находились в жесткой зависимости от землевладельцев и на выборах голосовали так, как велели хозяева. Поэтому правые оставались крупнейшей партией Бразилии. Но крупные города поддерживали левых. В 1961 году их представитель Жуан Гуларт стал президентом, выдвинув программу социальных реформ. И тут на сцену вышли военные. В 1964 году в стране произошел переворот, положивший начало двадцатилетней диктатуре.

Захватив власть, военные придерживались одной – но важной – общей цели: остановить коммунизм, под которым они понимали, в общем-то, любые меры, направленные на изменение социальных отношений. Таким образом, бразильский режим с самого начала отличался высоким уровнем не только организационной, но и идейной консолидации. Но по поводу других целей переворота ясность отсутствовала. Первоначально многие его лидеры считали, что надо просто провести чистку гражданских политиков, а потом вернуться в казармы, предоставив согражданам возможность и дальше наслаждаться благами избавленной от «коммунистической угрозы» демократии.

Проблема с этим планом состояла в том, что реальной коммунистической угрозы в Бразилии не было. Слабая компартия не пользовалась поддержкой избирателей и никогда не смогла бы оказаться у власти ни демократическим, ни каким-то иным путем. Но при этом многие бразильцы стремились к социальным реформам и продолжали голосовать за умеренно левых политиков на местных выборах, которые проводились и после переворота. Столкнувшись с этим печальным для себя фактом, бразильские военные приступили к строительству авторитарного государства.

Прежде всего, в Бразилии были отменены прямые президентские выборы. По форме президента должен был избирать парламент. Фактически, однако, имелось в виду, что президентом будет становиться один из лидеров переворота с согласия других видных военачальников. Чтобы выборы давали именно такой итог, военные ликвидировали все существовавшие ранее партии и разрешили создание только двух новых. В партию режима вошли в основном бывшие правые, а основу другой партии (Бразильского демократического движения) составили те умеренно левые лидеры, у которых сохранились политические права после проведенной военными чистки. Военные рассчитывали, что при такой конфигурации парламент всегда будет избирать нужного им кандидата.

Зачем такие сложности? Почему бы вовсе не отменить выборы? Конечно, некоторую роль сыграли идеологические соображения. Как-никак, военные пришли к власти, чтобы «защитить Бразилию от коммунистической диктатуры», и полная ликвидация демократических институтов была бы крайним бесстыдством. Но это никогда не мешало диктаторам. Важнее другое. Военные не могли править страной сами. Для этого им просто не хватало управленческих навыков. Значит, были нужны гражданские политики. А они за пару десятилетий демократии уже привыкли к тому, что вопрос о власти – по меньшей мере на местном уровне – должен выноситься на суд избирателей, а не решаться в кулуарных разборках. Даже правые бразильские политики, при всем своем классовом эгоизме, находили демократию до такой степени удобной, что не желали полностью ею пожертвовать.

На первых порах – когда система работала именно так, как задумывалось, – демократический антураж не помешал военным во главе с Эмилиу Медиси (он был президентом в 1969–1974 годах) устроить в Бразилии действительно жесткий, репрессивный режим. Тысячи оппозиционеров оказались в тюрьмах, подвергались пыткам. Ситуация усугублялась тем, что в ответ на авторитарный поворот многие левые политики, лишившись возможности бороться за власть на выборах, начали вооруженную борьбу против режима. Это движение было полностью – и ценой немалой крови – подавлено военными.

Победа над повстанцами была не единственным успехом Медиси. Именно при нем в Бразилии произошло «экономическое чудо», основанное на иностранных инвестициях и кредитах, вложенных в развитие ориентированной на экспорт экономики и инфраструктурные проекты. Однако вскоре бразильским правителям пришлось убедиться, что одних только показателей роста ВВП недостаточно для того, чтобы снискать народную любовь. Для этого нужно, чтобы улучшение жизни стало очевидным для масс, а с этим в авторитарной Бразилии было сложно. Ведь основными плодами экономического роста пользовалась лишь малая часть населения. Кроме того, многих бразильцев пугала и возмущала жестокость, проявленная властями в ходе антиповстанческой операции. В итоге режим чуть было не проиграл парламентские выборы, состоявшиеся в 1974 году. Надо было что-то менять.

Конечно, результаты выборов 1974 года не помешали бы Медиси остаться у власти, будь у него такая возможность. Но ее не было. Неформальная, но жесткая конструкция бразильской военной диктатуры предполагала, что видные военачальники будут по очереди занимать высший пост. Поэтому Медиси ушел, и президентом стал Эрнесту Гейзель. Он не был сторонником перехода к демократии, но считал, что если соединить продолжение экономического роста с некоторым политическим смягчением, то режиму удастся снискать симпатии населения. Отсюда – политика, получившая название «абертура» («открытие»). Масштабы политических репрессий заметно сократились, цензура в СМИ ослабла. При этом Бразилия оставалась военной диктатурой.

Трудно сказать, до какой степени абертура помогла режиму. Дело в том, что дала сбой первая составляющая гейзелевской формулы успеха – экономический рост. Глобальный экономический кризис 1973 года нанес сильный удар по бразильской экономике, потому что спрос на экспортные товары на мировом рынке заметно сократился. Первое время Гейзелю удавалось удержать ситуацию, пойдя на гигантские внешние заимствования в надежде на то, что мировая экономика снова придет в норму. Но этим надеждам не было суждено сбыться. На протяжении всех семидесятых экономические проблемы, теперь отягощенные непомерным внешним долгом, только нарастали.

Неудивительно, что на выборах 1978 года партия режима вновь оказалась на грани проигрыша. При новом президенте, Жуане Фигерейду, политика абертуры продолжалась и привела к действительно серьезным политическим реформам. Как и его предшественники, Фигерейду стремился к сохранению режима. Однако он рассудил, что при формате соревнования «один на один» партия режима обречена на то, чтобы в какой-то момент проиграть Бразильскому демократическому движению. Надо было раздробить оппозицию. Поэтому искусственная двухпартийность была отменена. Власти разрешили создание новых партий, а чтобы было из кого их создавать, была проведена выборочная амнистия. Умеренным левым разрешили вернуться в политику. Кроме того, были восстановлены прямые губернаторские выборы.

Стимулом к такому подходу отчасти послужило то, что левые к тому времени начали выходить на политическую арену и без разрешения властей. Экономический кризис продолжался, и, как водится, основные его тяготы легли на плечи небогатой части населения. Во второй половине семидесятых в Бразилии возникает независимое профсоюзное движение, которое возглавил Луис Инасиу да Силва, более известный как Лула. В 1980 году он стал лидером Партии трудящихся, стоявшей на радикальных социалистических позициях. Во многих отношениях партия была даже левее коммунистов. Она стремительно набирала популярность в городах страны.

Таким образом, бразильский правящий класс вновь столкнулся с той самой угрозой, предотвратить которую военные пообещали, когда брали власть в свои руки. Они не справились. Только логично, что в итоге политики – даже правые – отказали режиму в поддержке. В 1984 году партия режима вновь выиграла парламентские выборы, но новым президентом стал вовсе не тот кандидат, которого предпочитали военные. Многие депутаты, избранные от правящей партии, вышли из нее и в решающий момент проголосовали за пожилого оппозиционера Танкреду Невеса.

Возможно, военные и не приняли бы такого результата, но тут вмешалась судьба: не успев вступить в должность, Невес умер по естественной причине. Президентом стал более приемлемый для военных кандидат. За пару лет после этого демократизация в Бразилии безболезненно завершилась. Были легализованы все политические партии, устранена цензура, восстановлены прямые президентские выборы. Военные вернулись в казармы.

Конечно, демократизация была сопряжена со значительным риском для бразильского правящего класса. Лула пользовался популярностью в народе, и он не преминул участвовать в первых же свободных президентских выборах, которые прошли в 1989 году. Но эти выборы он проиграл. Пустив в ход все чудеса современных политических технологий, консерваторы рискнули и достигли почти невозможного, приведя в президентское кресло малоизвестного правого популиста. Потом Лула еще многократно участвовал в президентских выборах, но успех не приходил довольно долго. В течение большей части 90-х у власти находились умеренные левые, которые нормализовали экономическую ситуацию и провели тщательно дозированные, буквально точечные социальные реформы.

Лишь в 2003 году Луле удалось-таки стать президентом. Однако к строительству социализма так и не приступил. Дело в том, что бразильский президент – как и любой президент в нормальной президентской системе – может осуществить сколько-нибудь серьезные преобразования, только если пользуется поддержкой парламентского большинства. А такого большинства у Партии трудящихся никогда не было. В итоге весь социализм Лулы свелся к тому, что резко возросли объемы бюджетных выплат бедной части населения. К счастью для Лулы и бразильских бедняков, колоссальные нефтяные доходы нулевых это вполне позволяли. И положение трудящихся действительно улучшилось. Общий уровень социального неравенства при этом снизился довольно заметно, но не кардинально, потому что львиная доля пирога по-прежнему доставалась богатым.

Потом падение нефтяных цен привело к тому, что ресурсов для государственной благотворительности не осталось и вновь обострились классовые конфликты в политической оболочке. Соратницу Лулы Дилму Русеф сместили с президентского поста путем импичмента.

Сдвиг страны вправо зашел так далеко, что в 2018 году на пост президента был избран Жаир Болсонару, ярый апологет существовавшего в 1960—1980-х годах военного режима. При этом особое уважение Болсонару вызывали не столько экономические успехи хунты, сколько проявленная ею жестокость по отношению к левым силам. Эта жестокость даже казалась ему недостаточной. Однажды Болсонару заметил: «Ошибка диктатуры была в том, что она пытала, но не убивала». Неудивительно, что многие подозревали Болсонару в намерении демонтировать бразильскую демократию. Но новая диктатура не состоялась. Выборы 2022 года Болсонару проиграл, и у власти вновь оказался Лула.

Случай Бразилии показывает, что консолидированный военный режим может в течение длительного времени избегать ловушки персонализма, довольно эффективно поддерживая свою электоральную составляющую. Однако контролировать неопределенность, являющуюся естественным следствием выборов (во всяком случае, если они проводятся относительно честно), военным удается с трудом. А поскольку режим функционирует, предоставляя каждой из групп военных определенное правилами место в системе управления, то и от власти они отходят все вместе. Демократизация является наиболее вероятным исходом этого процесса. Но сам процесс может быть очень долгим.

3.2.4 Кейс-стади: случай Индонезии

Индонезия – одна из крупнейших стран мира, численность населения которой скоро вдвое превысит население России. Кроме того, это важный игрок на мировом рынке нефти, что, как мы знаем по опыту, не обходится без последствий. Однако индонезийцы стали бенефициарами своих нефтяных богатств довольно поздно. «Голландская Ост-Индия», как ее тогда называли, была завоевана ради пряностей еще на заре Нового времени, но в ХХ столетии ценность страны для колонизаторов свелась к нефти. Голландцы не особенно делились доходами от ее добычи с коренными жителями, обрекая их на нищету и политическое бесправие. Поэтому колониальное правление не пользовалось в Индонезии популярностью. Когда во время Второй мировой войны на островах высадились японцы, то нашли там довольно теплый прием. Многие местные националисты во главе с лидером движения за независимость Сукарно сотрудничали с новыми завоевателями. После поражения Японии Сукарно провозгласил независимость Индонезии.

В планы Голландии – как-никак, одной из стран-победительниц – такое развитие событий совершенно не входило. Бывшие колонизаторы ставили палки в колеса новому государству с истинно голландской методичностью, так что становление независимой Индонезии было долгим и мучительным. В ходе этой борьбы сформировались основные силы, которым предстояло решить вопрос о власти в новой Индонезии. Помимо националистов, во главе которых стоял Сукарно, это были умеренные исламисты (Индонезия – преимущественно мусульманская страна), коммунисты и армия страны, созданная на основе сформированных еще при японцах отрядов самообороны. Взаимоотношения между этими основными – и многими второстепенными – политическими силами были крайне запутанными. Но Сукарно пользовался неоспоримым авторитетом.

Однако первоначально в Индонезии была установлена парламентская форма правления, при которой Сукарно, будучи президентом, серьезной властью не располагал. Первые же парламентские выборы, проведенные в 1955 году, показали, что ни у одной из политических сил нет поддержки большинства, а о жизнеспособных парламентских коалициях оставалось только мечтать. После пары лет хаотичной «парламентской демократии», которую точнее было бы охарактеризовать как период хронической нестабильности, Сукарно узурпировал власть. Через несколько лет он был объявлен пожизненным президентом. Так в Индонезии установился авторитарный режим, который его создатель предпочитал именовать «направляемой демократией».

Замысел «направляемой демократии» состоял в том, что всем трем основным политическим силам, а также армии Сукарно предложил оставаться на политической арене, но при этом президент сохранял за собой право определять пределы их влияния и принимать основные решения. Однако на деле принцип «всем сестрам по серьгам» соблюдался не очень последовательно. Основную угрозу Сукарно усматривал в исламистах. Кроме того, он очень опасался армии и систематически проводил чистки офицерского корпуса. Поэтому уже к началу 60-х в привилегированном положении оказалась Компартия Индонезии. Она была крупной и сильной организацией, объединявшей не менее двух миллионов человек.

При этом экономическая политика Сукарно не была особенно левой. Собственно говоря, экономика не интересовала президента, и никаких предпочтений по этой части у него не было. Всю свою немалую энергию Сукарно отдавал внешней политике. Считая себя одним из лидеров мировой антиимпериалистической революции, он сблизился с маоистским Китаем, вывел свою страну из ООН, которую считал подконтрольной Соединенным Штатам, и активно готовился к войне с соседней Малайзией, по меньшей мере часть которой собирался присоединить к Индонезии. Между тем экономика страны разваливалась, население нищало. Популярность «отца нации» постепенно таяла, но он, видимо, полагал, что будущие военные победы помогут населению смириться с тяготами повседневной жизни.

Революционная фразеология Сукарно сослужила дурную службу и ему самому, и индонезийским коммунистам. В 1965 году некоторые лидеры Компартии примкнули к заговору, направленному на то, чтобы устранить враждебную им часть военного руководства и сделать коммунистов основной президентской партией. Организованная заговорщиками попытка военного переворота с треском провалилась. Провал был настолько очевидным, что Сукарно пришлось откреститься от своих слишком рьяных сторонников. А военные использовали эти события как повод расправиться с коммунистами. В ходе репрессий были убиты не менее двухсот тысяч человек. Это была одна из самых чудовищных массовых расправ в далеко не идиллической истории прошлого века. Компартия Индонезии была уничтожена, а военные остались хозяевами положения.

Особую энергию при организации массовых репрессий проявил один из видных военачальников, Сухарто. Вскоре он стал фактическим лидером нового режима. Некоторое время ушло на то, чтобы легализовать это положение дел. Сукарно лишился титула «пожизненного президента», а в 1967 году и вовсе ушел в отставку. Его посадили под домашний арест. Под арестом он и закончил свои дни – говорят, от отсутствия медицинского ухода, но есть и такая версия, что «отца нации» просто уморили голодом.

Президентский пост достался Сухарто. Теперь можно было приступать к оформлению «нового порядка», как официально стал называться режим. Рисковать на прямых президентских выборах Сухарто не желал, поэтому избирать его должен был парламент, а для этого требовалось несменяемое парламентское большинство. В конце 60-х годов Сухарто преобразовал ассоциацию контролировавшихся военными общественных организаций «Голкар» в политическую машину, которой и была отведена роль правящей партии. Кроме «Голкара», в выборах было по-прежнему позволено участвовать националистам и исламистам. В течение некоторого времени в Индонезии сохранялась многопартийная система, но затем Сухарто оставил, в дополнение к «Голкару», только по одной партии на каждую из этих политических тенденций. С тремя партиями Индонезия и прожила почти тридцать лет «нового порядка».

В течение всего этого времени «Голкар» выигрывал выборы с колоссальным перевесом. «Оппозиционные» партии находились под таким плотным контролем властей, а любые их попытки всерьез побороться за власть пресекались настолько оперативно и жестоко, что их участие в выборах было пустой формальностью. Больше всего они боялись выиграть. Даже если бы голоса считали честно, «Голкар» все равно получал бы свое большинство. Но Сухарто до такой степени пренебрегал мнением общественности, что результаты выборов откровенно подделывались. Он не боялся массовых протестов. Их и не было.

Сухарто правил железной рукой. Это была по-настоящему брутальная, репрессивная диктатура. Тем не менее многие индонезийцы искренне поддерживали «новый порядок». В отличие от своего мечтательного предшественника, Сухарто уделял самое пристальное внимание развитию экономики. Он обуздал инфляцию, которая при Сукарно была настоящим бичом страны, и привлек в Индонезию колоссальные западные инвестиции. А в 70-х, после глобального энергетического кризиса, на Индонезию обрушился поток нефтедолларов. При «новом порядке» индонезийцы жили довольно бедно, но страшная нищета, поразившая страну при Сукарно, была преодолена. Средняя продолжительность жизни за время правления Сухарто возросла почти на 20 лет.

Внешняя политика Сухарто тоже была успешной. Его отношения с западными державами были самыми дружескими, но при этом он пользовался авторитетом как один из лидеров Движения неприсоединения. В 1975 году Сухарто удалось реализовать одну из главных целей индонезийского национализма, присоединив к стране последний из ранее остававшихся в колониальном владении островов, португальский Восточный Тимор. В ходе аннексии, которая была проведена с типичной для Сухарто исключительной жестокостью, было подавлено тиморское движение за независимость. По некоторым оценкам, от войны и связанных с нею лишений сгинула почти треть населения острова. Мировое сообщество возмущалось, но серьезных санкций не последовало.

Сухарто без проблем пережил волну демократизаций, охватившую мир в конце 80-х. Все было схвачено. Видимо, он чувствовал себя совершенно неуязвимым. До поры до времени так оно и было. Сухарто контролировал в Индонезии все, а его никто не контролировал. К чему ведет такая ситуация, долго объяснять не надо: к коррупции. Сам Сухарто не отличался пренебрежением к жизненным благам. К тому же у него было шестеро детей и огромное количество племянников, многие из которых заняли командные позиции в индонезийском бизнесе, и отнюдь не благодаря своим предпринимательским талантам. По некоторым оценкам, за время правления семья Сухарто присвоила от 15 до 35 миллиардов долларов. Коррупцию таких масштабов, конечно, трудно не заметить. Знали все. Но молчали, покуда у Сухарто не начались настоящие проблемы.

Наступил азиатский финансово-экономический кризис 1997–1998 годов. Нашу страну он затронул в августе 1998 года. Но надо сказать, что происходившее тогда в России было дальним и слабым отголоском той беды, которая постигла Юго-Восточную Азию, откуда этот кризис и пошел. Индонезию ждали особенно серьезные испытания. Не говоря уже о многократном падении национальной валюты, кризис привел к краху многих ранее процветавших компаний, массовой безработице и даже к голоду в нескольких провинциях. На местах начались массовые беспорядки и погромы. В январе 1998 года по всей стране начались – и уже не заканчивались до самого краха режима – студенческие демонстрации, которые власти пытались подавить силой. В мае число жертв беспорядков перевалило за тысячу.

Сухарто было почти 77 лет. Он уже не отличался стальным здоровьем, но отказ от власти явно не входил в его планы. Ответом на протесты стал декрет, которым диктатор наделил самого себя правом на «любые меры» для восстановления порядка. О том, какими кровавыми могли стать эти меры, индонезийцы знали по опыту. Но вот вопрос: кому и зачем выполнять приказ на подавление?

Любому высокопоставленному индонезийцу к тому времени стало ясно, что, пока Сухарто стоит у руля, по-настоящему хорошие перспективы – что на власть, что на собственность – будут только у его родственников и ближайших друзей. Всем остальным застоявшаяся диктатура преграждала путь к успеху. А если бы обуздать беспорядки не удалось, то пострадали бы все так или иначе причастные к попыткам спасти режим. Так что особой выгоды в том, чтобы его защищать, не было, а риски такой стратегии были велики и вполне реальны. К тому же Сухарто удалось зачистить политическое поле до такой стерильности, что явного претендента на роль нового диктатора просто не было.

В результате военные просто отказались выполнять распоряжения президента, тем самым лишив его фактической власти. А через несколько дней он и формально вышел в отставку. После этого парламент избрал новым президентом одного из ближайших сторонников Сухарто, а вице-президентом – дочь Сукарно, Мегавати Сукарнопутри. Без этого было не утихомирить протестующих. Три года спустя, после отставки предшественника, Сукарнопутри возглавила государство. «Новый порядок» был полностью демонтирован. В 2004 году в Индонезии были проведены первые прямые президентские выборы. С тех пор там полноценная демократия. Правда, без Восточного Тимора: от него все-таки пришлось отказаться вскоре после ухода Сухарто. Он прожил еще почти десять лет. Серьезных попыток подвергнуть его судебному преследованию за прошлые преступления не было. Ныне Индонезия считается довольно успешной демократией.

В отличие от бразильского, индонезийский военный режим с самого начала дрейфовал в направлении персоналистской автократии и в основном завершил этот дрейф за первые годы своего существования. Электоральная составляющая этого режима была незначительной. Видимо, Сухарто сознавал сопряженные с этим риски и поэтому уделял колоссальное внимание как тому, чтобы предоставить вооруженным силам институционально гарантированное место в политике (главным инструментом при этом служил «Голкар»), так и тому, чтобы удерживать военных под своим контролем. Однако это не обеспечило такого уровня консолидации режима, который гарантировал бы лояльность военных в условиях серьезного кризиса.

3.2.5 Кейс-стади: случай Южной Кореи

Разгромив Японию во Второй мировой войне, Советский Союз и США ввели свои войска в бывшую японскую колонию Корею. Договориться об объединении страны двум сверхдержавам не удалось. В 1948 году в Северной Корее установился коммунистический режим, эксцентричная политика которого по сей день доставляет массу проблем всему миру. Режим, созданный при поддержке американцев на Юге, тоже не отличался особым демократизмом. Это была обычная для того времени антикоммунистическая диктатура. Война между двумя Кореями, прошедшая в 1950–1953 годах при участии Китая, США и нескольких других стран, была кровавой и разрушительной, но победителя не выявила. Корея так и оставалась расколотой страной, управляемой двумя непримиримыми друг к другу диктаторскими режимами.

При этом на Юге легально действовали оппозиционные партии, существовали гражданские организации, проводились выборы. Запретить все это было нельзя: как тогда докажешь преимущества перед Севером? Диктатура поддерживалась простым, хотя и не очень надежным способом – результаты выборов подделывались. В 1960 году, после особенно грубых фальсификаций, в Южной Корее начались антиправительственные митинги и демонстрации, организованные оппозиционными партиями. Правительство ввело военное положение. В ход пошло оружие, погибли десятки людей. Однако протестующие не сдавались, и в какой-то момент солдаты отказались стрелять. Диктатор подал в отставку. Так в Южной Корее произошла первая – не очень удачная – демократическая революция.

Решающую роль в протестном движении сыграли студенты. Почему именно они? К началу 60-х у власти в Южной Корее оставались политики старого поколения, многие из которых раньше сотрудничали с японцами, а теперь, почувствовав себя полными хозяевами страны, начали ее активно присваивать. Процветала коррупция, а она всегда раздражает молодежь больше, чем умудренных многочисленными жизненными компромиссами людей среднего возраста. Особенный гнев у молодых людей вызывало то, что правящий класс прикрывал свое воровство рассуждениями о морали и традиционных ценностях. Лицемерие – не очень полезный инструмент в публичной политике.

Революция 1960 года пробудила народ, вызвала новую волну гражданской активности и отправила на нары многих коррумпированных чиновников, но закончилась полной неудачей. Оказавшись у власти, политики-демократы не смогли наладить управление страной и полностью себя дискредитировали. В 1961 году в результате военного переворота к власти пришел генерал-майор Пак Чон Хи. Он пообещал продолжить борьбу с коррупцией и в самом скором времени восстановить демократию. Говорил даже, что не останется у власти после выполнения этих первоочередных задач. Однако ни одного из этих обещаний Пак Чон Хи не выполнил.

Борьбу с казнокрадством скоро замяли, и уже к концу 60-х коррупция вышла на прежний уровень. С демократией было несколько сложнее. В 1963 году в стране был установлен конституционный строй, который – как и прежний – был очень похож на демократию. Оппозиция вновь была легализована и получила право участвовать в выборах. Политические чистки, которые систематически проводило организованное Паком Корейское центральное разведывательное управление (КЦРУ), носили точечный характер, то есть были направлены против отдельных оппозиционеров, представлявших особую опасность для режима. Под разными предлогами, часто вымышленными, их лишали политических прав. Этому очень способствовала подконтрольная властям судебная система. Впрочем, многие усеченные в правах политики продолжали заниматься публичной деятельностью. В Южной Корее их называли диссидентами.

Начиная с 1963 года Пак выигрывал президентские выборы, а его партия неизменно получала большинство в парламенте. Наученный горьким опытом предыдущей диктатуры, Пак довольно неохотно и лишь в ограниченных масштабах прибегал к фальсификации результатов. По большому счету он выигрывал честно. Дело в том, что именно на 60-е приходится корейское экономическое чудо, когда страна с почти десятипроцентным ростом ВВП в годовом выражении совершила стремительный рывок из «третьего мира» в круг современных индустриальных стран. Условия жизни улучшались буквально на глазах.

Экономический рост помогает правителям побеждать на выборах, но даже при таких благоприятных условиях они надоедают своим подданным. В конце 60-х годов контролируемый Паком парламент изменил конституцию, позволив ему баллотироваться на третий срок. На это оппозиция – и лидеры легальных партий, и диссиденты – ответила массовыми протестами. И хотя на выборах 1971 года Пак снова победил, стало понятно, что прежней популярности ему не вернуть и следующих выборов, скорее всего, не выиграть. Чтобы сохранить власть, надо было изменить правила игры.

В 1972 году в Южной Корее была принята новая конституция, значительно укрепившая авторитарный характер режима. Ограничения на количество президентских сроков отменялись. Теперь президента должна была избирать специальная коллегия, правила формирования которой полностью исключали возможность не только победы оппозиционного кандидата, но даже и его участия в «выборах». Треть парламента по новым правилам составляли депутаты, назначенные самим же президентом. Так что у Пак Чон Хи, которому тогда было всего 55 лет, появилась реальная возможность получить неограниченную власть на десятилетия. Но корейцев такая перспектива не радовала, и в эпицентре вновь оказалось студенчество. В 1979 году, вскоре после очередных «выборов» Пака, начались студенческие демонстрации, которые переросли в беспорядки с нападениями на полицейские участки и госучреждения.

Вероятно, дело могло кончиться силовым подавлением беспорядков, к чему Пак был всегда готов. Однако произошло нечто неожиданное: 26 октября 1979 года Пака прямо во время совместного обеда в помещении КЦРУ застрелил директор этой организации. До сих пор никто не знает, что подтолкнуло чиновника, призванного стоять на страже государства и его лидера, к такому экстраординарному поступку. Версии разные: то ли разногласия по фундаментальным вопросам развития страны, то ли элементарное соперничество с начальником личной охраны Пака, то ли эмоциональный срыв. Факт состоит в том, что Пака вдруг не стало и что прямую ответственность за это взял на себя руководитель влиятельной силовой структуры.

После естественной в такой ситуации неразберихи власть в стране захватил другой генерал, Чон Ду Хван. На настроение студентов это подействовало примерно так же, как хорошая порция керосина на затухающее пламя. В мае 1980 года беспорядки в городе Кванджу переросли в вооруженное восстание. При его подавлении погибли сотни, если не тысячи, протестующих. Так южнокорейский режим, и до того не особенно вегетарианский, стал настоящей кровавой диктатурой. И этого корейцы Чон Ду Хвану не простили.

Видимо, Чон вполне сознавал свою политическую уязвимость. Сначала он пытался закручивать гайки. Существовавшие ранее оппозиционные партии были запрещены. В течение какого-то времени в выборах могла участвовать только фиктивная оппозиция, полностью контролируемая властями. На диссидентов и организаторов студенческого движения обрушилась новая волна репрессий. Однако протесты продолжались. В мае 1987 года к студентам присоединились многие другие граждане, так что общее число участников массовых акций перевалило за миллион. И военные просто сдались. Уже в июне они объявили о восстановлении прямых президентских выборов и иных гражданских и политических прав. Это не осталось пустыми обещаниями.

На первых по-настоящему свободных выборах победил, воспользовавшись разрозненностью оппозиции, один из ближайших соратников Чон Ду Хвана – Ро Дэ У. Казалось бы, он мог отыграть назад демократические реформы, но этот путь был уже пройден его предшественником. Ро Дэ У принял новые правила игры и в 1993 году по итогам выборов мирно передал власть одному из лидеров движения за демократию. Потом и Чон, и Ро были осуждены за насильственный захват власти, преступления в Кванджу и коррупцию. На нарах они не засиделись: вскоре обоих амнистировали. Но путь в политику им заказан. Политика Южной Кореи оставалась сложной. Продолжалась борьба между последователями Пак Чон Хи и политическими наследниками демократического движения. Но теперь эта борьба протекала в режиме публичных дебатов и выборов, а не спецопераций и беспорядков.

Случай Южной Кореи довольно нетипичен, но он хорошо иллюстрирует один момент, который важен для понимания динамики электорального авторитаризма. Пак Чон Хи выстроил систему, в которой электоральная составляющая играла весьма значительную роль, позволяла практически блокировать возможность выступления силовых структур против действующего диктатора. Однако когда контроль над итогами выборов ослаб, пришлось пойти на конституционную реформу, которая значительно ослабила роль выборов. Понятно, что неожиданная насильственная кончина Пак Чон Хи значительно приблизила тот момент, когда армия взяла власть напрямую. Однако политическая динамика, наблюдавшаяся на протяжении предшествовавшего десятилетия, сделала такой исход высоко вероятным.

3.2.6 Кейс-стадис: случаи Алжира и Судана

Алжир и Судан – африканские страны, в которых большинство населения составляют говорящие по-арабски мусульмане. Обе страны представлены на мировом рынке энергоносителей, хотя нефтегазовых богатств никогда не хватало на то, чтобы обеспечить безбедную жизнь большинству населения. И все же Алжир довольно богат. ВВП на душу населения там примерно вдвое ниже, чем в России, но уровень жизни в городах вполне сопоставим с малыми и средними городами России, а центр столицы выглядит не хуже центра Москвы. Что касается Судана, то он считается одной из беднейших стран мира.

Когда-то и Алжир, и Судан строили социализм, но крах коммунизма как идеологии и Советского Союза как спонсора положил этому конец. Тогда на политическую авансцену вышли исламисты. В обеих странах их претензии на власть были пресечены армией. В Алжире противостояние между исламистами и военными привело к кровопролитной гражданской войне, продолжавшейся с 1991 по 2002 год. Со стороны военных командовали сменявшие друг друга в президентском кресле генералы. Одному из них – Абдель Азизу Бутефлике – удалось полностью разгромить мятежников. А поскольку многие в Алжире вовсе не разделяли пристрастия исламистов к средневековым нормам жизни, то значительная часть населения была Бутефлике за это признательна. В собственных глазах (как и в панегириках лояльных СМИ) он, конечно, стал героем, спасителем нации.

У бывшего суданского лидера Омара аль-Башира, политическая карьера которого тоже началась в рядах вооруженных сил, сложились более дружеские отношения с исламистами. Захватив власть при их полной поддержке, аль-Башир довольно упорно стремился реализовать программу исламизации. При этом ощутимую часть граждан Судана составляли тогда христиане и анимисты, населявшие юг страны. Дело дошло до гражданской войны, в итоге которой Юг отделился и стал независимым государством. Это трудно охарактеризовать как успех диктатора. Но, утратив Юг, аль-Башир только укрепил свою власть на Севере и защитил традиционные исламские ценности, то есть тоже в своем роде спас нацию. Современные диктаторы вообще любят считать себя спасителями. Война и терроризм – естественные истоки их власти.

Конечно, ни Бутефлика, ни аль-Башир сами себя диктаторами не считали. Напротив, оба полагали, что только под их властью Алжир и Судан впервые стали настоящими демократиями. И действительно, в обеих странах были легализованы политические партии, регулярно проводились президентские выборы, а многопартийные парламенты штамповали закон за законом. Правда, официальное признание получали только такие партии, которые либо сотрудничали с властями, либо не представляли для них никакой угрозы, а президентские выборы были устроены так, что выиграть их могли только действующие президенты. И выигрывали: Бутефлика в 2014 году получил больше 80 % голосов, а аль-Башир в 2015-м – 94 %. Это были последние выборы, в которых они участвовали. Поддерживавшие президентов партии играли в политике обеих стран весьма скромные роли. Оба режима, хотя и имели электоральные составляющие, оставались по большому счету военными диктатурами.

Были и существенные различия. Бутефлика уделял особое внимание тому, что в политической науке называют кооптацией, то есть вовлечению любой потенциально сильной оппозиции в орбиту режима по схеме «доля власти в обмен на лояльность». Основные партии алжирских умеренных либералов и исламистов не только заседали в парламенте, но и входили в правительство как младшие партнеры. Это была сравнительно мягкая диктатура, хотя тех оппозиционеров (а также журналистов и блогеров), которые не принимали президентских подачек и продолжали выражать несогласие с режимом, ждали суровые штрафы, а то и тюрьма.

У аль-Башира все было проще. Оппозицию он смирял не столько подачками, сколько репрессиями и властью не делился, так что схема была, скорее, «личная безопасность в обмен на лояльность». В итоге вся оппозиция, которую можно было так называть без сильного оттенка иронии, оказалась в глубоком подполье. Некоторые оппозиционные организации, особенно на окраинах страны, встали на путь вооруженной борьбы против режима. К ослаблению власти аль-Башира это не привело. Напротив, это давало дополнительный повод для репрессий. Можно заключить, что сколько-нибудь значительной организованной оппозиции не было ни в Алжире, ни в Судане.

Ветхий Завет, как известно, отводит человеку 120 лет жизни, и многие последователи авраамических религий – особенно богатые и наделенные властью – склонны воспринимать такое предопределение всерьез. Так что и Бутефлика в свои 82, и уж тем более аль-Башир в свои 75 вполне могли рассчитывать на то, чтобы задержаться у власти еще надолго. Бутефлика, правда, получил тревожный звонок еще в 2013 году, когда пережил инсульт. После этого он передвигался только в кресле-каталке и почти утратил способность говорить. Однако это не помешало ему ни выдвинуться на четвертый президентский срок в 2014 году, ни объявить о намерении возобновить свой мандат в 2019 году.

Трудно сказать, что именно творилось в замутненном болезнью уме Бутефлики, когда он принимал это решение, но представить рациональные мотивы несложно. Конечно, нельзя допустить, чтобы к власти пришла настоящая оппозиция, потому что от нее ничего хорошего ждать не приходится. Но еще важнее гарантировать лояльность избранного преемника, а также его способность удержать ситуацию под контролем. Получить такие гарантии чрезвычайно сложно, и они всегда кажутся недостаточными. Вот еще год-другой в президентском кресле – и все устаканится, наступит полная стабильность, можно уходить. Но годы проходят, возникают новые проблемы, а с ними – тревожное чувство, что надо бы еще поработать. Рано на покой.

Хочу подчеркнуть, что в какой-то степени эти соображения можно признать добросовестными. Неподготовленный уход диктатора действительно чреват серьезными рисками для его страны. Но к этому добавляются соображения довольно корыстного плана, от простой привычки к беспрекословному подчинению окружающих, пожертвовать которой так трудно, до сугубо денежных и просто шкурных мотивов. Они вполне очевидны в случае аль-Башира, который с 2008 года находился под выданным Международным уголовным судом в Гааге ордером на арест по обвинению в геноциде. Для него отказ от власти мог обернуться длительным – вероятно, пожизненным – тюремным заключением.

Режимы Бутефлики и аль-Башира были во многом разными, но их финальные фазы похожи до такой степени, что подталкивают к примитивной конспирологии, популярной среди российских пропагандистов. Однако никакого западного следа в событиях 2019 года на севере Африки не нашлось, да и искать его трудно, учитывая крайне негативное отношение администрации Трампа к экспорту демократии. Все произошло в силу внутренних факторов, но по одной и той же схеме – сначала массовые выступления, потом вмешательство армии, которая вынуждает диктатора уйти.

В Алжире толчком к выступлениям послужило само по себе заявление Бутефлики о намерении баллотироваться на пятый срок. В Судане никаких выборов не намечалось, и люди вышли на улицы в знак протеста против резкого ухудшения жизненных условий, прежде всего – повышения цен на продукты питания и топливо, а также обесценивания национальной валюты. Впрочем, экономическая ситуация в Алжире тоже не была особенно благоприятной, и это подлило масла в огонь.

Оппозиция не сыграла в организации протестов сколько-нибудь существенной роли. Об этом диктаторы позаботились, зачистив политическое поле. В Судане лидерами протестов стали возникшие из небытия буквально за несколько месяцев до событий персонажи, составившие репутацию главным образом благодаря социальным сетям, и совершенно новые организации. Некоторые из них, вроде Ассоциации профессионалов в Судане, даже политическими не назовешь. Однако в целом мобилизация граждан была обеспечена не столько усилиями этих игроков, сколько спонтанно координирующей ролью соцсетей. Неудивительно, что на улицы вышла в основном молодежь. Интересно, что и в Алжире легальная оппозиция, значительно превосходившая суданскую и по организационным ресурсам, и по узнаваемости в стране, не сыграла сколько-нибудь заметной роли в протестном движении.

И в Алжире, и в Судане диктаторы, которые пришли к власти в результате военных переворотов и сами были профессиональными военными, уделяли колоссальное внимание тому, чтобы обеспечить лояльность силового аппарата. И действительно, в начале протестов в их подавлении деятельно участвовали военные и силы безопасности. Были человеческие жертвы. Но когда силовики поняли, что для полного подавления протестов потребуется широкомасштабное кровопролитие, то рассудили, что овчинка не стоит выделки. Представители Бутефлики объявили о его отставке после того, как этого потребовал глава генштаба страны. В Судане военные, пусть и по прошествии некоторого времени, отказались разгонять протестующих, а потом совершили переворот, посадив аль-Башира под арест.

В обеих странах военные пришли к решению отказать диктатуре в поддержке далеко не сразу после начала протестов. Но если в Алжире согласование интересов между различными фракциями силовиков протекало в основном за кулисами, то в Судане ситуация дополнительно осложнялась тем, что аль-Башир в течение многих лет преследовал обычную для диктаторов тактику глубокой фрагментации силовых структур. В дополнение к регулярным вооруженным силам в Судане была создана военизированная структура, Силы быстрого реагирования, которая активно применялась аль-Баширом как для подавления повстанческой активности на периферии страны, так и для борьбы с массовыми выступлениями в центре. И действительно, во время массовых выступлений 2019 года Силы быстрого реагирования гораздо более рьяно, чем вооруженные силы, и с гораздо большей жестокостью участвовали в преследовании протестующих.

В Алжире, вынудив Бутефлику уйти в отставку, военные сначала способствовали тому, что президентское кресло занял председатель верхней палаты парламента, как оно и полагалось по конституции в случае досрочного прекращения президентских полномочий. Этот временный президент, хотя и был связан с военными на протяжении большей части своей карьеры, большим авторитетом среди них не пользовался, и поэтому у него не было шансов утвердиться в качестве диктатора на длительный срок.

Впрочем, такого кандидата у военных и не было. Они позаботились лишь о том, чтобы к президентским выборам не был допущен ни один сторонник кардинальных перемен. В декабре 2019 года выборы состоялись. На них победил один из кандидатов, поддержанных военными, Абдельмаджид Теббун, который при Бутефлике был одно время премьер-министром. По большому счету в Алжире ничего не изменилось. Силовые структуры режима успешно подавляют протесты против Теббуна, которые периодически вспыхивают в стране.

В Судане события повернулись иначе. Сразу после смены власти там был сформирован в качестве высшего органа власти состоявший из представителей силовых структур (прежде всего вооруженных сил и Сил быстрого реагирования) Переходный военный совет. Затем в него были допущены представители оппозиции. Новый орган власти, получивший название «Суверенный совет Судана», сформировал правительство, состоявшее преимущественно из гражданских лиц. Был объявлен трехлетний план перехода к демократии, начали проводиться реформы. Однако во главе совета оставался военный лидер.

Уже в 2021 году военные попытались вернуть себе всю полноту власти, но пошли на попятную под давлением вспыхнувших вновь протестов. В 2023 году процесс преобразований был полностью блокирован войной между вооруженными силами и Силами быстрого реагирования. Армейский лидер, формально остающийся главой Суверенного совета, заявил, что после победы в этой войне, которая приобрела крайне кровавый и разрушительный характер, он вернется к реализации трехлетнего плана. Есть все основания относиться к таким заявлениям со скепсисом. Факт состоит в том, что Судан остается военной диктатурой, которую раздирает гражданская война между разными силовыми фракциями.

Случаи Алжира и Судана показывают, что, хотя военные диктатуры и считаются типом авторитаризма, относительно благоприятным с точки зрения перспектив перехода к демократии, эти перспективы отнюдь не гарантированы. При этом консолидированный военный режим, как в Алжире, может предпочесть демократизации самосохранение, в то время как неконсолидированный режим, как в Судане, может сползти в состояние конфликта между различными силовыми фракциями, что само по себе блокирует переход к демократии.

