Мария Эдуардовна Клейнмихель

Мемуары знатной дамы: путь от фрейлины до эмигрантки. Из потонувшего мира

© «Центрполиграф», 2023

* * *

Вступление

Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель – светская дама российского высшего общества, за свою долгую жизнь пережила эпохи трех императоров – Александра II, Александра III и Николая II, и дружила со многими интересными людьми, ставшими позже «персонажами» учебников истории. Пройдя путь от юной фрейлины до пожилой хозяйки петербургского салона, запросто принимавшей у себя министров, генералов и зарубежных послов, графиня оказалась причастна ко многим тайнам.

Ей было уже за семьдесят лет, когда пришел 1917 год, навсегда изменивший жизнь в стране. В это страшное время графиня не раз оказывалась на волосок от гибели, причем роковыми для нее едва не оказались даже самые первые дни Февральской революции, которую многие в ее окружении встретили восторженно… В 1918 году графиня, все потеряв в России, добилась от Советского правительства разрешения на выезд за границу. И в эмиграции приступила к работе над мемуарами – для нее Российская империя стала некой Атлантидой, навеки исчезнувшей с лица земли. Но старой графине было что рассказать про этот «потонувший мир» и было кого вспомнить.

Не все рассказы графини равноценны – то, что она видела своими глазами, имеет большую цену, чем пересказ сведений, полученных из вторых или третьих рук. Но для любителей истории мемуары М.Э. Клейнмихель очень интересны.

И, как ни странно, воспоминания графини, вышедшие в Берлине в 1920 году, были переизданы в Советской России в 1923-м, правда с большими сокращениями и тенденциозным подбором оставшихся глав. Наверное, это и дало возможность Л.Д. Троцкому назвать их «циничными мемуарами старой интриганки»…

А ведь Мария Эдуардовна Клейнмихель писала не только о дворцовых и дипломатических интригах, но и о любви…

Текст печатается по изданию: Клейнмихель М.Э. Из потонувшего мира. – Берлин: Глагол, 1920. – 304, 4 с.

Из потонувшего мира

Прежде чем память моя угаснет и глаза мои закроются навеки, хотела бы я изложить мои воспоминания. Будущему историку, быть может, предстоит найти в этих разбросанных страницах фундамент для изображения той эпохи, в которой я жила и следы которой безжалостно сметены потоком революции.

Я родилась в 1846 г. в Киеве, где отец мой был вице-губернатором. Мой крестный, генерал Бибиков, генерал-губернатор Киевский, Подольский и Волынский, был очень известной личностью в военном мире. Он лишился руки в сражении при Силистрии[1]. Для того чтобы присутствовать на моих крестинах, моя крестная мать, которая одновременно была и моей бабушкой со стороны отца, совершила большой путь из Курляндии в Киев в собственном экипаже, так как не было тогда еще железных дорог. Она рассказывала о своем путешествии так, как Стенли рассказывал бы о своей экспедиции в Центральную Африку.

У меня нет воспоминаний о Киеве того времени, так как через четыре года после моего рождения мой отец был переведен в Ригу чиновником особых поручений к князю Суворову, бывшему тогда генерал-губернатором Лифляндии, Курляндии и Эстляндии. Несколько лет спустя последовало назначение моего отца волынским губернатором.

Здесь хотела бы я сказать несколько слов о моей семье. Мой прадед, граф фон Келлер, был послом Фридриха Великого при дворе Екатерины II. Его жена была принцесса Сайн-Витгенштейн-Берлебург, сестра русского фельдмаршала того же имени[2]. Во время одного торжества в честь великой правительницы, данного моим прадедом, моя прабабушка почувствовала себя плохо, ввиду ожидаемого материнства. Императрица предложила ей удалиться и сказала моему прадеду: «Если супруга ваша подарит вам сына, я буду его крестной. Определите его на русскую службу». В ту же ночь родился мой дед. Императрица сдержала слово, и, когда спустя три года мой прадед получил назначение в Вену, он оставил своего сына на воспитание своей золовке, принцессе Витгенштейн.

Шестнадцати лет от роду мой дед вступил в гвардейский Гусарский полк, и 24 лет он уже командовал армейским Гусарским полком в Бородинском бою, когда и был награжден Георгиевским крестом. Он находился на пути к блестящей военной карьере. Но, женившись на богатой наследнице, графине Борх, принесшей ему в приданое имения в 40 тысяч десятин в Витебской и Минской губерниях, он бросил службу в чине гвардии полковника и занялся сельским хозяйством в имениях своей жены, что ему, между прочим, очень плохо удавалось. Я помню, что еще сорок лет назад имения эти, прошедшие через многие руки, были проданы казне за девять миллионов рублей; отец мой и дядя получили лишь один миллион, который надо было разделить между пятью братьями.

Моя мать была урожденная Ризнич. Отец ее, сербского происхождения, был женат на графини Ржевусской, мать которой была – княгиня Радзивилл. Он был богат, жил в Киеве и в деревне на широкую ногу; благодаря своему гостеприимству был избран предводителем дворянства в своем округе. Он сохранил живые связи с Сербией, был большим патриотом и воспитывал на свой счет многих сербских юношей в различных учебных заведениях Киева. Между прочим, я хорошо помню молодого студента-теолога Милой Йовановича, впоследствии игравшего большую роль в сербском восстании 1875 года в качестве епископа Михаила Сербского.

Вблизи Оптицы, имения моего деда и бабушки Ризнич, находился замок Погребище, принадлежавший брату его деда, графу Адаму Ржевусскому (деду княгини Блюхер). Он приезжал ежегодно с целой свитой адъютантов и многочисленными приглашенными для большой охоты, в которой принимал участие едва ли не весь округ. Этот граф Адам Ржевусский – тот мой дядя, с которым я чаще всего встречалась. Он был генерал-адъютантом еще при Николае I и был тогда уже очень стар. Он был трижды женат.

Двадцати одного года повенчался он с женщиной за пятьдесят, графиней Орловой, урожденной Жеребцовой, бабушкой посла в Париже (возведенного в то время в княжеский сан) и прабабушкой князей Владимира и Алексея Орловых, так хорошо знакомых тогдашнему парижскому обществу. По этому поводу рассказывали в Париже такую историю: однажды граф Ржевусский, придя в русское посольство, сказал швейцару, чтобы тот доложил посланнику, что приехал его дед. Швейцар взял визитную карточку и передал ее лакею со следующими словами: «Доложите князю, что здесь какой-то господин, должно быть умалишенный, утверждает, что он дедушка князя!» Но, к удивлению всех, князь поспешно вышел к супругу своей бабушки, обнял его сердечнейшим образом и повел к себе наверх. Повенчанный в ранней молодости своей со старухой, женился он, вторичным браком, вероятно для восстановления равновесия, на совершенно юной особе Дашковой; она была очень красива, богата, из хорошего дома и, к удивлению, несмотря на большую разницу в летах, была влюблена в него по уши. Она умерла во время родов. Дочь ее впоследствии вышла замуж за князя Вильгельма Радзивилла, внучка которой стала княгиней Блюхер.

Через два года после смерти жены граф Ржевусский женился третьим браком на госпоже Ящевской, подарившей ему трех сыновей. С одним из них, Адамом, я познакомилась в Париже; он был молодым декаден-ствующим литератором, не без дарования, тем не менее он был известен не так своими литературными работами, как крупной карточной игрой в парижских клубах. В одну ночь он проиграл миллион рублей сербскому королю Милану.

Другой брат моей бабушки, Генрих, был польским Вальтером Скоттом. Его наиболее известный роман «Краковский замок»[3] описывает интересные, но дикие обычаи его соотечественников в XVII веке.

Младший из братьев – граф Эрнест Ржевусский – командовал кавалерийской бригадой на Кавказе; я его ясно вижу перед собой в живописном черкесском одеянии, белом бешмете, увешанном орденами, вооруженным до зубов, всегда готовым на всякие военные и любовные авантюры, в которых он, конечно, играл героическую роль. К сожалению, я никогда не знала результатов этих авантюр, так как едва рассказы о них доходили до самого интересного момента, меня высылали из комнаты.

Мой дед со стороны матери имел сестру, бывшую замужем в Неаполе за герцогом Сан-Марко, и другую – в Венгрии, графиню Нако. Сестра матери моей вышла замуж за польского дворянина Цихоновецкого. Она жила в великолепном охотничьем замке в Литве, принадлежавшем Станиславу Августу, и ее сады, устроенные на французский лад, возбуждали восхищение во всех окрестностях. Одна из ее дочерей была замужем за бароном Стернстедом, генерал-адъютантом при дворе короля шведского, другая дочь обручилась с виконтом де Форзанц, военным атташе в Санкт-Петербурге, командовавшим впоследствии кавалерийской бригадой в Версале.

Герцогиня Деказ и маркиза де Бовуар были также моими кузинами; эти сестры, несмотря на их несходство, были обаятельны – одна необычайной добротой, другая – блеском и остроумием. Изысканное, широкое гостеприимство де Бовуар, которое она мне оказывала в Сандрикуре, принадлежит к лучшим воспоминаниям моего парижского пребывания.

Сильно развитое во мне чувство космополитизма приписываю я тому обстоятельству, что во мне течет кровь различных национальностей и что у меня такое разнородное родство. Если этот космополитизм служил мне препятствием для ненависти, то он никогда не был мне помехой для любви. С детства любила я Россию больше всего на свете и обожала императора Александра II, в котором я привыкла видеть свой идеал. Это чувство вселил в нас отец, страстно преданный императору.

Отец мой провел свою юность в Петербурге в доме своей тетки княгини Барятинской, урожденной графини фон Келлер, посещал гимназию и университет вместе с двоюродными братьями князем Александром, впоследствии фельдмаршалом и наместником Кавказа, князем Владимиром, впоследствии обер-шталмейстером его величества, и князем Анатолием, впоследствии генерал-адъютантом. Он был бы чрезвычайно удивлен, если бы ему сказали, что он нерусский или назвали бы его иностранцем. Это название, столь любимое в наше время, было тогда не в употреблении. Интересы России были дороги сердцу моего отца, и я вспоминаю из раннего детства моего один день, когда нас освободили от уроков и дали нам шампанского – большое событие для нас, детей, – по случаю победы над Шамилем, для празднования подавления восстания на Кавказе.

Национализм, как его теперь понимают, существовал тогда лишь в славянофильских кругах, о которых я тогда не имела понятия. Я говорю о том национализме, который состоит не из любви к отечеству, а скорее из ненависти к другим.