3.3.1 Партийный режим

Персоналистские диктатуры лишь недавно стали доминирующей в мире формой авторитаризма. До конца 1980-х годов первенство удерживали партийные режимы. С одной из их разновидностей – коммунистическим режимом – наша страна хорошо знакома по собственному сравнительно недавнему опыту. Другая разновидность, которую чаще всего называют «фашистским режимом», Россию миновала, но остается на слуху. Были и другие, о которых сегодня вспоминают редко. Во второй половине прошлого века во многих развивающихся странах существовали режимы, которые относились к категории партийных либо формально, потому что имитировали советскую систему, либо по существу, потому что во многом уподобились советскому оригиналу. Мода на то, чтобы имитировать фашистские режимы, наблюдалась в развивающихся странах (особенно в Латинской Америке) в 1930-х годах, однако потом сошла на нет.

Партийные режимы в гораздо большей степени, чем любая другая форма авторитаризма, нуждаются в идеологии. И действительно, как оправдать претензию партии на власть, если не с помощью выборов? Самый простой и очевидный способ – приписать этой партии наиболее верное, неоспоримо истинное видение перспектив общественного развития, воплощенное в идеологической доктрине. Примеры – марксизм-ленинизм и его локальные разновидности у коммунистических режимов, «расовая теория» у нацистов в Германии и несколько более мягкая форма агрессивного национализма у фашистов в Италии. Партийные режимы развивающихся стран были, как правило, националистическими. Они выдвигали на первый план разного рода концепции национальной интеграции, хотя при этом многие из них придерживались социалистических позиций.

И все же главное в партийном режиме – не его идеология, а стоящая у власти партия. Многие дискуссии о том, возможна ли трансформация нынешнего российского режима в направлении партийного, начинаются с обсуждения его идеологии, да на этом и заканчиваются. Я отложу разговор об идеологии, который сам по себе важен, на потом, потому что стартовая точка должна быть иной. Начинать надо не с идеологических, а со структурных особенностей политического устройства. Это очень просто: если нет правящей партии, то нет и партийного режима.

С этой точки зрения довольно очевидно, что российский режим – не партийный. Называть «Единую Россию» правящей партией не придет в голову никому, кто что-либо понимает в реальной механике политического процесса в нашей стране. И дело тут не в том, что формально в России нет однопартийности. Хотя партийные режимы в большинстве своем не проводили даже формально альтернативных выборов, сводя периодическую явку граждан на избирательные участки к абсолютно пустому ритуалу (как это было в СССР), были и исключения из этого правила.

Мы уже рассматривали в деталях случай авторитарной Мексики. Этот режим носил партийный характер по той причине, что Институционно-революционная партия действительно правила. Более того, она служила механизмом сменяемости власти. Хотя президенты Мексики пользовались большими полномочиями, с 1934 года никто из них не задерживался у власти дольше шести лет, положенных по конституции. Мнение действующего президента о том, кто станет его преемником, обычно принималось во внимание, но решение было не за ним, а за руководящими органами партии.

Так оно и должно быть при партийном режиме.

Во многих случаях так и было. Авторитаризм содержит естественную тенденцию к сползанию в личную диктатуру. Однако в той мере, в какой режим остается партийным, у этой тенденции есть предел. Власть Никиты Хрущева в СССР казалась безграничной, но в 1964 году он был смещен пленумом ЦК КПСС. В современном Китае в течение длительного времени действовала система «смены поколений», которая обеспечивала сменяемость высшего руководства страны. Можно вспомнить и о том, что Бенито Муссолини в Италии был отстранен от власти партийно-государственным органом, Большим фашистским советом.

Случаи превращения партийных режимов в режимы личной власти многочисленны. Однако каждый раз, когда это происходит, результатом становится эрозия режима, утрата им партийного характера. Скажем, в последние годы правления Николае Чаушеску в Румынии члены политбюро Румынской компартии фактически находились под домашним арестом. Чаушеску полностью узурпировал власть, а когда потерял ее, то это произошло вследствие массовых волнений и силового переворота, а вовсе не по решению партии. Персоналистские диктатуры Иосифа Сталина в СССР и Мао Цзэдуна в Китае стали возможны после страшных ударов, нанесенных этими лидерами по собственным партиям: сталинского Большого террора и маоистской Культурной революции, в ходе которой Компартия Китая на некоторое время фактически утратила власть.

Все эти примеры иллюстрируют простую мысль: личная диктатура лишь в весьма ограниченных рамках совместима с партийным режимом. Диктатор нуждается в партии лишь в той мере, в какой она служит послушным инструментом в его руках, и не допускает превращения других ее лидеров в самостоятельных политических игроков. Пределы терпимости единоличного правителя к его собственной партии определяются лишь тем, насколько партия полезна в качестве инструмента удержания власти и текущего управления.

В чем полезность «Единой России» для Путина? Исключительно в том, что по итогам выборов она выигрывает большинство мест в представительных собраниях, а затем послушно реализует законодательную повестку дня, диктуемую исполнительной властью. Совершенно очевидно, что успехам самого Путина на президентских выборах «Единая Россия» способствовала в лучшем случае лишь в минимальной степени, а иногда, возможно, и мешала, поскольку собственная популярность партии всегда оставляла желать лучшего. Роль «Единой России» в управлении страной ничтожна. Она не влияет на состав центрального правительства, а на региональном и местном уровнях служит придатком административных органов.

У Путина нет потребности в «Единой России» как в правящей партии. Она бесполезна за рамками тех узких задач, которые уже выполняет. В то же время если бы «Единая Россия» действительно претендовала на какую-то долю власти, то взять эту долю было бы не у кого, кроме как у самого Путина. Не вижу ни одной причины, по которой он согласился бы на это. Эволюция партийного режима в личную диктатуру вполне возможна, но вот обратный путь – от личной диктатуры к партийному режиму – нереален с точки зрения элементарной политической логики.

Как показано выше, вероятность прихода к власти в России консолидированного военного режима, строящегося на консенсусе широкого круга силовиков, не особенно велика. Однако поскольку эта опция все же остается, как говорится, на столе, то следует отметить, что некоторые консолидированные военные режимы пытались оформиться в качестве партийных. Однако их успехи на этом пути были довольно сомнительными.

Военная хунта обычно включает в себя людей, объединившихся с целью сместить действующий режим, но при этом не придерживающихся каких-то общих взглядов на стратегию развития. Это не политики и уж точно не идеологи, а просто военные. Оказавшись у власти, они обычно говорят о борьбе с коррупцией, о необходимости наладить более эффективное управление, о преодолении внешних или внутренних угроз для национальной безопасности. К гражданским политикам они относятся с недоверием, а собственным политическим опытом, необходимым для партийного строительства, не обладают.

Лишь в немногих случаях пришедшие к власти военные придерживаются общих взглядов, которые служат основой для партийных проектов. Хунта, свергшая гражданское правительство Бирмы в 1962 году, выдвинула план революционной трансформации общества, который должна была реализовать созданная с нуля Партия бирманской социалистической программы. Однако однопартийный режим, установившийся в Бирме, был лишь ширмой, прикрывавшей полновластие хунты, а строительство социализма как главный идейный ориентир режима постепенно отошло на второй план, сменившись чистым национализмом.

Это и неудивительно, если учесть, что реализация «бирманской социалистической программы» поставила страну на грань экономической катастрофы. В конце концов, столкнувшись с массовыми протестами, военные фактически демонтировали свою партию, но остались у власти. В Африке сходные процессы наблюдались в Сомали и в Судане. Эти несчастные страны до сих пор расхлебывают последствия затеянных военными процессов преобразования общества.

В целом, однако, это довольно редкая, необычная для военных режимов траектория развития.

Иногда партийные проекты оказываются востребованными у военных режимов, являющихся продуктом борьбы между различными группировками военных и иными силовыми структурами. Лидеры таких режимов склонны оправдывать свой успех в борьбе за власть тем, что, в отличие от конкурентов, они выполняют идеологически обоснованную миссию и пользуются поддержкой организованных общественных сил. Но когда успех достигнут и конкуренты устранены, лидеры подобных режимов просто узурпируют власть и становятся обычными автократами, для которых правящая партия, как мы видели, не особенно полезна, а в чем-то даже вредна.

У бывшего лидера Эфиопии Менгисту Хайле Мариама ушло чуть больше двух лет на то, чтобы после антимонархического переворота 1974 года отстранить от власти (и в отдельных случаях устранить физически) некоторых других лидеров переворота. Все это время Менгисту представлял себя в качестве твердого марксиста-ленинца, а где ленинизм, там, понятное дело, и партия. Но тут возникли проблемы, потому что еще в условиях монархии в Эфиопии действовали несколько подпольных партий коммунистической ориентации. Все они приветствовали переворот и, естественно, ожидали, что Менгисту поделится властью с единомышленниками.

Однако Менгисту не для того расчистил себе путь к власти, чтобы ею делиться, и подобные претензии вызывали у него вполне естественное раздражение. Всю свою энергию он направил на то, чтобы расправиться с другими эфиопскими коммунистами – Эфиопской народно-революционной партией и Народным фронтом освобождения Тыграй, борьба с которыми стала основным содержанием развязанного в стране красного террора. В итоге к 1979 году, когда Менгисту непосредственно приступил к партийному строительству, эфиопские коммунисты были либо истреблены, либо ушли в еще более глубокое подполье, чем это было при монархическом режиме. Созданная военными партия полностью от них зависела и никакой самостоятельной роли в политике страны не играла.

Военные режимы, независимо от их характера и происхождения, чужды партийной политике. Об этом следует помнить тем российским националистам, некоторые из которых сейчас могут питать надежду на то, что Путина у власти сменит более идейно близкое руководство. Пример Эфиопии показывает, что идейная близость к военной диктатуре не гарантирует ни власти, ни даже политического выживания после переворота. Скорее наоборот. Лучшее, на что могут рассчитывать российские националисты при таком повороте событий, – это роль медийной прислуги режима, которую, впрочем, они исправно играют и при Путине.

Это, конечно, не исключает того, что сами члены военно-политического руководства будут придерживаться каких-то единообразных, идеологически окрашенных взглядов. Поэтому заслуживают внимания вопросы о том, можно ли квалифицировать российский режим как требующий обязательного идеологического обоснования, а также об идеологической оболочке, которую мог бы приобрести российский авторитаризм.

3.3.2 Тезис Снайдера

Толчком к дискуссии о «российском фашизме» послужила опубликованная в «Нью-Йорк таймс» статья Тимоти Снайдера [2022] «Мы должны это произнести: Россия – фашистская». В применении к политическим режимам фашизм – это концепт, который можно сформировать путем выделения некоторых признаков двух основных случаев, нацистской Германии и фашистской Италии, в качестве существенных и поэтому допустимых к экстраполяции на какой-то более широкий круг наблюдений. Большинство ученых всегда воздерживалось от такого подхода. Некоторые предпочитали понятие о тоталитаризме, которое было содержательно шире, поскольку применялось как к указанным случаям, так и к коммунистическим режимам. Однако сейчас это понятие вышло из научного оборота, хотя в публицистике циркулирует довольно широко. Жан Блондель [1969] в своей разработанной еще в 1960-х годах классификации проводил различие между «авторитарно-эгалитарными» (то есть коммунистическими) и «авторитарно-инэгалитарными» (типа германского нацистского и итальянского фашистского) режимами. Но и эта классификация не прижилась.

Таким образом, в сравнительных политических исследованиях понятие о фашистском режиме отсутствует. Однако многие историки, которые занимались преимущественно изучением подобных правых националистических диктатур, все же задавались вопросом о том, к каким из них следует применять слово «фашизм», и это естественным образом подталкивало их к тому, чтобы составлять списки существенных признаков фашизма. Действительно, следует ли считать фашистской Испанию при Франсиско Франко? Португалию при Антониу Салазаре? Грецию при «черных полковниках»? Чили при Аугусто Пиночете? А поскольку такие вопросы задавались обычно в применении к отдельным странам и, как правило, вели к положительным ответам, то и неудивительно, что предложенные отдельными учеными списки существенных признаков фашизма как режима – очень разные. Иногда такие списки называют «определениями» фашизма. Но это неточно. В подавляющем большинстве случаев это просто перечисления дескриптивных характеристик, которые тот или иной исследователь считает важными и поэтому определяющими.

Упомянутая выше статья Снайдера была вписана в сугубо американский внутриполитический контекст. На мой взгляд, Снайдер попытался предложить своим соотечественникам – и прежде всего правящим кругам – такой взгляд на современную Россию, который обосновал бы жесткую линию по отношению к российским властям. На мой взгляд, эта попытка не была особенно убедительной. Гораздо сильнее аргумент, согласно которому Россия, будучи ядерной державой с внешней политикой, направленной против ряда стран, с которыми США связаны договорными обязательствами о военной взаимопомощи, представляет для США (как и для всего мира) экзистенциальную угрозу.

И действительно, американские политики не проявили большой склонности к тому, чтобы прислушаться к оценкам Снайдера. Возможно, это связано с тем, что администрация Джо Байдена не исключает для себя возможности урегулирования отношений с нынешними российскими властями (к смещению которых США, как неоднократно подчеркивал Байден, не стремятся) после завершения активной фазы боевых действий в Украине. В более широком смысле позиция Снайдера расходится с общей установкой администрации США на противостояние автократическим тенденциям, которые наблюдаются в современном мире широко, и отнюдь не только в России. Ведь если российская автократия выделяется из ряда других авторитарных режимов как уникально порочная, фашистская (или, как предположил консервативный автор Ли Эдвардс, марксистско-ленинская), то с другими автократиями можно обходиться гораздо мягче. Строго говоря, на практике США именно так и поступают, однако вряд ли администрация Байдена заинтересована в том, чтобы подводить под такую «реальную политику» идеологическое обоснование.

Широкий отклик, который статья Снайдера вызвала в российских независимых СМИ (уточню: условно российских, поскольку базируются они в основном за рубежом) и социальных сетях, связан с тем, что она предложила простой и, видимо, психологически утешительный способ осмыслить чувства фрустрации и недоумения, после 24 февраля охватившие значительную часть тех граждан России, которые и ранее придерживались критического взгляда на политику властей. Историческая память в нашей стране такова, что слово «фашизм» (как и слово «нацизм», во многих контекстах использующееся как его синоним) вызывает крайне негативные ассоциации, согласующиеся с эмоциональным откликом этой части российского общества на текущую ситуацию.

Однако раз слово сказано, то неизбежными стали попытки рационально, с научных позиций осмыслить характеристику российского режима как фашистского. Почти все участники обсуждения – в более или менее категорической форме – отвергли снайдеровскую характеристику российского режима, хотя некоторые признают у него значительный потенциал к эволюции именно в таком направлении. Пересказывать все аргументы, высказанные разными авторами, нет необходимости.

Однако на двух линиях аргументации есть смысл остановиться по той причине, что они, на мой взгляд, ближе всего подводят нас к цели, ради которой подобные дискуссии и стоит вести: лучшему пониманию природы современной российской власти. Снайдер выделяет три содержательных элемента, которые, по его мнению, позволяют безошибочно отнести позиции современного российского руководства к числу фашистских: (1) культ одного конкретного лидера; (2) «культ мертвых», который, как поясняет Снайдер, выстроен в России вокруг Второй мировой войны; (3) «миф об оставшемся в прошлом золотом веке имперского величия», к которому можно вернуться путем «целительного насилия», то есть войны.

Вероятно, специалисту по истории Восточной и Центральной Европы этот набор признаков фашизма действительно покажется достаточным. Однако более широкий взгляд на недавние политические реалии позволяет обнаружить немало стран, где все эти признаки присутствовали, но отнесение этих стран к числу «фашистских» мало согласуется со здравым смыслом. Рассмотрим Африку и, чтобы не задевать никого из действующих правителей континента, сосредоточимся на давно ушедшем в прошлое режиме Кваме Нкрумы в Гане (1957–1966).

Культ личности Нкрумы определенно превосходил по масштабам то, что наблюдается в современной России. Достаточно упомянуть, что один из лозунгов молодежной организации, функционировавшей при правящей партии (в Гане была тогда однопартийная система), гласил: «Нкрума – наш мессия». Идеология этой партии включала в себя как культ борцов, пострадавших в борьбе против колониализма, так и идею о прошлом «золотом веке» в Африке вообще и в Гане в частности, который, по мнению Нкрумы и его единомышленников, был прерван европейской колонизацией. Еще находясь у власти, Нкрума пришел к выводу, что процесс деколонизации не может быть завершен без создания единого панафриканского государства, а для этого необходимо насильственным путем покончить как с остававшимися тогда очагами колониализма и апартеида, так и со многим африканскими режимами, которые Нкрума (отчасти справедливо) рассматривал как марионеточные. Позднее, уже находясь в эмиграции, Нкрума изложил эти идеи в книге «Пособие по революционной войне».

Подобные явления можно в массовом порядке наблюдать в странах, которые раньше было принято относить к «третьему миру». Пожалуй, даже более показательным примером была бы Индонезия в первой половине 1960-х годов, когда у власти стоял президент Сукарно. Официальной идеологии этого режима были присущи все три выделенных Снайдером признака. Кроме того, в отличие от Нкрумы, который только фантазировал о всеафриканской освободительной войне, Сукарно был милитаристом на практике. Он угрожал войной Нидерландам, требуя передачи своей стране Западного Ириана, и вполне успешно: голландцы не стали ввязываться в конфликт и уступили (1962). Не остановившись на этом, Сукарно развязал войну с соседней Малайзией из-за той части острова Калимантан, которую считал утраченной индонезийской территорией. Все началось с подготовленных и вооруженных Индонезией «добровольцев», но продолжилось прямым военным вторжением индонезийских сил.

Я полагаю, что если в какой-то стране устанавливается режим личной власти, который использует националистическую риторику (а это сочетание характеристик я нахожу очень естественным и почти неизбежным), то – при условии что страна располагает хоть какими-то ресурсами для проведения агрессивной внешней политики – чрезвычайно трудно избежать как появления всех трех признаков фашизма по Снайдеру, так и попыток военной агрессии. Однако приведенные примеры показывают, что далеко не все страны при этом становятся фашистскими в том смысле, который, по мнению Снайдера, можно экстраполировать из восточно- и центральноевропейского опыта 1930—1940-х годов. Вероятно, лучше было бы сказать, что это националистические по своей идейной ориентации автократии.

Вторая линия аргументации, если представить ее в предельно компактном виде, сводится к тому, что фашистские режимы – мобилизационные, в то время как российский режим не обладает таким свойством. Понятие о политической мобилизации – сложносоставное и обычно включает в себя несколько элементов, которые можно представить в виде следующего нарратива. Фашистский режим имеет идеологию, основывающуюся на идеях национального превосходства и оправдывающую агрессивную внешнюю политику. Основным выразителем идеологии считается возглавляющий государство вождь. Идеология навязывается всему обществу с помощью репрессивного подавления инакомыслия и тотального контроля над СМИ. Но этих трех элементов, каждый из которых взыскательный взгляд может обнаружить в современной России, недостаточно. Ключевой признак фашизма состоит в том, что массовое сознание действительно полностью пропитывается идеологией и позволяет режиму не просто держать население в подчинении, но и вызывать активную, деятельную поддержку, создавать глубокую идейную связь между властями и массами.

Собственно, именно этот элемент и отсутствует, по мнению некоторых участников дискуссии, в современной России. Фактическая достоверность этого мнения у меня не вызывает сомнений, но она отнюдь не очевидна. В этом пункте дискуссия о «фашистской России» непосредственно смыкается с другой темой, которая широко обсуждается оппозиционно настроенной общественностью. Социологические опросы, которые проводятся в России, обычно показывают весьма высокий уровень поддержки властей вообще, и в особенности их внешней политики. Отмечу, что даже самые оторванные от масс и отнюдь не фашистские по своей природе автократии обычно способны добиться фиксируемой опросами массовой поддержки. Этого они достигают преимущественно за счет того, что лишают население информации о возможных альтернативах. Разумеется, в условиях международного конфликтана это накладывается обычный эффект «ралли вокруг флага». Дистанция между такой поддержкой и подлинной политической мобилизацией колоссальна.

Однако я должен заметить, что в целом данная линия аргументации, которая в широком смысле восходит к Ханне Арендт и некоторым другим авторам Франкфуртской школы, не представляется мне достаточной. Политические режимы выделяются не по идеологическим, а по структурным характеристикам. Следовательно, наличие или отсутствие политической мобилизации, которая действительно присуща фашистским режимам, нужно фиксировать не по идеологическим предпочтениям масс, а по тем организационным механизмам, которые, собственно, и являются каналами их политической активности.

С этой точки зрения даже удивительно, что, уделяя повышенное внимание идеологии, дискуссия о «фашистской России» полностью обошла вниманием такой общепризнанный элемент наблюдавшихся в прошлом фашистских режимов, как корпоративизм, который для исторически первичного фашизма – итальянского – был одним из базовых элементов самоидентификации. Речь идет не о механизмах формирования экономической политики, а о той роли, которую играли созданные режимом массовые организации как каналы активного привлечения отдельных сегментов общества – молодежи, рабочих, женщин, мелких предпринимателей – к политическому участию. Такие организации существовали в Италии, но немецкий нацизм, вообще отличавшийся от итальянского последовательностью действий, довел их практически до совершенства.

В современной России такие каналы политической мобилизации отсутствуют начисто. Разговоры об их создании идут постоянно. Сегодня много говорят о детском движении «Большая перемена», а в свое время шумели по поводу «Наших», «Молодой гвардии Единой России» и так далее, но дальше разговоров и масштабного освоения бюджетных средств дело обычно не заходит. Массовая политическая мобилизация в России отсутствует просто потому, что нет организационных средств для ее проведения. Митинги, которые удается проводить путем значительных, но эпизодических усилий и серьезных затрат, не в счет: политическую мобилизацию не проводят сугубо административными методами. Для этого нужен настоящий, организованный на низовом уровне политический актив.

Это подводит нас к основной структурной характеристике, отличающей российский режим от фашизма в его классических – итальянской и немецкой – манифестациях. Как и нынешний российский, прежние фашистские режимы были режимами личной власти. Незыблемое положение вождей во главе этих государств было институционально оформленным, наиболее последовательным выражением чего служил «фюрер-принцип» в Германии. Но – и в этом состоит отличие – само это оформление личной власти обосновывалось тесной идейной и организационной связью между вождями и их партиями, НСДАП в Германии и Национальной фашистской партией в Италии. Как сами эти партии, так и действовавшие под их непосредственным руководством массовые движения служили каналами политической мобилизации масс. В наиболее кратком определении фашистские режимы были личными диктатурами, институционализированными как партийные режимы.

Современный российский режим институционализирован не в партийной, а в электоральной форме. Как и другие электоральные авторитарные режимы, он рассматривает в качестве основного источника власти не партию с ее единственно правильной идеологией (никакой идеологии у «Единой России», в общем-то, нет) и системой массового политического участия (которой тоже нет), а выборы. Эти выборы, как и положено при авторитаризме, устроены так, что проиграть их ни сам Путин, ни «Единая Россия» не могут. Поэтому, сравнивая их с демократическими электоральными процессами, следует констатировать, что эти выборы – фиктивные, имитационные.

Однако с точки зрения внутренней динамики режима они являются незаменимым инструментом, поскольку только таким способом можно обосновать право нынешнего лидера на власть и нейтрализовать других возможных претендентов внутри системы. Выполняют они и ряд других полезных для автократий функций, но эта – главная. Этим и объясняется то, что, хотя выборы чреваты для электоральных авторитарных режимов некоторыми рисками и открывают окна возможностей для оппозиции (иногда замысловатые, вроде «умного голосования»), отказ от них невозможен. И хотя эти выборы фиктивны, но не до такой степени, как это было, скажем, в нацистской Германии. Нынешний российский режим вполне адекватно описывается и объясняется в терминах, общепринятых в политической науке. Когда они устареют, настанет время для иной терминологии.

3.3.3 Российская идеология?

Как это часто бывает в публицистике, обилие дискуссий по поводу российской идеологии во многом связано с тем, что само понятие идеологии не очень четко определено и употребляется в разных смыслах. Кардинально различаются и представления о роли, которую идеологии играют в политической жизни. Эти разногласия имеют давнюю историю. Просто для того, чтобы прояснить собственные позиции, я должен уделить вопросу о природе идеологии некоторое внимание. Постараюсь не вдаваться слишком глубоко в дебри истории общественной мысли и отвлеченное теоретизирование.

В течение длительного времени слово «идеология» было преимущественно ругательным. Этой незавидной репутацией оно было обязано сначала Наполеону Бонапарту, который нелестно отозвался о творчестве изобретателя термина, философа Антуана де Траси, а затем главным образом Карлу Марксу. В целой серии ранних сочинений Маркс писал об идеологии как о «ложном сознании», с помощью которого господствующий класс контролирует мысли и настроения угнетенных таким образом, что они не просто принимают систему эксплуатации как естественную и не имеющую альтернатив, но даже и не способны увидеть эти альтернативы. Любая, не только религиозная, форма идеологии – это, по Марксу, «опиум народа».

Парадоксально, но именно в марксистской традиции значительно позднее – ближе к концу XIX столетия – начало формироваться альтернативное представление об идеологии как о системе взглядов, на научной основе раскрывающей законы общественного развития, а значит – способной послужить оружием угнетенных в борьбе против существующего порядка. На роль подобной науки претендовал, естественно, сам марксизм. После возникновения коммунистических режимов, которые широко использовали идейную обработку населения в целях политической мобилизации, такое понимание коммунистической идеологии стало преобладающим для ее сторонников, а тезис о «ложном сознании» был зарезервирован для всех прочих идеологий. В кругах левых интеллектуалов до сих пор бытует ироническое высказывание «у них идеология, у тебя мнения, у меня наука».

В современной политической науке понятие «идеология» занимает важное, но не центральное место, главным образом – при изучении поведения избирателей. Для политологов идеологии – это системы ценностей, знаний и убеждений, с помощью которых люди ориентируются в мире политики и направляют (а также объясняют) собственные действия, прежде всего – выбор при голосовании. Зачастую более широкого политического участия от рядовых граждан никто и не ожидает, но если для существующего политического режима важны и иные формы политической мобилизации, то для них тоже используется идеологическая мотивация.

Истинность или ложность идеологических представлений для политологов не является предметом первоочередного интереса, и это кардинально отличает современные подходы к проблеме от марксистских. Однако во многих других отношениях преемственность очевидна, и прежде всего – в том, что идеологии можно ранжировать по степени их способности обеспечивать отдельные формы политической мобилизации. Для некоторых идеологий, направленных преимущественно на оправдание существующего социального порядка, мобилизация граждан допустима лишь в ограниченном объеме. Такие идеологии назовем консервативными. Другие идеологии стремятся к широкой мобилизации граждан на достижение поставленных политическими лидерами целей. Такие идеологии назовем мобилизационными.

К какой из этих двух разновидностей отнесем идеологию нынешнего российского режима? Прежде чем перейти к этому вопросу, надо разобраться, есть ли у него хоть какая-то идеология. В течение длительного времени политологи сторонились этой проблематики, исходя из того, что для любой персоналистской диктатуры – включая сюда и российскую – идеология не является предметом первоочередной необходимости.

Это связано с тем простым обстоятельством, что диктаторы не любят принимать на себя обязательства по достижению идеологически мотивированных целей, предпочитая подчеркивать свой «прагматизм». В классическом виде это выразил одиозный центральноафриканский диктатор Жан Бедель Бокасса, когда сказал, что примет идеологию той страны, которая поможет ему построить железную дорогу. В действительности, однако, подобный «прагматизм» сам по себе носит идеологический характер, служит основой для фундаментально консервативных идеологий, свойственных персоналистским диктатурам.

Пожалуй, по своему содержанию такие идеологии ближе всего подходят к исходному марксистскому тезису об «опиуме народа». Российская идеология существовала в этом модусе довольно долго. С начала 2000-х годов официальные российские СМИ, которые всегда служили основным каналом идеологической обработки населения, делали основной упор на несколько тезисов, которые можно суммировать примерно так:

1. Под руководством Путина Россия вышла из полосы нестабильности и вызванных ею народных страданий.

2. Путин обладает уникальной способностью вести Россию и дальше по дороге стабильности и процветания, роста жизненного уровня масс.

3. Чтобы Путин и дальше успешно справлялся с этой своей исторической миссией, от граждан требуется немногое – поддерживать его на выборах и воздерживаться от изъявления протеста. Путин сам решит все проблемы.

Этот идейный комплекс, если можно его так назвать, хорошо резонировал с жизненным опытом значительной части граждан России как в период болезненных экономических реформ, так и в начале нынешнего столетия, когда цены на нефть были особенно высоки. Нетрудно заметить, что риторика путинского режима всегда была прямо направлена на политическую демобилизацию населения, на пассивное принятие гражданами сложившегося по итогам преобразований 1990-х годов социального и политического порядка.

Поэтому неудивительно, что пропаганда тщательно избегала любых конкретных положений, которые объясняли бы населению действия вождя. Публично заявленная приверженность властей той или иной политической линии ограничивала бы пределы маневрирования в области экономической или социальной политики. Действительно, идеология сдерживает. Если правитель хочет делать всё, что ему угодно, а это и есть самая емкая формула персоналистской диктатуры, то он не будет окружать себя идеологами. Потому что какой смысл держать при диктаторе идеолога? Чтобы он объяснил, что делать, потому что он знает. Конечно, диктатор предпочтет зарезервировать такое знание за собой. Однако это значит связать себя какими-то собственными мыслительными конструкциями для проектирования будущего. А из персоналистских диктаторов этого никто не хочет, потому что они руководствуются соображениями выгоды, а не доктрины.

Путин всегда проводил правую, либеральную экономическую политику. Не чуждался он и риторики экономического либерализма. Но в то же время как сам Путин, так и, в особенности, программные документы партии «Единая Россия» всегда содержали социально-протекционистские тезисы, а в пропаганде режима обильно представлена ностальгия по советским временам как воплощению идеалов социальной защиты и справедливости. Пропагандистская риторика режима представляет собой смесь национализма, либерализма и социального протекционизма. При этом каждый из компонентов этой смеси в любой момент может выйти на первый план в силу каких-то ситуационных соображений, в результате чего выделить основной идеологический вектор невозможно.

Довольно часто идеологические основы режима характеризуются отсылкой к «традиционным ценностям», на страже которых будто бы стоит Россия. Однако в чем именно состоят российские традиционные ценности, если не считать отрицания однополого брака, в течение долгих лет не разъяснялось. Сравнительно недавно, в ноябре 2022 года, указом Путина был утвержден официальный список «традиционных ценностей»: «жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России».

Однако ничего специфически традиционного (или даже специфически российского) в этом списке нет. Под любым пунктом из такого списка с готовностью подписалась бы любая страна мира, и это включает в себя даже «приоритет духовного над материальным». Кому-то может показаться, вопреки всем фактам, что такой порядок приоритетов характерен для жителей России в большей степени, чем, скажем, для жителей США, но полагаю, что у американцев, с их массовой и искренней религиозностью, было бы что возразить.

В действительности, чтобы ослабить способность граждан к критической оценке отдельных действий, предпринимаемых властями, российские официальные СМИ насаждали отнюдь не гуманистические ценности вроде вышеперечисленных, а цинизм и недоверие к любым суждениям, которые позволили бы конкретизировать дискуссии по политическим вопросам. Политическая активность за пределами прямой поддержки режима объяснялась корыстными мотивами ее инициаторов. Соответственно, любое публичное высказывание, выходящее за рамки официальной линии, рассматривалось как манипуляция, направленная на удовлетворение частных интересов.

Отсюда – такая особенность российской пропаганды, как неопределенность в оценках практически любых фактов или идей, заметных в современном мире. Пожалуй, единственный тезис, на котором сходятся все пропагандисты, – это то, что однополый секс нежелателен, а брак допустим только между разнополыми лицами, обязательно нужны «мама» и «папа». Такая фиксация на вопросах пола кажется даже несколько странной. Но позиции пропагандистов по прочим вопросам лучше всего выражает одна из излюбленных фраз участников ток-шоу на российском телевидении, «все не так однозначно».

Свобода? Лучше, чем несвобода. В России настоящая свобода, а на Западе хаос и произвол. Но при этом российская цивилизация такова, что мы всегда ставим интересы государства выше интересов индивида. Демократия? Лучше, чем диктатура. В России, а также в странах вроде Сирии и Венесуэлы настоящая демократия, а на Западе нет. Но в России есть традиция самодержавной власти, в которой тоже много позитивного. Европейские ценности? Россия – их последняя защитница, а сама Европа их давно предала. Но Россия еще и азиатская страна, поэтому и ценности у нас скорее азиатские. Справедливость? Россия за справедливость, а на Западе эксплуатация и неравенство. Но сверхвысокие доходы чиновников и предпринимателей уберегают Россию от того, чтобы этих ценных специалистов переманили зарубежные корпорации.

Обязательные отсылки к международному опыту – это, конечно, отличительная черта современной российской идеологии. Отчасти эти отсылки носят сугубо риторический характер и даются в рамках популярной среди пропагандистов конструкции «у нас не все идеально, зато в Америке линчуют негров». Однако есть и более глубокий аспект, ведущий нас к вопросу о месте, которое в этой идеологии занимает национализм.

Идеологии в подавляющем большинстве всегда были и повсеместно остаются более или менее националистическими. Исключения – социализм и некоторые версии либерализма – есть, и интернационализм занимает некоторое место в мире демократических идеологий, но для авторитарных режимов национализм – это естественный способ идеологического самовыражения. Даже советский режим, начав с готовности полностью пожертвовать Россией ради целей мировой революции, уже через пару десятилетий начал приобретать ярко выраженный националистический оттенок. С очевидностью националистическими являются как остающиеся в мире коммунистические режимы, от Китая до Кубы, так и диктатуры в развивающихся странах.

Однако национализм российского режима весьма своеобразен. Это, так сказать, негативный национализм, который подчеркивает, что любая страна хуже России по каким-то параметрам, но при этом не объясняет, почему, собственно, Россия превосходит другие страны во всех отношениях. Одна из причин такого положения состоит, конечно, в том, что у многих жителей страны есть какой-то зарубежный опыт и он явно свидетельствует, что жизнь в России, по сравнению с другими странами, не так уж хороша.

Более глубокая причина – в том, что российская идеология лишена естественной для любой националистической идеологии составляющей, а именно отсылок к этничности. Российское государство – многонациональное, и оно хочет сохраниться в этом качестве. Поэтому русский национализм неприемлем для властей. Но российского национализма не существует. Понятие «русского мира», существующее преимущественно в экспортном варианте, абсолютно бессодержательно и не отвечает даже на элементарные вопросы. Где «русский мир» находится? Кто его населяет? Если российские «советники» обнаруживаются в Центральной Африке, то значит ли это, что Центральная Африка – часть «русского мира»? Хотим ли мы, чтобы она была его частью?

Иногда говорят, что суррогатом национализма в России могла бы стать империалистическая идеология территориального расширения, так называемое «имперство». Должен отметить, что те империалистические идеологии, которые действительно доминировали в мире до Второй мировой войны, обычно включали в себя этническую составляющую. Скажем, британский империализм был бы невозможен без тезисов о том, что (1) моральное и материальное превосходство британской нации, ее способность нести «бремя белого человека» оправдывает территориальную экспансию и (2) для самих британцев империя – это полезное, экономически выгодное предприятие, ведущее к обогащению народа.

Можно ли убедительно сформулировать подобные тезисы применительно к внешней политике современной России? Я сомневаюсь. Центральное место в оправданиях «имперства» занимает примитивный ресентимент, бесконечное и однообразное перечисление обид, нанесенных России ее зарубежными «партнерами» в более или менее отдаленном прошлом, а также воспоминания о былых победах. Кроме того, националистические чувства пытаются подогревать тезисом о том, что «сильную» (то есть угрожающую соседям) Россию будут «бояться, а значит – уважать». Боюсь, здравый смысл делает этот тезис сомнительным даже для далеких от политики людей, не обделенных хоть каким-то жизненным опытом. Дворового хулигана многие боятся, но никто его не уважает.

В последнее время довольно видное место в риторике российских властей начинает занимать цивилизационный подход. В рамках цивилизационного подхода, как его сформулировали Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби, а затем ввел в политическую науку Сэмюел Хантингтон, выделяются большие культурно-исторические общности, которые и определяются как цивилизации. В исходных версиях теории этим общностям приписывалась логика развития, напоминающая жизненный цикл живого организма, от рождения до смерти, причем Шпенглера, скажем, интересовала преимущественно последняя фаза этого цикла. Для Хантингтона были важнее реально или потенциально конфликтные отношения между цивилизациями.

Цивилизационный подход, если применять его добросовестно, не может служить убедительным обоснованием национализма, потому что он не выстраивает никакой иерархии цивилизаций, не приписывает каким-то из них преимуществ над другими. Для Шпенглера закат Европы и наступление чуждых ей цивилизаций вроде «русско-сибирской», как он ее называл, были трагедией. Кроме того, поскольку сколько-нибудь строгая методология применения этого подхода отсутствует, то, в зависимости от политических позиций мыслителя, любую цивилизацию можно описывать как находящуюся в состоянии зарождения, процветания или упадка.

Версия Хантингтона подходит для обоснования пропагандистского тезиса о России как осажденной крепости, так как позволяет пересказать его в наукообразных терминах «столкновения цивилизаций». Однако и она не объясняет – да и не может объяснить, – почему в этом столкновении Россия находится на правильной стороне истории. Идея о «государстве-цивилизации», которую западные теоретики эпизодически применяли для характеристики Китая, а в современной России иногда используют для описания ее политического устройства, уязвима с точки зрения любой версии цивилизационного подхода, поскольку культурно-исторические общности проходят свой жизненный цикл, сменяя политические формы.

Подводя итоги, констатирую, что идеология российского режима – глубоко консервативная, лишенная сколько-нибудь конкретного содержания и внутренней связности, попросту неубедительная. Иной идеологии у этого режима быть не может. Другой авторитарный режим, придя на смену нынешнему, мог бы, конечно, попытаться сформировать идеологию, пригодную для партийного строительства и массовой политической мобилизации. Не исключено, что такая мобилизационная идеология могла бы быть националистической. Однако начинать придется не просто с нуля, а с отрицательной величины, потому что надо будет преодолеть наследие нынешнего режима – глубокую политическую пассивность населения, его дезориентацию и цинизм в отношении любых идеологических конструктов и ценностей.

3.3.4 Кейс-стади: случай Китая

Вероятность того, что современный российский режим приобретет партийный характер, ничтожна. В заключение этой главы остановимся на вопросе о том, может ли партийный режим неэлекторального типа прийти к состоянию, когда он, пусть и путем длительной путем длительной эволюции, полностью изживет персоналистскую составляющую и достигнет полной институционализации, не переставая быть партийным. Именно такую стратегию для своей партии, гоминьдана, выработал когда-то Сунь Ятсен, основоположник националистического режима, существовавшего в Китае в 1920—1940-х годах. Сунь Ятсен считал однопартийную систему временной мерой, необходимой на период борьбы за независимость и национальное единство Китая. После достижения этих целей должен был состояться переход к демократии.

На закате гоминьдановского режима, во второй половине 1940-х годов, он действительно пошел на очень ограниченную либерализацию. Потом гоминьдан потерпел поражение в гражданской войне и уступил власть коммунистам, а поскольку условие о достижении национального единства так и не было выполнено, мы никогда не узнаем, насколько далеко зашла бы демократизация в Китае при сохранении националистов у власти. Факт состоит в том, что этот режим оставался партийным, и при этом его персоналистская составляющая под руководством Чан Кайши не сокращалась, а довольно заметно возросла с течением времени.

Начиная с 1949 года власть в Китае бессменно принадлежит Коммунистической партии, то есть ее руководящим органам. Фактическим лидером КНР является, стало быть, человек, занимающий пост генерального секретаря ЦК КПК и по должности возглавляющий основные ее коллегиальные органы – Политбюро и Военный совет. Органы государственной власти в Китае, как и в других коммунистических режимах, носят декоративный характер. К числу таких декоративных позиций относится и пост председателя КНР, которого избирает штампующий решения партии парламент, Всекитайское собрание народных представителей. Об этом парламенте достаточно сказать, что, в отличие от большинства нынешних и прежних коммунистических режимов, его даже не избирают напрямую (пусть и на фиктивных выборах), а формируют путем сложной многоступенчатой процедуры. В Китае нет всеобщих выборов на общенациональном уровне.

В теории коммунистические режимы допускают довольно высокий уровень институционализации, то есть могут обходиться без личной диктатуры. Ведь правящая партия – это институт. И действительно, бывали моменты, когда лидеры проигрывали в борьбе с партийным аппаратом, как это случилось с Никитой Хрущевым в СССР. Изобилуют и противоположные примеры, когда лидерам удавалось полностью подчинить себе партию. Так было в Румынии при Николае Чаушеску (который, как известно, просто держал членов Политбюро под домашним арестом). В Китае Мао Цзэдун, столкнувшись на рубеже 50-х годов с угрозой смещения по партийной линии, пошел еще дальше и по существу разгромил партию в ходе процесса, вошедшего в историю под довольно бессмысленным названием «Культурная революция».

Реальный итог Культурной революции состоял в том, что она вернула Мао неограниченную власть над страной и партией, но саму партию, естественно, расшатала. Когда основатель КНР покинул этот мир, не оставив явного преемника, в партийной верхушке КНР развернулась борьба за власть, достигшая высшей точки в 1989 году, когда события на площади Тяньаньмэнь поставили режим перед непосредственной угрозой краха. После этих событий, повлекших за собой смещение генсека КПК, наиболее авторитетный на тот момент лидер партии Дэн Сяопин запустил новую модель смены руководящих кадров. Она просуществовала до прихода нынешнего китайского лидера Си Цзиньпина.