В Житомире, где отец был губернатором, завязалась глубокая дружба между нашей семьей и семьей генерал-губернатора князя Васильчикова. Когда княгиня приезжала в Житомир, она всегда останавливалась у нас; большей частью привозила она с собой свою дочь Софью, впоследствии графиню Строганову, бывшую старше меня, но с которой я тем не менее очень подружилась. Будущий генерал князь Сергей Илларионович Васильчиков был тогда маленьким мальчиком, бегавшим в своей белой, вышитой красным, русской рубашке.

Из Волыни отец мой был переведен губернатором в Минск, где в том же году произошло большое событие: император Александр II, приехав в Минск, остановился в доме губернатора. Мать моя лежала еще больной в постели после родов моего младшего брата; таким образом, я, десятилетняя девочка, должна была по русскому обычаю поднести императору на пороге нашего дома хлеб-соль. Император меня обнял и сказал: «Приезжайте в Петербург, и я дам вам шифр». Я никогда не слыхала ни о каком «шифре» и еще не знала, что шифр – это украшенный бриллиантами вензель императрицы, дающийся как отличие придворным дамам. На следующий день император выразил желание быть крестным у моего маленького брата. В это же время оба моих брата были возведены в пажи, что дало им право на казенный счет воспитываться и вступить впоследствии в гвардию.

Тут последовало весьма характерное событие, о котором я уже пятнадцать лет не упоминала и которое вдруг за год до войны вспомнила, когда моя племянница Элла Клейнмихель представила мне своего жениха Всеволода Пущина, адъютанта, конногвардейца, павшего в эту войну.

Прадед этого молодого Пущина, старый 70-летний декабрист, жил после помилования и возвращения из Сибири, где он провел много лет на каторге, в Минске. Это был очень любезный старец и всегда был желанным гостем у моих родителей.

За полгода до прибытия императора мой отец дал в честь предводителей дворянства званый обед, к которому были приглашены все православное и католическое духовенство и вся провинциальная знать.

В то время православные и католики жили в полном согласии, оба епископа были даже на «ты» и часто посещали друг друга. После многочисленных тостов и изрядного возлияния один молодой польский предводитель дворянства под влиянием присутствия Пущина вдруг вздумал провозгласить тост за здоровье декабристов. Наступило мгновение необычайной растерянности, страх и беспокойство охватили всех присутствующих. Тут поднял свой бокал мой отец и громким голосом произнес следующие слова: «Да, мы пьем за здоровье раскаявшихся декабристов, таких как Всеволод Пущин, но прежде всего за здоровье нашего всемилостивейшего Государя императора Александра II, благодаря доброте и великодушию которого мы имеем теперь возможность видеть среди нас Пущина, которому император простил его юношеские заблуждения. Ура!»

Две недели спустя мой отец получил письмо от своего друга Валуева, товарища министра внутренних дел, в котором он сообщал, что отец мой потеряет свой пост ввиду того, что присутствовавший за обедом жандармский полковник послал возмущенный, тайный донос на то, что поляк осмелился за столом у губернатора произнести такой недопустимый тост. Валуев посоветовал отцу моему немедленно ехать в Петербург для своего оправдания. Отец тотчас же последовал его совету, и я помню, как мать моя при расставании пролила немало слез. Все было приведено скоро в порядок: министр внутренних дел Ланской был очень благожелательным, справедливым человеком. Он описал императору это событие в его настоящем свете, и происшествие это не повлекло за собой никаких последствий.

В Минске император вдруг вспомнил об истории и, обратившись к моему отцу, сказал: «Хорошо ты тогда ответил этому поляку по поводу Пущина (император всем говорит «ты»), но где же Пущин? Я хочу с ним познакомиться». Полковник Кавелин, адъютант императора, был командирован привести Пущина, жившего поблизости; Пущин был приведен. Император усадил его рядом с собой, расспрашивал его с большим интересом о прошлом, об отдельных эпизодах заговора, немедленно вернул ему звание подполковника и назначил плац-комендантом крепости Бобруйск, кем тот и оставался до конца дней своих. Это событие указывает на дух тогдашней жандармерии, этой тайной и вместе с тем официальной полиции, лежащей тяжким бременем на всех должностных лицах как крупных, так и мелких, причем эти доносчики никогда не были наказуемы.

Император Александр II был иногда безжалостным, но часто был рыцарски великодушным. Когда он назначал Бенкендорфа (деда посла в Лондоне) начальником тайной полиции, которая не подчинялась ни контролю, ни закону, он передал ему носовой платок со словами: «Пойми меня хорошо, Бенкендорф, этот носовой платок должен тебе послужить для того, чтобы осушать слезы тех несчастных, которым закон не может помочь и которые лишены возможности обратиться в суд». Эта благородная мысль императора была впоследствии так же искажена, как идея Христа служителями церкви, и много несправедливостей и ужасов было произведено жандармской властью, тем более сильной, что она была совершенно безответственна.

Варшава. 1861–1862 гг

Широкая автономия была предоставлена Польше в 1861–1862 гг. Великий князь Константин, брат Александра II, был назначен наместником Польши. Маркиз Велепольский получил назначение начальника гражданской части, в то время как отец мой занял пост министра внутренних дел. В его распоряжение был предоставлен прекрасный замок Мостовского. Живший во дворце великий князь был окружен блестящей свитой, особенно подчеркивавшей значение наместничества. Гофмаршалом был граф Хрептович, богатый литовский магнат, бывший ранее русским послом в Лондоне. Жена его – графиня Нессельроде – была дочерью знаменитого канцлера Нессельроде.

Великий князь был окружен большим числом адъютантов, как то: кавалергардом, ротмистром Киреевым, лейтенантом Арсеньевым (бывшим впоследствии воспитателем великих князей Сергея и Павла), графом Комаровским, женатым на графине Паниной, князем Ухтомским, лейтенантом Казнаковым и другими. Это были все люди высшего общества и прекрасного воспитания. Было обращено особое внимание на то, чтобы они хорошо владели французским языком, дабы не вызвать у поляков неудовольствия и, наоборот, снискать их расположение.

Придворными дамами были графиня Комаровская и госпожа Бибикова, впоследствии княгиня Кропоткина, для замещения которой спустя некоторое время была назначена я. Заведующим канцелярией великого князя был дипломат польского происхождения Тенгоборский, бывший прежде долгое время атташе в Дании. Сестра его была замужем за венгерским политическим деятелем графом Эстергази.

Обер-гофмейстериной великой княгини была вдова адмирала Лазарева, геройского защитника Севастополя, старшая дочь которой Таня была старше меня, младшая же – Анна, вышедшая замуж за Скалона, была моих лет. Сестра моя и я с нею очень подружились, и дружба наша длилась до ее смерти. Все мы были вскоре приглашены принимать участие в играх маленькой великой княжны Ольги (впоследствии королевы Греческой) и Веры (ставшей затем герцогиней Вюртембергской). Великая княжна Ольга была прелестным ребенком неописуемой доброты и приветливости; ее большие голубые глаза отражали чистоту ее ангельски доброй души. Весной эти приглашения во дворец Лазенки были для меня источником большой радости, так как взамен комнатных игр нам было разрешено совершать поездки верхом в прелестном Лазенковском парке, в одном из красивейших парков Европы.

Еще сегодня вспоминаю я с большим удовольствием о маленькой арабской лошадке, на которой я ездила верхом. Князь Павел Сангушко, женатый на графине Борх, двоюродной сестре моего отца, подарил великой княгине эту лошадку, происходившую из знаменитого Славутского конного завода, разрушенного во время революции, в дни Керенского. Собственник завода князь Роман Сангушко был жестоким образом умерщвлен солдатами после того, как звереподобные люди на его глазах изнасиловали и убили двух его племянниц.

Дом моей матери пользовался большой любовью как со стороны русских, так и поляков, и у нас прилагались все старания слить эти два элемента. До 11 ч. вечера разрешалось моим сестрам и мне под надзором нашей гувернантки мисс Веллеслей в углу зала разливать чай. Русская и польская молодежь толпилась вокруг нас. Поляки превосходили в блеске русских, и их разговоры были интереснее и содержательнее, но я должна признаться, что в свои пятнадцать лет тогда находила большую прелесть в блестящей форме гродненских гусаров и голубых и желтых уланов. Особенной приманкой для гостей в моем родительском доме было частое присутствие госпожи Калерги, урожденной графини Нессельроде, дружившей с Вагнером, Листом и Ленбахом. Она часто играла у нас на рояле.

Принц Эмиль Витгенштейн, друг и родственник моего отца, был также предоставлен великому князю для особых поручений. Отец мой предложил ему жить у нас, поскольку замок Мостовского был достаточно просторным. Присутствие принца Витгенштейна весьма содействовало большому оживлению нашего дома. К нам, детям, он всегда относился прекрасно. Читал нам часто свои стихи, почти все описывавшие военные эпизоды во время его пребывания на Кавказе, о котором он отзывался с большим восторгом. Он был любителем балета, познакомился с очень известной тогда танцовщицей Стефанской, на которой впоследствии женился и от которой имел трех сыновей. Великий герцог Гессенский подарил ей и ее детям титул баронов Клейдорф.

К тому времени король Вильгельм послал трех уполномоченных курьеров в Варшаву, чтобы войти с великим князем в соглашение относительно выдачи политических преступников в противоположность Англии и Франции, дававшим им приют у себя. Этими уполномоченными были генерал-адъютант фон Раух, брат графини Елизаветы Ферзен и майор Берди де Барнуа, ставший впоследствии военным министром. Они были торжественно приняты при дворе великого князя Константина, приглашавшего их почти ежедневно к своему столу, в то время как польское общество весьма холодно их приняло. Они были также частыми гостями в доме моих родителей. Генерал Тресков, прототип благовоспитанного сентиментального немца того времени, ныне почти совершенно исчезнувший тип, глубоко полюбил Таню Лазареву (впоследствии интимную подругу принцессы Марии Баденской, матери принца Макса), просил ее руки, но получил отказ. С тех пор в течение 25 лет ежегодно до самой его смерти в день, когда им было сделано предложение, госпожа Лазарева, где бы она ни находилась, получала от него букет фиалок. Часто в доме моей пратетки графини Ржевусской, урожденной княгини Любомирской, встречалась я с охотно у нее бывавшими великим князем и великой княгиней. Я ясно ее вижу пред собой, эту 87-летнюю старуху, сидящую прямо, никогда не опираясь о спинку, в своем кресле в белом парике, причесанную по моде 20-х годов.

История ее жизни была необычайна. В 1793 г. находилась она со своей матерью в Париже. Ввиду того, что эта последняя была близка к королеве Марии-Антуанетте и пользовалась ее добрым расположением, мать и дочь были арестованы и посажены в тюрьму. Вскоре затем мать забрали и в телеге повезли на эшафот. Моя прабабушка охотно показывала пожелтевший от времени лоскуток бумаги, на котором малоразборчиво кровью были нацарапаны слова. Эти слова, смысл которых можно было с трудом разгадать, написаны ее подруге, принцессе Салм-Салм, также казненной в Париже. Это были трагические слова матери, полные отчаяния: «Через два часа я умру на эшафоте, сжальтесь над моим ребенком». Так как у нее не было ни пера, ни чернил, она поранила куском дерева свою руку, чтобы написать эти несколько слов. Она передала эту записку жене тюремного сторожа, которой она поручила и свое дитя, с просьбой разыскать принцессу Салм-Салм. Наступил термидор, царство террора прекратилось, жена тюремного сторожа стала прачкой и сохранила у себя маленькую польку, которая изучила ремесло своей приемной матери и была через несколько лет ее поддержкой. Однажды в начале XIX века обе они пошли в гостиницу, отнести белье иностранцам, старику и молодому человеку, говорившим по-польски. «Вы говорите, – воскликнула маленькая полька, – на том языке, на котором говорила моя мать!» Иностранцы заинтересовались, и старик начал расспрашивать прачку о молодой девушке. Эта все рассказала, и оказалось, что старик был князь Любомирский, брат казненной, другой же, молодой, был его племянник – граф Ржевусский. Князь Любомирский забрал свою племянницу Розалию в Польшу, где она вышла замуж за своего кузена, графа Ржевусского. Она вела открытый дом в Варшаве и получила чин статс-дамы с бриллиантовым портретом, высшее назначение, которое женщина могла получить при русском дворе. (Статс-дамы носили усыпанный бриллиантами портрет императрицы на левом плече.) Ее очень ценили при дворе и в обществе. Дочь ее вышла замуж за Дона Гонорато, князя Теано, впоследствии герцога Сермонета из знатного рода Гаэтани.

Жена великого князя Константина одарила своего супруга сыном; было решено назвать его в угоду русским – Вячеславом, в угоду же полякам – Вацлавом. Этим надеялись примирить обе славянские расы, но вышло наоборот. Когда русский, говоря о новорожденном, называл его Вячеславом, поляк, выходя из себя, вызывающе восклицал: «Вы хотели сказать Вацлав, этот ребенок родился в Варшаве, он – поляк». Когда же поляк называл его Вацлавом, русские негодовали и называли это наглостью.

Император Александр II послал своего второго сына Александра, будущего императора Александра III, не бывшего еще тогда наследником, так как царевич Николай тогда был еще жив, в Варшаву держать во время крещения над купелью маленького Вячеслава. Кроме того, с тем же поездом прибыли в качестве гостей во дворец в Лазенки великий князь Михаил – брат великого князя Константина, его супруга красавица Ольга Федоровна, урожденная принцесса Цецилия Баденская, и прелестная Мария Максимилиановна Лейхтенбергская, впоследствии принцесса Баденская, мать принца Макса. Великий князь Александр приехал со своим воспитателем полковником Литвиновым, а великий князь Михаил – со своим гофмаршалом Альфредом фон Гроте, впоследствии обер-гофмаршалом при дворе императора, моим дядей. Граф Хрептович явился к моим родителям с извещением, что великая княгиня выразила желание, чтобы при выходе после крестин ей сопутствовали два пажа, которые держали бы во время приема ею поздравлений ее шлейф.

Был избран для этой цели сын генерала Андрольта де Ланжерона, потомок французских эмигрантов, и вторым – пал выбор на моего двенадцатилетнего брата, который несколько лет назад в Минске (где отец мой был губернатором) был возведен императором в пажи.

Для обоих были с большой поспешностью заказаны парадные формы – короткие до колен брюки, шелковые чулки и туфли с пряжками, на бедре у каждого из них висела шпага. В течение недели обоим юношам внушалось, как они должны держаться, как кланяться и особенно как обходиться со шлейфом. Для этой цели мисс Веллеслей надела шлейф и была очень польщена тем, что разыгрывала роль великой княгини; она была неутомима в этих упражнениях и все поощряла обоих пажей к повторениям. Наконец великий день наступил. Придворный экипаж прибыл за обоими тщательно причесанными и одетыми, дрожащими от волнения от сознания важности их роли пажами. Сестре моей и мне также были предоставлены места в церкви, и мы были приглашены после обряда крещения на завтрак. День спустя состоялся парадный спектакль в маленьком придворном театре, носившем название Оранжерея. Небольшим балом день спустя заключилось торжество. Бал этот был дан в честь княгини Марии Максимилиановны (внучки Евгении Богарне), чрезвычайно любившей танцы.

Это был мой первый бал. Моя мать находила меня слишком молодой и была против того, чтобы я его посетила, но за меня замолвила словечко великая княгиня, дочь которой была моложе меня, и настояла на допущении меня на бал. Этому обстоятельству я должна быть благодарна за посещение мною этого торжества, на котором мы прекрасно провели время и где я танцевала котильон с гвардейским гусаром бароном Рамзаем.

Много лет спустя сын моего кавалера стал другом моих детей и брал в моем доме первые уроки танцев (он женился на американке мисс Витегус).

Тут следует происшествие, повлекшее за собой много других. Графиня Хрептович послала своему брату графу Дмитрию Нессельроде через курьера письмо, которое одним ретивым жандармским полковником было вскрыто, прочтено и передано великому князю. В этом письме была, между прочим, следующая фраза: «Польша идет быстрыми шагами к своей полной независимости. Маркиз Велепольский – предатель, а великий князь и великая княгиня – взрослые дети, которых он забавляет и которых манит, как лакомым блюдом, короной». Прочитав это письмо, великий князь и великая княгиня были глубоко огорчены и возмущены, что привело их к бурному разногласию. Граф и графиня Хрептович уехали немедленно в Петербург, где их доклад не был в силах вызвать благосклонное отношение к великому князю Константину.

В начале своего пребывания в Польше великокняжеская чета встречала восторженный прием при своих довольно частых выездах. Но однажды спокойствие всех было нарушено выстрелом политического преступника под именем Ионца, что произвело большую перемену в настроении русского общества. Как это часто бывает, происходили эксцессы – вместо того, чтобы преследовать только виновных, обрекали на страдания невинных. Сердечные отношения, налаживавшиеся между русскими и поляками, были сразу нарушены. Великий князь и великая княгиня начали появляться в сопровождении многочисленной казачьей охраны, награждавшей нередко толпу вправо и влево ударами ногайки, что, конечно, не могло послужить привлечению сердец. Единственный из окружавших великую княгиню и не принимавший участия в этих мерах пресечения был адъютант императрицы хан Крым-Гирей. Этот магометанин был последним отпрыском старой расы, когда-то владевшей Крымом. Его внешность не имела выраженный татарский тип, он был чрезвычайно изящным, очень красивым мужчиной, и итальянские черты его лица, которыми все любовались, объясняются тем, что Крым был колонией греков и генуэзцев и его предки были генуэзского происхождения. В течение недель, проведенных великокняжеской четой в Варшаве, я часто имела возможность видеть великого князя Александра. Он проводил все дни у своего двоюродного брата Николая Константиновича и у великой княжны Ольги. Тот, который впоследствии должен был стать Александром III, чего тогда никто не мог предвидеть, был 16—17-летним юношей, большим, широкоплечим, почти Геркулесом, полумужиком и выглядел значительно старше своих лет. Черты лица его напоминали калмыка, и у него не было и следа красоты его братьев. Его считали добрым, откровенным и справедливым, но он был неприятен – застенчив и шумлив в одно время, всегда с кем-нибудь боролся, был очень неловок, переворачивал столы и стулья, и вообще все, что ему попадалось на пути. Меня забавляло наблюдение за тем, какие усилия употреблялись русскими и поляками, окружавшими великого князя, для того, чтобы обратить на себя его внимание, возбудить в нем интерес, объяснить ему многое, в надежде, что через него их слова дойдут к высшим сферам.

Он застенчиво их выслушивал, дергал свой воротник и неожиданно удалялся для того, чтобы давать пинки своим двоюродным братьям, или для того, чтобы лакомиться фруктами и пирожными. Великий князь Константин, человек большого ума и глубоких знаний, был чрезвычайно резок и обращался со своим племянником, как с ничего не знающим ребенком. Он называл его «косолапым Сашкой» («Сашкой с медвежьими лапами»), и когда однажды последний за столом со своей медвежьей неповоротливостью перевернул графин с вином, так что вся скатерть стала красной, он воскликнул: «Ишь ты, какого нам поросенка из Петербурга прислали!»

Роман сестры моей бабушки

У бабушки моей была сестра графиня Эвелина Ганская, урожденная графиня Ржевусская, которая, будучи очень молодой, вышла замуж за старого графа Ганского. Он был одним из самых богатых помещиков Волынской губернии и владельцем знаменитого замка Верховня, который считался образцовым произведением архитектуры. Граф, очень ревновавший свою жену, запер ее в эту золотую клетку, где, хотя окруженной всевозможной роскошью, какую могут дать большие деньги, ей совершенно недоставало подходящего для нее общества, так как она видала вокруг себя лишь своих подчиненных (компаньонок, капелланов, библиотекарей и т. д.) и изнемогала от скуки.

В то время ее любимым писателем был Бальзак. Сестра моей бабушки, чрезвычайно начитанная – ведь чтение было ее единственным развлечением, – с истинным вдохновением поглощала произведения Бальзака и задумала вступить с ним в переписку. Ее старый муж не препятствовал этому литературному развлечению и видел в этом кокетство ума да, я сказала бы, в этой рассудочной любви к незнакомому лично человеку, которого она не должна была увидеть, средство отвлечения от какой-либо менее идеальной любви, которую более опасный, реальный соперник мог бы вызвать в ее сердце. Он только поставил условием, чтобы письма его жены не были подписаны ее именем и чтобы Бальзак не узнал, кто она такая. Раз в неделю лакей отправлял письмо Бальзаку и доставлял ответ, приходивший в Бердичев на условное имя до востребования. Эта переписка продолжалась много лет – точно не могу определить их числа. Я только знаю, что многие из этих писем фигурируют в романах Бальзака, как, например, в романах «Лилия долины» и «Урзула Мируэ».