Суть модели такова. В отличие от бурного периода 1981–1989 годов, когда высшая власть была разделена между Дэном и генсеком ЦК КПК, теперь она вновь сосредоточивалась в одних руках. Иными словами, посты генсека, председателя Военного совета и председателя КНР отныне занимал один и тот же человек, но только на 10 лет. Потом он уходил вместе со значительной частью своей команды. В Китае эту модель называли «сменой поколений». Но дело тут не в возрастных категориях. Каждое «поколение» было, в действительности, основано на представительстве внутрипартийных группировок, сформировавшихся еще в ходе Культурной революции и сразу после нее.

Смена власти всегда отражала изменение баланса сил между ними. Это был драматический процесс, сопровождавшийся серьезной борьбой с высокими ставками. Победители получали многое. Но не всё, потому что не навсегда. Партийную иерархию Китая с ноября 2012 года возглавляет Си Цзиньпин. Он же в 2013 году стал председателем КНР. Это значит, что Си должен был оставить высший государственный пост в 2023 году. Чтобы предотвратить его уход, китайская конституция была изменена таким образом, чтобы Си смог оставаться во главе КНР и по истечении десятилетнего срока. Соответствующим образом продлевалось и его право занимать высшие партийные посты.

Си Цзиньпину удалось положить конец модели «смены поколений» именно потому, что в борьбе внутрипартийных группировок он одержал полную, окончательную победу. Как это часто бывает в условиях стабильного авторитаризма, решающая схватка за власть проходила в форме «борьбы с коррупцией». В итоге противостоявшие Си группы были ослаблены до такой степени, что уже не смогли противостоять его претензиям на абсолютную власть. Эти претензии окончательно оформились, когда «идеи Си Цзиньпина о новой эре социализма с китайской спецификой» были включены в устав КПК в качестве ее идеологической основы.

Таким образом, в Китае действительно началась новая эра – эра неограниченной личной власти Председателя Си. Эта новая эра охарактеризовалась значительным замедлением экономического роста в Китае, но я не стал бы спекулировать на тему о том, что замедление было непосредственно обусловлено сменой политической модели. У такого рода перемен могут быть лишь долгосрочные экономические последствия, а сейчас уместнее говорить о неудачном для Китая повороте мировой политической и экономической конъюнктуры. Надо добавить, что Си пользуется в Китае вполне реальной и заслуженной популярностью. У него есть авторитет и за пределами страны. Однако отношения Китая с Западом портятся. В глобальном контексте сменяемость власти полезна именно потому, что она позволяет новому лидеру договариваться с окружающим миром, не будучи отягощенным грузом прошлых ошибок, подозрений и ярлыков. Так что, полагаю, несменяемость власти не пойдет на пользу глобальным амбициям Китая.

Общезначимый урок наступления «новой эры» в Китае касается давнего вопроса о том, можно ли в условиях партийного режима избежать персоналистской диктатуры. Из нынешнего китайского опыта вытекает, что на пару десятилетий – можно, но потом природа абсолютной власти берет свое. Возможно, что партийным режимам свойственно маятниковое движение между периодами персоналистского и неперсоналистского правления. При этом эксцессы персонализма могут поставить под угрозу партийный характер режима, так что партийный аппарат более или менее успешно сопротивляется этой тенденции. Это позволяет удержать известный уровень институционализации режима и стабилизирует его.

Сама такая стабилизация служит фактором, препятствующим попыткам изменить базовую политическую модель. Опыт советской перестройки показал, что если лидер партийного режима сознательно идет на его деинституционализацию и создание параллельного набора институтов, который может служить базой его власти, то перспективы демократизации становятся гораздо более реальными. Однако типичной для партийных режимов такую траекторию не назовешь, и очевидно, что КПК извлекла серьезный урок из опыта перестройки в СССР. По этому пути не пойдут ни китайские коммунисты, ни лидеры партийных режимов в других странах мира. Отмечу, что в другой восточноазиатской стране с коммунистическим режимом, Вьетнаме, долго действовала подобная китайской система обновления высших партийных кадров, но и там она была отменена.

4 Проблемы политической трансформации

4.1 Тезис Тризмана

Известный американский политолог и экономист Дэниел Тризман [2022] опубликовал в журнале Foreign Affairs статью, озаглавленную «Что сместит Путина? Коллапс режима более вероятен, чем переворот». Заголовок одного из разделов даже более красноречив: «Не будет вам переворота». Основной вывод статьи хорошо сформулирован уже в ее названии, однако в конце статьи он конкретизируется следующим образом: «В условиях, когда все утратят доверие к Путину, переворот или революция могут и не понадобиться для того, чтобы его сместить. Возможно, он сочтет для себя наиболее безопасным вариантом выдвижение более презентабельного кандидата на президентских выборах 2024 года – или даже раздел власти еще до них». Мне этот вывод представляется неправильным, вытекающим из недостаточно строгого рассуждения.

Для того чтобы обосновать свою точку зрения, я должен последовательно рассмотреть основные положения статьи Тризмана. Содержательная часть статьи начинается со ссылки на академическое исследование, показавшее, что военные поражения не всегда ведут к краху агрессивных авторитарных режимов. Действительно, основной вывод книги Джакомо Кьезы и Хайна Геманса [2011], на которую ссылается Тризман, таков: «Лидеры, которые ожидают ухода от власти в регулярном порядке – например, путем выборов, – могут ожидать малого выигрыша и большого проигрыша от международного конфликта, в то время как лидеры, предвидящие возможности насильственного смещения, будь то путем переворота или революции, могут ожидать большого выигрыша и малого проигрыша от международного конфликта».

Тризман в такую детализацию не вдается и просто констатирует, что вероятность сохранения диктатором власти после военного поражения довольно велика. Это иллюстрируется примерами Саддама Хусейна после краха его кувейтской авантюры, а также многих арабских автократов, которым удавалось удержать власть после катастрофических поражений в войнах с Израилем. В действительности переход к аргументации на примерах смазывает то обстоятельство, что если не проводить различий между различными видами автократов и их мотивов, то, как показывают Кьеза и Геманс, военное поражение повышает шансы на падение авторитарного режима. Случаи непосредственной причинно-следственной связи между военным поражением диктатора и утратой им власти многочисленны. Достаточно упомянуть падение «черных полковников» в Греции после поражения на Кипре и крах военного режима в Аргентине после провальной попытки захвата Фолклендских островов.

Однако если обратиться к заключениям Кьезы и Геманса в том виде, в каком они были сформулированы, то они как будто согласуются с подходом Тризмана. Если полагать, что Путин считает главной угрозой своей власти переворот или революцию, то тогда он действительно мог рассчитывать на то, что извлечет из военной операции больше пользы, чем вреда, даже в случае поражения. Разумеется, реальный расчет Путина был вовсе не на это, а на скорую и полную победу на поле боя. Вряд ли он или его советники знакомы с трудом Кьезы и Геманса. Однако если бы были знакомы, то нашли бы дополнительное научное оправдание своим действиям. Не могу удержаться от замечания, что в приведенных выше случаях – греческом и аргентинском – подобные ожидания подвели бы диктаторов. Однако поскольку с помощью исторических примеров, как известно, можно обосновать любое утверждение, развивать эту мысль не буду.

Скорее, я усматриваю проблему в логике, которая подводит Тризмана к его основному выводу. Дело в том, что его предположение о возможном способе ухода Путина – «выдвижение более презентабельного кандидата на выборах 2024 года» – приписывает российскому лидеру мотивацию, которая кардинально отличается от мотивации латиноамериканских диктаторов. Действительно, если бы Путин счел целесообразным выдвинуть на выборах 2024 года «презентабельного» кандидата, обладающего более высокими шансами на избрание, то это значит, что он рассматривал бы угрозу потерпеть поражение на выборах как вполне реальную. Это, словами Кьезы и Геманса, вводит его в категорию «лидеров, которые ожидают ухода от власти в регулярном порядке».

У нас нет решительно никаких оснований ожидать, что Путин имел основания опасаться такого исхода. Российские выборы уже давно устроены так, что проиграть их действующий носитель власти не может. Положительный для Путина исход гарантируется широким ассортиментом средств манипуляции, от полного закрытия электоральной арены для всех кандидатов, сколько-нибудь свободных от контроля со стороны властей, до известных особенностей организации голосования и подсчета голосов. Собственно говоря, если бы Путин держался иного взгляда на собственные электоральные перспективы, то у него были бы более сильные стимулы к осторожности во внешней политике даже в том случае, если он считал успех украинской операции гарантированным. Однако Путин знал, что никакое ухудшение экономического положения, даже если последствия санкционной политики Запада затронут подавляющее большинство населения, не подорвет его электоральных перспектив, ибо они однозначны и предопределены.

Разумеется, было бы несправедливо приписывать Тризману наивный взгляд на возможную результативность российских выборов в их нынешнем виде. Главный тезис статьи Тризмана состоит в том, что к моменту, когда Путин примет решение о добровольной передаче власти путем выборов, он фактически власти уже лишится, хотя формально все еще будет оставаться президентом. Такая постановка вопроса могла бы показаться парадоксальной, однако Тризман подводит под нее обоснование, которое не лишено собственной логики и нуждается в обсуждении. Я уже отмечал, что, как показали академические исследования, смена власти в автократиях может происходить путем выборов, но именно в таких условиях, когда диктатор уже согласился уступить власть под давлением каких-то непреодолимых обстоятельств. В этих условиях перспектива проиграть выборы выглядит предпочтительной по отношению к силовым сценариям утраты власти.

По Тризману, фактическая утрата Путиным власти может произойти вследствие процесса, который в заголовке его статьи назван «коллапсом режима», хотя в тексте чаще употребляется слово «meltdown», которое на русский можно перевести как «обвал» или «крах». Основные характеристики обвала, как они перечислены Тризманом, таковы. Во-первых, он находит (вполне справедливо) российскую систему государственного управления весьма высоко централизованной. Эффективность подобных систем, как пишет Тризман, может быть «терпимой» в стабильных условиях, но в условиях кризиса они дают сбой, что порождает угрозу утраты контроля. Во-вторых, чтобы удержать власть, диктатор, как пишет Тризман, должен постоянно поддерживать видимость сильного лидерства. Если же он теряет эту способность, то это ведет к «медлительности, бездействию и в конечном счете измене» со стороны сторонников режима.

Я не вижу веских причин считать, что сбои в функционировании государственной машины и нелояльность каких-то представителей режима следует приравнивать к утрате фактической власти. Северная Корея с ее чудовищными провалами в области государственного управления и известными случаями дезертирства высокопоставленных чиновников, включая даже видного члена правящей семьи, показывает, что персоналистская диктатура может пережить подобные осложнения без особого труда. Однако основная проблема с логикой Тризмана состоит не в этом, а в том, что отсутствует сколько-нибудь убедительное описание механизма, с помощью которого обвал приведет к смене режима. Что произойдет в «черном ящике» между выделенными Тризманом процессами и решением Путина передать власть?

Тризман выделяет несколько признаков кризиса, некоторые из которых уже налицо, а другие носят гипотетический характер (межфракционную борьбу в Кремле, экономические протесты, рост автономии игроков в системе регионального управления и в бизнесе, падение личной популярности Путина), однако механизмами смены власти эти процессы не являются и не могут ими стать. Собственно говоря, только один из них – массовые протесты, если они приобретут общенациональный и политический характер, – может рассматриваться как угрожающий личной власти Путина. Однако Тризман признает, что современные диктатуры располагают всеми ресурсами для силового предотвращения подобных угроз и нет никаких оснований рассматривать современную Россию как исключение.

Дальнейшая логика Тризмана, ведущая его к основному выводу из статьи, не совсем ясно выражена, но, видимо, ее можно эксплицировать следующим образом: хотя каждый из элементов обвала недостаточен для смены режима, все они вместе могут образовать такую совокупность обстоятельств, которая фактически лишит Путина власти и побудит его к формальной ее передаче путем выборов. По мнению Тризмана, Путин может принять такое решение добровольно, без государственного переворота или даже его угрозы.

Полагаю, что пересказанные выше аргументы Тризмана не создают достаточных оснований для такого вывода. Более того, логика развития событий может оказаться совершенно противоположной. Чем более серьезными будут признаки обвала, то есть частичной утраты контроля над отдельными политическими и социальными процессами, тем сильнее окажутся стимулы к тому, чтобы Путин удержал верховную власть в качестве инстанции последнего решения, главного вето-игрока системы.

Более того, прогнозируемая Тризманом фрагментация правящего класса создаст внутри него дополнительную потребность в присутствии такого игрока, потому что иначе возникнет ситуация неопределенности, потенциально угрожающая каждой из фракций. Кроме того, не следует упускать из вида, что для самого Путина отказ от формальной власти – даже если она будет передана подобранному им самим преемнику – был бы чрезвычайной операцией, чреватой не поддающимися гарантированной нейтрализации рисками для его власти, благосостояния и даже жизни.

В этой ситуации реальным механизмом смены власти может оказаться как раз переворот, к отрицанию возможности которого сводится основная мысль статьи Тризмана. Такое развитие событий далеко не обязательно приведет к переходу от авторитаризма к демократии даже в долгосрочной перспективе, но оно было бы естественным развитием ситуации, при котором утративший силу вето-игрок был бы заменен на более эффективного, лучше отвечающего запросам правящего класса.

Аргументы Тризмана против возможности переворота сводятся к тому, что российские силовые структуры фрагментированы и неспособны к скоординированным действиям, которые сделали бы переворот легко осуществимым и даже безболезненным предприятием. С этим трудно не согласиться. Однако полностью скоординированное действие силовых структур наподобие переворота 1973 года в Чили – это только одна из возможностей. Фрагментация силовых аппаратов повышает возможность нескоординированных действий со стороны отдельных игроков, противостояние которых завершается победой одной из них и смещением действующего лидера даже в тех ситуациях, когда каждая из этих групп декларирует лояльность ему. Именно такова была базовая схема «двойного переворота», который произошел в Индонезии в 1965 году и привел к тому, что президент Сукарно, будто бы в защиту которого выступали обе противостоявшие военные группировки, лишился власти.

Как и все, что публикуется в Foreign Affairs, эта статья подталкивает к практическим выводам. В той мере, в какой Тризман обращается к западной аудитории, ее основная мысль проста и сводится к тому, что исход военного конфликта, каким бы он ни был, не предрешит судьбы российского режима. Однако в той мере, в какой аргументация Тризмана может быть воспринята в России, она подталкивает к мысли о том, что тем фракциям российского правящего класса, которые испытывают недовольство по поводу действий Путина или хотя бы имеют потенциал к такому недовольству, нет нужды предпринимать какие бы то ни было действия к его смещению. Смена правителя вследствие обвала может оказаться автоматической. Вот эту мысль я нахожу не только недостаточно научно обоснованной, но и довольно вредной с политической точки зрения.

4.2 Траектории трансформации

В предыдущей главе я рассмотрел некоторые варианты смены нынешнего российского режима на другой, но тоже авторитарный режим. Подведу предварительные итоги этого анализа:

1. Вероятность его замены на другой персоналистский режим – низкая, потому что личные политические ресурсы действующего автократа передать кому-то другому чрезвычайно сложно, а с нуля такие ресурсы нарабатываются годами, если не десятилетиями.

2. Вероятность замены на партийный режим – еще ниже, потому что правящую партию пришлось бы не просто создавать с нуля, но и преодолевать при этом наследие деидеологизации населения, естественной в условиях персоналистской автократии.

3. Вероятность установления консолидированного военного режима следует практически исключить из-за фрагментации силовых структур.

4. Вероятность установления неконсолидированного военного режима, то есть захвата власти какой-то одной из силовых фракций, не следует списывать со счета. Однако такой поворот событий, чреватый для страны колоссальными опасностями в ближайшем будущем, был бы в то же время лишь временным и частичным решением текущих проблем. Это значит, что все равно следовало бы найти какое-то более долгосрочное решение.

Отсюда вытекает, что если мы ограничиваем поле возможностей авторитарными выходами из нынешней ситуации, то ситуация лучше всего описывается шахматным термином «цугцванг», который применяется к такому положению, в котором любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции. Я полагаю, что одна из причин отсутствия в России сколько-нибудь убедительных проектов политических перемен, которые привели бы к исправлению положения в стране, состоит в том, что на фундаментальном уровне эта ситуация цугцванга осознается как правящим классом, так и основной массой населения. Ведь если ничего сделать нельзя, то лучше ничего и не делать, а просто ждать и заниматься рутинными делами в надежде на то, что с более острыми проблемами все само собой как-нибудь устроится.

Однако если мыслить чуть более перспективно, то следовало бы все же взвесить и возможности демократического, а не авторитарного выхода из нынешней ситуации. Этим и займемся. Начнем с варианта, который немногие сочли бы сегодня реалистическим, но который все же периодически всплывает в дискуссиях о будущем России. Это вариант с массовыми народными выступлениями против режима, вследствие которых он падет, а к власти придут какие-то политики, уверенно ведущие страну по пути демократии.

Сравнительно недавно российская пропаганда усиленно запугивала население этим вариантом, закрепив за ним название «цветная революция» и делая основной акцент на том, что «на самом деле» народные выступления – это видимость, а настоящим двигателем процесса выступают зарубежные кукловоды. Оставим эту интерпретацию на совести пропагандистов. Нужно совершенно лишиться здравого смысла, чтобы поверить в возможность организовать массовые выступления в какой бы то ни было стране, будь она размером хоть с Лихтенштейн, путем раздачи пресловутых «печенек». Разумеется, для подобного рода масштабных процессов нужны весьма серьезные внутренние предпосылки.

Это как будто возвращает нас к тому, что на данный момент таких предпосылок в России просто нет. В массе своей население не то чтобы довольно текущей ситуацией, но относится к ней терпеливо и готово терпеть дальше. Я не буду ссылаться здесь на данные о поддержке президента, армии, СВО и пр., обильно поставляемые российскими опросными службами. Полагаю, что в любой стране, находившейся в прошлом на грани революционных перемен, опросные данные были бы примерно такими же.

У меня нет сведений об опросах общественного мнения на предмет поддержки властей, проводившихся в Египте и Тунисе на пороге «арабской весны» 2011 года, однако известно, что выборы, проведенные в этих странах незадолго до нее, власти выиграли, причем с большим преимуществом и при довольно высокой явке. Не обходилось без фальсификаций при подсчете голосов, но никто из наблюдателей не брался утверждать, что фальсификации сыграли решающую роль. Основная масса избирателей – тех самых людей, которые через несколько месяцев вышли на улицы, – действительно голосовали за тех правителей, ради свержения которых многим из них предстояло поставить на кон свои жизни.

Случай Туниса заслуживает чуть более детального рассмотрения. До революции 2011 года реальная власть в Тунисе была сосредоточена в руках президента Зин эль-Абидина Бен Али, который непрерывно занимал президентское кресло с 1987 года. Ограничения на количество президентских сроков в Тунисе не было. Бен Али регулярно побеждал на выборах, соревнуясь с малоизвестными, тщательно отфильтрованными специально для поражения на выборах спарринг-партнерами. На последних таких выборах, в 2009 году, Бен Али получил 89,6 % голосов. К парламентским выборам были допущены, наряду с правительственным Демократическим конституционным объединением (ДКО), семь официальных «оппозиционных партий» – на одну больше, чем в 2011 году в России. Новые партии, как правило, не регистрировались.

Парламентские выборы проходили по пропорциональной системе. Партии, получившей более 50 % голосов, автоматически отводилось 161 место из 214, а остальные места делила между собой «оппозиция». Особой нужды в такой страховке не было: система фальсификаций и административной мобилизации избирателей была отработана так, что в 2009 году ДКО получило 84,6 % голосов. Норма о 161 обязательном месте служила, скорее, гарантией представительства других партий. Это было важно для создания видимости демократии.

Обычная динамика процессов распада электоральных авторитарных режимов в том и состоит, что население от пассивной поддержки режима внезапно переходит к его активному неприятию. Понятно, что эта динамика наблюдается лишь тогда, когда терпение населения исчерпывается, однако уловить этот момент чрезвычайно трудно. Как я уже отметил, в России он еще не наступил. Из международного опыта известно, что непосредственным толчком к этой динамике могут послужить довольно незначительные локальные события.

Скажем, в Тунисе это была жестокость полиции. Поводом для волнений послужило самосожжение торговца Мохаммеда Буазизи, который выразил таким экстремальным способом свой протест против оскорблений, нанесенных ему полицейскими. В декабре 2010 года в Тунисе начались волнения, которые тунисская армия сначала подавляла (хотя и не очень охотно), а потом перестала подавлять. Бен Али бежал в Саудовскую Аравию, прихватив с собой семью и полторы тонны золота. В отличие от египетских коллег, тунисские генералы не стали формировать правящий военный совет. Было сформировано временное правительство с участием оппозиции. Вскоре после этого парламент и ДКО были распущены, а временное правительство (из которого вскоре вышли основные представители бывшего режима) занялось подготовкой к выборам. К этим выборам была допущена партия – преемница ДКО, но она получила 3,2 % голосов. Партия существует и по сей день. На недавних парламентских выборах, в 2019 году, она получила 6,6 % голосов.

Волнения 2022–2023 годов в Иране не привели к смене режима, но они носили довольно массовый и явно угрожающий для режима характер. Толчком к ним стало опять-таки полицейское насилие по отношению к девушке, которая, по мнению местной полиции нравов, была одета не по канонам ислама. Я бы не стал, однако, преувеличивать значение того обстоятельства, что в обоих случаях ключевую роль сыграли неправомерные, по оценке участников выступлений, действия государственных репрессивных структур. Тут важен более глубокий уровень мотивации. Зададимся вопросом о том, какой целью руководствовались люди, в разные времена и в разных странах выходившие на улицу. Они боролись за демократию? В некоторых случаях возглавлявшие движение политики действительно рассматривали установление демократии как конечную цель движения и располагали достаточным влиянием на массы, чтобы формула о демократизации оказалась у всех на языке. Однако непосредственной целью протестующих была смена власти – даже не режима, а именно власти – как таковая. Они боролись не за демократию, а за то, чтобы у власти оказались другие люди.

Это естественно. Приписывать массовым движениям борьбу за демократию в качестве непосредственной цели неправильно уже по той причине, что демократия сама по себе является не ценностью, а инструментом с довольно узкой областью применения. Традиция, в рамках которой непосредственное участие народа в делах государственного управления рассматривается как самоценная активность, ведущая к улучшению нравов и человеческой природы, – не демократическая, а республиканская, и эта традиция вполне совместима с отказом от либеральной демократии как формы правления. Однако сегодня республиканский идеал не может быть массовым. К худу или к добру, современные люди менее всего заботятся о создании общественного устройства, которое позволило бы им самим стать лучше. Они заботятся о создании более удобной для себя среды обитания.

Скажем, протесты по поводу плохого состояния окружающей среды – обычное дело в городах Китая. Часто они заканчиваются ничем, но иногда оказываются результативными. Более того, в отличие от России, в Китае протестная активность не ограничивается городами. Широкую известность заслужила история, случившаяся еще в декабре 2011 года в деревне Вукан на юге Китая. Там крестьяне протестовали по поводу, который могут понять многие россияне: власти приняли решение о продаже земли девелоперам, не позаботившись о компенсациях местным жителям. Разозленные крестьяне не просто митинговали, а атаковали с камнями и палками полицейский участок и несколько публичных зданий. В ответ власти тоже применили насилие. Но в итоге дело кончилось не просто миром, а даже, можно сказать, к взаимному удовлетворению сторон. Девелоперам пришлось умерить аппетиты.

Подобные протесты происходят в Китае постоянно, и их число растет. По скромным оценкам, в 2005–2010 годах число протестных акций в Китае в годовом исчислении выросло с 87 000 году до 180 000. Китайские власти это терпят, но при одном условии: без политики! А в Китае эта фраза имеет очень простой смысл: не против власти Коммунистической партии Китая. Участники китайских протестов понимают это очень отчетливо. Даже кидаясь камнями в Вукане, они выступали – по их собственным словам – не против власти КПК, а в защиту «доброго» партийного чиновника от «злых». Старая добрая крестьянская традиция. Но и без всяких традиций ясно: при другом подходе слезоточивым газом не ограничилось бы. Такие вещи в Китае караются смертью, на месте или по приговору суда.

Причины, по которым китайские власти терпят «неполитические» протестные акции, вполне понятны. Вреда от них по большому счету мало. В той мере, в какой господство КПК остается незыблемым, они даже помогают властям. Во-первых – элементарно, – они позволяют «сбросить пар» в точках социального напряжения. Во-вторых, в условиях, когда обратная связь между населением и властями нарушена (а при тираническом режиме это неизбежно), они выполняют полезную информационную функцию, сообщая властям о настроениях подданных. В-третьих – и это важно уже не только для выживания, но и для рутинной деятельности КПК, – они позволяют идентифицировать чиновников, которые слишком далеко заходят в своей алчности. Власти Китая борются с коррупцией постоянно, причем с невиданной по российским меркам эффективностью. Дополнительная информация, поступающая в весьма убедительной форме, не мешает.

Связь между сменой власти и сменой режима не является очевидной для массового сознания, и дело тут не в ограниченности обывателей, а в том, что на коротких дистанциях такой связи и правда нет. Традиционные политические режимы (вроде китайской монархии) веками переживали натиск крестьянских восстаний, время от времени успешных, за счет того, что меняли плохих монархов на хороших. Сегодня вероятность совпадения смены власти со сменой режима выше, однако будет ли идущий на смену автократии режим демократическим – это отдельный и далеко не предрешенный вопрос.

Массовое движение против власти может принять такое направление, которое будет благоприятным не для демократизации, а для перехода к иной форме авторитаризма. Скажем, в Египте раскол движения, приведшего к падению режима Хосни Мубарака, значительно облегчил путь к установлению военного режима, стремительно эволюционировавшего в направлении персоналистской диктатуры. Многочисленны и примеры другой траектории, при которой непосредственным итогом массовых выступлений было установление партийных режимов. Действительно, в процессе борьбы партия может организационно окрепнуть, сформировать идеологию и внедрить ее в массы, а это и есть ключевые предпосылки к созданию партийного режима.

Сегодня есть сильный соблазн предположить, что такое массовое движение было бы по преимуществу националистическим, а значит, и установленный им режим носил бы крайне правый, фашистский характер. Однако такое предположение обманчиво. Дело не в том, что радикальное крыло российских националистов властям удалось закатать в асфальт систематическими репрессиями, а те националисты, которые остаются на поверхности в качестве «военных блогеров», ни к чему подобному не способны ввиду трусости и готовности обслуживать нынешнюю власть за крохи со стола настоящих хозяев жизни. При резком повороте событий настоящие буйные нашлись бы: одни всплыли бы из забвения, а другие сменили бы вехи, почуяв новую выгоду.

Дело в элементарной логике. Массовое националистическое движение в современной России возможно лишь как движение за продолжение – любой ценой и любыми средствами – наступления на Украину. А поскольку власти и сами не отказываются от такой цели, то на данный момент эта повестка дня почти пуста, сводится к жалобам на некомпетентность военного руководства и к просьбам его сменить, обращенным к Путину. Судя по всему, изменить ситуацию может лишь признанное, очевидное военное поражение в сочетании с падением уровня жизни. Однако если это произойдет, то требовать продолжения банкета будут немногие. На первый план выйдет вопрос об ответственности за провал, то есть о смене власти.

Российская оппозиция приложила серьезные и в целом продуктивные усилия к тому, чтобы мысль о демократии как способе сменяемости власти закрепилась в общественном сознании. Сейчас эта мысль дремлет, но ее активация в условиях массовых протестов практически неизбежна. Это, на мой взгляд, способно создать ту самую точку, в которой стремление людей к изменениям соединится со стремлением к демократии, а разделяющие это стремление политики получат шанс на успех.

Возможность такого поворота событий облегчается тем обстоятельством, что и для тех политиков, системы взглядов которых отнюдь не фокусируются на демократии (включая сюда тех же националистов и, возможно, левых), сменяемость власти путем выборов может оказаться полезным инструментом, дающим им возможность не только выжить на политическом поле, но и продолжить борьбу за власть. Напомню, что наиболее успешное на данный момент движение за демократию в России, которое в 1991 году привело-таки к смене режима, было идеологически разнородным и включало в себя не только демократическую, но и весьма существенную националистическую составляющую.

Таким образом, если и не в текущих условиях, то после их изменения в легко прогнозируемом направлении массовое движение за демократию в России возможно. Однако мы живем в мире, где движения подобного рода не выдерживают столкновения с репрессивными государственными машинами. В России на слуху пример Беларуси. Но пример Венесуэлы более показателен – в частности, в том отношении, что авторитарное государство способно одержать верх даже в условиях, когда оппозиция пользуется колоссальной поддержкой внутри страны и получает всестороннюю помощь из-за рубежа. К огорчению пропагандистов, долгие годы зарабатывавших на баснях о «цветных революциях», тема во многом исчерпана.

Массовые выступления против режима могут послужить важным обстоятельством, способствующим смене режима, но лишь в контексте более широкого круга событий, охватывающего не только массы, но и правящий класс. Более того, ключевое значение имеет не столько массовость выступлений, сколько готовность власть имущих к поискам компромиссных решений. При такой готовности десятки тысяч протестующих могут добиться успеха там, где без нее потерпели бы поражение миллионы. Другая сторона дела состоит, конечно, в том, что тогда можно было бы и вовсе обойтись без массовых выступлений. Исторический опыт показывает, что революция – не лучшая дорога к демократии. Франция достигла устойчивой демократии через восемьдесят с гаком лет после взятия Бастилии, пережив целую серию диктатур. Кнопка, с помощью которой можно открыть шлагбаум для проезда по менее ухабистой дороге, под рукой не у масс, а у правящего класса.

4.3 Массовое сознание в России

Понятно, что даже если народ не стремится к активной борьбе за демократию, сама идея об отказе от авторитаризма не должна вызывать у него активного противодействия. В массовом сознании должно присутствовать представление о приемлемости демократии, а также о том, что у нее есть какие-то преимущества над авторитаризмом. Это необязательное условие для демократизации. В теории она может быть проведена правящим классом без участия народа, который при этом был бы просто поставлен перед фактом. Однако такое возможно только в обществах, где население совсем уж далеко от политики. В России это не так, и поэтому та или иная оценка состояния массового сознания имеет значение для анализа перспектив смены режима.

4.3.1 Политическая культура

Фразу «каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает» обычно приписывают консервативному (мягко говоря: по оценке одного французского литературоведа, он был «яростный абсолютист и оголтелый теократ») мыслителю Жозефу де Местру, который в 1803–1817 годах служил посланником Сардинии в Петербурге. Де Местру не нравилось в России. И, однако же, осуждать тогдашний российский государственный строй – абсолютную монархию – ему было не с руки. Собственно, именно такой строй он считал идеальным не только для России, но и для Европы. Но тогда надо было объяснить, почему же в России все идет не так? Ответ напрашивался сам собой: потому что русский народ так плох, что хорошая форма правления его не исправит. Напротив, при таком народе даже идеально сконструированный государственный строй испортится.

Считается, что де Местр высказал эту мысль в письме, а не в каком-то из своих опубликованных литературных или теоретических сочинений. Оно и неудивительно: будучи человеком хорошо образованным, де Местр не мог не знать, что в католической традиции преобладал другой подход. Многие ведущие авторитеты, включая, например, Фому Аквинского, признавали, что монархия может переродиться в тиранию (как бы мы сейчас сказали, в режим личной власти) и тогда народ получает такое правительство, которого не заслуживает. Это, в общем-то, довольно очевидно и без отцов церкви. И, однако же, идея о том, что политический режим является зеркальным отражением каких-то качеств подвластного населения, периодически воспроизводится в журналистике и публицистике, часто звучит в современных дебатах о России.

Почему эта идея так живуча? Потому что она, в известных пределах, хорошо согласуется со здравым смыслом. Даже если мы почти ничего не знаем о других странах и народах, мы склонны признавать, что люди разных национальностей различаются между собой. Если различия между «национальными характерами» вполне заметны, то почему бы не предположить, что именно они лежат в основе различий между формами государственного устройства? Некоторые народы, например, заслуживают демократии и поэтому способны к ней, а другие так плохи, что даже если правительство – «единственный европеец», они с неизбежностью соскальзывают в пучину тирании. Многие из публицистов, придерживающихся такого взгляда, не считают нужным его рационально обосновывать. У них есть, так сказать, эмоционально мотивированная ясность по этому поводу.

Сейчас я бы хотел отвлечься как от подобной публицистической аргументации, так и от более наукообразных рассуждений, обосновывающих тезис о политической ущербности народов России и их врожденной склонности к автократии, «имперству» и т. д. с помощью исторических экскурсов. В большинстве стран мира до конца прошлого столетия существовали режимы, более или менее далекие от демократии, да и империя – отнюдь не российское изобретение. Хотя с помощью исторических примеров можно, как известно, доказать что угодно, именно тезис де Местра проявляет особую сопротивляемость к такому способу доказательства.

Однако в социальных науках вообще и в политической науке в частности есть исследовательское направление, которое с самого начала ставило перед собой задачу установить связь причинно-следственного характера (как выражаются ученые, каузальную связь) между «национальным характером» и политическим режимом. Понятно, что словосочетание «национальный характер» – из обыденного лексикона, для науки не подходит. В современных социальных науках принято обозначать национальные особенности отношения людей к политике с помощью понятия «политическая культура».

Первые исследователи взаимосвязи между политической культурой и режимом не мудрствовали лукаво и просто выводили «национальный характер» из географии и/или религии. Есть евроатлантическая культура, есть восточноазиатская, есть исламская. Сегодня невольными (в силу преимущественно слабого знакомства с историей вопроса) продолжателями этой традиции в России служат, с одной стороны, некоторые оппозиционные публицисты, а с другой стороны – Александр Дугин и другие «геополитики». Некоторые мыслители, принадлежащие к первой категории, доходят до того, что выводят агрессивность российского режима непосредственно из творчества Александра Пушкина, Федора Достоевского или Иосифа Бродского.

По этому поводу ограничусь притчей. Однажды Прокоп пошел в магазин и украл там булку с изюмом. Этому можно дать несколько объяснений. Социальное: был очень голоден и без денег. Психологическое: клептоман. Культурологическое: с детства начитался русской литературы. Каждое из этих объяснений, включая третье, может быть истинным. Почему нет? Рассудил, что не тварь дрожащая, а право имеет, вот и украл булку.

Проблема в том, что если между причинами, выделенными в первых двух объяснениях, и кражей булки как следствием, можно установить довольно прямые, пусть и не абсолютно однозначные, причинно-следственные связи, то от культурологического объяснения можно прийти к чему угодно: мог украсть булку, или дать пощечину губернатору, или раздать имущество бедным и удалиться в монастырь. Простор для фантазии неограниченный. Одна из научных статей, посвященных понятию о политической культуре, называется «причина в поисках следствий». В науке такой заголовок указывает на серьезную проблему. В рассуждательном мире культурологического объяснения нет. Поскольку любая причинно-следственная связь возможна, а обосновать ни одну нельзя, то можно выдумать любую, и это будет выглядеть убедительно на невзыскательный взгляд.

Однако уже в конце 50-х – начале 60-х годов появились научные труды, в которых особенности национальных политических культур не просто постулировались на основе субъективных представлений авторов, а выводились из данных, полученных с помощью стандартной научной методологии.

Только естественно, что такой методологией стал анализ данных опросов общественного мнения. Ведь если политическая культура действительно существует, то она должна прямо отражаться в массовом сознании, и наилучший способ узнать ее характеристики – спросить у самих людей. Так и сделали американские ученые, по праву считающиеся пионерами этого научного направления, – Габриэль Алмонд (иногда пишут «Олмонд») и Сидней Верба – в своей книге «Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах» [1963]. Опросив большое количество людей в пяти странах мира с помощью самых современных на тот момент методик, они выяснили, что массовые представления о политике в двух из этих стран (США и Великобритании) заметно отличались от того, что наблюдалось в трех других (Германии, Италии и Мексике). В англоязычном мире, констатировали Алмонд и Верба, существует «гражданская культура», способствующая демократическому развитию, а в других странах ее нет, и поэтому перспективы демократии – довольно блеклые.

Конечно, такая оценка перспектив демократии в Германии и Италии (да, в общем-то, и в Мексике) ныне способна вызвать некоторое недоумение. Однако с научной точки зрения несостоятельность прогноза свидетельствует о каких-то теоретических недоработках. Сегодня, по прошествии шестидесяти лет, нам хорошо известно, в чем эти недоработки состояли. Главная из них была связана с допущением о том, что политическая культура устойчива и не зависит от политического режима, будучи укорененной в каких-то фундаментальных характеристиках национального религиозного, хозяйственного или даже семейного уклада.

Действительно, если политическая культура неустойчива, то есть если фиксирующие ее опросные данные существенно меняются с течением времени в пределах одной страны, то она не может объяснять политический режим, потому что режимы довольно стабильны. Но сегодня мы точно знаем, что она неустойчива. Во всех странах мира, где подобные исследования проводились в течение многих лет, массовые представления о политике оказались подверженными весьма значительным колебаниям, причем это касалось именно тех параметров, которые для Алмонда и Вербы были важными, – объема усваиваемой гражданами политической информации (то есть политической заинтересованности), доверия к правительству, веры в политические институты и в возможность оказывать на них влияние, гордости за собственную страну и пр.

Чем же объясняются эти колебания? Сегодня нам известен ответ и на этот вопрос. Они определяются, во-первых, национальным политическим контекстом и, во-вторых, доступностью политической информации и ее характером. Если Алмонд и Верба (а также их предшественники, занимавшиеся изучением выборов) и установили что-то с весьма высокой степенью достоверности, так это то, что люди вообще-то не очень интересуются политикой. У них, как правило, другие приоритеты. Но если политика начинает непосредственно влиять на их жизнь, то интерес возрастает. Бурная политическая динамика способствует не только интересу к политике, но и формированию взглядов и даже убеждений, которые эту динамику отражают. Для формирования того и другого люди, если они не занимаются политикой профессионально и, стало быть, не имеют непосредственного опыта в этой сфере, должны откуда-то получать информацию.

Естественно, эту информацию предоставляют в основном СМИ. В условиях демократии в СМИ представлены различные политические позиции, разделяемые политическими игроками – правящими и оппозиционными партиями. Поэтому опросы общественного мнения показывают, что некоторые граждане поддерживают правительство, а другие – оппозицию. Если же политическая информация поступает только из одного источника, от правительства, то эта модель искажается. В условиях авторитаризма поддержка правительства становится единственной позицией, доступной значительному большинству граждан.

Конечно, на это можно возразить, что при желании кто угодно может прорвать монополию властей и в изобилии получать информацию с противоположной стороны. Доступ к интернету есть почти у каждого. Но ключевое условие здесь – «при желании». Именно потому, что политика обычно находится на периферии массового сознания, такого желания, как правило, нет. Оно возникает только тогда, когда обыденные обстоятельства жизни в стране ясно показывают населению, что все пошло не так, правительство не справляется. Тогда перемена общественных настроений может произойти очень быстро. Я бы предположил, что в конце 1916 года большинство жителей России держалось монархических взглядов. К лету 1917 года такие взгляды стали маргинальными. Сначала сменился режим, а потом и массовые политические установки. Такова реальная, а не вымышленная каузальность между массовыми политическими представлениями и режимом.

В России этот момент отнюдь не наступил. Отсюда – поддержка правительства, которую фиксируют опросы общественного мнения. Только естественно, что эта поддержка распространяется и на внешнеполитические действия руководства. Иногда говорят, что, отвечая на вопросы полстеров, российские граждане всего лишь проявляют лояльность. Мне эта формулировка представляется преувеличенной.

Думаю, граждане в довольно значительной массе реально поддерживают то, что им предлагают считать «специальной военной операцией». Они верят, что «СВО» обеспечивает им безопасность, спасает жителей Донбасса от «украинских зверств», повышает авторитет России и далее по списку. А как иначе? Именно это им объясняют пропагандисты, говорящие от имени власти, которой люди по-прежнему доверяют. За пределами этого большинства остаются с одной стороны те, кто давно уже не поддерживает режим ни в каких его начинаниях, и таких немало, а с другой – те, кто стоит за полное уничтожение Украины, как это свойственно, например, сторонникам Игоря Гиркина-Стрелкова. Но это – ничтожное меньшинство, и его отношение к режиму тоже отнюдь не однозначно.

Многих в России и за ее пределами— и вполне обоснованно – удручает то обстоятельство, что наши сограждане поддерживают недостойное правительство. Но, по правде сказать, трудно было бы ожидать иного. Любому человеку известно, что государства иногда вступают в вооруженные конфликты. Это, с точки зрения массового сознания, нормально. Некоторые публицисты, ныне посыпающие себе голову пеплом по поводу событий в Украине, в течение многих лет игнорировали российское вмешательство в Сирии, сопровождавшееся колоссальным количеством жертв среди мирного населения. Украина нам ближе, чем Сирия? Несомненно. Но тогда признайте, что проблема не в спецоперации как таковой, а лишь в том, против кого ее можно вести, а против кого нельзя. Российского обывателя, по крайней мере, не обвинишь в такой сомнительной избирательности.

Нет никаких оснований полагать, что российское массовое сознание существенно отличается от типа массовых настроений, господствовавших в других странах, которые становились заложницами агрессивных авторитарных режимов, – например, Германии в 1930-х. Массовое сознание в нашей стране деформировано десятилетиями авторитаризма, но подобные деформации поддаются исправлению, и это дает почву для оптимизма.

Однако закончить хотелось бы совсем уж крамольной для российской оппозиционной публицистики мыслью, навеянной классиками изучения политической культуры. Ключевыми характеристиками «гражданской культуры» Алмонд и Верба считали высокий уровень доверия к правительству и отказ от насильственных методов борьбы против него. Эпизодически, в условиях глубоких и всесторонних кризисов, многие страны переживали периоды, когда доверие к правительствам снижалось до нуля, а люди массами выходили на улицы с оружием в руках. Иногда это было к лучшему.

Однако длительными такие периоды быть не могут, потому что тогда это уже не национально-государственное состояние, а несостоявшееся государство вроде современного Йемена. Несостоявшееся государство, растянувшееся по всему северу гигантского континента и нашпигованное ядерным оружием, стало бы кошмаром для всего человечества. Но если мы хотим, чтобы Россия пришла к нормальной национальной государственности, то желание ее населения доверять своему правительству, идентифицировать себя с собственным государством не должно рассматриваться как врожденная болезнь. Это – ресурс, который когда-нибудь будет востребован для строительства новой России.

4.3.2 Российское массовое сознание в сравнительной перспективе

Мысль о том, что русские по своей природе жаждут тиранической власти, не способны мыслить себя вне авторитарного государства, да и вообще рабы по природе, можно проводить прямолинейно, а можно – утонченно (например, с помощью теории о «советском человеке», исповедуемой некоторыми социологами-полстерами), но вывод всегда один: почва российского массового сознания слишком скудна, чтобы воспринять идею демократии во всем ее великолепии. Всходы если и будут, то нескоро. Дойдя до этого пункта, обычно вворачивают навязшую на зубах библейскую метафору с Моисеем, сорок лет водившим свой народ по пустыне. При этом забывают, что сомнительные качества навигатора вызвали у его людей такое недовольство Моисеем, что они в массе начали поклоняться золотому тельцу.

Понятно, что обсуждать массовое сознание без опоры на опросы общественного мнения бессмысленно. Я не буду сейчас вдаваться в полемику о том, насколько адекватны результаты, которые опросная социология дает в условиях авторитаризма вообще и в России в частности. Скажем так: я нахожу эти результаты ограниченно полезными, и они тем менее полезны, чем более чувствительными для респондентов являются вопросы, задаваемые полстерами, в текущей политической конъюнктуре. Отсюда вытекает, что ответы на вопросы, задаваемые на темы общего, мировоззренческого характера, могут быть менее предвзятыми и полезность получаемых таким образом опросных результатов выше.

На мой взгляд, есть еще и другая – и не менее важная – проблема с результатами исследований общественного мнения, которые проводят российские опросные компании. Эти опросы, будучи сфокусированными на одной стране, выводят общественное сознание страны из международной сравнительной перспективы. А если такой перспективы нет, то очень легко утверждать, что российское массовое сознание уникально по тем или иным параметрам. Эту проблему можно преодолеть, если проводить исследование с одними теми же вопросами и по идентичным методикам сразу во многих странах, включая Россию.

Этим двум критериям – широте постановки вопросов и универсальности охвата – отвечает международное исследование, которое называется «Всемирный обзор ценностей» (World Values Survey, далее ВОЦ). Проект был запущен в 1981 году под руководством выдающегося американского социолога Рональда Инглхарта. Конкретные претензии к ВОЦ высказывались всегда и продолжают высказываться по сей день, но высочайшая социологическая компетентность Инглхарта и других участников проекта очевидна. Так сказать, если уж они не профессионалы по этой части, то кто тогда профессионалы?

ВОЦ реализуется в форме опросов общественного мнения, которые проводятся во многих странах мира хронологически синхронизированными, насколько это позволяют возможности, волнами. Последняя, седьмая, такая волна была проведена в 2017–2022 годах, причем опрос в России пришелся на первый год этой волны. В 2017 году режим уже вполне устоялся в его нынешнем качестве, а эйфория от «крымнаша» оставалась довольно сильной, что делает результаты исследования вполне актуальными. Документация исследования полностью доступна на сайте проекта: http://www.worldvaluessurvey.org/wvs.jsp. Это освобождает меня от необходимости обсуждать его технические детали, от размера и структуры выборки до пресловутой «статистической погрешности». Кому это интересно и понятно, тот может проверить сам, а если нет, то можно просто положиться на общепризнанный профессионализм исследователей.

Ниже я сообщу и вкратце проанализирую некоторые результаты ВОЦ, имеющие отношение к рассматриваемой теме. Конечно, я затрону лишь незначительную часть материалов проекта, которые в полной публикации занимают 909 страниц. Результаты даны, по сравнению с источником, в более компактном виде как с точки зрения представления данных (в частности, я не даю статистику ответов «не знаю» и отказов отвечать, но в ВОЦ доли таких ответов обычно ничтожны), так и с точки зрения охвата стран мира. А именно, я сообщаю результаты не по всем странам, а только по некоторым, но при этом даю и средний результат по всем странам, где задавался вопрос.

Помимо России, в выборку стран, по которым результаты даются по отдельности, вошли еще десять. Подобраны они были по принципу репрезентативности режимов. Это три зрелые демократии (Великобритания, Германия и США), две новые демократии (Аргентина и Украина), монархия (Марокко), военный режим (Таиланд), партийные режимы (Китай и Эфиопия) и электоральный авторитарный режим, который на момент проведения опроса был в основном сходен с российским (Казахстан).

Начну издалека: с таких фундаментальных ценностей, как свобода, безопасность и равенство, которые, как считается, должны образовывать основу отношения людей к политическим режимам. Демократия – это политический режим, ставящий во главу угла индивидуальную свободу. Авторитарное государство всегда оправдывает свое существование тем, что может позаботиться о безопасности граждан, а некоторые левые авторитарные режимы делали акцент на том, что только они могут обеспечить равенство. Естественно, нелепо просто спрашивать людей о том, ценят ли они свободу. Никто не захочет признаться в желании быть рабом. Однако можно придать вопросу сравнительное измерение, поинтересовавшись, какая из этих ценностей важнее для респондента.

Результаты показывают, что фундаментальные ценности граждан России – примерно такие же, как и в среднем по выборке. Значительно отклоняются от этих средних значений в сторону предпочтения свободы по отношению к безопасности США и, в гораздо меньшей степени, Великобритания, а по балансу «свобода – равенство» – Китай, что неудивительно, и Таиланд. Последнее могло бы удивить, однако похоже, что азиатские автократии заставляют людей задумываться о равенстве независимо от собственных идеологических ориентаций этих режимов. Россия же оказывается в одном ряду с Германией, Казахстаном, Марокко, Украиной и многими другими странами. Не особенно высокий уровень предпочтений в пользу равенства заставляет задуматься о масштабах и значении «советской ностальгии» в России, но развивать эту тему не буду.

Перейдем теперь к вопросу, который напрямую замеряет отношение респондентов к различным политическим режимам. На самом деле, это целая серия вопросов, которые формулируются так: «Я опишу разные типы политических систем и спрошу, что вы думаете о таком способе правления для вашей страны. Он очень хорош, довольно хорош, довольно плох или очень плох?» Некоторые из «политических систем», выделяемых авторами ВОЦ, я опускаю, ограничиваясь лишь тремя, которые нахожу релевантными с точки зрения российской политической динамики. Это режимы, которые в ВОЦ определены как «демократическое правление», «правление армии» и система, многословно описываемая как «наличие сильного лидера, который не должен беспокоиться о парламенте и выборах». В наиболее последовательном виде это, конечно, персоналистская автократия, хотя понятно и то, что люди могут мечтать о «сильном лидере» и при других политических режимах. Результаты представлены путем объединения ответов «очень хорош» и «довольно хорош».

Результаты показывают, что, хотя значительное большинство граждан России – за демократию, по этому параметру Россия уступает многим странам. Лидируют тут, с одной стороны, Великобритания и Германия, а с другой – Китай и Эфиопия. Впрочем, китайцы лидируют и по признанию благотворности военного режима, что, вероятно, связано с большим авторитетом Народно-освободительной армии Китая и ее значительной политической ролью. В других странах, включая Россию, люди не склонны возлагать свои надежды на военных как на правителей. Интересно, однако, что в единственной стране, где на момент опроса армия действительно играла ведущую политическую роль, в Таиланде, мы видим совсем другую картину. Выясняется, что уровень поддержки политического персонализма в среднем по миру довольно высок и в России он ниже среднего, хотя с особой неприязнью к режиму личной власти относятся в Великобритании и США, а выделяется по этому параметру Германия. Исторические корни такого отношения немцев к неограниченной власти вождей, полагаю, понятны.

Приведенные в предыдущей таблице результаты несколько парадоксальны, и это заставляет задуматься о том, действительно ли люди в разных странах понимают демократию одинаково. Этот вопрос распадается на два: правильно ли люди понимают, что такое демократия, и способны ли они отнести это понимание к ситуации в собственной стране. В ВОЦ респондентам предлагалось оценить по шкале от одного до десяти, где десять – полное согласие, следующие утверждения: (1) основная (essential) характеристика демократии – то, что люди избирают своих лидеров на свободных выборах, и (2) сейчас моя страна управляется демократически. В таблице представлены суммарные доли ответов от шести до десяти.

Из таблицы видно, что массовое понимание демократии во всем мире – в основном правильное. Россия отклоняется от среднего значения в низшую сторону, но незначительно. Серьезные отклонения демонстрируют лишь Казахстан и особенно Таиланд. Более интересную картину дает второй вопрос. Оказывается, что жители большинства стран считают свои режимы демократическими. Особенно поражает в этом отношении Китай, где понимание демократии – правильное, но при этом китайцы в огромной массе оценивают свой режим как демократический, хотя китайского лидера вовсе не избирают на свободных выборах. Возможно, десятилетия партийной пропаганды заставили-таки китайцев поверить, что «народная демократия» – тоже демократия, пусть и особенная. Но не стоит сбрасывать со счетов и особую осторожность, которую должны проявлять граждане Китая, отвечая на этот вопрос.

Россия входит в число стран, где большинство респондентов не оценивает режим как демократический. Интересно, что в этом граждане России сходятся с довольно большой долей граждан США. Думаю, многих американцев эскапады Трампа могли побудить к критической переоценке своего политического строя. Украина особенно ярко показывает, что недовольство людей общей ситуацией в стране может вести к неадекватной оценке ее режима. Однако в случае России (или, например, Эфиопии) следует, очевидно, говорить о способности людей рационально оценить характер политического режима, правильно соотнеся его с собственными общими представлениями. Ведь выборы проводятся регулярно, и если люди, вопреки этому факту, все же не считают свои страны демократиями, то происходит это по той причине, что они не находят выборы свободными. Надо сказать, что и в других электоральных авторитарных режимах уровень их признания демократиями довольно низок, и это несмотря на все усилия, которые такие режимы прилагают к тому, чтобы казаться демократическими.

Подводя итоги, могу констатировать, что теория о качественных различиях между гражданами России и других стран по параметрам актуальной и возможной поддержки демократии в целом не подтверждается. Особенности, конечно, есть, но многие страны успешно перешли к демократии и продолжают ее поддерживать при очень сходных характеристиках массового сознания. Дело не в народе, а в политике.

4.4 Территориальная целостность России

Ответ на вопрос о том, каким образом будет складываться дальнейшая траектория развития России, в значительной степени зависит от того, сохранит ли она территориальную целостность. Ведь если Россия распадется, то нет и предмета для разговора о ее политических перспективах. На этот счет есть три точки зрения. Одна из них, официально разделяемая властями страны, состоит в том, что с российским федерализмом все в порядке, он цветет, обеспечивая каждому региону свободу развития в гармоничном единстве с другими регионами. Эту позицию я обсуждать не буду даже не потому, что она неправильная, а просто потому, что никаких изменений на обозримое будущее она не предполагает, в то время как эта книга – о политической динамике.

Вторая точка зрения, к которой склоняются многие оппозиционно настроенные интеллектуалы и базирующиеся за рубежом российские политики, состоит в том, что России предстоит пережить «реальную федерализацию». Я согласен с тем, что после демократизации России стоило бы вернуться к федерализму, которого сейчас просто нет, как минимум в объемах, предусмотренных Конституцией 1993 года. Но именно в таком порядке: сначала восстановить демократию в центре, а потом урегулировать отношения между центром и периферией. Более содержательно о возможном характере реальной федерализации я поговорю в дальнейшем. На данном этапе этого достаточно.

Третья точка зрения, довольно широко представленная в оппозиционных СМИ, состоит в том, что у России как государства нет будущего и после прогнозируемого сторонниками этой позиции военного поражения Россия непременно распадется. Главный бенефициар этой позиции – украинские власти, которым в целях патриотического подъема общественных настроений важно убедить своих граждан, что после полной победы – которая в этой перспективе, конечно, должна представляться неизбежной – российская проблема будет решена раз и навсегда. Простая (хотя и неправильная, на мой взгляд) логика в данном случае сводится к тезису «Нет России – нет и проблемы». Второй бенефициар – это российские власти, запугивающие население тем, что враги России хотят ее «расчленить» и единственный способ избежать этого – сплотиться вокруг Путина.

Я полагаю, что главным недостатком теории распада России является полное игнорирование той простой истины, что если что-то происходит, то это кому-нибудь нужно. И этот «кто-то» должен находиться не за пределами России, а внутри нее. Иными словами, есть ли те внутриполитические игроки, для которых распад России был бы ключевой целью, а не периферийной частью какой-то более широкой политической программы? Если такие игроки есть, то они, понятное дело, могут сыграть значительную роль в дальнейшей российской политической динамике. Если же нет, то все разговоры о распаде обречены оставаться пропагандистскими колебаниями воздуха.

Прежде чем перейти к разговору по существу, мне хотелось бы кратко остановиться на проблеме колониализма. При этом я не буду касаться этой темы в том разрезе, который сейчас стал основным в общественных дискуссиях на Западе. Там речь идет о преодолении культурных последствий колониализма в жизни самих западных стран. Ведь проблема деколонизации в мире уже решена, и если жителям немногих остающихся колоний сейчас предлагают независимость, то они, как правило, вежливо отказываются – как это произошло, например, на референдуме 2021 года в Новой Каледонии, где, впрочем, есть хоть какое-то движение за независимость. На многих других заморских территориях западных стран, вроде Арубы или Реюньона, никому и в голову не приходит отказываться от нынешнего удобного статуса в пользу сомнительных выгод, которые дала бы независимость. Конечно, при высоком полете фантазии нынешнюю западную дискуссию можно привязать к российским реалиям, но я воздержусь.

Однако если посмотреть на тот процесс деколонизации, который действительно был одним из центральных событий второй половины прошлого столетия, то из него можно извлечь некоторые полезные уроки. В очень широком смысле можно выделить две различные, хотя и совместимые до известных пределов, модели деколонизации.

Одна из них – это модель активного противостояния колониальных властей и сторонников независимости. Эта модель часто реализовывалась в форме вооруженного противостояния. Самые яркие примеры тут – Алжир и бывшие португальские колонии в Африке, хотя есть и менее очевидные, но не менее показательные случаи такого рода. Скажем, движение за независимость Индии руководствовалось, как известно, теорией ненасилия, но непосредственным стимулом к тому, что власти Великобритании пошли на уступки, стало восстание моряков британского индийского флота в 1946 году. Разумеется, до вооруженных конфликтов доходило не везде, но в некоторых случаях предоставление независимости рассматривалось как единственный способ их предотвратить.

Вторая модель, которую я определил бы как «сброс балласта», реализовалась при распаде африканских колониальных империй Франции, а затем, в несколько меньшей степени, и Великобритании, в 1960-х годах. Конечно, в обоих случаях сыграли свою роль опасения, что если затягивать решение проблемы, то дело может дойти до применения оружия. Но серьезных оснований для таких опасений не было. Местные правящие группы французских колоний, скажем, весьма охотно заседали во французском парламенте и служили в колониальных администрациях. В большинстве своем они были бы вполне удовлетворены этим статусом на длительную личную перспективу. Однако самим колониалистам этот статус начал влетать в такую копеечку, что они предпочли ускорить процесс. Во второй половине прошлого столетия поддержание колониальных империй стало экономически нецелесообразным предприятием.

Проецируются ли эти модели на российские реалии? Полагаю, только вторая, и именно по той причине, что политические игроки, которые могли бы реализовать первую, не только отсутствуют сейчас, но и вряд ли появятся в будущем. Движения за независимость отдельных регионов в современной России не наблюдается. В подавляющем большинстве из них нет не только политических организаций, которые были бы способны к борьбе за достижение этой цели, но и ключевой предпосылки к возникновению таких организаций – групп интеллектуалов, которые могли бы сформировать способствующую их возникновению атмосферу в массовом сознании.

Ключевым моментом такой атмосферы служат национальные идентичности. Скажем, чтобы бороться за Воронежскую республику, нужно сначала сформировать в сознании жителей Воронежской области особую нацию. Ничего подобного нет и в помине. Жители области могут гордиться тем, что они воронежцы, а могут и не гордиться этим, но в любом случае они осознают себя как русские, и нет никаких признаков того, что это может измениться в будущем.

Несколько иная ситуация – в титульных этнических регионах, то есть преимущественно в республиках. Там-то, в значительной степени усилиями советских властей с их политикой «коренизации», с местными идентичностями всё в порядке. Однако и в республиках особого стремления к независимости сейчас нет. Региональные правящие группы, как и духовно окормляющая их национальная интеллигенция, полностью интегрированы в существующий политический порядок, и стремление к независимости у них проявляется не ярче, чем у жителей вышеупомянутого Реюньона.

Разумеется, среди республик есть и большие, довольно богатые, хотя бы потенциально способные к отделению регионы, вроде Татарстана и Якутии, а также один регион, в котором предпринятая в прошлом попытка сецессии оставила слишком глубокий след в национальном самосознании, – Чечня. Не хочу вдаваться в обсуждение перспектив этих республик, но отмечу, что для них возможны разные варианты, часть из которых может привести к обретению значительно большей, чем сейчас, или даже полной независимости. Но даже если такое произойдет, то не выльется в распад России. Это – путь, открытый для немногих.

В свете вышесказанного разговоры о распаде России представляются чистой, ничем не замутненной пропагандой. Конечно, некоторую убедительность им придают ссылки на опыт 1990-х годов, когда, как многим казалось, Россия была на грани распада. Достигнутый тогда уровень политической децентрализации и правда был довольно высоким. Однако обусловлено это было ситуационными обстоятельствами, которые давно уже ушли в прошлое.

Ключевым фактором краха коммунистического режима в СССР послужила конституционная конструкция, делавшая формальное устройство страны чем-то вроде конфедерации. До конца 1980-х годов эта конструкция была фиктивной, потому что реальный стержень политической системы образовывала Коммунистическая партия. Михаил Горбачев, действуя в собственных политических интересах, ослабил этот стержень, а затем Борис Ельцин, опять-таки исходя из логики собственного политического выживания, вынул его вовсе. Отделение от СССР бывших союзных республик привело, отчасти в силу политической инерции, к эскалации притязаний местных правящих групп в регионах России. Они усматривали в требованиях о большей самостоятельности удобный способ сохранить за собой власть, которая после ликвидации КПСС ускользала из их рук.

Институциональное устройство современной России исключает подобную политическую динамику. В подавляющем большинстве регионов у власти стоят группы, которые во многом, если не во всем, обязаны своим положением благосклонности Кремля. Они хорошо сознают, что вряд ли сохранят свою власть, в России неразрывно связанную с контролем над экономикой, в случае распада страны. Никакой борьбы за независимость от них ждать не приходится, как не наблюдается и сколько-нибудь серьезных местных группировок, которые могли бы бросить вызов нынешним региональным властям под лозунгом борьбы за независимость. Этот лозунг просто не сработал бы как средство массовой политической мобилизации.

Надо отметить, что децентрализация, которая произошла в России в 1990-х годах, в значительной степени была обусловлена не борьбой самих регионов за самостоятельность, а логикой «сброса балласта». Федеральный центр, занятый макроэкономическими реформами и политическими схватками в Москве, не располагал ни ресурсами, ни политической волей к тому, чтобы удерживать централизованный контроль над регионами. Что касается самих региональных властей, то стремления полностью избавиться от опеки Москвы никто, кроме Чечни, тогда не выказывал. Татарстан, проведя в 1992 году успешный референдум о «суверенитете», из состава РФ не вышел. А когда в 1999 году, на пике местной вольницы, региональные начальники создали свой избирательный блок, то назывался он «Отечество – Вся Россия» и одним из его лидеров был президент Татарстана Минтимер Шаймиев.

Я думаю, что если распад России и станет возможным вследствие какого-то катастрофического развития событий, то произойдет это именно вследствие «сброса балласта». Иными словами, полная и окончательная децентрализация России может быть осуществлена лишь в строго централизованном порядке, путем насильственного предоставления регионам независимости. Вот тогда станут возможными и Воронежская республика, и Брянский султанат, да и что угодно.

Для самих регионов такой сценарий чреват, конечно, жуткими последствиями. Ведь практически повсеместно это вызвало бы ожесточенную борьбу за оставшуюся без присмотра власть между разными местными группировками, и борьба между ними вряд ли была бы мирной. Людей, оснащенных оружием и умеющих им владеть, в регионах и сейчас достаточно, а будет еще больше после того, как начнется возвращение с украинских фронтов. Опыт 1990-х показал, что против государственной машины «ветераны конфликтов» бессильны, способны лишь отстаивать свои льготы и привилегии, но если эта машина начинает разваливаться, то они легко могут оказаться «делателями королей».

4.5 Игроки в процессе трансформации

Процесс политической трансформации – всегда двусторонний. С одной стороны, в нем участвует существующий режим. О его природе в этой книге сказано уже достаточно. С другой стороны, в центре любого процесса политической трансформации находятся игроки, которые желают и способны вступить в борьбу за власть в общегосударственном масштабе, но не обладают ею в начале процесса. Такие игроки называются оппозицией. Разумеется, в реальном мире взаимодействия, происходящие в ходе политических трансформаций, всегда носят многосторонний характер.

4.5.1 Внутрирежимные игроки

Теоретическим обобщением процессов политической трансформации, происходивших в странах Южной Европы, а особенно – Латинской Америки в 1970—1980-х годах, стала наука о переходах к демократии, так называемая транзитология, в разработке которой ведущую роль сыграли работавшие тогда в США политологи Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер [1986]. В рамках этой теории авторитарная правящая группа и противостоящая ей демократическая оппозиция рассматриваются как участники игры, результатом которой могут стать как демократизация, так и сохранение авторитаризма. Центральное значение в ходе этой игры имеют «временные соглашения» и «долговременные пакты». Это компромиссные решения, определяющие, кто останется на политическом поле, по каким критериям будут выявляться победители и побежденные и какие способы решения проблем неприемлемы для всех игроков.

Итогом серии «соглашений» и «пактов» становится возникновение тех или иных политических институтов, а их характеристики, в свою очередь, влияют на жизнеспособность формирующейся демократии. Чем более всестороннее согласие по поводу «правил игры» достигнуто на этапе демократизации, тем с большим оптимизмом можно смотреть на дальнейшее политическое развитие.

Идеалом транзитологов был «переход путем пакта», в результате которого все ранее конфликтовавшие между собой фракции правящего класса принимают новый политический режим. Наихудший же путь к демократии – это революция, после которой всегда находятся политические силы, чувствующие себя оттесненными «на обочину» и стремящиеся к реваншу. Вообще, транзитологи рассматривали широкое участие масс в демократизации как не очень желательное. Пакты заключаются в узком кругу. Надо сказать, что такая «наука о демократизации» весьма эффективно решала задачи, встававшие при анализе европейского (особенно испанского) и латиноамериканского опыта демократизации.

Одним из ключевых понятий транзитологии стал концепт «раскол элит». В России, не столько ввиду популярности науки о переходах к демократии (ее основные положения не очень широко известны и немногими разделяются в нашей стране), сколько с легкой руки публицистов, это понятие приобрело широкую известность. Стоит только какому-нибудь крупному бизнесмену высказаться против властей, а какому-нибудь чиновнику – оказаться в реальной или кажущейся опале, как раскол элит начинают обсуждать в прессе. В действительности, однако, это довольно узкое понятие, которое совершенно не стоит относить к любым разногласиям внутри правящего класса. Раскол элит – один из моментов процесса трансформации, а если такого процесса нет, то и говорить об одном из его моментов бессмысленно.

Логическая конструкция, стоящая за понятием о расколе элит, такова. Если силы режима вступают во взаимодействие с оппозицией, то это само по себе означает, что путь к пакту открыт. Это не отменяет того факта, что участники переговоров со стороны режима в целом заинтересованы в том, чтобы пойти лишь на минимальные уступки. Но это означает, что отдельные внутрирежимные группировки готовы пойти по пути изменений дальше, чем другие. Уступчивые группировки – это, на языке транзитологии, «голуби». Им противостоят «ястребы», готовность которых к уступкам минимальна или даже вовсе отсутствует, потому что они рассматривают само взаимодействие с оппозицией как тактический ход, а не как реальную стратегию перемен.

Соответственно, в среде оппозиции выделяются «умеренные», готовые к заключению пакта, и «радикалы», стремящиеся к тому, чтобы полностью и как можно скорее положить конец режиму. Важно, что в силу каких-то соображений, искренних или тактических, в процессе взаимодействия участвуют все четыре группы. Однако успех трансформации с точки зрения транзитологии критическим образом зависит от баланса сил между ними. Чем выше удельный вес «голубей» и «умеренных», тем выше шансы на успешное достижение пакта.

Из этой логики вытекает, что если Россия будет действительно двигаться к демократии, то какие-то фракции правящего класса будут рассматривать переход к демократии как выгодный для себя. А это довольно распространенное явление. Более того, можно назвать несколько примеров, когда даже персоналистские диктаторы, «ястребы» по определению, рассматривали переход к демократии как приемлемый для себя.

Вне поля внимания транзитологии оказался, например, случай перехода к демократии в Доминиканской Республике в конце 1970-х годов, который вообще обошелся без переговоров, без всяких круглых столов и без пактов. Там диктатор Хоакин Балагер под давлением Соединенных Штатов – но в значительной степени и потому, что был уверен в собственной непобедимости на любых выборах, – декретировал свободные выборы и проиграл их. Потом он какое-то время побыл в оппозиции, снова выиграл выборы уже в демократических условиях и вернулся к власти, но реставрировать диктатуру уже не смог (хотя некоторые поползновения в этом направлении были) и стал, в общем, довольно успешным демократическим президентом. Это, конечно, редкий случай. Как правило, так не бывает, и я бы полностью исключил такую перспективу для России.

В мировой практике чаще встречались случаи, когда «голуби», все еще находясь у власти, рассматривали демократию как возможность мирно, не подвергаясь репрессиям, отойти от политических дел, уладить свои частные дела, немного позаниматься бизнесом, еще лучше обеспечить свое потомство. А потом, рассуждали они, если мы захотим, то демократия даст нам шанс вернуться к власти. Это рассуждение особенно характерно для гражданских политиков, которые связаны с авторитарными режимами, потому что профессиональные военные во всем мире часто предпочитают возвращаться в казармы. Впрочем, я думаю, что для России возвращение в казармы – это не очень корректное выражение для описания их дальнейшей траектории. Факт состоит в том, что переход к демократии всегда происходит с согласия, а иногда по настоянию каких-то фракций правящего класса, когда они начинают понимать, что это для них наиболее щадящий выход из ситуации, поворачивающейся не в их пользу.

Но отсюда вытекает следствие. Если они не считают, что ситуация поворачивается в их пользу, то они на демократизацию не пойдут. Для любого автократического правящего класса переход к демократии должен быть, с одной стороны, вынужденной, а с другой стороны – полезной мерой. Если нет констелляции этих двух обстоятельств и соответствующих оценок, то перехода к демократии не будет. А без взаимодействия с правящим классом такого рода переходов не бывает.

То, что происходило, скажем, в Восточной Европе в конце 1980-х годов и выглядело как крах коммунистических режимов (в связи с чем и рассматривалось тогда как полное фиаско транзитологии), во многом было связано с тем давлением, которое оказывал Горбачев на восточноевропейские режимы. Но в значительной степени это было обусловлено и расчетом правящих кругов бывших коммунистических режимов на то, что, лишившись власти, они конвертируют ее в собственность. Так, собственно говоря, и произошло.

Крушение коммунистических режимов ввергло транзитологию в состояние длительного кризиса, от которого она не оправилась и по сей день. Ни в Советском Союзе, ни в Восточной Европе «пактов», как правило, не было (или, как в Венгрии и Польше, они сыграли гораздо более скромную роль, чем в Латинской Америке), а уровень массового участия в демократизации нередко был весьма высоким. Позднее несколько персоналистских диктатур – например, в Египте, Йемене и Тунисе – потерпели крах под давлением народных выступлений.

Однако итоги «арабской весны» 2011 года отнюдь не опровергают вывода транзитологов о том, что политическая трансформация без пактов и компромиссов – не особенно надежный путь к устойчивой демократизации. Собственно говоря, «арабская весна» доказала только то, что авторитарный правящий класс может принести диктатора, который стал для него помехой, в жертву народному движению. Но если авторитаризм как таковой остается для правящего слоя комфортабельной средой обитания, то на демократизацию рассчитывать не следует.

Российский правящий класс неоднороден, и у некоторых из внутрирежимных игроков уже давно были причины для недовольства. Однако это недовольство не конвертировалось в политическое действие. Специальная военная операция создает условия для того, чтобы ощущение дискомфорта возникло в более широких кругах. Когда рассуждают о том, что довольно значительные слои богатых и влиятельных людей в России извлекают из действий высшего политического руководства выгоду, то отвлекаются от того, что они просто в силу своего социального положения извлекали бы выгоду из любого поворота событий. Но вполне возможно, что та выгода, которую они получали бы без обострения международной ситуации, значительно перекрывала бы то, что они получили после начала широкомасштабных военных действий.

Сейчас ситуация такова, что те преимущества, которые они получают в нынешних условиях, у кого-то смягчают боль от упущенной вследствие последних событий выгоды, а у кого-то этой боли и не было. Но я думаю, что лишь немногие в составе правящего класса – что его политической, что экономической составляющей – могут с уверенностью сказать, что стало лучше. Я полагаю, что если бы они могли говорить с предельной откровенностью, то сказали бы: «Ну да, мы кое-что выгадали на этом, но лучше бы этого не было. Пока еще дела идут не настолько плохо, чтобы что-то предпринимать; мы пока выживаем, и мы надеемся, что все наладится». Однако эти соображения могут и не оправдаться. Тогда транзитологический вариант дальнейшего развития может оказаться вполне правдоподобным.

4.5.2 «Системная оппозиция» и СМИ

В центре любого процесса политической трансформации находятся игроки, которые желают и способны вступить в борьбу за власть в общегосударственном масштабе, но не обладают ею в начале процесса. Такие игроки называются оппозицией. Поговорим об этом, начав с двух тем, относящихся к этой проблематике лишь косвенно, – «системной оппозиции» и оппозиционных СМИ.

Участие в политике партий так называемой «системной оппозиции» в основном сводится к выдвижению кандидатов на несвободных выборах. Это, строго говоря, не борьба за власть, а элемент системы электорального авторитаризма, обеспечивающий ее нормальное функционирование. Поэтому слово «оппозиция» тут не особенно уместно.

Оптимальная для электорального авторитаризма ситуация такова, что каждая из допущенных к выборам «системно-оппозиционных» партий способна привлечь голоса какой-то группы граждан, которых нельзя ни убедить, ни заставить голосовать за власть, но при этом каждая из таких партий отталкивает большинство избирателей. Такие партии, неспособные расширить свою базу поддержки, называются нишевыми, и они, конечно, существуют не только в условиях авторитаризма, но и в большинстве демократий. Разница в том, что при авторитаризме все допущенные к выборам оппозиционные партии – нишевые. Так оно и было в России в процессе консолидации нынешнего режима, примерно до 2011 года.

С течением времени, по мере нарастания персоналистской составляющей режима и сжатия его электоральной составляющей, разница между различными партиями «системной оппозиции» в значительной степени нивелировалась. Ни проекты вроде партии «Новые люди», ни сохраняющееся присутствие в рядах «системной оппозиции» партии «Яблоко» не способны изменить нынешнюю ситуацию, в которой роль идеологических предпочтений на выборах сведена к абсолютному минимуму.

Нельзя исключить, что если в России начнется процесс политических изменений, то роль «системной оппозиции» возрастет. При демонтаже авторитарных режимов партийного типа, как в ранее рассмотренном случае Мексики, эта роль иногда бывала весьма значительной или даже ключевой. Подобные явления наблюдались и при крахе коммунистических режимов в Восточной Европе. Польская крестьянская партия и Демократическая партия Польши были марионеточными организациями в куда большей степени, чем КПРФ и ЛДПР, не говоря уже о «Яблоке». Тем не менее они перешли на сторону Валенсы, когда сочли, что этот ход оправдан настроениями за стенами парламента. Попросту говоря, этот ход давал им надежду на будущее. Пережил падение коммунистического режима и Болгарский земледельческий народный союз. Среди участников первых и единственных в истории ГДР свободных выборов в 1990 году преобладали бывшие партии-сателлиты. Впрочем, к этому моменту почти все они, следуя той же логике политического выживания, уже установили союзнические связи с идеологически близкими партиями Западной Германии.

Чаще всего при падении персоналистских режимов обычно терпят крах все обслуживавшие их партии. Но вполне возможно, что в России какие-то из них – скажем, КПРФ и «Яблоко» – все же смогут пережить коренные политические изменения, трансформировавшись изнутри. Собственно говоря, я счел бы их выживание желательным с точки зрения формирования демократической партийной системы. Но это – отдаленная перспектива, обсуждение которой увело бы слишком далеко от актуальной повестки дня.

К сожалению, в России не лучше обстоит дело и с оппозицией в собственном смысле слова, то есть с политическими течениями, которые выступают за смену режима и действительно стремятся к тому, чтобы оказаться у власти в результате политической трансформации. Отмечу, что в теории эти течения необязательно должны придерживаться демократической идейной ориентации. Это могут быть и левые, и националисты. Фактически, однако, в России нет никаких признаков оппозиционной политической активности левых сил, которые, как правило, кооптируются в КПРФ сразу после первых более или менее успешных попыток проявить себя. Что касается националистов, то они либо отошли от активности вследствие репрессий, либо – чаще – оказались на стороне режима. Критические настроения в этой идейной среде нарастают, однако говорить о националистической оппозиции в России было бы преждевременно.

Факт состоит в том, что сейчас российская оппозиция представлена преимущественно политиками, заявляющими о своей приверженности демократическому пути развития страны. Судя по разным признакам, от паттернов активности в социальных сетях до опросов общественного мнения, это соответствует идейным ориентациям основной массы граждан, которые не принимают существующий в России режим. А таких граждан, опять-таки по косвенным данным, несколько миллионов, возможно – более десятка. Это создает значительный потенциал поддержки для российской демократической оппозиции. Вопрос состоит в том, удастся ли задействовать этот потенциал.

Начну, однако, с того по-настоящему удивительного факта, что этот потенциал удалось в значительной мере сохранить после начала полномасштабных военных действий в Украине. Многие наблюдатели принимают это как должное, но вспомним, что присоединение Крыма в 2014 году довольно сильно изменило баланс политических предпочтений в обществе. Ничего подобного в 2022–2023 годах не наблюдалось. Конечно, отчасти это обусловлено тем, что крымская операция была успешной для режима, а нынешняя нет. Однако и из нынешней ситуации пропаганда в общедоступных официальных СМИ пытается – и довольно успешно – выжать максимум для сохранения лояльности пассивного большинства. Но к заметному сокращению числа критически настроенных граждан это не приводит.

Проблема в том, что такое положение дел стало не заслугой российской оппозиции, а результатом обстоятельств, связанных с той ролью, которую сыграли оппозиционные СМИ, а также с абсолютно безголовой тактикой, принятой по отношению к ним российскими властями. Раньше многие СМИ и индивидуальные журналисты, занимая критические по отношению к властям позиции, в то же время оставались в легальном российском информационном поле, и это открывало довольно широкие возможности для их кооптации. Оппозиционность наиболее популярных и широко доступных оппозиционных СМИ была весьма умеренной. Выдавив эти СМИ и их журналистский корпус как за пределы легального информационного поля, так и из страны, власти подтолкнули их к значительно более радикальной оппозиционности.

Расчет властей, конечно, состоит в том, что ярлык «иностранных агентов» произведет впечатление на часть аудитории, а удаление из эфира, ликвидация печатных изданий и блокировка сайтов сведет ее к минимуму. Однако этот расчет не оправдался, да и не мог полностью оправдаться в эпоху интернет-СМИ и соцсетей. Сегодня можно предъявить немало претензий к оппозиционным СМИ, работающим почти исключительно за рубежом, но именно они играют решающую роль в сохранении демократического потенциала в России. Однако играют они эту роль как могут, именно как СМИ, а этого недостаточно в контексте реальной политики.

Напомню один эпизод из давнего прошлого нашей страны. В начале ХХ века основная масса населения сохраняла полную лояльность самодержавию. Оппозиционные партии, которые тогда придерживались преимущественно левой ориентации, подверглись организационному разгрому, а их лидеры оказались в эмиграции. Один из этих молодых лидеров, Владимир Ульянов-Ленин, сконцентрировал свою активность вокруг газеты «Искра», которую издавали за рубежом, а потом переправляли в Россию и распространяли в стране. Казалось бы, роль, которую играют в современной России оппозиционные СМИ, – абсолютно аналогичная, просто логистика стала гораздо проще благодаря интернету.

Однако для самого Ленина главным достоинством «Искры» был не ее пропагандистский контент, а именно, как это ни парадоксально, затрудненная логистика. Газету нужно было доставить в Россию, передать распространителям, а потом и распространить. Эти задачи были сложными и опасными, и каждая из них требовала наличия постоянно действующей, слаженной организации. Ленин усматривал основную задачу «Искры» в поддержании организационного присутствия социал-демократии в России, и эта стратегия оправдала себя. Когда в 1905 году страна оказалась на пороге изменений, то социал-демократы оказались на своем месте и сыграли довольно заметную роль в событиях, хотя в итоге и проиграли.

Российские оппозиционные СМИ не играют никакой организационной роли. Со всеми функциями доставки контента справляется интернет, а сколько-нибудь популярных партийных СМИ в России нет, да и не будет: этот медийный жанр во всем мире отжил свое. Российская оппозиционная журналистика работает по своим обычным лекалам, сохраняя довольно высокий профессиональный уровень. Но в контексте политической борьбы следование стандартам современной журналистики порой контрпродуктивно.

Скажем, для журналистики естественно следовать за предпочтениями и интересами аудитории, концентрируя особое внимание на тех фактах, которым можно придать некоторый флер сенсационности. Отсюда – преимущественное внимание оппозиционных СМИ к вопросам, усиленная артикуляция которых не способствует укреплению оппозиционных настроений в стране (вроде «ответственности и вины»), но способна вызвать у аудитории эмоциональный отклик. Отсюда же – муссирование разногласий и склок в рядах политической оппозиции, тщательное – и зачастую далеко не доброжелательное – обсуждение ошибок, совершаемых теми или иными оппозиционными деятелями. И, однако же, СМИ не были бы СМИ, если бы не уделяли внимания подобным темам. Их главная задача – информировать, и информировать так, чтобы увлечь аудиторию.

Короче говоря, СМИ не могут выполнить за политиков их работу, которая в нынешних условиях сводится к решению только одной задачи: создать и поддерживать организационное присутствие демократической оппозиции в России. Эта задача – чрезвычайно сложная и, надо признать, почти невыполнимая. Тут аналогия с царской Россией не работает. Репрессивный аппарат самодержавия был просто детской игрушкой по сравнению с тем, который сегодня находится в распоряжении российских властей. Может быть, среди нынешних его оперативников и стратегов и нет своего Эраста Фандорина (хотя кто знает?). Однако на стороне современной машины репрессий – не только организационно-техническая мощь, многократно превосходящая всё, что мог себе позволить царизм, но и значительный опыт борьбы с инакомыслием, накопленный за советские десятилетия.

Главной целью советской репрессивной машины было, на самом деле, не подавление индивидуального инакомыслия, а устранение на корню любой организованной оппозиционной активности. В период массовых репрессий в 1930-х годах под разнарядку мог попасть каждый, однако и тогда основное внимание уделялось искоренению различных оппозиционных групп в рядах ВКП(б), то есть элементов организации. При Хрущеве и позднее репрессии стали более точечными и направлялись почти исключительно против организованных групп, которые, как мы теперь знаем, то и дело спонтанно возникали в СССР. Они не оставили заметного следа именно потому, что век их был недолог, а судьба ужасна.

В современной России искоренение оппозиционной организованной активности, начавшись с радикальных и не очень заметных групп, постепенно распространилось на наиболее значительный отряд оппозиции, а ныне дошло до политически безобидных объединений вроде правозащитных организаций. Между тем без организационного присутствия даже численно значительная база поддержки не конвертируется в активность, которая может иметь серьезные последствия для процесса политической трансформации.

4.5.3 Российская оппозиция в стране и за рубежом

Направление политического развития России будет в значительной степени зависеть от того, какую роль в этом развитии сыграет не контролируемая Кремлем и не зависящая от него, то есть подлинная политическая оппозиция. Начать, очевидно, следовало бы с той части оппозиции, которая сейчас действует в самой России, а не за ее пределами. Но об этом могу сказать немного, и не потому, что внутрироссийская оппозиция полностью сведена на нет репрессивными действиями режима. Эта цель репрессивной машины, видимо, не достигнута. Но зато достигнута другая: любая организованная оппозиционная деятельность внутри страны загнана в такое глубокое подполье, что оценка ее масштабов и перспектив стала непосильной для наблюдателя задачей.

По меньшей мере с 2018 года оппозиционная деятельность в России была связана преимущественно (хотя и не исключительно) с деятельностью структур, которые были признаны экстремистскими (2021), а их лидер внесен в список экстремистов и террористов (2022). Эта организационная сеть, понеся значительные потери, отчасти переместила свою деятельность за рубеж, а отчасти, видимо, перешла на подпольное положение. Это положение по определению таково, что деятельность попавших в него организаций не только не может, но и не должна быть прозрачной. Оппозиция использует свои интернет-ресурсы для информирования общественности о своей работе в России в той мере, в какой считает это целесообразным.