Проходили годы. Старый супруг тяжело заболел; с ним случилось несколько ударов, приведших его к полному параличу. Поехали в Петербург для консультации с лучшими авторитетами, которые посоветовали австрийский курорт, и графиня вместе с бедным парализованным и их восьмилетней дочерью уехали в Вену. Однажды сидела она возле своего неподвижно лежавшего в кресле, утратившего уже дар слова супруга, жизнь которого проявлялась лишь в живом, колющем взгляде, как вдруг она услыхала крик; это был голос ее ребенка. Она бросилась по направлению крика и увидела, что маленькая Анна, игравшая с обручем, упала в бассейн фонтана. Прохожий бросился вслед за ней и спас дрожащее от холода и страха дитя, передал его матери и представился, это был Бальзак!

Здесь начинается роман, который с этой минуты перестает быть чисто рассудочным, роман на глазах парализованного, который мог только взглядами выражать свой протест. Бальзак стал неразлучен с супружеской четой, сопутствовал ей в Петербург, где перед возвращением на Украину они задержались на продолжительное время. Бальзак хлопотал об аудиенции у императора Николая I, в которой ему тем не менее было отказано, а общество, восторгавшееся его книгами, было по отношению к нему чрезвычайно сдержанно. Это было в то время, как он произнес свою известную фразу: «Я получаю пощечину, предназначенную Кустину». Граф Кустин был год назад чрезвычайно тепло принят в Петербурге при дворе и в обществе и издал книгу, в которой весьма нелестно, между прочим, отозвался о Бальзаке.

Николай I сказал: «Я ничего о нем больше знать не хочу», и все двери оказались для Бальзака закрытыми.

Из Петербурга Ганские все время в сопровождении Бальзака уехали в свое поместье, где сестра бабушки моей вскоре потеряла своего мужа и вышла замуж за своего полубога. Эта связь была тем не менее кратковременной. Они уехали в Париж, где она купила себе большой дом, но год спустя Бальзак в нем же умер. Улица поныне носит его имя.

Я часто затем видела сестру моей бабушки в ее доме, который походил на полный благоговения памятник Бальзаку. Она жила там со своей единственной дочерью и ее супругом графом Георгием Мнишек, последним потомком рода Мнишек, к которому принадлежала и знаменитая Марина Мнишек, вышедшая замуж за Лжедмитрия. Оба брата, Георгий и Леон, Мнишек были владельцами Вшиневцов, где Лжедмитрий сочетался браком с Мариной (я была там ребенком и помню еще и теперь золотой экипаж молодоженов). Супруга Леона Мнишек, урожденная Потоцкая, была владелицей Ливадийского дворца, находящегося в Крыму и впоследствии проданного ею Александру II. В этой царской резиденции умер Александр III.

Я вспоминаю теперь о едва ли не единственном стихотворении, написанном Бальзаком в шутку своей жене, стихотворении, часто цитируемом в нашей семье. Прошло более 50 лет с тех пор, как я его слышала, и могу привести его лишь в выдержках, и если в нем встречаются ошибки в стихосложении, то это, вероятно, более моя вина, чем Бальзака.

La Polonaise

Partir, et puis ne plus partir,

Beaucoup promettre et peu tenir,

A tout, amoureux de la veille,

Ouvrir toujours un peu l’oreille

Et la porte à tout venant.

Vous rappeler qu’on est comtess,

Et faire fi de la nobles,

Pour la roture du talent,

Plaisauter chimie, physique,

Nier grec et nier latin,

Traiter Rossini de bambin

Et n’admetter en fait de musique

Que la mazurka de Shopin.

N’est-ce pas là la Polonaise

Telle qu’on la voit à Paris?

Par l’esprit seul un peu française

Et par le cœur de son pays.

Véritable oiseau de passage,

Qui mène sa vie en garni,

Sûr de trouver sur tout rivage

Un arbre au vert feuillage

Pour y poser … son nid,

Quand Eve, notre vieille mère,

Eut cette trop fameuse faim

Qui compromit le genre humain,

Au moins, cette femme légère

C’est qu’Eve était Française;

Suivit Adam dans sa misère,

Eut-elle été Polonaise,

Notre sort eut bein change!

Que serait devenu l’homme?

Car Eve aurait cueilli la pomme

Mais n’en aurait jamais mangé.

(ПОЛОНЕЗ

Уйти, чтобы потом остаться,

Много обещать и мало выполнить,

Быть влюбленной накануне,

Но держаться настороже

У открытой двери.

Помнить, что вы графиня,

И пренебрегать положением

Ради разнообразных талантов,

Шутить над химией и физикой,

Отрицать греческий и латынь,

Называть Россини ребенком

И признавать музыкой

Только мазурку Шопена.

Не такой ли полонез

Мы видим в Париже?

По духу немного француженка,

Но с сердцем своей страны.

Настоящая перелетная птица,

Которая живет полной жизнью

И на любом берегу найдет

Дерево с зеленой листвой,

Чтобы свить там гнездо.

Когда Ева, наша праматерь,

Почувствовала голод, она

Поставила под угрозу человечество;

Эта легкомысленная женщина

Явно была француженкой

И в беде последовала за Адамом.

Была бы она полькой,

Нас ждала бы иная судьба!

Что стало бы с человеком?

Если бы Ева и выбрала яблоко,

Она никогда бы его не съела. – Пер. с фр.).

Если я сказала, что это стихотворение было едва ли не единственным стихотворением Бальзака, то я ошиблась. Помню, в 1857 г. я часто видела мою тетю, лежащей в кресле под прекрасным портретом работы Бакиарелли, знаменитого итальянского художника, бывшего при дворе короля Станислава Августа. Портрет этот изображал отца моей тетки, графа Адама Ржевусского – польского посланника при саксонском дворе, «красавца Ржевусского», как его называли в мемуарах того времени. Его двоюродный брат Северин Ржевусский вместе с Потоцким и Браницким подписали договор в Тарговицах, по которому Польша перешла к России.

Я видала у моей тетки старую, поблекшую гравюру, изображавшую его. Эта гравюра была ее первым подарком Бальзаку после их встречи в Шёнбрунне, и на ней я видела следующее рукою Бальзака написанное четверостишие:

Que j’aime ce portrait malgré sa couleur somber!

Comme il est ressemblant! Comme il parle à mon cœur!

On a dit bien sourent: «Le bonheur est une ombre!»

Moi, je dis à mon tour: «Une ombre est du bonheur!»

(Как мне мил этот портрет, несмотря на его мрачный цвет!

Как он похож! Как много говорит моему сердцу!

Мне скажут, улыбаясь: «Счастье – это тень!»

А я отвечу: «Тень – это счастье!» – Пер. с фр.)

Три современные леди Годивы

Моя бабушка и жена Бальзака имели еще третью сестру, состоявшую в первом браке за графом Собанским. От этого брака происходит княгиня Сапега. Ввиду того что сестра моей бабушки очень рано овдовела, она вышла замуж за полковника Чирковича, вице-губернатора Крыма. После его смерти уже пятидесяти лет она вступила в третий раз в брак с писателем Жюлем Лакруа, братом библиофила Якова, составившего, между прочим, жизнеописание Николая I.

В 20-х годах сестра моей бабушки вместе со своим вторым мужем жила в Крыму. Она была необычайно красива. Генерал-губернатор всего юга России граф де Вит страстно в нее влюбился, и она на этом основании в течение многих лет разыгрывала роль вице-королевы Крыма.

Княгиня Воронцова, урожденная княжна Браницкая, и госпожа Нарышкина, урожденная Потоцкая, обе необычайные красавицы, были ее близкими и неразлучными подругами. В хронике тогдашних дней сообщаются совершенно фантастические сведения об этих трех дамах. Между прочим, эти современные леди Годивы, как рассказывают, в ясную лунную ночь совершили поездку верхом в костюмах Евы до ее грехопадения. В английской балладе говорится, что тот любопытный, который посмел взглянуть на леди Годиву, ослеп. Такая кара не постигла тех многих любопытствующих в Крыму, когда мимо них проскочила галопом эта ночная кавалькада. Еще слыхала я о них в моей юности следующее: эти три дамы сходились изредка с какой-то таинственной особой, французской эмигранткой. О религиозности и добрых делах этой особы ходили слухи по всему Крыму. Но она избегала говорить о своем прошлом; ее же прислуга тайком передавала, что она носила постоянно полосу из оленьей шкуры на теле, на груди, и что она эту полосу не снимала даже сидя в ванной. После ее смерти выяснилось, что этой оленьей шкурой она скрывала обесчестившее ее клеймо на плече, выжженное палачом. Как бы то ни было, в Крыму распространился слух, что усопшая была прославленная де Ла Мотт[4], печальная героиня истории с ожерельем королевы. Она обитала в зеленом доме, в Кореизе, поместье князя Юсупова, и туристам показывают ее гробницу в Старом Крыму.

Веве в 1868–1869 гг

В 1868–1869 годах была я вместе с великой княгиней, супругой великого князя Константина в Монтрэ. В то время великие княгини путешествовали не так часто, как теперь. Каждое пребывание их за границей считалось большим событием, о нем писалось в газетах, как будто это представляло общий интерес. Высокие путешественники были окружены большой роскошью, ездили в сопровождении большой свиты, швыряли деньгами. Гофмаршалом, назначенным для сопровождения великой княгини, был финляндский адмирал барон Бойе; кроме того, ее сопровождал врач, доктор Михайлов и пианист Кюндигер. Великая княгиня везла с собою собственный рояль, так как ни на каком другом играть не хотела. Можно себе представить удивление, вызываемое на каждом вокзале этим громоздким предметом. Для прислуживания ей сопутствовало 15 человек. Четыре горничные, из которых главная носила звание камердамы, что равнялось почти фрейлине; она была вдовой лейтенанта. Затем следовали массажистка, камердинер-парикмахер, камердинер-хранитель драгоценностей, два лакея и кавказец, унтер-офицер – полуслуга, полувоспитатель великого князя. У барона Бойе был свой собственный камердинер. Баронессу Роткирх, подругу великой княгини, сопровождала, так же, как и меня, собственная камер-дама.

К особам, бывавшим особенно часто в Монтрэ, в вилле Ришелье у великой княгини, принадлежал Дон Карлос, претендент на испанский престол. Он жил со своей многочисленной свитой на соседней вилле. Свита его состояла из испанских легитимистов под названием «Blancs d’Espagne»[5]. Дон Карлос был тогда очень красив, тип романтического авантюриста. Часто проезжал он мимо нас на своем прекрасном белом коне, в черном плаще, в красном, так идущем к цвету его лица баскийском берете. Он был обыкновенно окружен многими своими единомышленниками, из которых мне были знакомы его капеллан и его учитель фехтования.