Моя основанная на этой информации общая оценка такова, что работа идет, но это лишь начало нового пути, если под «старым путем» подразумевать приверженность исключительно легальным формам деятельности. Подполье не было добровольным выбором. Это – искусственная реальность, созданная российскими спецслужбами в поисках естественной для них оперативной среды, скроенной по советским лекалам, а ныне еще и в качестве оправдания для того, чтобы держать значительную массу боеспособных и обученных мужчин вдали от фронта. Возможно, политическим властям, которые санкционировали именно такой поворот событий, в будущем предстоит заплатить за это свою цену.

Несколько более прозрачна (главным образом за счет судебной хроники), но все же не поддается сколько-нибудь полной оценке индивидуальная протестная активность, наблюдающаяся в России. В той мере, в какой она носит политический характер, решающиеся на нее люди подвергаются колоссальным опасностям. Это – смелый и благородный выбор, доступный лишь тем, кто просто не может иначе. Но таких людей по определению не может быть много. Поражает лицемерие некоторых зарубежных наблюдателей, которые, в силу сознательного выбора находясь на безопасном расстоянии от репрессивной машины режима, ожидают (и даже, как это ни поразительно, требуют) героизма от тех, кто остается от нее на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, речь тут должна идти уже не о лицемерии, а об отсутствии элементарной моральной чистоплотности.

Возможности легальной оппозиционной деятельности в России ныне сведены практически к одному узкому и постоянно сжимающемуся сегменту, выборам. Режим сохраняет свою электоральную составляющую, пусть и в предельно ослабленном, карикатурном виде. Отказываться от нее он не хочет, будучи уверенным в своей способности полностью контролировать эту сферу. Состояние российских выборов таково, что окон для оппозиционной деятельности на этой арене почти не осталось. Полагаю, что если и раньше голосование за кандидатов от «большой тройки» системной оппозиции представляло для оппозиционно настроенных избирателей серьезную проблему, то теперь эта проблема стала психологически непреодолимой.

В качестве основного пути ныне вырисовывается выдвижение кандидатов на муниципальных выборах и активное ведение их кампаний до того момента, когда власти их пресекут. Как показывает недавний опыт, до избирательного бюллетеня в день голосования доходят немногие оппозиционеры. Очевидно и то, что каждого, кто решится на этот путь, будут подстерегать серьезные опасности. Однако пренебрегать этой тактикой – значит упускать редкую и, в принципе, довольно важную с точки зрения долгосрочного воздействия на российскую политику возможность.

Одна из полезных сторон активности на выборах – в том, что она в какой-то степени позволяет политизировать гражданскую активность на низовом уровне. Эта активность в России продолжается, хотя и в значительно меньшем масштабе, чем, скажем, в Китае. Китайские власти, в отличие от российских с их трусливо-невротическими реакциями, не склонны искать смертельную угрозу под каждым кустом. Пусть нехотя, но они допускают неполитические протесты по самым разным поводам и, более того, иногда идут навстречу требованиям активистов. В качестве примера можно привести протесты 2022 года против антиковидных ограничений. Китайские гражданские активисты в массе своей принимают эти правила игры и стараются держаться от политики подальше.

Полагаю, что такая установка не чужда и немногочисленному российскому гражданскому активу. Наиболее эффективные гражданские структуры в России, по моим субъективным наблюдениям, все чаще приобретают сходство с образованиями, которые в советское время описывались с помощью понятия «блат», однако с более выраженными общественными функциями. Это сформированные в основном по принципу личной дружбы неформальные сети, которые на локальном уровне способны ставить перед собой общие цели (связанные, например, с благоустройством территорий), а затем и довольно успешно их реализовывать.

Грани между такими неформальными сетями, независимыми гражданскими группами и группами, созданными и контролируемыми властями, довольно зыбкие. Отсюда – колоссальная сложность задач, которые связаны с задействованием потенциала гражданского общества в целях политического переустройства. Надежды на гражданскую активность как ключ к демократизации, которые были характерны для 1990-х годов, остались в прошлом. Следует отметить также, что по своим идейным установкам гражданские группы неоднородны. В принципе, активность, направленная на поддержку СВО, – это тоже гражданская активность, и она необязательно подконтрольна государству, но (по крайней мере сейчас) носит преимущественно лоялистский характер.

Значительная часть российской оппозиции базируется ныне за рубежом и никакой деятельности в России не ведет, если не считать воздействия на общественное сознание, которое в основном осуществляется с помощью интернета. Я не склонен преуменьшать значение этой деятельности, но отмечу, что она не всегда продуктивна. Иногда ее контент гармонирует с основными темами российской государственной пропаганды до такой степени, что они вместе создают именно ту картину мира, которую российские власти хотели бы навязать и довольно успешно навязывают, обществу. В связи с этим я бы хотел остановиться на двух ошибках, которые, на мой взгляд, особенно губительны в контексте нынешней политической ситуации.

Первая из этих ошибок – это полная, до степени неразличимости, идентификация целей оппозиции с целью военного поражения российского режима. Собственно говоря, если речь идет именно об оппозиции, то ее главной целью должна быть борьба за власть, а не достижение каких-то внешнеполитических ориентиров. Фиксируя внимание на военном поражении режима, оппозиция фактически признает за собой отсутствие потенциала для достижения этой цели, а тем самым впадает в логическое противоречие, которое не может ускользнуть от внимания граждан.

Идея «поражения собственного правительства» никогда не приносила дивидендов ее сторонникам. Попытки Владимира Ленина навязать такой лозунг Циммервальдской конференции, объединившей наиболее радикальные фракции международного социалистического движения периода Первой мировой войны, провалились. Большинством участников конференции был одобрен антивоенный манифест, за основу которого приняли проект Льва Троцкого. Манифест содержал положение о «мире без аннексий и контрибуций», которое после Февральской революции стало основным большевистским лозунгом по вопросу о войне. Правда, Брестский договор, который был в итоге подписан с Германией, по своему содержанию далеко не соответствовал этому лозунгу, но к тому времени большевики уже были у власти.

Более недавний исторический пример – это судьба левых сил в Иране. Левые сыграли весьма значительную (по мнению некоторых наблюдателей, решающую) роль на пике Исламской революции. Они пользовались довольно широкой популярностью в стране. После революции аятоллам удалось разгромить левое движение. Самая сильная его фракция, Моджахедин-э Халк, в 1986 году перебазировалась в Ирак, который тогда вел против Ирана войну. Организация перешла под покровительство Саддама Хусейна и совершала с территории Ирака вооруженные вылазки на территорию Ирана. Это привело левое движение к полной дискредитации в глазах жителей страны. В современном Иране есть вполне жизнеспособная оппозиция, но левых среди ее участников (если не считать некоторые этнические группировки) не наблюдается.

Ставить внешнеполитические ориентиры в центр политической программы – не только контрпродуктивно, но и ведет ко второй, не менее серьезной, ошибке восприятия. Если оппозиция может победить только вследствие военного поражения режима, то и у власти она может оказаться лишь потому, что получит ее от внешнего победителя. Хотим мы или нет, но это называется – оккупационная администрация, и такую перспективу ни один народ не примет с радостными чувствами. Лучшего подарка российской пропаганде, чем подобное восприятие собственных перспектив, зарубежная оппозиция не могла бы сделать, даже если бы очень постаралась.

Собственно говоря, именно попыткой как-то обойти эту проблему кажутся рассуждения о неизбежном распаде России, выдержанные в логике «так не доставайся же ты никому». Но об этом речь уже шла. Сейчас замечу, что фиксация внимания на военном поражении режима в значительной степени обусловлена тем, что основной аудиторией российской зарубежной оппозиции стали эмигранты. Соответственно, решаемая за счет этой риторики проблема связана с необходимостью обезопасить эмигрантов от подозрительного и враждебного отношения в новых странах их пребывания. К этому по большому счету и сводится идея о «хороших русских», которая приобрела широкое хождение в 2022 году.

Сама по себе такая идея могла бы быть вполне продуктивной. У многих эмигрантов, вероятно, есть проблемы, связанные с их выездом в страны, где российская репутация, мягко говоря, подмочена. Раз уж за рубежом есть организованные структуры, способные помочь с решением этих проблем, то их помощь эмигрантам могла бы быть полезной со многих точек зрения. Могу также предположить, что благосклонное отношение западных правительств важно для самих российских политических деятелей за рубежом. Но если говорить о приоритетах, то, как мне кажется, зарубежной оппозиции следовало бы сформулировать такой подход к преобразованиям в России, который в максимально возможной степени отвлекался бы от внешних факторов. Иначе это не оппозиция, а профсоюз эмигрантов.

4.6 Политические взаимодействия в процессе трансформации

Оппозиция борется за власть. Если, подобно современной российской «системной оппозиции», она за власть не борется вовсе, то это автоматически выносит ее за рамки определения, необратимо ставит слово «оппозиция» в кавычки. Однако борьба за власть – довольно бедная характеристика отношений, которые при любом политическом устройстве, демократическом или авторитарном, возникают между теми, кому уже принадлежит власть, и теми, кто на нее претендует. Эти отношения, как аргументирует один из видных политологов нашего времени Стефано Бартолини [2000], всегда включают в себя не только борьбу в узком смысле слова, то есть прямой политический конфликт, но и целый спектр неконфликтных взаимодействий, то есть игр с ненулевой суммой.

Довольно очевидно, что если диктатура вступает в переговоры с оппозицией, то она делает это вовсе не из врожденного благодушия. Она просто стремится остаться у власти. Ее тактика проста и состоит из двух основных моментов: во-первых, расколоть оппозицию путем маргинализации (то есть, говоря конкретнее, недопущения к диалогу) тех ее элементов, которые представляют собой, по мнению властей, наибольшую угрозу; во-вторых, кооптировать, то есть включить в орбиту режима и, попросту говоря, подкупить те элементы, которые к переговорам допущены. Эта тактика неизбежна, и она по большому счету служит главным препятствием к тому, чтобы движение по такому пути привело к демократизации. Важно учитывать, что подобные действия властей всегда нацелены на определенную, ожидаемую самими властями реакцию самой оппозиции.

Это подводит нас к вопросу о так называемом единстве оппозиции. Сейчас разговоры на эту тему выглядят довольно праздными и направленными преимущественно на то, чтобы обезопасить нескольких оппозиционных политиков от взаимных нападок в эмигрантской прессе и соцсетях. Учитывая, что грань между личными нападками и содержательными дебатами в российской политике – довольно зыбкая, я бы счел такой отказ от критических высказываний фактором, сдерживающим интеллектуальную жизнь оппозиции.

По большому счету, однако, я не нахожу тему коалиционной политики серьезной в применении к современной российской ситуации. В широком смысле она, конечно, не только заслуживает обсуждения, но и издавна обсуждалась академическими политологами. Правда, в фокусе их внимания всегда оставалась коалиционная политика на уровне парламента, то есть в условиях, когда выборы уже прошли. В парламентских системах, особенно если они сочетаются с многопартийностью, коалиционная политика имеет решающее значение для формирования дееспособных правительств. В президентских системах она менее важна, но все же играет значительную роль, обеспечивая эффективность законодательного процесса.

Понятно, что в условиях авторитаризма и порождаемой им парламентской монополии о коалиционной политике такого рода не может быть и речи. Правда, демократия знает и другой тип коалиционной политики – предвыборные коалиции. Это сравнительно редкое явление, возможность которого решающим образом определяется избирательной системой и структурой межпартийного соревнования. Однако вдаваться в объяснение этого тезиса не буду, поскольку стимулы, побуждающие партии к коалиционным стратегиям в условиях демократии, не имеют ничего общего с политическими реалиями современной России.

Тем не менее предвыборные коалиции иногда создаются и в условиях авторитаризма. Чтобы проанализировать это явление, разберемся в тех стимулах к их созданию, которые действительно существуют в современных автократиях. Этих стимулов немного, и они редко реализуются таким образом, чтобы дать положительный с точки зрения интересов оппозиции эффект. Однако обзор стратегических соображений, стоящих за попытками такого рода, не помешает.

Начну с того, что самая распространенная форма предвыборных коалиций в условиях авторитаризма – это коалиции партий, бойкотирующих выборы. Разумеется, речь здесь идет не об обращенных к избирателям призывах к отказу от голосования со стороны политиков, которые сами не имеют возможности участвовать в выборах. К сожалению, в России за словосочетанием «бойкот выборов» закрепилось именно такое нетривиальное значение. Нет, речь идет о солидарной стратегии партий, которые имеют право и возможность побороться за власть на выборах, но сознательно отказываются от этого, ссылаясь на нечестность избирательного процесса.

Существует научная литература, убедительно показывающая, что бойкот – одна из наименее эффективных стратегий антидиктаторской оппозиции. По итогам бойкотируемых оппозицией кампаний правящие силы, получив президентский пост и/или колоссальное парламентское большинство, рассматривают такие результаты не просто как победу, но и как мандат на то, чтобы подавить оппозицию, ссылаясь на отсутствие у нее электоральной поддержки.

Единственная ситуация, в которой подобная коалиционная стратегия оказывается оправданной, возникает, если объединившиеся оппозиционные партии имеют разумные основания рассчитывать на то, что народ не признает итоги выборов, по призыву оппозиции выйдет на улицы и свергнет режим. Такой сценарий нельзя признать абсолютно невероятным, но он почти никогда не осуществляется. И действительно, если оппозиция настолько сильна, что способна поднять народ на восстание, то зачем ей вообще бойкотировать выборы? Тогда уж лучше поучаствовать в выборах и, если их результаты будут фальсифицированы властями, призвать народ к протесту. По такому сценарию прошла, например, Желтая революция 1986 года на Филиппинах.

Однако филиппинский случай – довольно необычный. В подавляющем большинстве случаев коалиции оппозиционных партий, ставивших своей целью победу на выборах, не добивались успеха. Причина проста и очевидна: авторитарные выборы вообще устраиваются не для того, чтобы автократ их проигрывал. Обычно такое случается при условии, что сам режим уже вступил в фазу развала.

И если рассматривать такое развитие событий, при котором это произойдет в ближайшем будущем, всерьез, то разумная тактика оппозиции состояла бы в том, чтобы требовать отмены выборов и переговоров с властями. Это в итоге привело бы граждан на избирательные участки, но не сразу, а после удовлетворения некоторых базовых требований и по совершенно иным правилам.

Для реализации такой повестки дня было бы и правда полезно создать коалицию оппозиционных сил, как это было сделано летом 1989 года в Венгрии. В то время венгерские оппозиционные группы были слабыми, конфликтовали между собой, придерживались различных взглядов: не только либеральных, но и националистических, и умеренно левых. Власти пытались обратить разрозненность оппозиции в свою пользу, но оппозиционеры приняли решение о создании «Оппозиционного круглого стола» и выдвинули требования к властям солидарно, оставив разрешение собственных разногласий на тот момент, когда им придется отстаивать свои позиции перед избирателями в ходе честной избирательной кампании. Эта стратегия оказалась вполне успешной.

Таким образом, единство оппозиции может приобрести критическое значение в том момент, когда она действительно вступит в политический процесс, начнет выдвигать требования к власти не декларативно, а с обоснованным расчетом на их полное или частичное выполнение. При этом важно избежать двух возможных (и, к сожалению, весьма высоко вероятных) проблем. Во-первых, у тех оппозиционных групп, которые получат возможность взаимодействия с властями, будет сильный соблазн подыграть властям, представляя других оппозиционеров как безответственных маргиналов. Во-вторых, у этих других оппозиционеров будет сильный соблазн обрушиться на взаимодействующую с властями фракцию как на предателей, «марионеток Кремля» и т. д.

Полностью устранить эти соблазны, на мой взгляд, не удастся. Они практически неизбежны. Однако надо понимать, что если развитие событий внутри оппозиционного лагеря пойдет по этому пути, то по делу демократизации в России будет нанесен колоссальный удар. Избежать этой проблемы можно на основе правильного понимания ситуации лидерами демократического движения. На это можно лишь надеяться. Однако если проблема будет решена, то ее решение откроет путь к формированию общего набора требований оппозиции.

4.6.1 Цели оппозиции

Начать следует, очевидно, с той формы неконфликтного взаимодействия между властью и оппозицией, которая является наиболее важной и результативной с точки зрения воздействия на процесс принятия решений, – переговорного процесса. Тут следует сразу же констатировать, что до этого в России еще очень далеко – если не хронологически (мы не знаем, что день грядущий нам готовит), то, выражаясь по-научному, структурно. А если попросту, то российская власть не испытывает ни малейшего желания вступать с оппозицией в переговоры, поскольку безраздельно верит в свою способность победить ее репрессивными методами, а у оппозиции нет никаких средств, которые побудили бы власть изменить эту установку.

При этом совершенно несомненно, что если оппозиция расширит свое влияние, то ее выход на переговоры с власть имущими – с властями в целом или с какими-то фракциями правящего класса – станет и желательным, и даже неизбежным. Не вдаваясь в детали, хочу в связи с этим выделить один момент, который может приобрести существенное значение в будущем. Переговорные процессы лишь в редких и исключительных случаях носят полностью открытый характер. Это – своего рода дипломатия. Во-первых, как и всякая дипломатия, хорошие переговоры требуют тишины. Во-вторых, переговоры обычно заканчиваются компромиссами. Обе эти особенности бросают оппозиции серьезный вызов, причем источник вызова – внутри самого оппозиционного движения. Любое его переговорное взаимодействие с властями становится источником проблем между лидерами движения и его активом.

Активисты – важнейший ресурс, на который лидеры оппозиции могут опереться в борьбе за власть. Но когда достижение этой цели начинает маячить на горизонте, то взгляды лидеров и актива зачастую расходятся, причем это расхождение заложено в самой природе массового политического движения. Ведь активисты приходят в политику, движимые идейными, нередко – вполне альтруистическими соображениями. Часто они не хотят власти для себя, стремясь лишь к уходу тех, кому она уже принадлежит. Лидерам, естественно, этого недостаточно.

Поэтому активисты, во-первых, крайне болезненно относятся к любым теневым контактам лидеров движения с представителями правящих кругов. По этому поводу они испытываю чувства сродни ревности, ощущают себя обманутыми. Во-вторых, среди активистов обычно много людей, ценящих политическую борьбу как таковую, но совершенно не ценящих компромиссы, расценивающих их как предательство.

В условиях массового движения это противоречие между лидерами и активом разрешается сравнительно легко – за счет того, что лидеры могут опереться на рядовых сторонников движения, которые участвуют в его работе, но не с такой степенью вовлеченности, как активисты. Отличие нынешней российской ситуации – в том, что массового движения нет. Более того, нет и сколько-нибудь значительного политического актива внутри страны. В качестве его суррогата выступают группы поддержки в соцсетях, где сильная идейная приверженность целям оппозиции не сочетается со сколько-нибудь серьезным практическим участием в ее деятельности. Возможно, в истории не было более бескомпромиссных наблюдателей политики, чем политически ангажированные пользователи соцсетей.

Эти довольно очевидные соображения стали актуальными в свете скандалов, развернувшихся в 2023 году вокруг писем в поддержку снятия западных санкций с некоторых находящихся за рубежом российских бизнесменов. Сами по себе эти эпизоды представляются мне незначительными. Понятно, что гнев Кремля в отношении потенциальных «изменников» пугает их гораздо больше, чем санкции Запада. Ставки куда выше. Покуда это так, «раскола элит» снятием индивидуальных санкций не достичь. Однако сама идея о наведении мостов между оппозицией и какими-то – пусть на первых порах и периферийными – группами правящего класса не кажется мне ошибочной.

Худшим моментом этих скандалов были не содержание, а способ аргументации, который возобладал, встретив горячий отклик в соцсетях. Это была типично активистская реакция, в центре которой оказалась не ошибочность тактики, а как раз то, что ошибкой не было. Ведь это была пусть робкая и предпринятая с негодными средствами, но все же попытка неконфликтного взаимодействия с какими-то игроками, которые, предположительно, могут влиять на власть. Разумеется, круг таких игроков не исчерпывается находящимися за рубежом крупными бизнесменами. Однако боюсь, что любые попытки взаимодействия оппозиции с обладающими сходным потенциалом группами, находящимися внутри России, вызвали бы гораздо больший по масштабам шквал возмущения в соцсетях.

Разумеется, оппозиции нужно сформулировать какие-то требования, которые можно было бы выложить на стол уже на первой встрече с представителями властей. Набор таких требований, который сейчас можно найти в выступлениях большинства лидеров оппозиции, не является достаточно конкретным. Основной упор делается на две меры, которые, строго говоря, трудно даже охарактеризовать как политические: переход к парламентской системе правления и федерализацию. В действительности эти идеи относятся не к политической жизни общества, а к институциональному устройству.

Вопрос о том, являются ли они золотым ключом к демократизации, заслуживает отдельного разговора, к которому вернемся в дальнейшем. Сейчас ограничусь общим замечанием о том, что если исходной точкой политической трансформации служит электоральный авторитаризм, то институциональные изменения необязательно служат способом смены режима или ее индикатором. Данная форма авторитаризма обладает колоссальной способностью к имитации любого демократического устройства, легко сочетается с любыми формальными моделями разграничения полномочий по горизонтали и по вертикали.

Сейчас я хотел бы высказать пару замечаний о тактической ценности такой программы институциональных изменений с точки зрения того, насколько она может способствовать продвижению оппозиционной повестки дня в ходе переговоров. Понятно, что при этом наиболее важной, если не единственной, опорой оппозиции будет массовая поддержка ее требований. Можем ли мы с серьезными основаниями предположить, что такую поддержку смогут снискать требования о переходе к парламентской системе и глубокой федерализации?

На этот вопрос я могу ответить сугубо отрицательно. Конечно, бывают случаи, когда массы, за неимением лучшего и из глубокого доверия к оппозиции, поддерживают совершенно непонятные для них требования. Как вспоминал свидетель восстания декабристов, «увлеченные к бунту солдаты положительно не знали настоящей причины возмущения; начальники и предводители их, заставляя их кричать: „Да здравствует Конституция!“, уверяли солдат, что это супруга Константина Павловича».

Согласно моим многолетним наблюдениям, российская публика, даже в ее наиболее образованном сегменте, не очень хорошо понимает различия между основными видами демократического институционального устройства, президенциализмом и парламентаризмом. Мнение о том, что президентская система с неизбежностью ведет к тирании, является не просто преувеличенным, но ложным, а строить политическую аргументацию на ложных основаниях – это заведомо проигрышная игра. С федерализмом, в общем-то, дело тоже обстоит не так уж просто. Автократизация современной России имела одним из своих основных источников региональный авторитаризм.

Я полагаю, что требования оппозиции должны быть политическими, а не институциональными, и при этом достаточно конкретными для того, чтобы послужить основой для практических действий. Действительно, предположим, что в ходе переговоров оппозиция безоговорочно взяла верх и получила полный карт-бланш на реализацию своих требований. Мне трудно представить, что в этой гипотетической ситуации первоочередной задачей будет изменение конституции – хотя бы по той причине, что эта задача не решается с кондачка. Если новая конституция не будет введена декретом (а это – наихудший вариант конституционного строительства из всех возможных), то первоочередные задачи должны быть другими, и преимущественно политическими. Соответствующим образом следовало бы формулировать и требования оппозиции.

При этом необходимо провести четкую грань между призывами к массам и переговорными требованиями. Призывы к массам всегда исходят из представлений оппозиционеров о том, что в данный момент резонирует с протестными настроениями народа и, стало быть, способствует его политической мобилизации. Сейчас широких протестных настроений в России нет, и что их вызовет, а также когда это произойдет, неизвестно. Отмечу лишь, что иногда призывы к массам приобретают неожиданный для самих оппозиционеров характер.

Скажем, российские большевики, будучи марксистами, со скепсисом относились к идее раздать землю крестьянам. Их больше привлекала мысль о сохранении крупных аграрных предприятий. Однако по мере развития событий в 1917 году они не только в основном восприняли призывы к «черному переделу», ранее исходившие от партии эсеров, но и были вынуждены в какой-то степени реализовать эсеровскую программу после прихода к власти. Переходя от примера к обобщению, можно сказать, что правильно сформулировать призывы к массам – это тактическое искусство, умение сказать нужные слова в нужное время и в нужном месте.

Переговорные требования не должны, разумеется, игнорировать интересы масс и быть им совершенно чуждыми, но у этих требований – другие задачи, связанные с тем, чтобы развернуть политический процесс, то есть процесс взаимодействия между оппозицией и властью. Естественно, что для постановки таких задач нужна не только воля со стороны оппозиции, направленная на то, чтобы этот процесс состоялся, но и готовность властей в него вступить. При оценке такой перспективы приходится, к сожалению, исходить из того, что российская оппозиция остается крайне слабой и не может оказать сильного давления на власть. Однако это не исключает того, что у самой власти появятся стимулы к взаимодействию.

4.6.2 Структурные условия взаимодействия между властью и оппозицией

Допустим, однако, что в силу какого-то кардинального изменения внутриполитических обстоятельств переговоры стали возможны. Кардинальное изменение необходимо. В нынешней конфигурации российская власть может взаимодействовать (и фактически уже взаимодействует) с какими-то группами, оценивающими ее отдельные шаги критически, однако эти группы, принадлежащие к националистической части российского политического спектра, я пока оставлю без внимания. Надо признать, что вариант развития событий, при котором власть в России останется в руках сугубо консервативной группы правящего класса, кажется весьма вероятным.

Понятно, что этот вариант обрекает демократическую оппозицию либо на незаметную организационную работу в России, что пока не очень просматривается, либо на эмигрантское бурление в соцсетях и прессе, которое ничего не меняет, но тоже в своем роде занятие. Я полагаю также, что едва ли возможно падение режима вследствие стихийного массового восстания или какого-то другого события, которое приведет к его внезапному и полному краху. Тогда оппозиции достаточно будет, пользуясь выражением Фридриха Энгельса, поднять валяющуюся на мостовой корону. Никаких переговоров не понадобится.

Еще один вариант, в котором переговоры по содержательным вопросам трансформации, в действительности не потребуются, тоже выглядит неожиданным и маловероятным, но все же заслуживает более пространного обсуждения. Он предполагает, что в составе правящей группы с самого начала будет значительная, занимающая ведущие позиции фракция, настроенная на демократические перемены. Истоки этого искреннего настроения могут быть идейными, но могут быть и вполне прагматическими, связанными с надеждой на то, что переход к демократии гарантирует кому-то из членов правящей группы сохранение социального веса и благосостояния, а кому-то, в дополнение к этому, еще и значительную роль в политическом будущем страны. Однако сама постановка вопроса об оппозиции в этом контексте оказывается проблематичной.

Поясню. Если между лидерами нового режима и демократической оппозицией нет существенных разногласий по поводу целей политического процесса, то нет никаких препятствий к тому, чтобы привлечь оппозиционеров к государственному управлению. Тогда они, конечно, оппозиционерами быть перестанут, и если к кому-то им и придется предъявлять требования, то в значительной степени к самим же себе. Не исключено, что баланс сил в таком политическом руководстве будет по-прежнему склонен в пользу силовиков и старых бюрократических групп, и будет сохраняться возможность того, что в какой-то момент они решат избавиться от партнерства с бывшей оппозицией. Но при этом им уже придется исходить из того, что общий баланс сил у власти изменится в пользу каких-то более консервативных групп, «ястребов», а это – небезобидная, довольно рискованная для реформаторов перспектива.

Эту мысль можно проиллюстрировать путем анализа двух случаев, которые уже рассматривались в этой книге, однако теперь стоит несколько сузить фокус. Наиболее радикальную версию такого развития событий дает нам португальская революция 1974 года, которая была, по сути, военным переворотом. К власти пришли Движение вооруженных сил и созданный им орган, Революционный совет. В составе Ревсовета на первых порах были некоторые военные, настроенные достаточно умеренно. Однако задавала тон радикальная группа, которая была готова к тому, чтобы полностью порвать с прежним режимом и отвести ведущую роль в политическом руководстве силам, которые при прежнем режиме находились по отношению к нему в оппозиции, зачастую непримиримой.

Так и произошло при формировании нового правительства, в котором никого, кроме бывших оппозиционеров, не было, причем видную роль играли коммунисты и социалисты, только что вышедшие из глубокого подполья. В течение длительного времени у власти в Португалии сосуществовали Ревсовет, который состоял исключительно из военных и определял общее направление переходного периода, и состоявшее из бывших гражданских оппозиционеров правительство. Для группы военных, которая занимала в составе Ревсовета ведущие позиции, такая конфигурация была вполне благоприятной. В частности, она способствовала тому, что эта группа смогла довольно быстро маргинализировать сначала правую фракцию внутри Движения вооруженных сил, а затем и наиболее радикальных, прокоммунистических офицеров.

Гораздо менее щадящий во всех возможных отношениях вариант развития событий продемонстрировал Судан после свержения персоналистской диктатуры в 2019 году. Там вскоре после переворота (который, впрочем, был похож на революцию куда больше, чем португальская Революция гвоздик) был создан выполнявший функции главы государства Суверенный совет, состоявший, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят, из силовиков и представителей основной оппозиционной коалиции, Альянса за свободу и перемены. В новое правительство вошли в основном члены Альянса, однако руководящая роль Суверенного совета при принятии основных управленческих решений была оговорена с самого начала.

В отличие от португальских революционеров, лидеры переходного совета – глава Вооруженных сил Абдель Фаттах аль-Бурхан и лидер формирования «Силы быстрого реагирования» Мухаммад «Хамидти» Дагло отнюдь не были приверженцами демократии и принимали демократическую перспективу, судя по всему, без особого энтузиазма, просто в силу прагматических соображений. Многочисленные конфликты между военной и гражданской частями Суверенного совета в октябре 2021 года привели к роспуску этого органа и к удалению бывших оппозиционеров из правительства. Однако уже через месяц военные отыграли назад, и процесс трансформации возобновился. В 2023 году он был прерван вооруженным конфликтом между силами аль-Бурхана и Дагло, в котором гражданские политики могут занимать лишь выжидательную позицию.

Суданский вариант, который в России кажется чуть более вероятным, чем португальский (притом что оба выглядят на данный момент достаточно фантастическими), свидетельствует о колоссальных требованиях, которые процесс демократизации предъявляет к договороспособности сторон. С одной стороны, речь идет о том, чтобы свести в рамках единой системы управления людей, которых вся их политическая предыстория привела к глубокому взаимному недоверию и, возможно, даже личной ненависти. С другой стороны, и это даже более важно, основные группы оппозиции должны не только принять этот вариант, но и смириться с тем, что какие-то из них от него выиграют гораздо больше, чем другие. Однако это – обычные дилеммы переходных политических процессов, которые очевидны в общем виде, но с трудом поддаются более конкретному прогнозированию. Порой эти процессы порождают самые причудливые конфликты и альянсы.

При всех колоссальных различиях между португальским и суданским вариантами развития событий, между ними есть очевидное сходство, состоящее в прямом допуске бывшей оппозиции к государственному управлению. Это позволяет привести процесс перехода к демократии к формированию «дорожной карты» политических преобразований, то есть их детализованного плана, а также с исполнением этого плана. На возможном содержании «дорожной карты» в России нам еще предстоит остановиться, но сейчас нужно вернуться к разговору о требованиях оппозиции в менее благоприятных для нее условиях.

Поэтому рассмотрим гипотетические варианты, при которых конфигурация власти изменится, не меняя базовой характеристики режима как автократии. Такие варианты можно было бы назвать «сценариями», но лишь с минимальной долей точности. Точнее говорить о вероятностях. Вероятность перехода России к новому (то есть центрированному вокруг другого верховного лидера) персоналистскому режиму, партийной автократии или консолидированному военному режиму – чрезвычайно низкая. Так же я оцениваю и вероятность того, что в стране не останется вообще никакой эффективной центральной власти, что обычно обозначают словосочетанием «распад России».

Весь спектр вероятностей после смены нынешнего режима можно представить в виде кривой нормального распределения, которая известна многим читателям если не из школьной программы за одиннадцатый класс, то из обширной публицистической литературы, посвященной некоторым особенностям российских выборов. Маловероятные варианты, возврат к консолидированному авторитаризму и стремительный переход к демократии, можно расположить на краях этой кривой. Чем ближе к центру диаграммы, тем выше вероятность, а в центре, как я полагаю, находится другой вариант. Он состоит в том, что на смену Путину придет группа политиков, которые и ныне входят в высшие эшелоны власти. В составе этой группы значительную роль будут играть главы тех или иных силовых структур. Людей, мотивация которых в значительной степени определялась бы желанием покончить с автократией и вернуть развитие страны на нормальные рельсы, в ней будет мало, если вообще будут.

Не приходится особенно рассчитывать ни на появление политика класса Адольфо Суареса, который возглавил уникально безболезненный переход к демократии в Испании в 1970-х годах, ни даже на то, что нам снова явится кто-то вроде Михаила Горбачева. История скупа на подобные подарки. Скорее всего, новая правящая группа будет состоять из силовиков с отнюдь не идиллическим прошлым, а также «технократов», без которых силовики просто не смогут управлять. Некоторых из этих «технократов» можно будет идентифицировать как системных либералов, но к другим слово «либерал» не будет применимо ни в каком возможном виде. Это просто технически грамотные управленцы. По мере развития событий взгляды этих людей могут претерпеть неожиданные изменения, способные удивить самых информированных наблюдателей, но такие трансформации произойдут не сразу. Разумно исходить из допущения, что на первых порах никто из них не будет рассматривать демократизацию как свою цель.

Цель любой неконсолидированной диктатуры – а режим, о котором мы говорим, можно будет определить именно так – состоит в том, чтобы, в оптимальном для лидеров режима случае, остаться у власти, а в пессимистическом, но допустимом варианте – уступить ее, получив гарантии личной безопасности и сохранения всего нажитого тяжким государственным трудом для себя и для своего потомства. Достижение этой цели не будет гарантированным. Это руководство, при всем желании выглядеть всесильным, будет политически слабым. Его слабость станет следствием серьезных угроз, с которыми оно неизбежно столкнется. Исходить эти угрозы будут не столько со стороны массового движения, возглавляемого оппозицией (такая вероятность есть, но выглядит пока сугубо гипотетической), сколько со стороны силовых фракций, которые почувствуют себя обойденными при формировании нового режима.

Военный переворот (в чистом виде или в виде дворцового путча, который обязательно включает в себя силовую составляющую) часто запускает череду других переворотов. Неконсолидированная диктатура по определению не может включить в себя все силовые фракции, но и не может отобрать у обделенных те ресурсы, которые необходимы и достаточны для перехвата власти. Поэтому ключевой задачей такого рода режимов является реализация неких формальных процедур, которые достаточно убедительно оправдали бы нахождение данной группы у власти как в глазах потенциальных соперников, так и населения, а также международного сообщества.

Факт состоит в том, что в современном мире такой долей убедительности обладает лишь одна процедура – выборы. Военные диктатуры вообще и неконсолидированные диктатуры в особенности обычно и начинают с того, что обещают провести свободные выборы в тот самый момент, когда это «позволят условия». Иногда условия не наступают очень долго, но это не вполне типичный вариант, который раньше обычно позволяли себе лишь консолидированные диктатуры. Чаще бывает, что если режиму удается продержаться какое-то время без нового переворота, то выборы действительно проводятся, но по полностью авторитарным лекалам, то есть без участия сколько-нибудь реальной оппозиции, с полным букетом политических ограничений и фальсификациями при подсчете голосов.

Это – не особенно эффективный вариант, полностью открытый лишь для режимов, которые чувствуют себя в целом весьма уверенно. Но и они решаются на такой вариант не очень охотно. Скажем, военная хунта, оказавшаяся у власти в Мьянме после переворота 2021 года, давно уже собирается провести выборы по своему сценарию, подавив оппозицию жестокими репрессиями и подготовив избирательный закон, гарантирующий победу. Но «выборы» все откладываются и откладываются. Режим остается в международной изоляции и ведет войну против собственного народа, не опасаясь действий со стороны других силовых фракций, потому что в Мьянме их просто нет. Силовики настолько боятся масс, относятся к ним с таким недоверием, что конфликтовать между собой им не с руки. Однако и проводить выборы в таких условиях бессмысленно, это ничем не улучшит положение хунты.

Именно то, что выборы могут оказаться полезными для правительственного лагеря, создает первоначальный, довольно слабый – но не ничтожный – стимул к тому, чтобы власть пошла на взаимодействие с оппозицией. Для самой оппозиции такой вариант развития событий открывает окно возможностей. Но воспользоваться окном для того, чтобы куда-то войти, – непростая задача. Выдвигать скорейшее проведение свободных выборов в качестве первоочередного требования будет, видимо, нецелесообразно. Этот не совсем очевидный тезис нуждается в детальной аргументации.

4.6.3 Переговоры как торг

Переговоры – это ситуация торга, а в любом торге важно, с одной стороны, не продешевить, а с другой стороны – не заломить слишком высокую цену. Баланс найти трудно, но можно попытаться. Сосредоточимся на том, как не продешевить. Продолжая рыночную метафору, продешевить можно двумя способами – заплатить высокую цену за добротный товар, который, однако, ее не стоит, или купить, пусть и не особенно дорого, некачественную вещь. В качестве примера добротного товара, торговаться по поводу которого не стоит, я бы привел свободу слова, понимаемую в первую очередь как отсутствие препятствий к существованию и работе независимых СМИ. Свобода слова не только относится к числу базовых прав человека, но и гарантирована конституционно. В современной России эта гарантия, очевидно, не соблюдается. Однако любой неконсолидированный режим, который придет на смену нынешнему, будет иметь собственную заинтересованность в том, чтобы снять многие из имеющихся ограничений на движение информации.

Дело в том, что свободное движение информации служит средством политической борьбы, причем это средство – эффективное, но сравнительно безболезненное для ее участников. Неконсолидированный режим – потому и неконсолидированный, что баланс сил внутри политического руководства будет динамическим, обремененным серьезными внутренними разногласиями. Для разрешения этих разногласий их стороны могут прибегать не только к «борьбе бульдогов под ковром», из которой участники всегда выходят сильно покусанными. Есть другой способ. Они могут обратиться к информационным войнам, то есть, называя вещи своими именами, апеллировать к общественному мнению и массовым настроениям с целью укрепления собственных позиций. О том, как это делается, в России никому рассказывать не надо – на этот счет есть обширный опыт 1990-х, но и на новейшем этапе истории страны относительно независимые СМИ широко использовались в этих целях.

Только в прошлом году сложилась ситуация, когда эти СМИ стали недоступными даже в Сети без использования VPN (то есть перестали быть общедоступными), а всякого рода, пользуясь российским политическим лексиконом, «сливы и вбросы» остаются в поле зрения лишь у узкого слоя политизированных пользователей. Для любого режима, который придет на смену нынешнему, даже при полном отсутствии у него демократических устремлений такая ситуация будет нетерпимой. Новые правители сами будут заинтересованы в том, чтобы ее устранить. Соответственно, оппозиции не то чтобы не следует требовать восстановления свободы слова – конечно, следует, – но нет никакого резона рассматривать это требование в качестве серьезного переговорного пункта.

Однако в качестве основного примера лежалого товара, который выторговывать не следует, я бы привел скорейшую организацию свободных выборов. Казалось бы, что может быть демократичнее и радикальнее? Однако в понимании российских правящих кругов выборы, искусство проводить которые они усвоили в совершенстве, и так являются свободными. Принять такое требование они могут не только легко, но и с колоссальной радостью, потребовав взамен лишь того, чтобы оппозиция признала результаты проведенных властями выборов отражающими волеизъявление народа. Ведь в этом и будет состоять главная цель переговорного процесса с точки зрения властей. В интересах оппозиции – не понижать ставки в этой игре.

Моя позиция может показаться парадоксальной, если учесть, что я считаю участие оппозиции в авторитарных выборах оправданным даже сейчас, при имеющихся политических ограничениях, которые новые власти, конечно же, пообещают смягчить – и наверняка в чем-то смягчат. Однако парадокс этот – лишь видимость. В той мере, в какой участие в авторитарных выборах оценивается оппозицией адекватно, как одна из паллиативных тактик легального политического действия, оно остается вполне разумной формой активности. Однако признавать такие выборы свободными, в каком бы то ни было смысле отражающими волю народа – значит впадать в опасный самообман.

Я могу всерьез рассматривать лишь одну ситуацию, в которой проведение выборов станет абсолютным приоритетом. Это – полный коллапс старого режима, когда правящая группировка будет стремиться к тому, чтобы как можно скорее избавиться от власти и либо просто разбежаться, покинуть страну, желательно – с сохранением основной части нажитого непосильным трудом добра, либо остаться, но сосредоточиться на бизнес-проектах. Именно последний вариант реализовался в свое время в восточноевропейских странах, где правящие компартии, как тогда говорили, «обменяли власть на собственность». В России так не получится, потому что одного без другого не бывает. Побег останется наиболее приемлемым выходом.

Вероятность такого революционного развития событий я нахожу довольно низкой. Но если это произойдет, так что целью властей будет просто передача власти любой оппозиционной партии, которой повезет на выборах, то другого пути, в общем-то, не будет. Слово «повезет» здесь – не оговорка. В условиях политического хаоса, обычного спутника революций, а также организационной слабости всех без исключения группировок, которые будут претендовать на власть, структура оппозиционного движения и случайные колебания в настроениях избирателей будут иметь решающее значение.

Восточноевропейские события начала 1990-х годов лучше всего иллюстрируют этот тезис. Наименее показателен тут польский пример, потому что в Польше первые посткоммунистические выборы прошли в условиях, когда, с одной стороны, правящая партия всерьез собиралась их выиграть, а с другой стороны – роль «Солидарности» как главной силы оппозиции была вполне очевидной. В других странах было не так, и тут возможны два варианта. Замечу, что поляризация на первых свободных выборах в Польше вполне естественно привела к тому, что уже на следующих выборах избиратели, разочарованные итогами первой фазы реформ, привели к власти бывших коммунистов, которые к тому времени перекрасились в социал-демократов.

Первый вариант, наиболее отчетливо реализовавшийся в Чехословакии, – это создание настолько широкой оппозиционной коалиции слабых по отдельности групп, что у избирателей могло сложиться обоснованное представление о том, что это – не просто основная, а единственная сила, способная взять на себя ответственность за управление страной. В Чехословакии такой коалицией стал Гражданский форум, который смог выиграть почти половину мест в парламенте, избранном в 1990 году. В том же году первые свободные выборы прошли в Венгрии. Там широкой оппозиционной коалиции не было, и победу – неожиданно для многих – одержал консервативно-националистический Венгерский демократический форум, набравший почти четверть голосов.

Оба варианта оказались проблемными. Чехословакия сразу после выборов вступила в полосу длительного и болезненного политического размежевания внутри Гражданского форума, которое могло бы подорвать функционирование государственного организма и не привело к этому во многом лишь благодаря незаурядному тактическому мастерству Вацлава Клауса, который был премьер-министром страны в 1992–1998 годах.

В Венгрии же дело пошло не так гладко. Первая фаза реформ была неэффективной и сопровождалась острыми политическими конфликтами между партиями, сформировавшимися на основе различных антикоммунистических групп. Дело дошло до того, что перед следующими выборами широко распространилось мнение о готовности Венгерского демократического форума узурпировать власть. Этого не произошло, но по результатам выборов 1994 года у власти в Венгрии оказались бывшие коммунисты. Конечно, в восточноевропейских странах самых негативных сценариев удалось избежать во многом благодаря тому, что перспектива вступления в Евросоюз смягчала политические нравы и уберегала политиков от слишком резких действий. В России такого фактора не будет.

Получается, что скороспелое проведение выборов было чревато проблемами даже там, где обойтись без этого оказалось практически невозможно. Для России, однако, такую перспективу трудно признать реалистической. Тут возможны два варианта, о которых я уже писал: оптимистический (и менее вероятный), при котором у власти без всяких выборов окажется руководство, включающее в себя представителей оппозиционных групп, и менее оптимистический, при котором власть сохранится у какой-то части нынешнего руководства, которая, однако, будет готова к уступкам. Однако между этими вариантами нет фундаментальной разницы с точки зрения того, как подходить к вопросу о выборах.

Возвращение к реальным выборам будет сложным процессом, включающим в себя два отдельных аспекта – политический и технический. В России обычно обращают внимание исключительно на второй. Это и неудивительно, принимая во внимание то, что фиктивный характер современных российских выборов во многом обеспечивается за счет «электоральных технологий», многие из которых могут быть устранены сугубо технически, путем создания и правового закрепления более честных правил игры. Однако сегодня я начну с первого.

Очень часто звучит ставшее уже тривиальным мнение о том, что если свободные выборы провести прямо сейчас, то на них непременно победят «коммунисты и фашисты». Это мнение нелепо уже по той причине, что «прямо сейчас» никаких свободных выборов быть не может. Совершенно очевидно, что любые выборы, проведенные без ведущего к ним политического процесса, связанного с развалом нынешней системы управления, свободными не будут и победят на них отнюдь не «коммунисты и фашисты», а та же «Единая Россия», пусть и под другим названием и в каком-то подремонтированном виде.

В качестве весьма отдаленного аналога такой ситуации – с той кардинальной разницей, что у власти находилось руководство, действительно стремившееся к переменам, – можно рассматривать выборы народных депутатов СССР, проведенные в 1989 году. Подавляющее большинство мест на этих выборах, как известно, выиграли члены КПСС, и лишь немногие из избранных депутатов были сторонниками дальнейшей демократизации. При всем колоссальном значении итогов выборов 1989 года дальнейшее развитие событий было определено не составом избранных депутатов, а политическим выбором лидера КПСС Михаила Горбачева.

Конечные политические результаты перестроечных выборов были далеко не идиллическими, но останавливаться на этой теме не стоит просто потому, что нового Горбачева не будет, а «Единая Россия» если и переживет политический процесс, который сделает свободные выборы возможными (в чем я сомневаюсь), то в сильно потрепанном виде. Выборы выиграют те, кому удастся сыграть в этом процессе ведущую роль. Если это будут «коммунисты и фашисты», то они и получат главный приз. Но не думаю.

Это очень простое логическое заключение. Нельзя исключить, что если не коммунисты, отличающиеся политическим бессилием и крайней сервильностью по отношению к властям, то радикальные националисты действительно сыграют значительную роль на предстоящем этапе развития страны. Однако если они и правда окажутся главными игроками, с которыми будут взаимодействовать власти, то свободных выборов не будет по определению. Движение «национал-демократов» в России остается в прошлом, да и раньше оно было по большому счету публицистической фантазией, а не реальным проектом. Российские радикальные националисты, как и многие их единомышленники во всем мире, далеки от либерализма и свободных выборов просто не хотят. Если придется, то они будут договариваться с властями совсем о другом.

Свободные выборы окажутся на повестке дня лишь в том случае, если участниками основного взаимодействия с властями будут группы, заинтересованные в их проведении. А это естественным образом привлечет к ним общественное внимание. Они в короткий срок станут не только узнаваемыми в широкой народной среде, но и привлекательными для тех частей правящего класса, которые захотят сохранить за собой политическое будущее в новой России. Конечно, годы агрессивной пропаганды не пройдут бесследно и с каким-то довольно влиятельным националистическим сегментом массового сознания России придется жить еще долго. Однако будущее значение этого сегмента не следует преувеличивать. Массовое сознание подвижно, и оно легко перескакивает с одного слоя представлений, навеянного пропагандой, на другой, когда новые идеи становятся общедоступными, а в особенности – когда старые представления оказываются опровергнутыми повседневной практикой. Говорят, что нет ничего успешнее успеха, но для массового сознания верно и то, что нет ничего провальнее провала.

Что касается левых, то идея об их большом электоральном потенциале на свободных выборах обычно обосновывается опросными данными, согласно которым в России ценят «справедливость» больше, чем «свободу». Вообще говоря, справедливость (как и свобода) – это благо в общепринятом понимании. В политической науке позиции партий по поводу подобных благ иногда называют «валентными вопросами», подразумевая, что по этим вопросам не может быть двух мнений, хотя артикулировать их в политической риторике можно с разной интенсивностью. И действительно, не бывает партий, которые выступают, например, против борьбы с преступностью. Но, конечно, отдельные партии могут по-разному размещать правопорядок в иерархии своих приоритетов. Точно так же надо быть совсем уж прямолинейным экономическим либералом, чтобы без оговорок сказать: я против справедливости. Однако при этом справедливость – это понятие, которое в различных допустимых с точки зрения здравого смысла интерпретациях вписывается в разные идеологии и играет в них разные роли.

Сколько-нибудь убедительно привязывать справедливость к левизне можно было десятилетия назад. Но даже и десятилетия назад она столь же убедительно пристыковывалась к социальному протекционизму, то есть к требованию о социальной защите граждан со стороны государства. Это требование с самого начала было базовым для христианских демократов, его разделяли некоторые консервативные и националистические партии. Сегодня социальный протекционизм стал отличительной чертой многих партий, которые квалифицируют (справедливо или нет) как правых популистов. Короче говоря, свои версии справедливости могут предлагать самые разные партии, как левые, так и правые, и думается мне, что левая версия может оказаться для российского избирателя не особенно привлекательной. Так что о «коммунистах и фашистах» я бы не стал особенно беспокоиться. У демократических сил будут хорошие шансы выиграть свободные выборы.

Для того чтобы достичь такого результата, демократы должны состояться не только в качестве узнаваемых оппонентов власти, но и в качестве организованной силы на всех уровнях общественного устройства – как социальных, так и территориальных. Этого невозможно добиться без удовлетворения некоторых базовых демократических требований, о которых речь пойдет ниже. Если эти требования будут приняты властями, и даже в той ситуации, когда кто-то из демократического лагеря уже войдет в состав политического руководства, на практическую реализацию этой программы уйдет довольно значительное время. Но если эту программу не реализовать, то выборы останутся фикцией.

Разумеется, выборы могут послужить важным стимулом к партийному строительству на местах. Но тогда и запускать электоральный процесс надо не с общенациональных выборов, а с выборов муниципальных депутатов. Это, я думаю, принесло бы большую пользу и может рассматриваться как одна из первоочередных мер. Общенациональные выборы – будь то парламентские выборы или выборы какой-то учредительной ассамблеи – лучше в таком качестве не рассматривать. На них следует выходить со сформировавшейся, понятной для избирателей структурой политических альтернатив. На это требуется время. По-настоящему свободные выборы – это ключевой пункт любой программы демократизации, но именно поэтому они не могут быть ее исходным пунктом.

4.6.4 Базовые требования

Продолжим разговор о требованиях, которые оппозиция могла бы предъявить властям в случае установления неконсолидированного режима с руководством, состоящим преимущественно из силовиков и чиновников. Я буду исходить из пессимистического варианта, когда стимулы этого режима к взаимодействию с оппозицией довольно слабы и обусловлены преимущественно его целью удержаться у власти, но при этом узаконить себя в глазах российской и международной общественности, а по возможности – кооптировать оппозицию, то есть, в сущности, заставить ее играть по собственным правилам. Таким образом, речь пойдет об абсолютно базовых, минималистских требованиях.

Демократии как таковой в рамках подобного переговорного процесса добиться невозможно. Более того, стремиться к этому не следует, потому что цель режима как раз и будет состоять в том, чтобы представить происходящее как полноценный переход к демократии. Однако демократия наступит только после проведения свободных выборов и создания новых, стабильных и конституционно закрепленных, политических институтов. Единственное, чего может добиться оппозиция в ходе переговоров с властью, которая стремится избежать этого исхода, но готова идти на кое-какие уступки, – это создание условий, приближающих достижение демократии, но не гарантирующих его. Гарантии демократизации не выторговываются путем переговоров. Они могут возникнуть лишь как продукт такого политического усиления оппозиции, в результате которого она в какой-то момент сможет навязать властям свою повестку дня.

Разумеется, усиление любой оппозиции в значительной мере вытекает из дискредитации властей в глазах населения. Однако надо учитывать, что мы говорим о таком варианте развития событий, при котором ключевой набор игроков в правительственном лагере уже претерпит существенные изменения, так что у властей появится возможность избежать политической ответственности за действия предыдущего руководства. Скорее всего, этот режим будет позиционировать себя как «правительство национального спасения», всячески открещиваться от нынешнего лидера и тех фигур, которые уйдут в небытие вместе с ним.

Почему уйдут именно они? Я бы предположил, что в основном в силу невезения и неправильного политического расчета. Оставшиеся у власти будут немногим лучше с точки зрения своего политического прошлого, с той только разницей, что у них будет возможность представлять себя как силу перемен. Но эта разница – существенная. Более того, она может сыграть на руку оппозиции, потому что без ориентации на перемены новое руководство просто не будет нуждаться в переговорах. Но ясно и то, что никакого гарантированного преимущества у оппозиции не будет. Придется начинать на низком старте. Впрочем, с точки зрения текущего момента этот старт может показаться не таким уж и низким, почти утопически смелым.

Что нужно сделать для того, чтобы обеспечить долгосрочное усиление оппозиции? Прежде всего, обеспечить условия для ее организованной деятельности в России. Я начну с условия, которое представляется мне особенно важным, хотя к числу фундаментальных структурных реформ явно не относится. Это – освобождение политических заключенных. Та часть оппозиции, которая остается внутри России, ныне обезглавлена и лишена значительной части актива вследствие политических репрессий. Однако без руководства и актива никакая организованная деятельность невозможна.

Важно подчеркнуть, что освобождение политзаключенных – это не моральное требование, не только вопрос о криминальной или какой-то иной справедливости. Это политический вопрос, который не решается технической мерой вроде амнистии, а требует расширенного подхода, ведущего к полному восстановлению лиц, подвергшихся репрессиям, в их политических правах. Отсюда вытекает, что данное требование должно включать в себя, как необходимую часть, снятие всех ограничений, ныне вытекающих из факта судимости. Иначе выполнение этого требования не принесет оппозиции никакого ощутимого выигрыша.

Разумеется, власти, даже если они пойдут на уступки по этому вопросу, будут пытаться играть на противоречиях между той частью оппозиции, которая будет непосредственно участвовать в переговорах, и той ее частью, которая останется вне этого процесса. В детском фольклоре этот принцип хорошо передает стишок «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила. Этому дала, этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала: ты воды не носил, дров не рубил, каши не варил. Тебе нет ничего!»

Соблазниться, к сожалению, будет довольно легко ввиду далеко не идиллических взаимоотношений между отдельными лицами, которые смогут претендовать на роль оппозиционных лидеров, да и просто соображений политической выгоды. Понятно, что закрепиться в этой роли легче, если из игры выведены сильные потенциальные конкуренты. Но соблазняться не следует. Расширение пространства политической свободы – в общих интересах оппозиции. Поэтому нужно стремиться к тому, чтобы освобождение политзаключенных и их полное восстановление в политических правах было в максимальной степени инклюзивным.

К требованию об освобождении политзаключенных непосредственно примыкает менее важный и эмоционально выигрышный для оппозиции, но все же существенный вопрос об устранении ограничений на индивидуальную политическую и иную деятельность, вводимых во внесудебном порядке. Речь идет о статусе «иностранного агента», который в российском законодательном оформлении с самого начала напоминал злую пародию на американский закон FARA, но фактически всегда служил орудием политических ограничений по принципу нелояльности властям. Очевидно, что этой безобразной практике нужно положить конец.

Думаю, что вторым по важности (и, возможно, по последовательности предъявления) требованием оппозиции должно быть требование об отмене ограничений на организованную политическую активность. Некоторые из этих ограничений введены на индивидуальной основе, как результат криминального преследования тех или иных политиков, и их отмена должна стоять на повестке дня. Разумеется, это касается и так называемых «нежелательных организаций».

Однако проблема носит более широкий, системный характер. Действующее законодательство, регулирующее регистрацию и деятельность политических организаций, носит репрессивный характер. Оно открывает широкие возможности для того, чтобы предотвращать создание и пресекать деятельность любых организаций, которые власти рассматривают как несущие какие бы то ни было политические угрозы. Заинтересованность оппозиции в том, чтобы изменить это законодательство, очевидна, однако этот вопрос – более технически сложный, чем вопрос об освобождении политических заключенных. Ограничения на вход организаций в политическую сферу существуют во многих демократиях, и в чем-то их следует признать оправданными. Поэтому требования оппозиции об изменении законодательства о партиях должны носить максимально конкретный характер, полностью исключить возможность фиктивной либерализации вроде той, которую инициировал Дмитрий Медведев в конце 2011 года. Более подробно остановлюсь на этом в следующем разделе.

Снятие ограничений на организационное оформление партий будет иметь лишь скромный эффект, если поле политической активности останется узким и практически незаметным для большинства граждан. Разумеется, сам факт участия в переговорах с властями привлечет общественное внимание к тем организациям, которые смогут и захотят в них участвовать, как это было, например, на ранней стадии распада коммунистического режима в Венгрии в конце 1980-х годов. Однако тут вступает в действие тот же самый принцип инклюзивности: поле политической активности должно быть расширено для всех. Следует особо отметить, что позиции участников переговоров могут значительно усилиться за счет активности организаций, в них не участвующих. Это элементарный закон политического торга.

В условиях фактического отсутствия представительных органов власти основным полем политической активности являются массовые политические мероприятия. Поэтому базовым пунктом повестки дня оппозиции должно быть обеспечение свободы собраний путем снятия существующих ныне ограничений на публичные политические действия. Это опять-таки потребует изменения действующего законодательства. Политические мероприятия, в зависимости от их предполагаемой массовости, должны проводиться либо в полностью свободном, либо в уведомительном режиме. Основная сложность связана с тем, что власти не вправе отказаться от своих функций по пресечению насилия, которое часто оказывается спутником массовых политических действий. Однако при решении этого вопроса можно положиться на опыт зрелых демократий.

Как я уже отмечал, власти могут довольно легко согласиться на удовлетворение четвертого требования, которое должно, на мой взгляд, входить в этот базовый пакет. Это свобода слова. Полагаю, однако, что именно поэтому оппозиция должна требовать более широких уступок, чем просто легализация тех СМИ, деятельность которых ныне ограничена статусом «иностранного агента». Реальные изменения в этой сфере возможны только тогда, когда оппозиция получит в свое распоряжение общедоступные СМИ, а таковыми по-прежнему остаются телеканалы, входящие в состав первого и второго мультиплексов цифрового телевидения России. Я не буду здесь предлагать конкретных организационных решений, однако ясно, что оппозиция должна добиваться не просто своего допуска на эти каналы по воле их контролируемого властями менеджмента, а полного контроля над по меньшей мере одним из них.

4.6.5 Проблемы партийной реформы

Остановлюсь подробнее на требовании о реформе законодательства, регулирующего создание и функционирование политических партий, – не потому, что считаю это требование более важным, чем другие, а просто потому, что мне эта тематика ближе. В течение длительного времени действующее законодательство ограничивало свободу объединений непреодолимым барьером в 40 000 членов, так что тогда закон о политических партиях было бы правильнее называть законом о запрете на создание партий. В рамках политических изменений, объявленных Дмитрием Медведевым в конце 2011 года, требования к численности партий были значительно снижены. Однако принципиальный вопрос состоит в том, соотносятся ли требования к численности партий с современной демократической практикой.

Время расцвета массовых партий с большим количеством членов – середина прошлого века. С тех пор массовые партии медленно, но неуклонно вымирали и сейчас сохраняются лишь в немногих западноевропейских странах с сильными традициями партийного активизма. Их нет ни в одной из новых демократий. Но партийные системы там существуют, зачастую довольно устойчивые и отнюдь не атомизированные. Примеров множество: от Албании до Монголии. Массовая членская база была нужна лишь в особых исторических условиях, которые давно ушли в прошлое. Но партии существовали до возникновения этих условий и остались после их исчезновения, потому что без них, как показывает исторический опыт, представительная демократия возможна только в крохотных островных государствах вроде Науру или Палау. По своей природе партии – это не членские, а электоральные организации. Их главная функция – участие в выборах, то есть непосредственная работа с избирателями, независимо от того, есть ли у них членские билеты. За счет каких именно организационных механизмов осуществляется эта функция, совершенно неважно.

Таким образом, ограничения на создание партий по признаку наличия у них массовой членской базы представляют собой нелепый анахронизм и должны быть отменены. Значит ли это, что можно обойтись вообще без ограничений? Это – возможный вариант. В некоторых странах партии регистрируются в уведомительном порядке, то есть практически без всяких предварительных условий. Есть сторонники такой модели и в России. Я к их числу не принадлежу. В 1990-х годах поле партийных альтернатив было нестабильным и перегруженным созданными под сиюминутные цели «проектами», которые были непонятными для большинства граждан. Такая ситуация была приемлемой, но не оптимальной.

Конкурентная политика, даже в близких к идеалу вариантах, содержит в себе манипулятивный элемент. Чтобы побеждать на выборах, политики прибегают к плутовским приемам. Это нормально. При этом у них есть стратегическое преимущество над основной массой избирателей. Действительно, для политиков участие в выборах – профессия, а для избирателей – разовое и, в общем, периферийное событие. Ситуация примерно такая же, как с неопытными инвесторами на фондовом рынке, которые часто оказываются жертвами профессиональных спекулянтов.

Я не склонен драматизировать эту манипулятивную составляющую политической конкуренции. Как правило, политикам удается обмануть не столько широкую публику, сколько друг друга. Но одна форма манипуляций – сознательный уход от политической ответственности – неприемлема для общества. А между тем слишком легкие условия входа на электоральное поле ведут именно к тому, что политикам становится выгодно постоянно мигрировать из одной партии в другую, новую, не отягощенную грузом невыполненных обещаний и нерешенных задач. Это – отнюдь не новое явление. Соответствующий ему термин, «трансформизм», – из итальянской политической практики XIX столетия. Не секрет, что многие нынешние единороссы когда-то состояли в других партиях – ОВР, НДР, «Выборе России». Где те партии? Кто выполнил их обещания? Зрелые демократии пришли к правовым ограничениям, призванным блокировать этот дефект.

Здесь – развилка возможностей. Если задача состоит в том, чтобы создать преодолимый, но не символический барьер для участия в выборах, то установить его можно в двух местах. С одной стороны, можно регистрировать партии без особых условий, но ограничить возможности их участия в выборах избирательным залогом, сбором подписей или иными препятствиями. Именно по этому пути пошли, скажем, в США, где партий сотни, но выдвинуть кандидата на федеральных выборах довольно сложно.

С другой стороны, можно затруднить создание партий, но предоставить тем, которые уже созданы, неограниченные возможности для выдвижения кандидатов. Допустимы и комбинации этих вариантов, но если рассматривать их в чистом виде, то я за второй. Дело в том, что регистрирующие органы – идет ли речь о регистрации партий или кандидатов для участия выборах – всегда будут испытывать сильный соблазн отказать по политическим соображениям. Это не поддается институциональной блокировке. Однако можно минимизировать опасность того, что эти соображения будут иметь сиюминутный и местный характер, ограничить возможности частного произвола. И тогда лучше подходит второй механизм. Я полагаю, таким образом, что партии надо регистрировать на федеральном уровне, предоставляя им – самим фактом регистрации – право на участие в любых выборах без дальнейших ограничений.

Приемлемый порядок регистрации партий – петиционно-уведомительный. Это значит, что в поддержку регистрации должно высказаться определенное число граждан России, которые необязательно считают себя ее сторонниками или потенциальными членами, но просто – по каким угодно причинам – находят ее существование полезным. В принципе, их мотивы не должны никого волновать. Частное дело. Думаю, что достаточно было бы собирать по 2000 подписей, возможно – с территориальным ограничением, когда, скажем, нельзя было бы собирать более 200 из них в одном регионе.

Конечно, такая практика вновь открыла бы обширное поле возможностей для российских политических консультантов, так называемых политтехнологов, одним из основных профессиональных занятий которых издавна стала фабрикация подписей. Это проблема. Видимо, принимая во внимание укоренившиеся традиции мошенничества, надо будет верифицировать подписи. В России есть службы, которые могли бы этим заняться. Важно лишь, чтобы сам регистрирующий орган не принимал в верификации подписей никакого участия.

Таким образом, базовый механизм создания федеральной партии выглядел бы следующим образом. Сначала регистрируется оргкомитет, он печатает за свой счет бланки петиции и раздает их потенциальным сторонникам, те их подписывают, а потом возвращают заполненные таким образом бланки в оргкомитет, который обращается в компетентный орган на предмет верификации. Когда набирается нужное количество, создатели партии отдают в регистрирующий орган комплект подписанных петиционных бланков. После этого партия должна быть зарегистрирована.

Необходимо смягчить и существующие нормы, регламентирующие ликвидацию партий. Полностью отменять такие нормы не следует, поскольку пролиферация «мертвых» образований в списке зарегистрированных партий создает некоторый потенциал для манипуляции партийной системой. Однако критерии, по которым партия признается «мертвой» и подлежащей ликвидации по этой причине, не должны быть запретительно жесткими. Видимо, главным таким критерием должно быть неучастие в выборах в течение длительного срока (5–7 лет).

Надо отметить, что декларировать такой подход проще, чем реализовать его, поскольку любые правовые возможности, направленные на выполнение указанных выше двух функций регистрации партий, могут быть использованы недобросовестно, в политически манипулятивных целях. Международный опыт может помочь при формировании адекватных норм партийного законодательства, однако не следует преувеличивать его полезность. Во многих демократиях возможности недобросовестного использования законодательства о партиях существуют, но не реализуются в силу политического контекста, включающего в себя консенсус основных игроков по поводу недопустимости подобных манипуляций.

Зарегистрированная партия должна рассматриваться как частная, полностью саморегулируемая корпорация. Регистрирующему органу не должно быть никакого дела до ее внутреннего устройства и тех организационных процедур, которые применяются на внутрипартийном уровне. В действительности главным препятствием к созданию оппозиционных партий давно уже служили не требования к численности, которые после медведевской реформы не могли выполнить лишь незначительные формирования, а то, что регистрирующий орган находил нарушения при проведении внутрипартийных процедур вроде съездов, конференций и так далее.

Такая практика должна быть полностью исключена новым законодательством о политических партиях. Не дело властей – заботиться о том, чтобы во внутренней жизни партий соблюдались какие бы то ни было нормы, даже если соблюдение некоторых норм кажется нам правильным, соответствующим демократическим принципам. Партия – это не государство. Если гражданина не устраивает внутреннее устройство партии, в которой он состоит, то можно просто положить членский билет на стол. Если какая-то внутрипартийная группа не удовлетворена своей ролью в процессе принятия решений, то она может бороться за то, чтобы ее права были гарантированы уставом партии, а если гарантии уже даны, но не соблюдаются, то спор может быть разрешен в судебном порядке.

Российская практика периода становления электорального авторитаризма самым убедительным образом показала, что правовые условия для любого вмешательства властей во внутреннюю жизнь партий ведут к утрате ими независимости, а тем самым – создают препятствия к существованию и нормальной деятельности оппозиции. То, что в некоторых зрелых демократиях такие условия все-таки существуют, не может служить аргументом в пользу их введения в России. Эти ограничения за рубежом вводились на том этапе развития, который давно уже остался в прошлом. Сегодня важнее заботиться о демократии на общенациональном уровне, оставив внутреннюю жизнь партий на их собственное усмотрение.

Что касается условий допуска партий к выборам, то – в свете сказанного выше о процедурах, связанных со сбором подписей, – я нахожу единственным приемлемым вариантом денежный залог. Практика сбора подписей полностью себя дискредитировала и не поддается исправлению. Действительно, недостатки данного механизма проявились уже на этапе российской демократизации, и хотя авторитарная трансформация их усугубила, нет никаких оснований рассчитывать на то, что демонтаж авторитаризма автоматически приведет к устранению этих недостатков. С одной стороны, партии будут по-прежнему скупать подписи, причем, как правило, поддельные. С другой стороны, это по-прежнему будет открывать для органов управления выборами возможность селективно отстранять партии от выборов, руководствуясь формально правовыми, но фактически политическими соображениями. Единственный уровень избирательной системы, на котором сбор подписей сохраняет минимальную целесообразность, – это местные выборы в малых муниципальных образованиях.

Размер залога должен быть установлен на разумно высоком (то есть не запретительно высоком) уровне. Разумеется, установить параметры разумности загодя не представляется возможным. Но есть все основания полагать, что в тот момент, когда эта задача станет актуальной, она будет решена довольно легко. В частности, размер залога можно устанавливать в зависимости от величины прожиточного минимума, с возвращением залога кандидатам и партиям, набравшим более 2 % голосов. Единственными допустимыми возможностями для отмены регистрации зарегистрированных кандидатов должны оставаться смерть кандидата или его личное заявление.

В заключение отмечу, что представленный в этой главе пакет из четырех требований не содержит в себе ничего такого, что не вытекало бы напрямую из первой главы Конституции Российской Федерации. Важным преимуществом оппозиции может послужить именно то, что ее переговорные позиции будут исходить из базовой, конституционной законности, а не из требований революционной целесообразности. Разумеется, эта ситуация чревата своими сложностями, связанными с тем, что каждое из требований – которые я попытался здесь очертить в самом общем виде – будет нуждаться в тщательной правовой экспертной проработке.

Такая проработка необходима не только при пессимистическом видении перспектив, на которое я ориентировался в этой главе, но и при оптимистическом, при котором нынешняя оппозиция с самого начала сможет занять ведущее место у руля страны. Собственно говоря, именно к этой ситуации, даже при ее весьма малой вероятности, нужно готовиться особенно тщательно, потому что тогда у оппозиции не будет ни времени на раскачку, ни возможности переложить ответственность за неправильные решения на силы старого режима. Все концептуальные подходы, касающиеся базовых требований оппозиции, должны готовиться и технически прорабатываться уже сейчас.

5 Институциональные решения переходного периода

В предыдущей главе речь шла о процессе трансформации, и полагаю, что об этом сказано достаточно: пожалуй, даже больше, чем видно из той точки обзора, которую я сейчас занимаю. В этой главе, посвященной основным мероприятиям переходного периода, я отвлекаюсь от особенностей политического процесса, который будет сопровождать трансформацию, и делаю только одно допущение. Оно тривиально до тавтологии и состоит в том, что политическое руководство, которое будет осуществлять этот переход, будет действительно стремиться к тому, чтобы Россия перешла к демократии, независимо от того, будет ли это стремление обусловлено фундаментальными или ситуационными соображениями, то есть от того, каково будет происхождение этого руководства, его политический состав, а также баланс сил между «ястребами» и «голубями», «умеренными» и «радикалами» внутри него.

Вне зависимости от всех этих обстоятельств, которые сегодня с трудом поддаются прогнозированию, институциональные решения переходного периода могут быть оптимальными или нет, и об этом стоит поговорить, потому что эти решения – сложные и далеко не всегда очевидные. Должен сразу же оговориться, что из такого подхода вытекает еще одно допущение. Оно состоит в том, что все эти решения будут приниматься в среде, свободной как от институтов, так и от политических стратегий отдельных игроков. Это допущение, конечно же, совершенно нереалистично. В действительности решения будут проходить через какие-то институциональные каналы и существенно модифицироваться волей, интересами и позициями (порой ошибочными) отдельных игроков, а также результатами взаимодействий между ними. В политике, как известно, никто не получает желаемого в том виде, в каком он этого пожелал. Однако это отнюдь не устраняет возможности того, чтобы определить желательности тех или иных решений с экспертной позиции, которая, разумеется, может быть востребованной или нет по мере развития событий.

Сделав это допущение, можно без излишних оговорок ответить на важные вопросы о целях поиска и создания оптимальных институциональных решений, то есть деятельности, которую часто называют институциональной инженерией. На первый взгляд, вопросы такого рода тривиальны. Если институты – это правила игры, то их надо просто разработать, ведь не жить же без правил. Тут важна исходная установка по поводу политики. Если рассматривать политику как преимущественно кооперативную деятельность, в ходе которой участники хотят и могут мирно договориться о способах решения проблем, то правила им по большому счету вовсе не нужны. Любые разногласия могут быть решены полюбовно и ad hoc. Наличие формализованных правил только мешало бы достижению полюбовных договоренностей.

Однако такое видение политики нельзя признать адекватным. Хотя она действительно включает в себя неформальные договоренности, основная проблема политики состоит в том, что иногда позиции акторов становятся непримиримыми и ведут к конфликтам, угрожающим общественному благополучию. Одна из главных задач институциональной инженерии – в том, чтобы предвидеть эти ситуации и создавать такие правила, которые по возможности предотвращали бы их, а если предотвратить невозможно, то способствовали бы наиболее безболезненному их разрешению.

Поэтому базовая картина, которая должна вырисовываться в уме создателя правил, отнюдь не благостна. Это – картина мира, в котором реализуются наихудшие из всех возможных вариантов, политики склочны и бескомпромиссны, их лучшие с точки зрения общего блага политические стратегии систематически отклоняются в пользу худших, а народ склонен бездумно поддаваться риторике политиков. Иными словами, институты должны рассматриваться не просто как правила игры, а как такие правила, которые способны служить подушкой безопасности. Именно такого подхода придерживались создатели действующей американской Конституции. Эта конституция не идеальна с точки зрения современных реалий, но ее долговечность свидетельствует о том, что подход «отцов-основателей» к институциональной инженерии был правильным.

При этом важно не впасть в другую опасную иллюзию, согласно которой оптимальные институты должны обеспечивать прежде всего стабильное и эффективное функционирование системы, а все остальные соображения – вторичны. Даже самые лучшие правила подвержены манипуляциям со стороны более сильных игроков в ущерб более слабым. Но минимизировать издержки манипуляций – реально. Сделать это можно, предоставив определенные гарантии наиболее уязвимым участникам политического процесса и не лишая их реальной возможности выражать свои предпочтения в императивной, обязательной к исполнению форме. Эти участники – не оппозиция. Это вообще не политики. Это народ. Второй главный принцип институциональной инженерии состоит в том, что, сколь бы скромной ни была заинтересованность народа в политике, институты не должны создавать препятствий к ее практической реализации. При другом подходе институциональная инженерия ведет прямой дорогой к авторитаризму, что и наблюдалось в течение первых двух десятилетий XXI века в России.

5.1 Природа и последовательность действий переходного периода

Для правильного понимания представленного в этой главе анализа важно учитывать, что переходный период ведет к демократии, но реализуется в условиях, когда самой демократии еще нет.

Приняв такую аналитическую модель, следует сделать ряд дополнительных допущений относительно идеологического контекста, в котором будет протекать переходный период. Поскольку мы не знаем, какая ситуация будет непосредственно предшествовать прекращению персоналистского режима, то мы ничего не можем сказать и об идеологических моментах, которые окажутся в этот момент в фокусе общественного внимания. Однако, хотя этот идеологический контекст и будет существенно определяться неизвестными на данный момент условиями, можно без особых сомнений выделить некоторые моменты, которые повлияют на этот контекст.

Идея перехода к демократии важна для консолидации и мобилизации существующего демократического актива. Однако для создания и расширения массовой базы в поддержку перехода, что имеет критическое значение в электоральной перспективе, более важным будет обеспечение политического и социального порядка, создание эффективной государственности, соответствующей целям национального развития. Между этими моментами существуют точки синергии, очевидные уже сейчас (отсутствие независимой судебной системы, коррупция, неэффективность ручного управления, растрата ресурсов на внешнеполитические авантюры), и условия перехода, какими бы они ни были, создадут новые такие точки. Однако разумно исходить из допущения, что различия в восприятии этих моментов как на уровне самого переходного политического руководства, так и на уровне актива и масс сохранятся.

Разумеется, условия перехода в какой-то степени укажут новым властям, какому из этих моментов следует придавать большее значение, чтобы достичь их ситуационно оптимального баланса, однако решение этой задачи не придет автоматически. Нельзя исключить, что эти условия разойдутся с существующими правовыми нормами, и совершенно очевидно, что полностью следовать им не удастся. Поэтому важно последовательно придерживаться позиции, что цель состоит не в революционном сломе существующей системы, а в восстановлении и совершенствовании конституционного порядка, нарушенного в результате узурпации власти, и в исключении условий для новой узурпации власти. Это необходимо, во-первых, с внутриполитической точки зрения (для повышения легитимности нового руководства в массовом сознании), а во-вторых, с внешнеполитической точки зрения – чтобы облегчить достижение взаимопонимания с зарубежными партнерами.

В связи с этим следует отметить, что, скажем, некоторые нормы действующей Конституции могут стать полезным инструментом для решения задач переходного периода. Конституция имеет массу недостатков с точки зрения устойчивого функционирования демократии, что очевидно уже из того факта, что она никак не воспрепятствовала краху демократии в России. Подробнее на этом еще предстоит остановиться. Однако задачи переходного периода потребуют применения экстраординарных полномочий исполнительной власти, а объем таких полномочий, заложенный в Конституции, как раз и является экстраординарным с точки зрения обычной демократической практики.

Отсюда вытекает вывод, что нужно по мере возможности стремиться реализовать задачи переходного периода в конституционных рамках, а разработка и принятие новой Конституции должны быть отнесены к числу дальнейших задач при строительстве демократических институтов.

Реализация такого подхода значительно облегчается «конституционной реформой», предпринятой российскими властями в 2020 году. Эта реформа, проведенная с явным попранием процедурных норм, буквы и особенно духа самой Конституции, особенно ее первой главы, создает дополнительные и сильные основания для аргумента, согласно которой целью политического перехода является восстановление конституционного порядка.

В предыдущей главе были выделены четыре требования, без удовлетворения которых говорить о начале переходного периода как такового было бы неправильно. Все эти требования, на самом деле, довольно сложные в реализации. Я остановился только на одном аспекте этих предварительных перемен, партийной реформе, но другие тоже потребуют тщательной концептуальной, а затем и правовой проработки. Однако очевидно, что после начала переходного периода как такового страна столкнется со значительно более масштабными задачами.

Ключевой среди них, по моему мнению, должна стать судебная реформа. Нынешнее состояние российской судебной системы не является удовлетворительным ни с какой точки зрения, и оно вызывает довольно широкое недовольство как внутри правящего класса, так и на массовом уровне восприятия политики. Таким образом, судебная реформа создает оптимальную точку синергии между узкими задачами переходного периода и более широкими задачами демократизации. В частности, до завершения основных мероприятий, связанных с судебной реформой, нельзя приступать даже к подготовке выборов выше муниципального уровня, поскольку без независимых судов не будет механизма для разрешения споров между субъектами избирательного процесса. Любой спор между ключевыми игроками будет оборачиваться политическим кризисом.

Некоторые из основных задач переходного периода, будучи чрезвычайно важными, не имеют политического институционального измерения (или оно вторично) и поэтому ниже не обсуждаются. Таковы, например, все меры в области экономической политики. Другие меры, будучи явно политическими, нужно будет гибко детализировать в ходе преобразований, но заранее намечать конкретные решения бессмысленно и контрпродуктивно. Однако перечислить некоторые из этих мер стоит.

Это: формирование новых органов федеральной исполнительной власти; принятие (в виде указов или законов) основополагающих актов нового политического руководства, устанавливающих структуру федеральных и региональных органов власти и представляющих план политической реформы, а также отмена или приостановление действия антидемократических законов; изменение состава губернаторского корпуса путем переназначения губернаторов в большинстве регионов; решение вопросов, связанных с ныне действующими органами федеральной законодательной власти и конституционного надзора.

Я уже отмечал, что единственный вид выборов, который было бы полезно проводить в условиях переходного периода, – это выборы органов местного самоуправления. Органы местного самоуправления в современной России находятся в полной зависимости от региональных властей, и сохранение такого положения вещей несовместимо с целями демократического развития страны. Помимо прочего, политическое бесправие органов местного самоуправления препятствует развитию конкурентной политики на местах, а тем самым – формированию профессионального политического класса вообще и кадрового потенциала для общенациональной политики в частности.

Такое положение вещей может и должно быть изменено уже в рамках переходного периода.

Можно установить следующие основные принципы формирования новых органов местного самоуправления: 1. Органы государственной власти не имеют права участвовать в формировании органов исполнительной власти местного самоуправления ни в каком виде. 2. Глава местного самоуправления в обязательном порядке избирается населением. 3. Члены муниципальной администрации назначаются по согласованию с депутатами местного совета. 4. Может вводиться должность главы администрации, нанимаемого по конкурсу, однако при этом в состав конкурсных комиссий не могут входить лица, назначенные властями региона.

Разумеется, подчиненное положение органов местного самоуправления в современной России во многом обусловлено дисбалансами распределения бюджетных доходов и расходов между центром, регионами и муниципальными органами. Ликвидация этих дисбалансов является сложным вопросом экономической политики и не может быть достигнута на раннем этапе переходного периода без создания опасной нестабильности на общегосударственном уровне. Окончательное оформление модели бюджетного федерализма в России произойдет лишь после завершения строительства демократических институтов. Но то же самое касается и политических аспектов федерализма. Остановимся на этом подробнее.

5.2 Федерализм

Я полагаю, что после перехода к демократии восстановление российского федерализма не только желательно, но и практически неизбежно. Однако без перехода к демократии любая децентрализация власти будет по определению авторитарной. Разумеется, два процесса, демократизацию и возврат к федерализму, можно совместить, но лишь до известных пределов.

Для начала выясним, что такое федерализм. В России широко распространено мнение о том, что федерализм – это такое состояние государства, при котором регионы пользуются значительной и всесторонней автономией от центрального правительства. В частности, нередко рассуждают о том, что бюджетная политика, направленная на изъятие у регионов значительной части доходов, ведущая их к дотационности и зависимости от центра, – это прямое следствие отсутствия федерализма. Однако бюджетные отношения между органами власти, находящимися на разных уровнях территориальной организации, могут быть более или менее равновесными независимо от того, является ли государство централизованным или федеральным.

Объективным показателем бюджетной централизации служит доля налогов, собираемых центральным правительством, в общем объеме государственного налогообложения. Эта доля в федерациях, как правило, ниже, чем в унитарных государствах. Однако есть и федерации, где уровень бюджетной централизации сравнительно высок (Австралия и Австрия), и унитарные государства, где он низок (например, большинство скандинавских стран и Япония). В целом бюджетная децентрализация необязательно связана с федерализмом даже в зрелых демократиях. В новых демократиях эта связь почти не просматривается.

Нет прямой связи и между федерализмом и уровнем политической автономии, которой пользуются регионы. Скажем, было бы наивно и фактически неправильно утверждать, что коммуны Швеции, служащие в этой стране основой территориальной организации государства, имеют меньше политической автономии, чем территориальные единицы большинства федераций. Шведские муниципальные образования управляются местными собраниями, которые избирают граждане, и исполнительными комитетами, формируемыми этими собраниями по правилам парламентской системы правления. В пределах своих полномочий – а они весьма широки – эти муниципальные органы вполне автономны от центрального правительства.

Наконец, нет прямой связи между федерализмом и тем, каким образом регионы представлены в центральной системе государственного управления, и, стало быть, той степенью, в которой они могут влиять на политику центра. В федерациях обычно существуют верхние палаты парламентов, которые по своему мандату призваны защищать права и интересы регионов и в большинстве случаев обеспечивают примерное равенство регионов по мерам представительства. Скажем, в Сенате США представительство штатов – равное, хотя штаты сильно различаются по численности населения. Однако такая практика не чужда и унитарным государствам. В Италии Сенат тоже формируется по принципам, ставящим малые регионы в несколько привилегированное положение, и при этом пользуется полномочиями, превосходящими полномочия верхних палат в большинстве федераций.