Принц Вильгельм Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом II, и его брат Генрих провели также осень, вместе со своим воспитателем Гинц-петером и его женой, в Кларансе. Они иногда посещали великую княгиню (которую они называли тетя Санни) и ее двоюродного брата – Вячеслава, но ввиду того, что она была значительно развитее и более успевавшей в науках, чем они, отношения между детьми не были никогда интимными. Принц Вильгельм был очень живым мальчиком, остроумным, всегда готовым на веселую шутку, самоуверенным. Принц Генрих, в противоположность ему, был скромен, застенчив и держался всегда в тени.

В Hotel Monnet, в Веве, было много русских, между прочим, князь Андрей Трубецкой с супругой, урожденной Смирновой, князь и княгиня Шуваловы с детьми, с которыми я часто сходилась; старшая дочь вышла замуж за князя Долгорукова, впоследствии ставшего обер-гофмаршалом двора. Вторая дочь повенчалась с казацким офицером Орловым, сын которого – Иван Орлов – в начале революции был жестоким образом убит казаками. Третья дочь, София, стала женой графа Бенкендорфа, последнего посла в Лондоне. Маленькая Миньона, общая любимица, вышедшая впоследствии замуж за Андрея Бобринского, была тогда очаровательной шестилетней девочкой.

Большим наслаждением было для меня также общение с княгиней Бирон, урожденной княжной Мещерской. Она была чрезвычайно добра ко мне и постоянно приглашала к себе. Великая княгиня, супруга великого князя Константина, была очень дружна с княгиней Бирон, часто с ней виделась и радовалась ее хорошему отношению ко мне.

Я была тогда вся под впечатлением русского романа, обратившего тогда на себя внимание, – «Ледяной дом», в котором описывалось соперничество двух государственных деятелей того времени – чужестранца Бирона и национального героя Волынского.

Я теперь не думаю, чтобы Иоанн Эрнст Бирон был более жестоким, чем его современники. Он был – дитя своего времени, а это было жестокое время. Если костры священной инквизиции пылали во всех городах Испании и Италии, если после столетий культуры в Нюрнберге «железная дева»[6] пробуравливала объятиями своих соотечественников, если прекрасная Франция и веселая Англия управлялись ужасными судами, мудрено ли, что Россия, отставшая на много лет, применяла кнут, семихвостку и червертование? Но тогда я возмущалась Бироном. Я читала, что он желавших его предать украинских делегатов (посланных) велел обратить в ледяные статуи. Их обливали водой в морозную январскую ночь, пока они не обратились в ледяные глыбы. Это контраст к факелам Нерона. Я была в ужасе от этих описаний и представляла себе потомка Иоганна Эрнста Бирона, этого ужасного фаворита императрицы Анны Иоанновны, грубым, жестоким ребенком, и я была почти разочарована при виде маленького Бирона, этого благовоспитанного, нежного мальчика, в черном бархатном костюме, с мягкими чертами симпатичного лица, со всей его изящной внешностью. Он был чрезвычайно привязан к своей матери, был очень хорошо воспитан и приветлив со всеми. Я не могла никак себе представить, что это – отпрыск человека, тиранизировавшего всю Россию, украинцев и жителей Дона. Я была уверена, что этот лоск был только внешним и что я скоро наткнусь на черты варвара. Весь двор великой княгини знал об этих моих предположениях, и, когда я возвращалась от Биронов, меня обыкновенно встречали одними и теми же вопросами: «Ну, как на этот раз с великими психологическими наблюдениями? Укусил ли кого-нибудь молодой Бирон, вставил ли кому-нибудь булавки в сиденье или выколол глаза кошке? Какую жестокость он совершил?»

И каждый раз я должна была признаваться, что юный Бирон не совершал ничего противоречащего его хорошему воспитанию, и великая княгиня, очень его любившая, ставила его постоянно в пример своему сыну Вячеславу, которого его дядька, унтер-офицер, кавказец, конечно, не мог научить утонченным манерам.

53 года прошло с тех пор, как я предавалась этим моим психологическим наблюдениям. Между тем за это время я часто в жизни встречалась с принцем Бироном, видела его юношей, зрелым мужчиной, и всегда встречала в нем те же черты, которые я замечала у него в детстве: его вежливость, приветливость, доброту. Я имела также случай познакомиться с его женой и испытать на себе обаяние его личности. Вторая жена принца Бирона была урожденной Жанкур, дочерью маркиза де Жанкура, одного из благороднейших людей Франции, и ее салон в течение 25 лет считался необычайно изысканным.

Что касается воспитания маленького великого князя, то его несчастный воспитатель во время нашего пребывания в Лейпциге так напился в трактире, что студенты принесли его бездыханное тело в ярмарочный барак, где они его показывали за деньги, сделав надпись: «Казак и Олень» (к несчастью, он был в национальном костюме). В этом виде нашел его барон Густав фон Герсдорф, камергер короля Саксонии, прикомандированный к особе великой княгини.

По поводу Густава фон Герсдорфа вспомнилось мне маленькое происшествие, вызванное юным Вячеславом при саксонском дворе. Великая княгиня гостила несколько дней в Дрездене, у короля Иоанна Саксонского (отца короля Саксонского Альберта). Перед завтраком мы все собрались в одном из залов. Маленький восьмилетний великий князь спросил о чем-то фон Герсдорфа, который ему шутя ответил: «Как прикажете – ведь вы господин, а я слуга ваш», чего, конечно, умно было бы не говорить ребенку. Собирались к столу, и юный великий князь вдруг крикнул резким голосом, указывая пальцем на фон Герсдорфа: «Мама, погляди, слуга тоже сел за стол». Все обратили изумленные взгляды на ребенка. Великая княгиня покраснела и в ужасе воскликнула: «Вячеслав, ты с ума сошел? Перестанешь ты говорить глупости!» – «Но, мама, я ведь не говорю глупостей! Это – правда! Он мне сам сказал, что он – слуга».

Смущение охватило всех, и бедный фон Герсдорф стал застенчиво давать разъяснения.

Моя первая любовь

Отец мой был назначен сенатором первого административного Департамента, и моя мать уехала с моей сестрой и мною на зиму в Париж.

Чаще всего мы посещали дом русского посланника в Париже – барона Будберга, интимного друга и товарища моего отца. Я брала уроки танцев и стала постоянной приятельницей Мими Будберг и ее братьев Петра, Теодора и Александра. Баронесса Будберг вышла впоследствии замуж за князя Виктора Гагарина. Уроки танцев происходили попеременно то в русском посольстве, то в Тюильри у герцогини Тахер де Ла Пажери, муж которой был обер-гофмейстером двора. Между нашими танцорами, 16—20-летней молодежью, были многие из тех, с которыми я впоследствии встречалась в жизни. Там был Митя Бенкендорф, чья мать во втором браке была за маркизом д’Аш и жила в то время в Брюсселе. Она часто приезжала в Париж, навещать воспитывавшегося там сына. Был там также и маленький Карл Алменда, морганатический внук Карла Баварского, которого я впоследствии часто встречала в Петербурге, как секретаря посольства. Затем там находился граф Евгений фон Валднер-Фрейд-штейн, происходивший из высокопоставленной эльзасской семьи, и Александр Апноний, мать которого была урожденной Бенкендорф. Из молодых девушек были: Нинель Агвадо, впоследствии герцогиня Монмаренси, мадемуазель де Бассано и леди Мери Гамильтон, впоследствии княгиня Монако, а ныне княгиня Фестетиц. Постоянным посетителем домов Будберг и Тахер де Ла Пажери был советник посольства граф Эбергарт фон Сольмс-Сонневальде. Сорокапятилетний, высокий, стройный блондин, он обладал изысканной внешностью, был прекрасным танцором и охотно был с нами, самыми младшими в этом обществе. Он часто со мною танцевал, что мне очень льстило, и я проводила с ним время охотнее, чем с другими вышеназванными кавалерами. При его приближении меня охватывало большое волнение, я краснела, и будбергская молодежь скоро подметила, как меня очаровал Сольмс, и не скупилась, по отношению ко мне, в насмешках. Однажды молодежь дошла до того, что я залилась слезами, что ее чрезвычайно испугало, и она, предоставив меня моим страданиям, начала о чем-то в уголке перешептываться. Когда граф Сольмс подошел пригласить меня на тур вальса, он заметил мои красные, опухшие глаза и участливо спросил меня о причине моей печали. Я очень покраснела, и глаза мои снова наполнились слезами. Он, очевидно, давно заметил то впечатление, которое на меня произвел, и это, в одно и то же время, и льстило, и забавляло его. Он был особенно внимателен ко мне, и я вернулась домой совершенно очарованной. Но всю ночь я не смыкала глаз.

Прошли недели, уроки танцев окончились. Я продолжала тайком боготворить Сольмса, и он поддерживал мое все более разгорающееся чувство всевозможными знаками внимания, посылал мне конфекты, приносил нам билеты в театр и, наконец, преподнес мне веер, расписанный его рукою, которым я восхищалась более, чем всеми произведениями старых и новых мастеров. Мне хочется о нем подробнее поговорить. Как младший член многочисленного семейства, старший сын которого являлся владельцем майората, вступил он в конногвардейский полк, наделал долги и должен был бросить службу в полку. Без всяких средств уехал он в Дрезден изучать живопись, жил там чрезвычайно бедно и зарабатывал хлеб насущный писаньем портретов. Когда его дядя умер, оставив ему небольшое наследство, его родственники доложили кое-что, чтобы дать ему возможность пойти по дипломатической части. Он был деловит, хорошо выглядел, и его старинное имя обеспечивало ему хорошие связи. Он скоро сделал блестящую карьеру.

В то время в прусском посольстве в Париже работали люди высокопоставленные. Секретарями посольства в Париже были тогда принц Генрих VII фон Рейс, граф Линар и граф Гацфельд, бывший впоследствии послом в Лондоне. Все они были охотно приняты при дворе Наполеона III, и флирт императрицы с принцем Генрихом VII фон Рейс был всем известен. Однажды, когда мы в саду посла, у Будбергов, играли в прятки, что давало нам возможность уединяться, граф Сольмс, нежно глядя на меня, сказал: «Если бы я мог вам предложить подходящий для вас дом или вы были бы богатой американкой, подобно невестам моих друзей Линара и Гацфельда, я бы просил вашей руки. При мысли, что вы можете выйти за другого, меня охватывает такая злоба, что я мог бы этого другого задушить. Ах, если бы я имел независимое положение, обеспеченное существование, с какой радостью я взял бы вас себе в жены; а вы, малютка, взяли вы бы меня?»