Все это, естественно, подводит нас к вопросу о том, что же такое тогда федерализм? Может быть, это фикция, просто слово из политического лексикона, в котором вообще-то нет недостатка в совершенно бессмысленных лексических единицах? Нет. Федерализм – это вполне осмысленный термин, и означает он то, что права регионов – прежде всего, их политическая самостоятельность и каналы влияния на центральную власть – не просто существуют, но являются конституционно гарантированными. Федеральные власти не могут менять эти права по собственному усмотрению, с помощью закона или иного государственного акта. Таким образом, федерализм – это конституционно-правовое установление.

В некоторых странах федерации создавались путем заключения договоров между учреждавшими их регионами. В современном мире примерами таких «договорных» федераций служат США и Объединенные Арабские Эмираты. Чаще, однако, гарантии прав регионов просто вписываются в конституцию при ее принятии. Так или иначе, смысл федерализма состоит в том, что права регионов неотчуждаемы и гарантированы основным законом. Это – главное правило федерализма.

Тогда возникает следующий вопрос: может ли существовать федерализм в условиях авторитарного режима? Многие ученые отвечают на этот вопрос категорически отрицательно, подчеркивая, что поскольку авторитаризм (или, во всяком случае, персоналистская автократия) – это игра без правил, то никакие конституционно-правовые установления не имеют смысла, являются фиктивными по определению. Я придерживаюсь более сдержанного мнения по этому вопросу. Как и с любыми другими авторитарными институтами, ситуация с федерализмом, на мой взгляд, такова, что правила не столько отсутствуют, сколько применяются избирательно – в той мере, в какой их применение не вступает в противоречие с интересами самого сильного игрока. А это – центральная власть.

Авторитарная центральная власть может быть заинтересована в том, чтобы автономия регионов оставалась в тех рамках, которые прописаны в конституции, а иногда – далеко выходила за эти рамки. Примером региона, власти которого отнюдь не чувствуют себя ущемленными в современной российской политике, может служить Чечня. Смысл авторитарного федерализма состоит, таким образом, в обмене политическими монополиями. Региональные элиты признают право центра на некий объем общеобязательных решений, а центр, в свою очередь, дает им право на бесконтрольную, неограниченную власть в регионах.

Разумеется, все помнят, что ранее Путин заходил достаточно далеко в своей попытке построить «вертикаль власти». Он ведь даже отменил на каком-то этапе губернаторские выборы, что было справедливо расценено как антидемократическая мера. Но задумаемся: в чьих интересах и против кого это было сделано? Несомненно, отмена губернаторских выборов резко ограничила возможности граждан влиять на региональную власть. Однако для значительного числа самих губернаторов она была спасением, потому что на тот момент многие из них исчерпали установленные региональными уставами и конституциями лимиты на переизбрание. Почти все они были переназначены Путиным на новый срок.

Ныне губернаторские выборы восстановлены, но таким образом, что проиграть их действующий губернатор может лишь тогда, когда Кремль против этого не возражает, а сам губернатор утратил контроль над правящей группой региона до такой степени, что уже не может сам о себе позаботиться. А ведь заботиться ему надо не только о себе, но и о том, чтобы обеспечивать «Единой России» и Путину превосходные результаты на общероссийских выборах. Собственно, смысл восстановления губернаторских выборов и состоял не в том, чтобы расширить права граждан, а в том, чтобы обеспечить Кремль возможностью избавляться от тех губернаторов, которые неспособны эффективно пользоваться своей политической монополией, а для остальных создать тренировочную площадку по подготовке к федеральным выборам.

Особенность авторитарного федерализма, как и вообще авторитарных институтов, состоит в том, что он включает значительный неформальный элемент. Пределы полномочий и возможностей для каждого из лидеров региональных правящих групп устанавливаются индивидуально. Они всегда остаются достаточно широкими, но для некоторых шире, чем для других. Отличие Кадырова от прочих губернаторов – лишь в том, что он считает возможным для себя практически всё, а федеральный центр не хочет (и, я думаю, не может) возразить.

Близкие примеры из практики других авторитарных режимов многочисленны. Например, Эфиопия в течение длительного времени служила примером федерации, где местные автократы пользовались всей полнотой власти при минимальных ограничениях со стороны властей в Аддис-Абебе. Следует подчеркнуть, что эта ситуация вполне соответствовала нормам, вписанным в эфиопскую федеральную Конституцию. Если правила удобны для всех, то кому выгодно их нарушать? На самом деле, эфиопский федерализм дал сбой и привел к кровавой гражданской войне именно тогда, когда страна стала делать первые робкие шаги к демократии.

В России авторитарные тенденции начали проявляться в 90-х годах прошлого века как на уровне федерального центра, так и в регионах. Но в регионах они были, пожалуй, сильнее. Многие губернаторы, оказавшиеся в своих креслах вследствие проведенных во второй половине того бурного десятилетия выборах, фактически узурпировали власть, устранили всю местную оппозицию и, как кажется, намеревались править вечно. Отмечу, что централизаторская повестка дня, с которой Путин начал свою деятельность в качестве президента России, не вызвала тогда отторжения у граждан страны. Они усматривали в губернаторском произволе большее зло.

С тех пор многое изменилось. В современной России от федерализма остались, как говорится, рожки да ножки. Регионы подвергаются бюджетной дискриминации, их политическая автономия полностью подорвана отменой губернаторских выборов (думаю, не надо доказывать, что и после формального восстановления эти выборы остаются фикцией), а представительство на федеральном уровне узурпировано «Единой Россией» и губернаторами, которые фактически назначаются Кремлем. Все это должно быть исправлено – и, я уверен, будет исправлено – в процессе демократизации.

Однако реалии региональной политической жизни таковы, что в каждом из регионов ныне сложились сплоченные, контролирующие все сферы жизни правящие группы, служащие опорой авторитаризма на местах. Парадоксально, но сытому, спокойному существованию этих групп сейчас в какой-то мере мешает только то, что федеральный центр время от времени меняет их верхушку путем назначения губернаторов-«варягов». Однако для того чтобы эти новые назначенцы сохраняли хоть какой-то уровень административной эффективности, им надо находить общий язык с большинством местных политических, административных и экономических боссов.

Теперь зададимся вопросом: что получится, если требование о широкомасштабной федерализации будет сформулировано и выполнено на раннем этапе перехода к демократии? Эти правящие группы исчезнут сами собой? То есть: покинут страну? Не смогут выиграть свободные выборы, если они будут назначены? Подвергнутся тотальной люстрации? Мне кажется, положительный ответ на каждый из этих вопросов был бы наивным. Степень контроля этих групп над регионами сейчас такова, что их фактические лидеры останутся у власти если не в личном качестве, то через своих доверенных представителей. Новая авторитарная децентрализация станет политическим фактом. И вот еще один вопрос: мы действительно хотим, чтобы она была конституционно гарантированной?

Поэтому я полагаю, что возврату к федерализму должен предшествовать достаточно длительный переходный период, в течение которого центральная власть должна будет обладать серьезными полномочиями по отношению к регионам. Более того, и после демократизации конституционные рамки российского федерализма должны быть примерно такими же, как и было прописано в Конституции 1993 года.

Единственное существенное изменение, которое я бы внес в эти рамки, – то, что нужно недвусмысленно, исключая всякие лазейки и обходные пути, гарантировать выборы глав регионов либо населением напрямую, либо региональными законодательными собраниями. Возможный вариант создания институционально сбалансированной системы управления регионов состоял бы в их переходе к усиленной парламентской форме правления, при которой кандидаты в губернаторы шли бы на выборы в связке со списками выдвинувших их партий на выборах региональных законодательных собраний, а губернатор определялся бы простым большинством голосов в законодательном собрании.

В случае отсутствия однопартийного большинства избрание губернатора (а значит, со значительной степенью вероятности, и формирование региональных структур исполнительной власти) происходило бы на коалиционной основе. Для регионов с мультиэтническим составом населения (что относится к республикам в составе РФ, где доля ведущего этноса от общей численности населения не превышает 50 %) допустимо введение коллегиального органа, исполняющего функции главы региона, возможно – с ротацией его председателей на ежегодной основе. Состав такого органа определялся бы по итогам выборов законодательного собрания.

Такой способ формирования региональных структур власти предполагал бы выполнение ряда институциональных условий. Во-первых, он делает необходимым совмещение губернаторских выборов с выборами законодательного собрания как во времени, так и на уровне избирательного бюллетеня. Во-вторых, выборы региональных законодательных собраний должны проводиться по чисто пропорциональной или по смешанной избирательной системе. Впрочем, выполнение этого второго условия необходимо вне зависимости от институциональной конструкции региональной власти, поскольку служит предпосылкой к формированию в России партийной системы.

Кроме того, в целях институционального усиления региональных легислатур необходимо законодательно регламентировать некоторые принципы их формирования и функционирования. Во-первых, следует поднять существующие нормативы по минимальной численности членов законодательных собраний, установив, что в регионах с численностью населения более 4 млн человек должны избираться не менее 70 депутатов. Во-вторых, необходимо ввести минимальные стандарты численности депутатов, работающих на постоянной профессиональной основе. В зависимости от численности избирателей региона, они не должны составлять менее 25 % от общей численности депутатского корпуса, причем на такой основе должно работать не менее одного депутата от каждой партии, представленной в законодательном собрании. В-третьих, необходимо значительно расширить практику публикации результатов поименных голосований в региональных легислатурах.

Следует отметить, что охарактеризованный выше (или любой иной) механизм формирования органов региональной власти, как и их дизайн, может быть в полной мере запущен лишь на заключительной фазе переходного периода. На его начальной фазе целесообразно сохранить за центром примерно те же весьма широкие права в этой области, которыми он ныне располагает. В частности, совершенно очевидно, что руки демократически ориентированного руководства страны останутся связанными, если у него не будет возможности провести ротацию губернаторского корпуса. А это значит, что по меньшей мере до конца переходного периода у центра должно оставаться право на увольнение губернаторов по причине утраты доверия. Вопрос о том, сохранится ли это право в дальнейшем, и если да, то какими ограничениями оно должно быть обставлено, чтобы не противоречить основам федерализма, придется решать позднее, в рамках более широких усилий по строительству демократических институтов.

В заключение подчеркну, что именно положения о федерализме я считаю вполне жизнеспособной (возможно, самой жизнеспособной) частью той версии Основного закона, которая была принята в 1993 году. Если в процессе конституционного строительства и понадобятся изменения, касающиеся территориальной политики, то они, на мой взгляд, должны касаться уточнения и расширения прав органов местного самоуправления. На фундаментальном уровне отсутствие эффективного самоуправления на местах – одна из основных проблем, затормозивших демократическое развитие России еще в 90-х. Однако к федерализму эта проблема отношения не имеет. Собственно, именно пользовавшиеся федеральными гарантиями губернаторы сыграли довольно заметную роль в том, что местное самоуправление в России дошло до нынешнего ничтожного состояния.

5.3 Выборы

Важнейшей задачей, которую надо будет решить в рамках переходного периода, станет формирование органов представительной власти путем прямых выборов. В предыдущей главе был обоснован тезис о том, что спешить с проведением выборов не следует. Однако верно и то, что без решения этой задачи переходный период просто не состоится, потому что без выборов и представительных собраний нет демократии. Сразу же подчеркну, что при сохранении нынешних политических условий исправлять российские выборы путем улучшения правил бессмысленно. Эти выборы проводятся в основном для сохранения власти у тех, у кого она уже есть; в некоторой степени – для того чтобы обеспечивать ротацию депутатов тогда, когда власти находят это целесообразным; и лишь в ничтожной степени они играют роль площадки, открывающей некоторые возможности для оппозиции. Эта роль почти сведена к нулю.

Естественно, что в условиях политических изменений выборы будут призваны в первую очередь выполнить свою главную роль – обеспечить смену власти таким образом, чтобы при этом были в максимальной степени учтены предпочтения народа. Какими будут эти предпочтения, мы сейчас не знаем. Они будут сформированы тем же самым политическим процессом, который сделает свободные выборы реальной возможностью.

Тут многое зависит от вовлеченных в этот процесс игроков и их ресурсов. Но если предпочтения народа не будут учтены, то у него сформируется чувство глубокого разочарования результатами выборов. Так это было после президентских выборов 1996 года, честных по сравнению с тем, что происходило в нулевых и десятых годах, но запомнившихся гражданам страны как обман. Уже в среднесрочной перспективе это нанесло колоссальный ущерб делу демократизации в России. Ведь на интуитивном уровне даже самые далекие от политики граждане разделяют то базовое положение либерально-демократической теории, что если не справляющаяся со своими обязанностями власть не меняется в результате выборов, то что-то не так с демократией.

5.3.1 Основные типы представительства

Разумеется, правильно выразить предпочтения народа можно только тогда, когда понятно, по каким принципам они могут быть выражены на выборах. Если такого понимания нет, то лучше не избирать должностных лиц и депутатов, а замещать эти позиции по жребию, как это и делали в некоторых античных государствах-полисах. Но современная демократия – представительная, и поэтому надо сформулировать принципы представительства. Они воплощены в двух основных типах избирательных правил: мажоритарного и пропорционального типа. Можно комбинировать эти типы, создавая смешанные избирательные системы.

Напомню, что при мажоритарных системах выборы проводятся в округах с небольшим количеством мест, избиратели голосуют за отдельных кандидатов, и победителями признаются те из них, кто получил наибольшее количество голосов (относительное большинство) или больше половины голосов (абсолютное или простое большинство). При пропорциональных системах, как правило, выборы проводятся в округах с большим количеством депутатов, избиратели голосуют за партийные списки и места распределяются в более или менее грубых пропорциях к долям мест, полученных этими списками. Понятно, что на выборах, где на должность может быть избран лишь один человек (вроде президентских или губернаторских), применимы лишь системы мажоритарного типа. Из этих правил есть исключения, но сейчас не будем вдаваться в детали.

По поводу принципа представительства, базового для мажоритарных систем, в широких кругах политизированной публики бытует мнение, что их главное преимущество – в том, что они позволяют голосовать не за партии, а за «конкретных людей». В научной и экспертной литературе тоже отмечается эта очевидная особенность. Однако в российских политических дискуссиях прежних времен, когда они носили предметный и практически ориентированный характер, эта особенность часто выдавалась за главную черту мажоритарных систем, их решающее преимущество. А я уверен, что все унаследованные из 1990-х годов мифы и предрассудки немедленно всплывут на поверхность, как только по-настоящему встанет вопрос о свободных выборах. Поэтому тема заслуживает того, чтобы остановиться на ней подробнее.

На самом деле, есть и такие пропорциональные избирательные системы, которые предоставляют возможность голосовать «за конкретных людей». Такова, например, открыто-списочная система, а также одна из систем с преференциальным голосованием, так называемый «единый переходящий голос». В целом, однако, невозможно отрицать, что мажоритарные системы обеспечивают такое голосование, по-научному именуемое «персональным», наиболее последовательным образом. Вопрос не в том, есть ли такая особенность, а именно в том, является ли она преимуществом с точки зрения представительства.

Если речь идет о выборах, целью которых является замещение должности, которую может занимать только один человек (скажем, президент или губернатор), то ответ на этот вопрос должен быть положительным. Надо сказать, что на заре американских электоральных исследований, с конца 1940-х по середину 1960-х годов, ученые были склонны считать «персональное голосование» даже на таких выборах ярким проявлением политической некомпетентности или, попросту говоря, глупости избирателей. Тогда считалось, что по-настоящему компетентный избиратель должен делать свой выбор, исходя из программных или идеологических позиций кандидатов, а учет их личных качеств – удел простаков. Но с тех пор научные взгляды на этот предмет изменились.

«Персональное голосование» на президентских и иных подобных выборах как было, так и остается массовым феноменом. Более того, оно не идет на спад с ростом политической информированности и заинтересованности избирателей. Понятно, что американцы, не вылезавшие из твиттера Барака Обамы или Дональда Трампа, интересовались политикой больше других сограждан. Но понятно и то, что их интерес к самим политикам был во многом личным. Людей – и отнюдь не только простаков – личные качества Обамы и Трампа интересовали уж точно не меньше, чем их программные позиции.

Это и понятно, причем дело не только в том, что раньше не было твиттера, чтобы следить за словоизвержением политиков в режиме реального времени, а теперь он есть. Ранние электоральные исследования отвлекались от того обстоятельства, что на президентских и иных подобных выборах люди поддерживают не только и не столько тех политиков, кто формулирует близкие людям позиции, но – прежде всего – тех, кто способен доказать, что воплотит эти позиции в жизнь, оказавшись у власти. А с этой точки зрения личные качества политика имеют немалое значение. Если кандидат в правители говорит абсолютно правильные вещи, но при этом выглядит как клоун, слабак или мошенник, или о нем просто ничего не известно, то отказ голосовать за него – абсолютно рациональный, отнюдь не глупый выбор. И за него не голосуют. За примерами далеко ходить не надо: об этом свидетельствует весь опыт «технических кандидатов», выдвигавшихся против Путина на президентских выборах в России с 2000 года.

Впрочем, на тех выборах, где победить может только один человек, пропорциональную систему использовать невозможно. На таких выборах могут использоваться лишь системы мажоритарного типа. Тогда переформулируем вопрос: верно ли то, что я написал о персональном голосовании на президентских и иных подобных выборах, применительно к выборам многочисленных по составу собраний, вроде парламентов?

На таких выборах в зрелых демократиях применяются как мажоритарные системы (в США, Великобритании и Франции), так и пропорциональные правила (в большинстве европейских стран). Вполне возможно, что правы те творцы законов о выборах, кто и тут позволяет избирателям голосовать «за конкретных людей». Однако признать правоту такого вывода можно лишь при условии, что личные качества кандидатов на парламентских выборах важны для самих избирателей.

На самом деле это условие не выполняется. Доказать это можно несколькими способами. Начну с общих соображений. Президентские выборы чрезвычайно важны. На них, стало быть, концентрируется колоссальное внимание избирателей. Если они хоть в какой-то степени заинтересованы в политике, то готовы потратить время на сбор и осмысление информации об основных кандидатах. Это легко: СМИ предоставляют такую информацию в изобилии. Другие выборы, на которых на кону стоит одно место, могут быть менее важными. Однако критерий информационной доступности распространяется и на них, так что голосование «за конкретного человека» становится вполне достижимым. Скажем, кандидат на муниципальных выборах в малом поселении может быть никому не известен за пределами своей деревни, но это и не нужно: в самой деревне он каждому известен как облупленный.

Во всех странах, где президенты располагают реальной властью, а не являются сугубо символическими фигурами, парламентские выборы справедливо считаются менее важными, чем президентские. Это проявляется как непосредственно в восприятии избирателей, которые уделяют им меньше внимания, так и в доступности информации об отдельных кандидатах. Иными словами, на парламентских выборах «персональное голосование» менее полезно, чем на президентских, потому что их итог менее важен, но при этом оно более трудоемко, поскольку требует больше времени на информационную подготовку. В таких условиях избиратель будет концентрироваться не на личных качествах кандидатов, а на иных, менее трудоемких, способах сделать осмысленный выбор.

Теперь посмотрим, является ли голосование «за конкретного человека» преобладающим мотивом избирателей на парламентских выборах в тех странах, где системы мажоритарного типа создают для этого техническую возможность. Начнем с США. Несмотря на значительные масштабы персонального голосования, основной причиной, по которой американские избиратели голосуют за того или иного кандидата на выборах членов Конгресса, остается их партийность. У избирателей со слабыми партийными предпочтениями это не так, но они часто голосуют за действующего члена Конгресса, не обращая внимания на его личные качества. О том, что британские избиратели голосуют преимущественно по партийному принципу, особенно распространяться не приходится.

Одна из пропорциональных систем, где возможно голосование «за конкретных людей», – это открыто-списочная система. При такой системе, как правило, избирателю предоставляется возможность проголосовать либо за партию в целом, либо за отдельного кандидата из ее списка. Такая система в течение десятилетий существовала в Италии, так что опыт ее применения – немалый. Этот опыт совершенно недвусмысленно свидетельствует о том, что если люди выбирают между голосованием «за конкретного человека» и голосованием за партию, то предпочитают в основной массе последнее. Заставить их голосовать «за конкретного человека» можно только тогда, когда опция голосования за партию отсутствует, как это установлено в Финляндии. Из сказанного выше не следует, что мажоритарные системы плохи сами по себе. Но их преимущество – не в том, что они открывают расширенные возможности для персонального голосования. У них есть другие достоинства, но есть и недостатки по сравнению с пропорциональными системами. Не стоит верить тем, кто утверждает, что какая-то из этих двух разновидностей избирательных правил принципиально лучше другой. Они не лучше и не хуже друг друга, а просто разные. Это потому, что за каждой из них стоит своя философия представительства.

5.3.2 Мажоритарные системы

По большому счету философий представительства – всего три. Однако одна из них, так называемое «зеркальное представительство», не реализуется в виде отдельного вида избирательных систем. Она может учитываться при конструировании систем обоих основных типов. Эта философия состоит в том, что избранные слуги народа должны быть подобны избирателям по каким-то важным параметрам. Понятно, речь не идет о том, что рыжие должны представлять рыжих. На практике в качестве важных параметров обычно рассматриваются два – пол и национальная принадлежность (иногда – религиозная, но она во многих контекстах совпадает с этничностью).

Принцип «зеркального представительства» широко практиковался на фиктивных, неконкурентных выборах в авторитарных режимах партийного типа, как коммунистических, так и некоторых других. В Верховном Совете СССР было много женщин, в большом количестве заседали представители наций и национальностей, а также рабочие и крестьяне. В либеральных демократиях бонусы для рабочих и крестьян не практикуются, хотя в электоральных авторитарных режимах (например, в Египте) это практиковалось в течение многих лет. Обычно «зеркальное представительство» используется тогда, когда законодатель хочет обеспечить присутствие в парламенте женщин или этнических / расовых / религиозных меньшинств. Часто встречается и другая мотивация: обеспечить «раздел власти» между этническими группами в соответствии с их долями в населении страны. Такая система издавна используется в Ливане, где она, впрочем, привела к самым плачевным последствиям.

Как при мажоритарных, так и при пропорциональных правилах зеркальное представительство может быть обеспечено путем квотирования, то есть резервирования за меньшинствами избирательных округов или долей мест в партийных списках с гарантиями их замещения согласно законодательно установленным квотам. Пропорциональная система справляется с этим лучше, потому что предоставляет более широкие и разнообразные возможности для квотирования. Существует научно установленная положительная связь между уровнем женского представительства и использованием пропорциональной системы. С представительством этнических групп дело обстоит чуть сложнее, но и тут пропорциональной системе надо, в общем, отдать пальму первенства.

Вопрос о том, нужно ли давать женщинам и этническим и иным группам преимущества на парламентских выборах, я обсуждать не стану. Факт состоит в том, что квотирование такого рода отдельной избирательной системы не создает и на политические итоги выборов, как правило, существенного воздействия не оказывает. В том, что женщины будут лучше представлять женщин, соплеменники – соплеменников и так далее, есть своя основанная на здравом смысле логика, и оспаривать эту логику можно, но вдаваться в эти дебаты здесь не место. Отмечу лишь, что авторитарные режимы по-прежнему испытывают особое пристрастие к зеркальному представительству, которое рассматривают как своего рода конструктивную альтернативу представительству политическому. Например, один из самых высоких уровней женского представительства уже в течение многих лет наблюдается в Уганде.

Принципы, которые лежат в основе двух основных разновидностей избирательных правил, мажоритарных и пропорциональных, – это, соответственно, территориальное и идейное представительство. Последний термин не является общепринятым и используется здесь для краткости, чтобы не повторять каждый раз громоздкую фразу «представительство в соответствии с распределением политических предпочтений в обществе». Поскольку различия в политических предпочтениях находят наиболее общее выражение в разногласиях по идейным вопросам, я нахожу термин «идейное представительство» уместным, пусть и не совсем точным.

Очевидно, что мажоритарные системы, которые обычно практикуются в избирательных округах малой величины, довольно жестко привязывают каждого депутата к той территории, то есть избирательному округу, от которого он получает свой мандат. Это – несомненное преимущество, поскольку люди живут не в странах вообще, а в конкретных местах, и особенности этих мест во многом определяют интересы их жителей.

Более того, эти интересы могут носить конкретный характер, предполагая, например, реализацию инфраструктурных проектов именно у себя, а не в соседнем округе. Для депутатов, руководствующихся исключительно идейными соображениями, места реализации таких проектов совершенно не имеют значения, но для избирателей это вопрос отнюдь не праздный, вопрос рабочих мест и зарплат. Тут есть нечто общее с зеркальным представительством, но разница в том, что депутату вовсе не обязательно быть похожим на большинство жителей территории или даже поселиться там. Достаточно заботиться об интересах ее населения.

Это преимущество мажоритарных систем очевидно и в дальнейшем обосновании, на мой взгляд, не нуждается. Правда, его обеспечивают не все системы этого типа. Есть мажоритарные системы, применяемые в очень больших многомандатных округах, а чем больше территория округа и число избираемых в нем депутатов, тем больше смазывается территориальный принцип представительства.

Иногда мажоритарные выборы в многомандатных округах совершенно сознательно используются для того, чтобы обеспечить необоснованное преимущество той или иной политической силе; иногда – чтобы привнести в мажоритарную систему элемент идейного представительства (но это достижимо только тогда, когда у избирателя нет возможности голосовать сразу за нескольких кандидатов); однако чаще всего – по простой технической причине. А именно: на выборах в малых муниципальных образованиях применять одномандатные округа сложно, потому что создание на таких выборах многочисленных избирательных округов – это овчинка, которая не стоит выделки. Членов избирательных комиссий, наблюдателей и кандидатов будет больше, чем избирателей.

Должен заметить, что с политической точки зрения основной проблемой мажоритарных выборов в многомандатных округах является то, что они дают неоправданно большое преимущество любой ведущей партии. Эта проблема решается сравнительно легко путем использования избирательной системы, известной под названием «единый непереходящий голос». Эта система может применяться лишь в многомандатных округах, хотя величина округа остается сравнительно небольшой. При этом избиратель имеет право проголосовать лишь за одного кандидата, а победителями становятся те из них, кто получил наибольшее количество голосов независимо от партийной принадлежности.

Модификация правил, если сравнивать их с системой мажоритарных выборов в многомандатных округах, кажется минимальной (не несколько, а всего лишь один голос у каждого избирателя), но политические последствия этой модификации значительны. Однако вдаваться в обсуждение того, почему это так, здесь не буду. Достаточно констатировать, что везде, где по техническим причинам целесообразно проводить выборы в многомандатных округах, но без перехода к пропорциональному представительству, следует выбирать «единый непереходящий голос» как политически оптимальный, но при этом организационно вполне приемлемый, вариант.

Парадокс избирательных систем – в том, что нельзя улучшить их одновременно по обоим параметрам представительства, территориальному и идейному. Обеспечивая территориальное представительство, мажоритарные системы могут давать очень серьезные отклонения от адекватного выражения политических предпочтений граждан. Главный потенциальный источник сбоя – это особенности распределения политических предпочтений граждан между территориями.

Предположим, что в некой стране, где используется система относительного большинства в одномандатных округах, одна из партий пользуется поддержкой 30 % избирателей в каждом из округов, но при этом ни в одном из них главная оппозиционная партия не может превзойти этот показатель. Тогда лидирующая партия выиграет выборы во всех округах, и мы получим однопартийный парламент, который в действительности будет представлять предпочтения менее трети населения.

Собственно говоря, этот механизм довольно широко используется на современных российских выборах, так что доля депутатов от «Единой России», избранных в округах, систематически превышает долю выдвиженцев партии, избранных по партийным спискам. Однако надо подчеркнуть, что сам по себе такой механизм искажения предпочтений граждан не зависит от политического режима. Он определяется особенностями мажоритарной системы как таковой.

Об этом свидетельствуют многочисленные эпизоды в истории либеральных демократий, когда партии проигрывали выборы в голосах, но выигрывали их в местах и в результате приходили к власти. Таких случаев было несколько в послевоенной истории Великобритании. Президентские выборы в США – менее наглядный пример, но нужно помнить, что американский президент избирается не напрямую, а формируемым по мажоритарным правилам собранием, коллегией выборщиков. Именно эти правила обеспечили победу Дональда Трампа на выборах 2016 года.

Впрочем, такие глубокие искажения воли общенационального электората происходят нечасто. Главный, и гораздо более распространенный, недостаток мажоритарной системы состоит в том, что она предоставляет неоправданное преимущество лидирующим крупным партиям, пользующимся равномерной поддержкой на всей территории страны. Больше всего от нее страдают крупные партии, которые, даже если их средний уровень поддержки высок, пользуются этой поддержкой неравномерно по округам, а особенно – партии средней величины с равномерной поддержкой, для которых мажоритарная система может быть в буквальном смысле убийственной. Зато успешно выживают совсем маленькие партии, пользующиеся успехом в одном-двух округах. Эти округа закрепляются за ними практически навсегда. Так происходит в Индии.

Если особенностей, порождающих описанные здесь парадоксы, нет, то мажоритарная система может отлично справляться с идейным представительством. Но нет способа гарантировать отсутствие подобных парадоксов законодательным путем. Они возникают как следствие конфигурации партийной системы, а она в условиях демократии складывается более или менее стихийно. Если она есть и функционирует нормально, то мажоритарная система не дает особых искажений. Проблема состоит в том, что неразвитые партийные системы – такие как в новых демократиях – никогда не функционируют вполне нормально. На нормализацию уходит время.

Это уже непосредственно касается перспектив демократизации в России. Понятно, что в процессе перемен нынешняя партийная система кардинально изменится. Возможно, что от нее вообще ничего не останется и всё придется начинать заново. При использовании мажоритарных правил само формирование партий будет трудным процессом, потому что у политиков, располагающих значительными политическими ресурсами на местах, не будет особой нужды в том, чтобы возлагать на себя бремя партийных обязательств и дисциплины. Во второй главе этой книги приведены аргументы в пользу того, что если бы в России в 1993 году не была введена избирательная система с серьезным пропорциональным элементом, то в стране не сложилось бы никаких партий, кроме коммунистической. В Украине и некоторых других постсоветских странах, собственно, так и было до введения пропорциональных или смешанных систем.

Без функционирующей партийной системы нормальная работа демократических институтов затруднена, а если говорить о парламентской системе (которая пользуется особыми симпатиями российской оппозиции) – просто невозможна. Если принять во внимание как порождаемые мажоритарной системой парадоксы представительства, так и то, что она не способствует развитию партийной системы, следует сделать вывод, что вариант с исключительно мажоритарными правилами не должен стоять на повестке дня при выборе избирательной системы для нижней палаты парламента. Однако верхнюю палату парламента, которая придет на смену нынешнему Совету федерации, было бы уместно избирать именно по мажоритарным правилам, потому что задача этой палаты в том и состоит, чтобы обеспечивать территориальное представительство.

5.3.3 Пропорциональное представительство и его варианты

Пропорциональная система позволяет наиболее точно отразить в составе парламента политические предпочтения граждан. Это ее ключевое, не зависящее от политического контекста, преимущество. Но есть и ряд аргументов в ее пользу, вытекающих из прогнозируемых характеристик предстоящей в России демократизации. На этапе смены режима политические предпочтения граждан будут, естественно, отличаться от тех, которые сейчас имплантируются в массовое сознание государственной пропагандой. Поэтому необходимо будет воспользоваться моментом для того, чтобы создать и закрепить на национальной политической арене партии, придерживающиеся общей демократической ориентации, но расходящиеся по иным вопросам. Без пропорциональной системы этого не достичь, поскольку мажоритарные избирательные правила делают главным электоральным преимуществом не программные установки кандидатов, а другие доступные им ресурсы.

Одна из фундаментальных проблем российской политики, вполне проявившаяся уже в девяностых годах, – это отсутствие профессионального политического класса, способного к парламентской деятельности. Ныне основную массу законодателей, особенно на региональном уровне, составляют профессиональные предприниматели и чиновники. В условиях мажоритарной системы они легко побеждают на выборах, опираясь на доступные им административные и экономические рычаги для мобилизации избирателей. Однако, заняв места в законодательных органах разных уровней, они занимаются не столько законотворческой работой, сколько лоббированием собственных интересов и/или интересов исполнительной власти, от которой они зависят. Отсюда их крайний идейный оппортунизм, который облегчает взаимодействие между исполнительной и законодательной властями. Однако издержки такой ситуации значительно перекрывают выгоды, поскольку естественными результатами становятся снижение качества законодательной работы и парламентского контроля, а также коррупция.

Таким образом, для нормального функционирования демократии необходимо пропорциональное представительство как условие для формирования профессионального политического класса, в рамках которого одним из основных условий успешной карьеры служила бы ориентация на предпочтения избирателей, а не достижения в иных сферах деятельности. Выше уже отмечалось, что мажоритарные правила (по крайней мере, с теоретической точки зрения) дают избирателям важные преимущества: во-первых, они обеспечивают связь между избирателем и конкретным политиком, за которого избиратель отдает свой голос; во-вторых, они обеспечивают территориальное представительство. Не приведет ли устранение этих преимуществ к умалению имеющихся прав граждан? Нет, не приведет, потому что обе проблемы решаются, пусть и не вполне последовательно, на основе пропорционального представительства.

В России на протяжении почти всего постсоветского периода, начиная с 1993 года, пропорциональные выборы в Государственную Думу проводились в едином общенациональном округе, а в региональные законодательные собрание – в общерегиональных округах. Это значит, что распределение мест осуществлялось по пропорциям, определенным волеизъявлением избирателей в масштабах всего национального или регионального электората. В подавляющем большинстве стран мира, где применяется пропорциональное представительство, это не так. Гигантская величина округа (в России она составляла либо 225 мест, либо, в период применения чисто пропорциональной системы, 450 мест) расходится с мировой практикой и не имеет никакого теоретического оправдания. На мой взгляд, сокращение величины округа необходимо. В России совершенно естественным решением стало бы образование избирательных округов на основе субъектов федерации.

Так была бы решена и вторая проблема пропорционального представительства – недостаточный учет территориального аспекта. Переход к такой системе устранил бы ситуацию, при которой уровень представительства регионов зависит от явки на выборы. Не секрет, что при нынешних правилах значительный бонус получают те регионы, где явка на выборы особенно высока (прежде всего республики Северного Кавказа). Такое положение вещей теоретически недопустимо, поскольку воздерживающиеся от голосования жители других регионов имеют больше оснований делегировать избирательное право своим соседям, чем жителям регионов с высокой явкой. Уровень представительства каждого из регионов должен быть законодательно зафиксирован и зависеть от числа зарегистрированных, а не проголосовавших избирателей.

Кроме того, переход к пропорциональной системе в округах малой величины автоматически решил бы вопрос о снижении порога для прохождения партий в парламент. При низкой величине округа порог вообще не нужен, потому что количество избираемых депутатов само по себе лимитирует представительство малых партий. В качестве варианта можно было рассмотреть возможность установления порога представительства на уровне одной десятой от величины округа, но не выше 3 %, что создало бы барьеры на максимально допустимом уровне в крупнейших регионах (Москве, Московской области и Петербурге), а в других регионах не имело бы практических последствий.

Элементарный подсчет показывает, что если сохранится нынешняя численность депутатов Государственной думы, то средняя величина избирательного округа составит чуть более пяти мест. Некоторую техническую проблему составляет то, что при такой системе отдельные небольшие регионы были бы вынуждены довольствоваться одномандатными округами, то есть фактически применять систему относительного большинства. Однако для малых регионов такое положение могло бы оказаться полезным. Впрочем, законодатель вправе установить, что выборы в нижнюю палату парламента могут проводиться в округах, образованных на основе укрупненных регионов. Представительство каждого региона призван обеспечивать Совет Федерации. С политической точки зрения важно также отметить, что эта система давала бы некоторый бонус партиям, пользующимся средними уровнями поддержки избирателей, на уровне 15–20 %.

Разумеется, пропорциональная система в округах малой величины – это лишь одно из возможных решений. Вкратце остановлюсь на некоторых других вариантах, ни один из которых не представляется мне оптимальным, но у каждого есть некоторые достоинства. Первый из них – это сохранение нынешней смешанной несвязанной избирательной системы, когда половина депутатов Государственной думы избирается в общенациональном избирательном округе по партийным спискам, а другая половина – в одномандатных округах по принципу относительного большинства. Критически важным для реализации этого варианта является снижение заградительного барьера до 3 %.

Основное достоинство такой избирательной системы в применении к российским реалиям состоит в том, что она применялась в стране, пусть и с небольшим перерывом, в течение длительного времени. Она хорошо знакома как политикам, так и избирателям, а последнее особенно важно, поскольку обеспечивает некоторое повышение прозрачности избирательного процесса.

Основная проблема этой избирательной системы проявилась уже по итогам первых выборов, проведенных по ней в 1993 году. Она состоит в том, что при отсутствии пользующихся популярностью на местах партий основную массу мест в одномандатных округах выигрывают представители региональных групп влияния. Такие депутаты, как правило, преследуют преимущественно лоббистские цели и не имеют устойчивых политических аффилиаций. Однако данная проблема частично нейтрализуется наличием партийно-списочной части депутатского корпуса. Кроме того, в случае острой межпартийной поляризации наличие значительного числа деполитизированных депутатов способно ее сгладить, а также облегчить взаимодействие между легислатурой и структурами исполнительной власти.

Смешанная несвязанная система применяется в современном мире довольно широко, более чем в 30 странах (для сравнения, мажоритарная и пропорциональная числят в своем активе примерно по 70 стран). Россия, которая впервые ввела ее в 1993 году, немало поспособствовала ее популярности. Затем российскому примеру последовала Япония. И по сей день эта система часто встречается на постсоветском пространстве (от Литвы до Таджикистана) и в Восточной Азии (Южная Корея, Тайвань). В последние 5—10 лет основной зоной ее распространения стала Африка. Опыт применения таких систем в разных странах мира, включая Японию, свидетельствует о том, что они не всегда позволяют адекватно выразить предпочтения избирателей. В условиях авторитаризма они часто способствуют поддержанию политической монополии.

Второй вариант – это чисто пропорциональная система в общенациональном округе, когда все депутаты избираются по единым закрытым партийным спискам с трехпроцентным барьером. Эта избирательная система проста в применении и не должна оказаться сложной для понимания политиками и избирателями хотя бы потому, что она уже применялась в России в 2007–2011 гг., хотя тогда барьер был неправомерно завышен до 7 %.

О недостатках этой системы достаточно сказано выше. С политической точки зрения ее основная проблема состоит в том, что сформированная таким образом легислатура может оказаться излишне фрагментированной и/или поляризованной. Поэтому данный институциональный выбор допустим лишь при наличии обоснованной уверенности, что подобных рисков удастся избежать. Разумеется, релевантную для решения данного вопроса информацию можно будет извлечь из данных опросов общественного мнения. Но преувеличивать полезность этого инструмента в условиях стремительных политических изменений не следует. С более широкой точки зрения такая избирательная система не обеспечивает прямого представительства регионов, что выглядит существенным недостатком и, кроме того, не соответствует принципу федерализма. Практика деления партийных списков на «региональные группы», формально применяющаяся для решения этой проблемы в России, является весьма сомнительным паллиативом.

Третий альтернативный вариант – это использование смешанной связанной системы. Некоторые компетентные российские эксперты (в частности, Аркадий Любарев) в течение длительного времени выступают за принятие подобной системы, сконструированной по образцу современной Германии. Как показала практика многих стран, система современного немецкого образца содержит значительный манипулятивный потенциал, реализация которого оказывает разрушительное воздействие на формирующиеся партийные системы. Дело в том, что система немецкого образца содержит институциональную ловушку, которой самой Германии до недавнего времени удавалось избегать.

Проиллюстрировать эту ловушку можно следующим примером. Предположим, некая партия по итогам голосования за свой список получила право на 150 мест, выиграв при этом в 150 округах. Если она честно следует правилам игры, то именно 150 мест и получит. Из партийного списка в парламент не попадет никто. Но можно поступить иначе: не выдвигать своих кандидатов в округах официально, а поддерживать их в качестве независимых кандидатов, или договориться с другой – дружественной – партией об их выдвижении. Тогда у этой партии официально не будет ни одного кандидата-одномандатника, и она сможет провести 150 депутатов из партийного списка. Однако при этом и все 150 победителей в округах получат свои мандаты, и зона контроля хитроумной партии расширится до 300 депутатов.

Такой сценарий не реализовался ни в Германии, ни в Новой Зеландии, потому что в этих странах избиратели не только ценят свои партии, но и готовы их наказывать за измену партийному флагу. Однако, как показал опыт целого ряда стран – Албании, Венесуэлы, Лесото, в новых демократиях этот сдерживающий фактор отсутствует. Нет нужды подробно говорить о том, что российские политики стали бы прибегать к такой стратегии сразу и без раздумий. Поэтому предложения о введении в России смешанной связанной системы немецкого образца не представляются приемлемыми.

Однако манипулятивный потенциал легко устранить, если выбрать тот вариант смешанной связанной системы, который применялся в Германии в первые послевоенные годы. При этой системе половина легислатуры избиралась в одномандатных округах путем голосования за кандидатов, выдвинутых политическими партиями или в качестве независимых, а другая половина мест заполнялась из партийных списков пропорционально долям голосов, полученных партийными кандидатами в одномандатных округах. Прямого голосования за партийные списки не проводилось.