Когда теперь, спустя 58 лет, я вспоминаю об этом, мне кажется, что это было лишь странной фантазией с его стороны. Но тогда меня, шестнадцатилетнюю, влюбленную, делала счастливой мысль, что он просит моей руки. Я ему ответила, что никогда не выйду за другого, хоть бы я ждала сто лет до тех пор, пока он будет иметь хороший пост и обеспеченное положение.

Всю ночь я провела без сна и под утро меня осенила необыкновенно дерзкая мысль, которая может найти себе оправдание лишь в моей молодости, неопытности и обуревавших меня чувствах. Я схватила перо и написала письмо королю Вильгельму. Я часто видела короля в Вильбаде и в Эмсе, где он несколько раз посетил мою мать. Я и теперь еще вспоминаю, несмотря на долгие, долгие годы, как билось мое сердце, когда я писала это письмо. Содержание его таково:

«Ваше Величество, преклоняясь с благоговением перед особой Вашего Величества, хотела бы я напомнить Вам слова Вашего Величества.

Когда Вы в Вильбадене возложили Ваши руки на мою голову, Вы сказали: „Я надеюсь, что это дитя будет счастливой“. Ваше Величество, я люблю одного из Ваших подданных, графа Эбергарта Сольмса, и он меня также любит. Единственным препятствием нашему союзу, нашему счастью служит то обстоятельство, что мы оба без средств. Вчера граф мне сказал, что если бы он имел независимое положение, он сделал бы мне официальное предложение. Ваше Величество, Вам было бы так легко содействовать нашему счастью. Вы располагаете столькими местами. Назначьте его куда-нибудь, где бы он имел возможность жить совместно со мною и разрешите мне отныне подписываться верноподданной Вашего Величества.

Ни граф, ни мама не знают ни слова об этом письме. Я боюсь, что они очень были бы рассержены, узнав о нем, умоляю Вас, Ваше Величество, не выдавать моей тайны».

На следующее утро, когда я вышла в сопровождении моей камер-фрау[7], я отправила это письмо и ждала последствий моего поступка.

Прошло два месяца, и я начинала думать, даже была исполнена уверенности, что письмо никогда не достигнет своего назначения. Я жила в постоянной лихорадке: давая волю голосу рассудка, я начинала понимать, как неуместен и дерзок был мой поступок. Наконец, однажды нас посетил граф фон Гольц, прусский посланник в Париже, и передал моей матери конверт, полученный им для нее из Берлина. В конверте находились два письма: одно к моей матери, другое ко мне.

Король писал мне следующее:

«Милое дитя, Ваше письмо сердечно меня тронуло, я счастлив, что могу сказать Вам сегодня, что нашел средство сделать Вас счастливой. Я не мог ранее отвечать, так как надо было много обдумать и переговорить с графом Бисмарком. Создался новый пост заведующего делами короля Максимилиана Мексиканского. Этот пост будет предложен графу Сольмсу. Будьте счастливы, мое дитя.

Вильгельм Rex[8]».

Я всегда хранила это письмо старого короля и от времени до времени в умилении его перечитывала.

Среди вещей, разграбленных у меня большевиками, находился и этот документ необычайной душевной теплоты и доброты сердечной, утрата которого для меня чрезвычайно чувствительна.

Граф Сольмс, не находившийся тогда в Париже, был вызван в Берлин, где он получил свое назначение, с удовольствием им принятое. Но вскоре после того в Мексике вспыхнула революция и Максимилиан был застрелен. Таким образом, очевидно, все кануло в воду. Я тяжело заболела. Моя мать очень сердилась на меня за эту историю, особенно же за мое недоверие к ней. Я откровенно написала обо всем своему отцу. Он приехал в Париж, был очень ласков со мной и взял меня с собой в Петербург. Вскоре затем я получила назначение ко двору.

Пятнадцать лет спустя, уже несколько лет овдовевшая, проводила я зиму в Риме, так как мою младшую сестру, перенесшую воспаление легких, послали на юг. Я была там принята очень сердечно тремя родственными мне семьями. Это были, со стороны отца, Хиги и Малатеста и, со стороны матери, герцог фон Ормонта и графиня Таида Ржевусская, которая занимала прелестную квартиру на Пьяцца ди Спанья и имела, как говорят, лучшего повара в Риме.

В этих четырех салонах встречалась я часто с графом Эбергартом фон Сольмс, бывшим немецким послом в Риме. Он был чрезвычайно приветлив ко мне, часто меня посещал, приглашал меня к обеду и хотел во что бы то ни стало писать портрет с моих детей. В один прекрасный день сделал он мне формальное предложение, но я уже не была шестнадцатилетней девочкой; я очень дорожила моим независимым положением, очень восхищалась Россией, любила петербургскую жизнь и не хотела покидать мою родину. Таким образом наш роман пришел к концу. Несмотря на это, мы остались лучшими друзьями, и я постоянно с ним встречалась, проездом в Берлине, где он поселился вслед за потерею им места посла. Он жил в прекрасной квартире, на Брюккеналлэ, и дом его был чрезвычайно гостеприимным. В последний раз видала я его в 1913 г. Он был при смерти, прикован к постели и очень обрадовался моему посещению. Два часа находилась я у него, согревала моими руками его холодные как лед руки и ушла от него лишь тогда, когда он уснул. Две недели спустя он умер.

После моего бегства из Петербурга в 1919 г. встретила я у графини Коцебу-Пилар князя Л., любезного, корректного человека старой школы; он был женат на племяннице графа Эбергарта Сольмса. От него я узнала, что он много слышал обо мне от своего дяди. Несколько дней спустя мне почтальон вручил пакет, заключавший в себе портрет графа Сольмса, вид замка Зонневальде и пачку потемневших писем, обвязанную полинявшей ленточкой, бывшей лет шестьдесят тому назад голубой. Прочитав с большим волнением эти письма ранней юности моей, я сожгла их одно за другим. Кончаю словами поэта:

Les morts dorment en paix dains le sein de la terre,

Ainsi dorment en nous nos sentiments étaints,

Les reliques du couer ont aussileur poussière

Sur ces restes sacrés ne portons pas la main.

(Мертвые мирно спят в земле,

А святые чувства спят в наших сердцах.

Давайте не будем касаться

Этих священных останков. – Пер. с фр.)

Придворная дама

Vestales des palais, mi-nonnes, mi-baeadères,

Qui atisez vos feux à des romans anglais,

Vous assiegez les coeurs des puissants de la terre,

Et par eux bien souvent vos cœurs sont assiégés.

(Дворцовые весталки, полумонахини, полубаядерки,

Что разжигают жар души, как в английских романах,

И берут в осаду сердца великих мира сего.

Но ведь и владыки часто осаждают ваши сердца. – Пер. с фр.)

Это четверостишие, посвященное нам, придворным дамам, обаятельным салонным поэтом графом Фредро, прекрасно характеризовало наше положение при дворе. Как некогда весталки, были мы подчинены очень строгим правилам, и тем не менее пользовались полною свободой; это противоречие часто встречалось и в других вещах в нашем пространном отечестве.

Нам строго воспрещалось принимать в своих апартаментах мужчин, исключая близких родственников. С другой стороны, мы пользовались свободой и за нами не было никакого надзора. Экипаж денно и нощно находился в нашем распоряжении, и лакей в ливрее должен был нам сопутствовать в виде охраны. В то время двор отличался особенным блеском, лучи которого падали на всех близко к нему стоявших.

Тогдашняя императрица Мария Александровна, урожденная принцесса Гессенская, имела пять придворных дам. Две фрейлины Бартеневы – толстая Паулина и худенькая Надин, как их называли, затем баронесса Нина фон Пилар, которая жила в Зимнем дворце вместе со своей теткой, статс-дамой графиней Тизенгаузен. Младшими придворными дамами были княжна Мещерская и m-lle Саша Жуковская, обе дочери писателей. Отец первой был писатель Мещерский, отцом второй – знаменитый поэт Жуковский, которому Николай I поручил воспитание сына своего, впоследствии императора Александра II.

Жуковский предался делу воспитания наследника со всей теплотой сердца своего и силой своего гения. Он изложил императору программу занятий и воспитания и начал это изложение следующими словами: «Единственное наказание, которое я могу применять к наследнику, – это выражение неудовольствия его родителям, и величайшей наградой для него должно служить удовлетворение родителей его успехами и его поведением».

Обе придворные дамы, княжна Мещерская и m-lle Жуковская, бывшие немного старше меня, приняли меня очень сердечно, и я привязалась к ним со всей откровенностью моей молодости. Княжна Мария Мещерская была красавицей. В ней было что-то восточное, и ее большие бархатистые глаза очаровывали сердца всех. Саша Жуковская, голубоокая блондинка со свежим цветом лица, была германского типа. Одна была страстной, другая сентиментальной натурой. Обе пользовались исключительным успехом, и стихи Фредро были посвящены преимущественно им. Что касается меня, то мое сердце не было свободно, оно было крепостью, хорошим стражем которой было мое воспоминание.

Я была тогда совершенно опьянена моей свободой, ведь я только что вышла из своей детской и чувствовала себя, как должен чувствовать прапорщик при получении высшего чина. Я проводила большую часть времени в верховой езде. To я сопровождала великую княгиню, бывшую страстной наездницей и также умевшую прекрасно править четверкой лошадей или тандемом, то вместе с Сашей Жуковской и Марией Мещерской в сопровождении адъютантов императора и великих князей совершала я верховые прогулки, что нам не было запрещено, с предупреждением, чтобы никто из этих адъютантов не переступал порога наших дверей.

Связывающим звеном между Марией Мещерской и мной был также дом княгини Бетси Барятинской, где мы каждый вечер встречались. Мария Мещерская была племянницей княгини, князь же был моим дядей. Оба брата Мещерские были очень знатного рода, страшно богаты и охотно приняты при дворе. Они командовали гвардейскими полками Преображенским и Кавалергардским. Два года назад умерла в Лозанне их сестра, княгиня Леонида Сайн-Витгенштейн, 104 лет от роду. Ее старший брат, фельдмаршал князь Александр, близкий друг Александра II, был назначен наместником Кавказа после того, как там благодаря принятым им мерам был заключен мир. Журналисты того времени приписывали ему помимо его личной храбрости стратегический талант, и он считался прекрасным администратором.