Такая избирательная система сочетает высокое соответствие политического состава легислатуры предпочтениям избирателей с жесткой привязкой половины депутатов к их округам. Кроме того, она полностью устраняет зависимость политических итогов выборов от явки по регионам, что представляется существенным недостатком любого из рассмотренных ранее вариантов. Однако понятно, что политической предпосылкой для применения такой избирательной системы должно служить наличие у основной партии реформ достаточного корпуса кандидатов, способных выиграть выборы в округах. Вполне возможно, что к моменту первых свободных думских выборов реализовать эту предпосылку не удастся.

Главная сложность с использованием такой избирательной системы носила бы организационный или даже психологический характер. Она была бы слишком необычной как для организаторов избирательного процесса, так и для избирателей. Полагаю, что на фоне рассмотренных здесь альтернатив пропорциональная система в округах малой величины выглядит все же предпочтительной при выборе правил, которые будут применяться для выборов депутатов нижней палаты парламента. Однако для выборов региональных легислатур и собраний крупный муниципалитетов эта система не очень удобна. Для этого можно использовать любую из очерченных выше альтернатив.

5.4 Конституционный процесс

Ключевой задачей в области институционального строительства на заключительном этапе переходного периода станет разработка и принятие новой Конституции. В этой главе обосновывается модель, в рамках которой эта задача в целом будет возложена на специально для этой цели избранное Конституционное собрание, выборы которого целесообразно было бы совместить с региональными выборами. Помимо устранения завышенных президентских полномочий, конституционная реформа должна стремиться к приведению российского государственного устройства к одной из двух простых моделей, президентской или парламентской системе. Предлагается вынести вопрос о том, какой из этих двух моделей должно руководствоваться Конституционное собрание, на консультативный референдум. По итогам этого референдума Конституционное собрание выработает и примет новый текст основного документа.

5.4.1 Недостатки полупрезидентской системы

Как я уже отмечал во второй главе этой книги, Конституция 1993 года установила в России полупрезидентскую систему с завышенными президентскими полномочиями. Это проявляется в весьма значительных законодательных полномочиях президента, институциональной слабости парламента и почти полном отсутствии у него контрольных полномочий. Чрезмерную институциональную силу российского президента иногда отображают с помощью термина «сверхпрезидентская система». Таким образом, современный российский институциональный дизайн представляет собой сочетание сверхпрезиденциализма и полупрезиденциализма. Этот второй аспект выражается прежде всего в двойной ответственности правительства перед выборным напрямую президентом и парламентом, что включает в себя право парламента утверждать кандидатуры премьер-министра и/или отдельных министров, выносить им вотум недоверия, а также в праве президента распускать парламент.

Изменения, внесенные в Конституцию в 2020 году, несколько отдалили ее от полупрезидентской модели, поставив правительство в положение значительно более жесткой зависимости от президента, чем это было ранее, и параллельно сократив соответствующие полномочия парламента. При этом предоставленные нижней палате парламента дополнительные возможности, в виде утверждения ею кандидатур глав ведомств, не относящихся к «силовому блоку», не носят политического характера и в лучшем случае способствуют повышению лоббистского потенциала парламента. Таким образом, сверхпрезидентская составляющая институционального дизайна была усилена, в то время как элементы полупрезиденциализма ослабли. Тем не менее они далеко не устранены полностью и в условиях восстановления демократических свобод неизбежно скажутся на функционировании политической системы.

Основные недостатки этого институционального дизайна таковы. С одной стороны, завышенные президентские полномочия сами по себе стимулируют тенденцию к авторитарному перерождению. С другой стороны, двойная ответственность правительства перед президентом и парламентом создает кризисный потенциал в ситуациях, когда парламентское большинство принадлежит партиям, находящимся в оппозиции к президенту. Эти свойства полупрезиденциализма взаимодействуют, совместно подталкивая президента к авторитарным решениям. Опыт России добавляет к этой картине лишь наглядный пример того, что борьба за избежание «Веймарского сценария» сама по себе чревата эрозией демократии и автократизацией правящей группы.

Полупрезидентские системы получили широкое распространение в современном мире. В Африке (как и в современной России) они, как правило, служат институциональной оболочкой авторитаризма. В Восточной Европе полупрезиденциализм возник в результате спешки, проявленной правящими группами и оппозицией в процессе перехода к демократии, и ситуационных компромиссов между ними. Ныне полупрезиденциализм проявляет свой дестабилизирующий потенциал во многих из этих стран, о чем свидетельствуют примеры Румынии, Украины и ряда других стран.

В некоторых западноевропейских странах (Австрия, Исландия) недостатки полупрезиденциализма в течение длительного времени нейтрализовывались политическими средствами, в результате чего эти политические системы фактически функционировали как парламентские. Однако недавний опыт Австрии продемонстрировал, что любая дестабилизация механизмов взаимодействия государства и общества (прежде всего партийной системы) может актуализировать недостатки полупрезиденциализма даже по истечении длительного периода его сравнительно успешного функционирования. Между тем ключевые институциональные решения должны носить долгосрочный характер.

Существует различие между парламентско-президентской версией полупрезиденциализма российского, то есть веймарского, образца, и предположительно более эффективной премьерско-президентской версией. Она с различными модификациями применялась во Франции, Польше, Румынии, в Украине в отдельные периоды ее политической истории (включая нынешний) и в целом ряде африканских стран, во многих из которых существуют авторитарные режимы. При премьерско-президентской системе правительство ответственно перед парламентом, но при этом президент облечен особо выделенными для него полномочиями в сфере исполнительной власти. Перечень этих полномочий сильно варьирует от страны к стране, но обычно они включают в себя право председательствовать на заседаниях правительства, закрепление за президентом некоторых прерогатив в областях внешней политики, обороны и государственной безопасности, а также расширение президентских полномочий в условиях чрезвычайного или военного положения, вводимого с согласия парламента.

Если президент опирается на поддержку парламентского большинства, то такая система создает усиленную версию президентской власти, по существу подобную «сверхпрезидентской системе». Но если парламентское большинство – за оппозицией, то роль президента становится довольно скромной. Его перечисленные выше или иные полномочия обычно недостаточны для того, чтобы навязать правительству собственную политическую линию, однако зачастую они позволяют президенту создавать помехи в деятельности правительства, главой которого и фактическим лидером страны в такой ситуации оказывается ответственный перед парламентом премьер-министр.

В предельном случае президент может попытаться получить реальную власть путем роспуска парламента в надежде получить большинство в легислатуре, а это запускает «Веймарский сценарий».

Иногда говорят, что премьерско-президентская система функционирует в двух фазах, президентской и парламентской. Из анализа видно, что такая система не столько устраняет недостатки полупрезиденциализма, сколько десинхронизирует проявление тех из них, которые при парламентско-президентской системе могут проявляться синхронно.

Понятно, что для минимизации недостатков премьерско-президентской системы можно прибегнуть к некоторым институциональным модификациям. С одной стороны, можно совместить президентские и парламентские выборы во времени, что фактически и произошло во Франции. Это значительно ограничивает возможность наступления парламентской фазы системы, но при этом чревато рисками возникновения серьезного диссонанса между политическими ориентациями граждан и властей (что во Франции проявилось в движении «желтых жилетов», а потом и в выступлениях против пенсионной реформы), а в конечном счете – и риском автократизации.

С другой стороны, нельзя исключить возможность настолько жесткого разграничения исполнительных полномочий президента и правительства, что это в основном блокирует кризисный потенциал полупрезиденциализма, поскольку президент уже не сможет ни создавать помехи к реализации политической линии премьер-министра, ни прибегнуть к роспуску парламента. Однако примеры такого рода отсутствуют в мировой политической практике. Должен признать, что мои собственные теоретические поиски такого решения (отразившиеся, в частности, в книге «Демократия в России: инструкция по сборке») не привели меня к удовлетворительному результату. Не нахожу я удовлетворительной и выдвинутую Джованни Сартори [1994] идею о системе, которая функционировала бы как президентская в случае получения президентом более 50 % голосов на выборах и как парламентская, если его результат ниже. Такой институциональный дизайн, на мой взгляд, открыл бы настоящий ящик Пандоры политических манипуляций.

Вероятно, к поиску подобных решений следует обращаться лишь тогда, когда они служат последним средством к достижению политического компромисса в процессе строительства демократических институтов. Но таких ситуаций нужно избегать настолько, насколько это позволяют политические средства. Необходимо минимизировать влияние ситуационных политических соображений на процесс институционального строительства.

Принимая во внимание вышеизложенное, можно утверждать, что российским политическим силам, независимо от их позиций по иным вопросам, необходимо будет преодолеть институциональную инерцию, отказаться от обсуждения полупрезидентских моделей и сосредоточиться на выборе между двумя простыми видами институционального дизайна, президентской и парламентской системами. При этом нужно ясно понимать конструктивные особенности этих форм правления, видеть как предпосылки к их эффективному функционированию, так и возможные политические последствия того или иного институционального выбора.

5.4.2 Базовые различия между президентской и парламентской моделями

Президенциализм характеризуется наличием выборного напрямую, то есть путем всенародных выборов, президента, обладающего как всей полнотой исполнительной власти, так и значительными, но жестко определенными законодательными полномочиями. Такие полномочия, как правило, включают в себя ограниченное теми или иными условиями право исполнительного указа, право вето на принимаемые парламентом законы, которое может преодолеваться простым или квалифицированным парламентским большинством, а также некоторые прерогативы в области бюджетного процесса. Президент возглавляет правительство. Должность премьер-министра либо отсутствует, либо носит технический характер, когда на премьера возлагаются лишь задачи координации деятельности ведомств без возможности принимать сколько-нибудь важные решения относительно целей и стратегии правительства.

Парламент в условиях президенциализма располагает исключительно законодательными и контрольными полномочиями. Президент не имеет права на досрочное прекращение полномочий парламента. Сроки полномочий обоих институтов строго зафиксированы. Отсутствие поддержки парламента не парализует деятельность исполнительной власти, поскольку она формируется без участия парламентского большинства, но и не позволяет реализовать те цели президента, для достижения которых нужна законодательная база. Кроме того, контрольные полномочия парламента заметно ограничивают оперативную свободу исполнительной власти.

При парламентаризме исполнительная власть принадлежит премьер-министру, ответственному перед парламентским большинством, и его правительству. Законодательные и контрольные полномочия парламента формально велики, но фактически ограничены политической связью между парламентским большинством и правительством. Это значит, что, будучи формально полновластным органом, парламент воздерживается от принятия законов, противоречащих стратегии правительства, и от иных направленных против него действий, по той простой причине, что правительство создано самим же парламентом. В случае если политическая связь между парламентом и правительством нарушается (например, если происходит раскол правящей партии или распад господствующей в парламенте коалиции), парламент выражает правительству вотум недоверия. Тогда либо формируется новое правительство, пользующееся поддержкой парламентского большинства, либо проводятся новые парламентские выборы.

Президент может избираться напрямую, но ввиду незначительности его функций, которые носят преимущественно представительский и символический (церемониальный) характер, более целесообразны непрямые выборы. Это значит, что президент избирается либо парламентом, либо специально созданной для этой цели коллегией с участием депутатов парламента и представителей субнациональных органов власти. В большинстве устойчивых парламентских демократий, существующих в современном мире, применяются монархические формы правления, и это не лишено своих преимуществ. Очевидно, однако, что в современной России такой институциональный выбор столкнулся бы с серьезными препятствиями.

Обе системы не лишены недостатков и содержат как потенциал к автократизации, так и кризисный потенциал. В то же время обе системы содержат встроенные механизмы нейтрализации этих проблем. В условиях президенциализма потенциал к автократизации связан, естественно, с концентрацией всей исполнительной власти в руках президента. Наиболее отчетливо этот потенциал реализуется в условиях острого политического конфликта между парламентским большинством и президентом. Поскольку результаты выборов дают президенту основания считать, что его политика пользуется поддержкой граждан, у него возникает сильный соблазн обойти созданные парламентом препятствия к ее проведению, что в предельном варианте чревато президентским переворотом и узурпацией власти.

Примерами такого развития событий изобилует история латиноамериканских стран. Довольно многочисленны исторические прецеденты узурпации власти президентами, оказавшимися у власти в результате демократических выборов. Этим претензии к президентской системе не исчерпываются. В политической науке теоретические аргументы против нее были хорошо и при этом вполне популярно суммированы Хуаном Линцем [1990] в статье «Опасности президентства».

Потенциал к автократизации, присущий президентским системам, лишь отчасти нейтрализуется ограничениями как на общее число президентских сроков, на которые может избираться один и тот же человек, так и на возможность исполнять президентские полномочия в течение нескольких сроков подряд. Такие ограничения важны, потому что президентская власть носит полностью персонализированный характер и не сдерживается механизмами ответственности президента перед партиями или иными институтами. Однако понятно, что если тенденция к автократизации уже материализовалась, а институциональная сила президента велика, то он может добиться отмены этих ограничений, как это и произошло в России в 2020 году. Этот феномен широко распространен в современном мире (в Азербайджане, Беларуси, Алжире, Боливии, Гондурасе и многих других странах).

Поэтому в конституционную конструкцию президенциализма целесообразно встроить механизмы, снижающие институциональную силу президента. Прежде всего, его законодательные полномочия должны быть приведены к объему, нормальному для президентских систем. Действующая Конституция предоставляет президенту право издавать указы, имеющие силу закона, обставляя это право лишь тем условием, что указы не должны противоречит Конституции и федеральным законам. При разработке новой Конституции эти условия должны быть проработаны более тщательно с точки зрения как сфер, касательно которых допустимо указное регулирование, так и механизмов, с помощью которых законодательные органы могут прекращать действие указов.

Более тщательной проработки заслуживают и возможности блокирования парламентом президентского вето на законопроекты, с тем чтобы оно приобрело в большинстве случаев отлагательную силу. Нормальное функционирование президентской системы требует значительного повышения, по сравнению с нормами Конституции 1993 года, роли парламента в бюджетном процессе. Следует выделить и такую частную, но важную деталь, что в настоящее время российский парламент не располагает собственным бюджетом и полностью находится на материальном содержании президентской администрации, которая, в частности, выплачивает зарплаты депутатам.

Такое положение дел неприемлемо для любой системы с разделением властей. Наконец, должны быть значительно усилены как собственные контрольные полномочия парламента, арсенал которых широк и хорошо известен из международной практики, но в современной России практически не задействован, так и уровень парламентского надзора над существующими государственными контрольными органами вроде Счетной палаты.

Таким образом, президентская система содержит значительный потенциал к автократизации. И хотя этот потенциал может быть частично нейтрализован за счет институциональных улучшений, в российских общественных дискуссиях довольно широко представлена точка зрения, согласно которой потенциал к автократизации можно устранить, сделав выбор в пользу парламентской системы.

5.4.3 Парламентская система

Парламентская система в большей степени, чем президентская, оснащена встроенными механизмами, которые способны противостоять автократизации. Но панацеей она не является. Например, она вполне совместима с одной из разновидностей авторитаризма, а именно с партийным режимом. Примеров не так уж много, но это потому, что основные исторические разновидности партийных режимов (и прежде всего коммунистические) обходились без демократического антуража, не были электоральными. Хотя по своей институциональной форме коммунистические режимы представляли собой радикальную версию парламентаризма, это не имело особого значения для их повседневного функционирования.

Однако там, где правящие круги считали необходимым имитировать демократию, то есть сохраняли несвободные выборы и регулируемую многопартийность, парламентская система не служила препятствием для автократии. Примеры сравнительно мягких авторитарных режимов, существующих в парламентской институциональной оболочке, дают нам Сингапур и, до последнего времени, Малайзия. Есть и гораздо более жесткие, по-настоящему репрессивные режимы такого рода – например, режим Хун Сена, который с небольшими перерывами правил Камбоджей с 1985 года и ныне остается у власти. Формально Камбоджа – парламентская монархия, но у руля там – отнюдь не король, а Хун Сен в качестве премьер-министра и лидера правящей партии. Режим Хун Сена считается одним из самых характерных образцов автократии в современном мире.

Почему такое возможно? Чтобы ответить на этот вопрос, надо разобраться в базовой механике парламентской системы. Она проста, но не очевидна. Само словосочетание «парламентская система» подсказывает, что это такое государственное устройство, при котором силен парламент. А поскольку в большинстве президентских автократий роль парламентов – весьма скромная, то и возникает идея о том, что вместе с институционально сильным президентом уйдет и авторитаризм. Но эта идея далека от истины.

В действительности даже в условиях демократии парламентская система не гарантирует, что парламент будет сильнее главы исполнительной власти, то есть премьер-министра. Представим себе ситуацию, при которой премьер опирается на прочное парламентское большинство в лице его собственной партии. Будет ли эта партия противостоять премьеру при принятии законов, не говоря уже о том, чтобы отправить его в отставку, вынеся вотум недоверия? Ответ состоит в том, что теоретически это возможно, но на практике правящая партия не будет тормозить принятие собственных законов, не говоря уже о том, чтобы лишить саму себя власти, отстранив премьера от должности путем голосования в парламенте.

Если в парламенте есть однопартийное большинство, то смещение премьера, который не справляется со своими обязанностями, становится исключительно задачей правящей партии, а не парламента как такового. Сама партия служит основным механизмом, препятствующим возникновению режима личной власти. Так оно иногда и происходит. Скажем, в Японии Либерально-демократическая партия почти без перерывов находится у власти уже несколько десятилетий, но число премьеров, сменившихся в стране за это долгое время, гораздо больше, чем в большинстве западноевропейских стран. Причина проста: у японских либерал-демократов есть отработанный механизм ротации высших партийных постов.

Конечно, чехарда японских премьеров – явление особенное даже по меркам демократий, но в целом при нормальной работе демократических институтов парламентская система успешно предотвращает возникновение режимов личной власти. В условиях авторитаризма дело обстоит иначе. Упомянутый выше Хун Сен в Камбодже полностью контролирует свою партию, а партия пользуется прочным большинством в парламенте, потому что реальная оппозиция в этой стране подвергается жестоким репрессиям и не допускается даже к участию в выборах. Сместить Хун Сена некому. И даже формальные ограничения на число сроков пребывания у власти не могут послужить ему помехой, потому что в условиях парламентской системы таких ограничений не бывает.

Парламентская система сравнительно редко встречается среди автократий не потому, что она в принципе противопоказана авторитаризму, а потому, что обязательным условием для нее является существование правящей партии. А это значит, что глава режима должен постоянно заботиться об организационной стабильности партии, пестовать лояльность внутрипартийной бюрократии и актива. Это – лишнее обременение. Логика развития персоналистского режима часто ведет его к тому, чтобы избавить лидера от внутрипартийных ограничений. Это достигается путем перехода к президентской форме правления. Скажем, в Турции, которая десятилетиями сохраняла парламентскую систему, резкое усиление авторитарных тенденций в последние годы было связано с переходом к президенциализму.

Однако не исключена и противоположная по направлению динамика. Например, Серж Саргсян, отработав два положенных срока президентом Армении, не решился пойти на «обнуление». Вместо этого он инициировал переход к парламентской системе и стал премьером, получив поддержку колоссального большинства депутатов избранного в 2017 году парламента. Конец этому эксперименту положили массовые протесты, в результате которых сначала сам Саргсян, а потом и его партия были вынуждены отказаться от власти. Понятно, что произошло это по сугубо политическим причинам. Если бы не протестное движение, то у Саргсяна все получилось бы.

Можно, конечно, надеяться на то, что политическая трансформация в России, если она произойдет, приведет к формированию такой многопартийности, при которой в парламенте просто не будет одной правящей партии. А если премьера выдвигает коалиция, то это само по себе значительно увеличивает политическую силу парламента и ограничивает возможности установления режима личной власти. Я нахожу такую перспективу вполне вероятной. Но важно понимать, что такой исход гарантирует не парламентская система как таковая, а политические условия ее установления.

Конечно, выборы, которые приведут к возникновению правящей коалиции, должны быть свободными. Предположим, что это условие будет выполнено. Однако и тогда коалиционный характер правления сохранится лишь при условии, что представленные в коалиции партии сохранят организационную независимость от партии премьера. Но это зависит от стабильности и идеологической последовательности партий. На появление партий, обладающих такими качествами, уходит время. В России они вряд ли появятся на начальной стадии демократизации.

Напомню, что в 1999 году в России был избран многопартийный парламент, в котором президентская партия, «Единство», была в меньшинстве. Однако за несколько последовавших лет ситуация кардинальным образом изменилась. На выборах 2003 года победила «Единая Россия», в которую влились несколько партий, перешедших на сторону Владимира Путина. Эту динамику я не стал бы связывать с тем, что Путин занимал президентский пост. Рассуждая чисто гипотетически, если бы он был премьером, то стимулы к консолидации парламентского большинства были бы еще сильнее. Организационно слабые, рыхлые партии с неопределенными идеологическими позициями – идеальные объекты для хищнического поглощения исполнительной властью независимо от того, у президента она или у премьера.

К сожалению, есть все основания для опасений о том, что российские партии сразу после демократизации будут именно такими. Это не означает, что следующий глава российской исполнительной власти, будь он премьером, обязательно закончит так же, как Путин. Но это означает, что парламентская система сама по себе не исключает такого варианта.

В заключение хочу подчеркнуть, что я считаю парламентскую систему хорошей, достойной формой правления и совершенно не исключаю, что именно она окажется оптимальной для России будущего. Однако не нужно смотреть на этот институциональный дизайн ни как на волшебное средство от автократизации, ни как на средство достижения каких бы то ни было иных политических целей. Переход к парламентской системе может служить стратегической целью политических сил, выступающих за демократию. Но какие-то из них могут склониться в пользу президентской системы. Это не критерий приверженности демократии и не то требование, которое должно стоять на повестке дня российской оппозиции.

Усиление роли парламента – которое я полагаю абсолютной необходимостью – может быть достигнуто независимо от того, выберет ли Россия президентскую или парламентскую форму правления. В рамках конституционной реформы, какое бы направление она не приняла, неизбежными станут как ограничение законодательных полномочий президента, так и предоставление парламенту широких контрольных полномочий. Но даже если такая реформа не будет мгновенной, парламент демократической России не должен унаследовать униженное положение нынешней Думы в организационной структуре власти.

Парламент должен иметь возможность работать, опираясь на качественную экспертизу. Депутаты – не эксперты и не должны ими быть. Они политики. Но при этом им приходится отвечать за решение сложных задач, связанных с законодательным процессом, и для этого нужны знания, которые могут предоставить профессионалы. А они бесплатно не работают. Кроме того, депутаты должны нанимать помощников, много ездить по стране, да и жить достойно. Политика – серьезная и рискованная профессия, и люди, встающие на этот путь, должны быть уверены в надежности своих жизненных перспектив в случае успеха. Парламент не должен рассматриваться ни как место для передержки провинившихся чиновников, ни как система пенсионного обеспечения для отставников, ни как трамплин в исполнительную власть.

В общем, новой России придется потратиться на парламент. В частности, я полагаю, что численность членов парламента могла бы быть увеличена до 500–600 человек. Многим – особенно на первых порах – это не понравится, потому что репутация законодательной власти в нашей стране испорчена. Но оно того стоит. По большому счету – если учесть все косвенные траты – иметь дорогой, но качественный парламент выгоднее, чем дешевый, но плохой. Граждане России уже знают по печальному опыту, что плохой не нужен. Но вывод отсюда не в том, что не нужен вообще никакой, а в том, что нужен хороший.

5.4.4 Как принимать Конституцию?

Завершение институциональных задач переходного периода будет связано с принятием новой Конституции. Действующая ныне версия Основного закона устанавливает, что в случае, если изменения затронут первую главу Конституции, она должна приниматься специально созданным для этой цели Конституционным собранием. Однако способ формирования Конституционного собрания должен быть законодательно определен Федеральным собранием. Я полагаю, что задачи конституционного процесса настолько важны, что эту задачу нельзя возложить на исполнительную власть. Отсюда вытекает, что выборы Конституционного собрания должны будут пройти через некоторое время после первых свободных парламентских выборах. Конституционное собрание необязательно должно, полностью или даже частично, избираться напрямую. Оно может быть сформировано на основе существующих выборных органов власти. С политической точки зрения, однако, прямые выборы Конституционного собрания могут оказаться наиболее целесообразным решением.

В случае прямых выборов Конституционного собрания избирательная система не должна быть такой же, как на думских выборах. Поскольку в процессе конституционного строительства приоритетной целью должно быть выражение политических предпочтений избирателей наиболее точным из доступных способов, в то время как территориальные соображения должны отойти на второй план, то наиболее подходящей была бы чисто пропорциональная система в общенациональном округе. Такой выбор был бы тем более оправдан, что риски излишней фрагментации в Конституционном собрании были бы не так велики, как в занятом регулярным законодательством парламенте.

Возможно, что одним из первых актов Конституционного собрания было бы назначение консультативного референдума о выборе президентской или парламентской формы правления. Я полагаю, что это было бы целесообразно, однако не нахожу эту точку зрения очевидной. Поэтому вопрос о возможной положительной роли референдума нуждается в более обстоятельном обсуждении. Такое обсуждение тем более полезно, что нынешние российские власти испытывают непреодолимое пристрастие к проведению всенародных опросов. В частности, в явном противоречии с самой Конституцией, которая такой процедуры не предусматривала, на всенародный опрос были вынесены конституционные поправки 2020 года.

Ответ на причины своего пристрастия к референдумам российские власти давали неоднократно, и он всегда сводился к тому, что референдум – это «самый демократический путь» принятия важных государственных решений. Выясним, действительно ли это так. Слово «демократия» неоднозначно и может с равными основаниями относиться к двум совершенно разным политическим режимам. Различают прямую и либеральную демократию. Вторая преобладает в современном мире, а первая сегодня нигде не практикуется в чистом виде, существует как несколько периферийных моментов либерально-демократического порядка. К числу таких моментов и относится референдум. Однако есть важные исторические прецеденты прямой демократии, главным среди которых считается политическое устройство городов-государств Древней Греции, так называемых полисов.

Не вдаваясь в исторические детали, можно сказать, что идеал полисного устройства предполагал принятие основных политических решений всей совокупностью граждан путем их прямого волеизъявления, которое осуществлялось на общем собрании. Управленцам нужно было лишь исполнять эти решения, их собственная власть была очень ограниченной как по объему, так и по срокам полномочий. Считалось, что начальником может быть каждый гражданин, поэтому большинство ключевых должностей замещалось по жребию. В каком-то смысле процесс принятия решений в полисе был непрерывным референдумом.

Понятно, что такая система могла быть жизнеспособной лишь в условиях, когда число граждан было ограниченным даже в отношении к численности населения городов-государств, а она и без того была малой по нынешним меркам. Правами гражданства не пользовались, естественно, рабы, а также женщины, мигранты и многие другие категории населения. Другая важная особенность полисной демократии состояла в том, что за обсуждением решения и его принятием следовала такая строгая обязательность его исполнения, что никакая критика уже не допускалась. В полисе не было оппозиции.

Современная либеральная демократия строится на иных основаниях. Граждане не принимают непосредственного участия в принятии политических решений, это удел избранных политиков. Власть достается им не случайным образом, а по итогам избирательной кампании и выборов, то есть своего рода конкурса, в ходе которого на суд избирателя выносятся как прошлые достижения соискателей должностей, так и их обещания на будущее. Ключевым условием для функционирования либеральной демократии служит то, могут ли граждане с помощью выборов отстранить от власти политиков, не заслуживших их доверия, и привести к рулю правления оппозицию. Если это ключевое условие не выполняется, то нет и демократии.

Референдум в эту логику не вписывается. Есть только одна страна, в демократичности режима которой нет никаких сомнений, но которая при этом постоянно призывает своих граждан на референдумы. Это Швейцария. Особенность швейцарского политического устройства состоит в том, что власть там уже много десятилетий принадлежит одним и тем же партиям, представляющим этнические группы страны и идейные тенденции. Эти партии постоянно находятся в правящей коалиции. В Швейцарии нет сменяемости власти на партийном уровне. При этом правящие партии часто вступают в споры между собой, и если компромисса по какому-то вопросу не находится, то этот вопрос выносится на референдум, результаты которого обязательны для всех сторон. Это позволяет как сохранить стабильность правящей коалиции, так и поддержать у граждан чувство причастности к принятию решений.

Основная проблема с референдумом состоит в том, что он завышает естественные для либеральной демократии требования к компетентности граждан. Это не делает референдум несовместимым с современной демократией, но налагает определенные требования к вопросам, которые могут быть вынесены на всенародное голосование, и к способам его организации. Во-первых, референдум должен проводиться по очень простым вопросам. Так это и делается в Швейцарии, где типичный вопрос для муниципального референдума – надо ли потратить общественные деньги на строительство моста или стадиона? Во-вторых, последствия того или иного решения должны быть кристально прозрачными для граждан. В-третьих, граждане должны ознакомиться с компетентными – и при этом различными – мнениями по вопросу. А для этого, в частности, требуется время. Кампания референдума должна быть довольно продолжительной.

В других либеральных демократиях референдумы проводятся довольно редко, но иногда к ним все же прибегают, вынося на суд граждан наиболее важные, с точки зрения основных политических сил, вопросы. При этом результаты референдумов обычно отражают уровни поддержки правительства и оппозиции на момент мероприятия. Скажем, в 2022 году левое правительство Чили вынесло на всенародное голосование проект конституции страны, которая в случае принятия стала бы, по некоторым оценкам, самой прогрессивной в мире: с широкими правами женщин и коренного населения, с защитой окружающей среды и пр. Однако оппозиции удалось убедить избирателей в том, что новая конституция сдвинет страну слишком далеко влево. Важную роль сыграли при этом не только недостатки проекта конституции, но и общее недовольство граждан первыми итогами правления левого правительства. Проект был отвергнут на референдуме.

В условиях авторитаризма подобные исходы возможны лишь в условиях либерализации, когда правящие силы допускают оппозицию к ведению активной агитации против предпочтительных для правительства решений. Такие ситуации бывают, но они – редкие и необычные. Ведь если авторитарный режим достигает устойчивости, то происходит это именно за счет того, что реальная оппозиция отстраняется от участия в любых электоральных процессах и агитация допустима только за одну, предпочтительную для правительства, точку зрения. Это создает информационную среду, в которой итоги референдума предопределены.

В особенности это касается референдумов по поводу продления полномочий действующего президента или разрешения ему баллотироваться на новый, не положенный по конституции срок. Такие референдумы проводятся постоянно, и почти всегда – с положительным для властей результатом. Тем самым референдум вступает уже в прямое противоречие с основным принципом либеральной демократии, принципом сменяемости властей, и становится органическим элементом диктатуры.

Условия таких референдумов – примерно такие же, как на президентских выборах, которые автократы всегда выигрывают. И причины проведения референдумов – ровно те же самые, по каким проводятся президентские выборы с предрешенным исходом, хотя никакого принципиального смысла в этих дорогостоящих мероприятиях нет. Электоральный авторитаризм притворяется демократией, не будучи ею. Чем меньше общего с демократией он имеет по существу, с точки зрения реального влияния выборов на власть, тем больше он стремится походить на народовластие с формальной точки зрения. А референдум – это демократическая классика. Идеально подходит для имитации.

Разумеется, любая имитация имеет свои пределы. В действительности авторитарные правители беспокоятся по поводу возможных итогов любых мероприятий, предусматривающих волеизъявление граждан, даже тогда, когда реальных оснований для беспокойства практически нет. Так сказать, дуют на воду, даже если не слишком обжигались на молоке. Поэтому авторитарные референдумы часто проводятся по правилам, в вопиющих масштабах отступающим от общепринятых норм, зафиксированных в международных документах вроде «Свода рекомендуемых норм при проведении референдумов», принятого Венецианской комиссией.

Разумеется, авторитарный потенциал в значительной мере нейтрализуется, если референдум проводится в условиях гарантированных политических свобод, с тем чтобы различные политические силы смогли беспрепятственно довести свои позиции по вопросам референдума до избирателей. Об этом власти переходного периода должны и вполне способны позаботиться. Однако и в условиях демократии референдум далеко не всегда приносит осмысленные результаты. Конституционные референдумы иллюстрируют это особенно наглядно.

Конституция в целом – это сложный документ, включающий в себя много положений, смысл которых может быть не вполне доступен массовой публике ни по отдельности, ни, в особенности, в комплексе. Вынося конституционный текст в целом на референдум, политический класс играет с народом в не очень честную игру, которая состоит примерно в следующем: «Даже если вы чего-то не понимаете, то просто доверьтесь нам, мы знаем, как надо. А если не доверитесь, то будете жить либо со старой Конституцией (плохой), либо вовсе без Конституции, а это беззаконие». Примерно так и сделали во время «всенародного опроса» 2020 года, когда основной смысл поправок, предоставивших Путину право баллотироваться еще на два срока и расширивших его полномочия, буквально утопили в целом море незначительных и в целом безобидных изменений.

Однако если оценить текст Конституции в целом – это задача, требующая экспертной подготовки и поэтому непосильная для большинства граждан, то базовые вопросы институционального устройства вполне могут быть вынесены на суд народа. Таков вопрос о выборе президентской или парламентской формы правления. Как показано выше, это вопрос, не имеющий правильного решения с точки зрения общего блага. Разумеется, у политиков могут быть частные предпочтения на этот счет, но задача конституционного процесса в том и состоит, чтобы обеспечить приоритет общественных интересов.

Для этого нужно, чтобы выносимые на референдум вопросы предполагали однозначное, не поддающееся манипулятивным интерпретациям решение. Избиратель должен ясно понимать, что если он голосует за президентскую систему, то делает выбор в пользу ситуации, при которой президент избирается напрямую, на ограниченное число сроков и наделяется всей полнотой исполнительной власти. Должность премьер-министра упраздняется. В равной степени у избирателя должна быть ясность по поводу того, что при парламентской системе президент не избирается напрямую и не имеет реальных властных полномочий, а вся полнота исполнительной власти принадлежит премьеру и его правительству, которые несут ответственность перед парламентом и могут быть отправлены в отставку решением парламентского большинства.

Я полагаю, что вопросы референдума вполне можно было бы сформулировать таким образом, чтобы их смысл был вполне ясен для каждого избирателя. Получив от народа ответ на наиболее сложный вопрос, касающийся институционального дизайна будущей России, политики в рамках Конституционного собрания могли бы продолжить сложную работу по оптимальной наладке демократических институтов, а затем и принять Конституцию, которая могла бы обеспечить стабильное функционирование государственных институтов на долгие годы вперед. В итоге электоральный график переходного периода выглядел бы следующим образом: (1) выборы органов местного самоуправления; (2) выборы федеральных и региональных органов законодательной власти, включая сюда непрямые выборы губернаторов; (3) выборы Конституционного собрания; (4) прямые президентские выборы, если их необходимость будет определена Конституцией.

6 Заключение

В заключение суммирую содержание этой книги. Во второй главе показано, что по своим базовым характеристикам современный российский политический режим принадлежит к наиболее распространенному виду авторитарного правления в современном мире, электоральному авторитаризму. Поскольку же у него нет специфических механизмов институционализации (каковые присутствуют в монархиях, партийных режимах и, в меньшей степени, в военных режимах), а выборы таким механизмом служить не могут, то естественным направлением эволюции российского режима стала персоналистская диктатура. Рассматриваются основные этапы этой эволюции до нынешнего состояния. Путем сравнительного анализа показано, что вероятность долгосрочного поддержания режима в этом состоянии довольно мала. Хотя электоральный авторитаризм может приобрести, и в некоторых странах приобретал, сравнительно долгосрочную устойчивость, в России движение в направлении персоналистской автократии привело к слишком серьезным проблемам.

В третьей главе рассмотрены различные варианты трансформации персоналистской диктатуры. Показано, что смена верховного лидера лишь в редких случаях приводит к тому, что режим продолжает функционировать без сколько-нибудь существенных изменений. Институционализация бывшей персоналистской диктатуры в качестве партийного режима чрезвычайно затруднена по причине слабой совместимости этой траектории с базовыми следствиями персонализма. Маловероятным является и установление консолидированного военного режима, поскольку важным аспектом функционирования персоналистской диктатуры служит политическая слабость и фрагментация силовых структур. В этих условиях естественным направлением смены режима, если она предпринимается по инициативе правящего класса и руками его силовых аппаратов, становится неконсолидированный режим со значительной силовой составляющей. Такие режимы недолговечны и, как показывает мировой опыт переходов к демократии, часто служат прологом к демократическому транзиту.

В четвертой главе рассматриваются ключевые вопросы возможной политической трансформации в России. Показано, что эмпирические исследования российской массовой политической культуры и массового сознания не дают ни необходимых, ни достаточных оснований для того, чтобы рассматривать массовые установки как серьезное препятствие к возвращению страны на демократический путь развития. Этому едва ли сможет воспрепятствовать и территориальная дезинтеграция страны, поскольку объективные предпосылки к такому исходу ничтожны. Однако наблюдаемое сегодня состояние демократической оппозиции не свидетельствует о ее способности сыграть значительную роль в трансформации режима. Это естественным образом смещает фокус моего внимания к внутрисистемным игрокам и их интересам. Как показывает анализ, переход России к демократии возможен как результат взаимодействия между оппозицией и внутрисистемными игроками, в ходе которого должно произойти согласование интересов различных политических сил.

В пятой главе охарактеризованы некоторые действия и реформы, преимущественно институционального характера, которые позволят оптимизировать процесс перехода к демократии после начала переходного периода. Отвлекаясь от состава и стратегических интересов отдельных игроков на этапе перехода и исходя из того, что сам по себе переходный период будет проходить в авторитарных условиях, я рассматриваю основные аспекты этого процесса с точки зрения институционального строительства. Затрагиваются вопросы, связанные с функционированием российского федерализма, выбором оптимальной избирательной системы, а также, на заключительном этапе переходного периода, с оптимальным направлением и механизмом определения модели разграничения полномочий между ветвями власти по горизонтали, то есть основного институционального дизайна.

Основной вывод из проделанного анализа может быть представлен следующим образом. Форсированная демократизация в России не является возможной или даже желательной в краткосрочной перспективе, однако уже в среднесрочной перспективе такой исход может оказаться весьма высоко вероятным. Но исходы социальных процессов не реализуются автоматически. Даже чрезвычайно высоко вероятные варианты развития реализуются лишь там и тогда, где и когда на их реализацию работают, с серьезными рисками для себя и с заботой о будущем страны, достаточно сильные политические игроки. И напротив, даже весьма маловероятные, но при этом неоптимальные исходы могут реализоваться в условиях, когда эти игроки преследуют тактику адаптации к имеющимся условиям ради сохранения собственных социальных активов и привилегий или когда они ожидают, что оптимальная траектория развития может проложить себе путь и без их усилий. Как раз такие условия и создают основу для длительной политической деградации.

Content

Григорий Голосов
Политические режимы и трансформации:
Россия в сравнительной перспективе

1 Введение

1.1 Демократия и авторитаризм

1.2 О методологии: пределы научного предвидения

1.3 Структура книги

1.4 Краткая библиография

2 Политические режимы

2.1 Классификация режимов

2.1.1 Меню манипуляций

2.1.2 Типы авторитаризма

2.2 Электоральный авторитаризм и экономическое развитие

2.3 Динамика российского режима

2.3.1 От краха коммунистического режима к дефективной демократии

2.3.2 Конституционные аспекты генезиса электорального авторитаризма в России

2.3.3 Избирательная система: от вторичных к основным задачам авторитарной консолидации

2.3.4 Электоральная практика: от манипуляций к административной мобилизации и подавлению

2.3.5 Контроль над полем политических альтернатив

2.3.6 Эволюция неформальных институтов и персонализация режима

2.4 От электорального авторитаризма к демократии?

2.4.1 Кейс-стади: случай Мексики

2.4.2 Кейс-стади: случай Малайзии

2.4.3 Кейс-стади: случай Сенегала

2.4.4 Кейс-стади: случай Зимбабве

3 Проблемы политической трансформации

3.1 Выживание и гибель диктатур

3.1.1 Может ли персоналистская диктатура остаться собой, сменив лидера?

3.1.2 Кейс-стади: случай Казахстана

3.1.3 Кейс-стади: случай Испании

3.1.4 Кейс-стади: случай Португалии

3.2 Анализ возможных альтернатив

3.2.1 Монархия

3.2.2 Военный режим

3.2.3 Кейс-стади: случай Бразилии

3.2.4 Кейс-стади: случай Индонезии

3.2.5 Кейс-стади: случай Южной Кореи

3.2.6 Кейс-стадис: случаи Алжира и Судана

3.3.1 Партийный режим

3.3.2 Тезис Снайдера

3.3.3 Российская идеология?

3.3.4 Кейс-стади: случай Китая

4 Проблемы политической трансформации

4.1 Тезис Тризмана

4.2 Траектории трансформации

4.3 Массовое сознание в России

4.3.1 Политическая культура

4.3.2 Российское массовое сознание в сравнительной перспективе

4.4 Территориальная целостность России

4.5 Игроки в процессе трансформации

4.5.1 Внутрирежимные игроки

4.5.2 «Системная оппозиция» и СМИ

4.5.3 Российская оппозиция в стране и за рубежом

4.6 Политические взаимодействия в процессе трансформации

4.6.1 Цели оппозиции

4.6.2 Структурные условия взаимодействия между властью и оппозицией

4.6.3 Переговоры как торг

4.6.4 Базовые требования

4.6.5 Проблемы партийной реформы

5 Институциональные решения переходного периода

5.1 Природа и последовательность действий переходного периода

5.2 Федерализм

5.3 Выборы

5.3.1 Основные типы представительства

5.3.2 Мажоритарные системы

5.3.3 Пропорциональное представительство и его варианты

5.4 Конституционный процесс

5.4.1 Недостатки полупрезидентской системы

5.4.2 Базовые различия между президентской и парламентской моделями

5.4.3 Парламентская система

5.4.4 Как принимать Конституцию?

6 Заключение