Моя старшая кузина Барятинская, стройная, элегантная, вышла впоследствии замуж за брата министра Извольского, а затем, после его смерти, за своего кузена князя Ивана Барятинского. Ее сестра маленькая Бетси была прелестным курчавым ребенком. Она вышла замуж за графа Павла Шувалова, вскоре затем умершего, так что она очень рано овдовела. Если в мирное время в столице много говорилось о ее блестящих раутах, о ее благотворительности, то во время войны имя ее произносилось с большой признательностью: она была неутомима в своей деятельности в санитарных поездах. Тысячам солдат оказывала она помощь. Когда разгорелась революция, она должна была испить до дна горькую чашу неблагодарности. Мой кузен Александр Барятинский, элегантный красивый кавалергард, большой спортсмен, образец джентльмена, был моим другом и остался им до самой смерти. Я оплакивала его, как родного брата.

Обе придворные дамы, блондинка и брюнетка, внушили великим мира сего глубокую страсть к себе. Блондинка – великому князю Алексею, брюнетка – наследнику, будущему императору Александру III. Он даже хотел ради нее отказаться от престола. Но его объяснения с родителями привели к тому, что его отправили в Данию. Оттуда вскоре пришло известие о его помолвке с принцессой Дагмарой. Он не должен был сожалеть об этом, так как ему на долю выпало большое супружеское счастье, так редко встречающееся у коронованных особ.

Княжна Мещерская должна была покинуть двор, и ее старая тетка княгиня Чернышева взяла ее с собой путешествовать. В Париже она познакомилась с Павлом Демидовым князем Сан-Донато, бывшим лучшей партией в России. Он смертельно в нее влюбился, сделал ей предложение, которое ею и было принято. Год спустя она умерла после родов сына, Элима, ныне русского посланника в Греции. Я никогда не могла смотреть на Элима без волнения, так как я находила в нем прекрасные черты и взгляд его покойной матери, бывшей в Петербурге моим первым другом. Он унаследовал поэтический дар своего деда, и в собрании его стихотворений «Заблуждения» есть очень глубокие и звучные стихи.

И m-lle Жуковская благодаря ее роману должна была покинуть двор. Великий князь Алексей, подобно своему брату, сделал попытку получить согласие на брак, но его не получил и был выслан в Америку. Думали, что это излечит его от его страсти. От их тайного сожития родился сын, получивший имя граф Белевский. Он женился впоследствии на княжне Трубецкой, дочери княгини Лизон Трубецкой (подруги Горчакова и Тьера).

Саша Жуковская вышла впоследствии замуж за офицера саксонского кавалергардского полка барона фон Вермана и умерла в Висбадене пятнадцать лет спустя.

Великая княгиня Елена

Общество того времени, о котором я говорю, времени моей молодости, было изысканно и чрезвычайно немногочисленно. Только немногие дома старинных, знатных родов имели преимущество принимать у себя двор. Царская семья состояла тогда только из царской супружеской четы, наследника с супругой, великой княгини Елены (тетки государя), великого князя Константина и его супруги. Кроме того, надо еще назвать великого князя Николая Николаевича старшего, супруга которого совершенно отрешилась от общества, предалась религии и окружила себя епископами, священниками и монахами. Было не более двадцати домов, которые посещала царская семья. К этим домам принадлежали обе семьи Барятинских, княгиня Кочубей (интимная подруга германской императрицы Августы, супруги императора Вильгельма I), князь и княгиня Воронцовы, Апраксины, Шуваловы, граф и графиня Адлерберг (министр двора), граф и графиня Стенбок-Фермор, брат моей бабушки граф фон дер Борх (обер-церемониймейстер), женатый на графине Лаваль (она происходила из французской эмигрантской фамилии, была владелицей одного из красивейших дворцов на берегах Невы), граф и графиня Орловы-Давыдовы и затем граф и графиня Воронцовы-Дашковы. Последний был близким другом Александра III, и дом его был особенно любим молодежью, боготворившей графа. Затем я назову еще три балтийские фамилии, занимавшие большое положение при дворе, но породнившиеся с русской аристократией: Мейндорфы, Палены и князь и княгиня Ливен.

Духовным центром русской столицы был тогда, несомненно, двор великой княгини Елены. Она была принцессой Вюртембергской и вдовой великого князя Михаила, брата императора Николая I. Она жила то в своем прекрасном дворце на Каменноостровском, то в своем прелестном доме в Ораниенбауме. Зиму же она проводила в Михайловском дворце. Это самый большой и роскошный дворец в столице, теперь в нем находится музей императора Александра III[9]. Во всех этих своих резиденциях она отличалась одинаковым гостеприимством, расточаемым ей не только по отношению к двору или к высшей аристократии, но и по отношению ко всему выдающемуся, в духовном смысле, в Петербурге. Политические деятели, художники, ученые были ее желанными гостями. Она имела большое влияние на своего племянника Александра II и принимала личное участие в освобождении крестьян. Благодаря ее либеральным взглядам консерваторы того времени называли ее «красной тетей». Многие учреждения имени великой княгини Елены появились благодаря ее содействию, как, например, консерватория, давшая нам столько больших музыкантов. Затем «Охрана матерей» – большое благотворительное учреждение, материально ею поддерживаемое. Все большие политические деятели ее времени, как то: князь Горчаков, Юрий Самарин, министр финансов фон Рейтерн, князь Черкасский, Валуев, Победоносцев, знаменитый обер-прокурор Святейшего синода, князь Дмитрий Оболенский, граф Александр Кейзерлинг, знаменитый ученый Карл Эрнст фон Байэр, теолог Осинин – часто ее посещали. Все принимаемые великой княгиней Еленой отличались своим духовным обликом, и разговоры их не были никогда бессодержательны. У нее можно было слушать Кони и Спассовича, двух молодых с большим будущим криминалистов, которые не раз излагали интересные процессы, или же слушать рассказы о Тибете и об Индии из уст только что вернувшегося оттуда путешественника, много там видавшего и пережившего. Гениальный Рубинштейн играл на рояле. Любимые публикой немецкие и французские артисты (немецкий театр был закрыт Александром III) играли или устраивали костюмированный бал в одеяниях давно исчезнувшей эпохи. Иногда играли в «секретаря», и в этой игре большей частью принимали участие жена португальского посла графиня Мойра, французский посол барон Карл де Талейран, Щербачев, граф Фредро и сама великая княгиня, отличавшаяся блестящим остроумием. Император Александр II, очень уважавший свою тетку, любил эту игру, но не принимал в ней участия. Он добродушно улыбался, и его очень забавляли остроумные надписи на маленьких записках, в которых, конечно, не встречалось ничего двусмысленного, ничего могущего кого-либо задеть.

Вспоминаю я целый ряд чтений в Михайловском дворце, в котором однажды принимала участие Эдит фон Раден, прочитавшая книгу баронессы фон Обер-кирх, которая сопровождала императора Павла в Версаль, куда он с супругой, будучи наследником, поехал под именем графа дю Нор. Книга эта полна живых, подробных описаний жизни Людовика XVI и супруги его Марии-Антуанетты и была по поручению великой княгини Елены переведена с немецкого на французский язык. Эти чтения настолько интересовали императора Александра II, что он не пропускал ни одного вечера. Великая княгиня была очень расположена к моему отцу и перенесла это расположение и на меня, содействуя моему приему при дворе. Дочь ее, великая княгиня Екатерина, вышедшая замуж за герцога Мекленбург-Стрелица, жила в прелестном китайском дворце в Ораниенбауме, представлявшем собой образец искусства XVIII века. Я воздерживаюсь от его описания, так как он был уже неоднократно описан. Есть специальные альбомы со снимком этого возведенного аристократией храма искусства, дающие возможность широким кругам с ним ознакомиться. И в Ораниенбауме были большие приемы. Из иностранцев генерал фон Швейниц и принц Генрих VII Рейс были ближе всего к герцогской чете, также близки были принц Людвиг фон Аренберг, австрийский военный атташе, брат которого, принц Август фон Аренберг, – главный член этого французского рода.

Принц Людвиг был убит двумя крестьянами, прислуживавшими у него на кухне. Подобно сицилийским бандитам, эти крестьяне пошли предварительно ранним утром в церковь помолиться Божией Матери и получить от нее благословение на это страшное дело. Эти «верующие» крестьяне – достойные предки большевиков.

Великая княгиня умерла около 1875 г., и с нею исчезла одна из благороднейших личностей того времени. Ее внучка, принцесса Елена фон Альтенбург, продолжала семейные традиции, обращая особенное внимание на музыку и на благотворительность. И она должна испытывать теперь горькую судьбу изгнанницы.

Великий князь Николай Константинович

«Таинственные личности XVIII века»[10] – так звучит заглавие книги Карновича. В этой книге говорится о людях, о делах которых мнения разделяются и личности коих еще не вполне выяснены, как, например, Калиостро, шевалье Эон, княжна Тараканова и другие. Я в свою очередь хотела бы поговорить об одной личности, которую я хорошо знала с дней ее юности и которой будущий историк скорее предоставит место в царстве легенд, чем в истории. Я говорю о великом князе Николае Константиновиче, который, после тридцатилетней ссылки в Сибири и в Бухаре, умер в прошлом году. Об этом великом князе существуют разноречивые мнения: одни считают его жертвой своих либеральных идей, другие приписывают ему самые страшные преступления, третьи считают его филантропом и ученым. Во всяком случае – факт, что сарты[11] чтили в нем благотворителя их страны, так как он затратил большую часть своего состояния на устройство скромных водяных бассейнов, которыми он пустынную почву Ферганы обратил в плодородную.

Он был старшим сыном великого князя Константина; я уже говорила о нем в моих мемуарах и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное. Вся дрожа, побежала я к моей старшей подруге, графине Комаровской. Она была так же, как я, возмущена, бросилась к полковнику Мирковичу, воспитателю великого князя. Когда он появился на месте происшествия, бедная овечка лежала вся в крови, а великий князь казался очень доволен своим делом. В ответ на упреки своего воспитателя он только пожал плечами. Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.

Проходили годы. Великая княгиня попыталась устроить брак своего сына с прелестной принцессой Фредерикой Ганноверской, но последняя была влюблена в адъютанта своего отца барона Павла фон Рамингена, за которого она впоследствии вышла замуж.

Я вышла замуж за графа Николая Клейнмихеля, бывшего полковником Преображенского гвардейского полка, и редко встречалась с великим князем Николаем Константиновичем. Он стал меценатом и, под руководством директора музея Григоровича, давал большие суммы на закупку картин и антикварных вещей. Много говорили об его связи с американкой, кокоткой Фанни Леар, написавшей очень интересную книгу об этом времени.

После моего замужества моя сестра заняла мое положение при великой княгине и собиралась с нею ехать в Штутгарт на свадьбу великой княжны Веры, выходившей замуж за принца Вюртембергского. Когда сестра пришла со мной проститься, она рассказала мне, что в Мраморном дворце похищены при помощи какого-то острого орудия три крупных бриллианта с иконы, подаренной императором Николаем I своей невестке. Придворные и слуги были чрезвычайно этим взволнованы. Никого и всех подозревали, полиция непрерывно пребывала во дворце. Была назначена большая награда за поимку преступника. Икона эта находилась в комнате великой княгини, куда имели доступ только врачи, придворные дамы и два главных камердинера. Великая княгиня уехала в Штутгарт, после чего вскоре разыгралась драма. Во главе департамента полиции была тогда одна из выдающихся личностей России: граф Петр Шувалов, принимавший участие в Берлинском конгрессе. Это был приятный человек, чрезвычайно зоркий, притом очень благожелательный и справедливый. Я никогда не слыхала, чтобы он к кому-нибудь был несправедлив. Но, вследствие разногласий на политической почве, между ним и великим князем Константином Николаевичем установились неблагожелательные отношения.

Граф Шувалов был за необходимость союза с Германией, великий князь, будучи славянофилом, ненавидел высшие слои общества, был демократом, как это часто бывает с принцами, желающими равенства для всех, под условием, чтобы за ними все-таки оставались данные им преимущества. Я вспоминаю об одном столкновении этих двух государственных деятелей в Государственном совете. Речь шла о балтийских провинциях. Великий князь поддерживал русификацию их до крайности, Шувалов придерживался противоположного мнения. По окончании заседания великий князь ядовито сказал: «До свидания, господин барон». Граф Шувалов низко поклонился и ответил, не менее ядовито, по-польски: «До свидания, ясновельможный пан», что служило намеком на ту политическую роль, которую молва несправедливо приписывала великому князю в 1862 году, в бытность его в Польше.

После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю. Как он мне лично передавал, его намерения были самые благожелательные. Он хорошо знал, что ему придется разбить сердце отца, и душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять на себя вину. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь не понял добрых намерений Шувалова и, обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне, ваша жажда мести хочет его обесчестить. Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и тот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.

Почти в то же время арестовали капитана Ворпоховского, адъютанта и неразлучного спутника Николая Константиновича, человека распутного, развратившего великого князя. После недолгих уверток он сообщил, что великий князь передал ему бриллианты с поручением отвезти их в тот же вечер в Париж. Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно – совершенно непоследовательно – лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка. Много врачей и офицеров было к нему приставлено для надзора за ним, и, так как они были материально очень обеспечены, в их интересах было не желать никаких изменений в положении вещей.

Я имела случай прочитать несколько слов, написанных обвиняемым и оставленных им на письменном столе. Эта записка переходила из комиссии в комиссию, и в ней хотели видеть доказательство его умопомрачения. Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня, если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, – жестоко и бесчеловечно». Но над его челом собирались темные тучи. Неосторожные слова, произнесенные им, дошли до императора Александра II, который в них увидел доказательство наличия революционных идей. Было решено сослать его в Сибирь, и охрана его была усилена. Все чаще приходили жалобы и тревожные вести. Говорят, будто во время одного разговора Николай Константинович сказал: «Я надену Андреевский орден, выйду к народу, и народ восстанет и меня защитит». У него тотчас отняли Андреевский орден и сослали в Центральную Азию. В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы, коленопреклоненно помолиться праху обожаемого мною монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».

Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин поклониться праху моего отца, которого ты так глубоко огорчил. Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга».

Затем великая княгиня показала мне еще записку на французском языке, посланную ей Александром III: «Милая тетя Санни, я знаю, что вы назовете меня жестоким, но вы не знаете, за кого вы хлопочете. Вы послужили причиной моего гнева на Николая. Целую вашу ручку. Вас любящий племянник Саша».

«Можешь ли ты догадаться, что он этим хотел сказать?» – спросила она меня. Я не имела об этом ни малейшего представления, и лишь много времени спустя получила по этому поводу разъяснение от министра народного просвещения, статс-секретаря Головнина, большого друга великого князя Константина. Непоколебимая строгость Александра III была вызвана сообщением ему из Ташкента (где великий князь Николай был интернирован), в котором говорилось – быть может, совершенно несправедливо, – будто Николай Константинович чрезвычайно грубо отзывался о своей матери.

Впоследствии я узнала, что он женился на дочери ташкентского полицмейстера, приняв имя полковника Волынского. Никто не понимал, почему он избрал это имя, я же вспомнила времена нашей молодости и «Ледяной дом» Лажечникова. Артемий Волынский, преследуемым Бироном государственный деятель, был любимым героем Николая.

Мое предположение впоследствии оправдалось. С непоследовательностью, отличавшей все мероприятия, предпринимаемые по отношению к великому князю, император, не признав брака, тем не менее разрешил это сожитие. Значительно позднее узнала я в Париже от принца Альберта фон Альтенбурга, что император возмущен поведением Николая Константиновича, все ниже нравственно падающего: так, например, он хотел заставить свою жену назначить свидание А.П. с намерением, застав их вместе, потребовать у А.П. большую сумму денег за свое молчание. Но жена его не пошла на такую низость, а, отыскав генерал-губернатора Розенгофа, сообщила ему обо всем и просила защиты от мужа. После этого положение великого князя еще более ухудшилось. Когда вступил на престол Николай II, положение Николая Константиновича улучшилось, и он даже получил право распоряжаться своим имуществом. Как я уже сообщила, Николай Константинович был очень любим туземцами за то, что он устроил им водопровод.

Под именем Искандера вступил он во второй брак, от которого у него было несколько детей.

Когда вспыхнула революция, он послал восторженную телеграмму Керенскому с выражением радости по поводу наступления свободы.

Эта телеграмма была воспроизведена во всех газетах.

Это было последнее, что я о нем слыхала.

Мое замужество

В 1872 г. покинула я двор с тем, чтобы выйти замуж за гвардии полковника графа Николая Клейнмихеля. Он был старшим сыном графа Петра Андреевича Клейнмихеля, известного любимца Николая I, в чье царствование он играл такую большую роль. Его жена была статс-дамой старой императрицы Александры Федоровны. Я их обоих никогда не знала, и для меня они являются только историческими личностями.

Мой супруг имел трех братьев: один из них Владимир, флигель-адъютант императора Александра III и командир гвардейского Семеновского полка, был отцом г-жи Эттер и прелестной княгини Орбельяни. Он был женат на известной красавице княгине Екатерине Мещерской, бывшей мне постоянно верным другом. Второй брат Константин, также полковник гвардии, был сначала женат на графине Канкриной, затем на m-lle Богдановой, дочери курского предводителя дворянства. Третий – Михаил был военным атташе в Париже и умер в молодости.

Три сына моей невестки были убиты во время революции. Один командовал в 1917 году эскадроном гвардейских гусаров, и этот красивый 25-летний молодой человек в первые же дни революции был замучен насмерть своими солдатами. Ему выкололи сперва один глаз, чтобы он мог другим видеть трагическую кончину командира Кавалергардского полка графа Менгдена и уланского ротмистра фон Экеспаре. Затем выкололи другой глаз и замучили до смерти, ломая ему пальцы рук и ног, о чем свидетельствовали показания его денщика. Когда несчастная мать явилась на следующий день забрать труп сына, то она нашла лишь окровавленную массу костей и мяса.

Каждый солдат его эскадрона раздирал его тело своими шпорами! Оба моих других племянника, Николай, церемониймейстер двора, и его старший брат Петр, владелец одного из красивейших майоратов в России в Курской губернии, были также убиты, один – матросами в Крыму, другой большевиками на Кавказе. Петр Клейнмихель был женат на дочери известного атамана донских казаков, генерала Шилова. После того, как его дети, подобно многим из нас, лишились всего, они зарабатывают теперь свой хлеб насущный, дочь – в одном из учреждений Красного Креста в Берлине, сын – на какой-то службе в Лондоне.

В 1877 году муж мой получил в командование бригаду, но состояние его здоровья не позволило ему принять этот пост. У него стала развиваться скоротечная чахотка, нас послали в Ментону, где несколько месяцев спустя, к моему глубокому горю, я его потеряла. Я перевезла его труп в Россию, в наше имение, где его предали земле.

Константинополь. 1880 Г

Мой брат был назначен военным атташе в Араб-Та-биа. К концу войны 1877–1878 гг. он был офицером штаба Скобелева; Куропаткин (бывший впоследствии военным министром) был ранен, Скобелев назначил моего брата на место Куропаткина и доверил ему командование корпусом в бою при Чаталдже. Этот бой кончился большой победой для нас. Брат мой был награжден Георгиевским крестом и по докладу Скобелева императору Александру II был назначен его флигель-адъютантом и получил полковничий чин. Ему было тогда всего 27 лет. Он был высокий безбородый блондин и выглядел восемнадцатилетним юношей. Хорошо образованный, он владел несколькими языками; по внешности он походил на аристократа времен Людовика XIV. Он был отмечен в книге Гордона Стори: «With the Russians in Mandchuria[12]». Капитан Камперио в своем описании Русско-японской войны также посвящает моему брату восторженные строки. Мы с братом были в очень близких отношениях, и для меня было большой радостью, когда он пригласил меня сопровождать его в Константинополь…

Мы ехали из Одессы на французском пароходе и остановились на восемь часов в Бургасе. Этой остановкой мы воспользовались для прелестной прогулки верхом вовнутрь страны. Не останавливаясь в Константинополе, направились мы в Буюкдере, резиденцию русского посла, и брат мой, оставив меня в единственной в Буюкдере скверной гостинице, сам направился к князю Лобанову передать ему телеграмму министра иностранных дел. Князь Лобанов знал моего брата с детства. Он принял его чрезвычайно сердечно и пригласил нас обоих переехать к нему. Я провела у него три восхитительные недели; развлечения сменялись одно другим – частые поездки в Константинополь, то на паровой лодке, то на сторожевом пароходе, постоянно стоявшем у здания посольства; то верхом по окрестностям в сопровождении князя Лобанова. Мы провели незабвенные дни у «Сладких вод» Азии и Европы. Я неустанно восхищалась стройными минаретами, уходящими в голубое небо, каюками с их таинственными женщинами, закутанными в вуаль, красивыми лодками с 12 гребцами в шитых золотом крутках, всей этой картиной Востока, опьяняющей каждую художественную душу. Вечера мы проводили у Лобановых, где нас ждал постоянно прекрасный обед, за которым находилось обыкновенно большое общество, так как все холостые секретари, драгоманы, приезжие консулы и т. д. всегда приглашались на эти обеды. Посол был очень гостеприимен, но не со всеми одинаково любезен. Он отличал секретарей посольства от служащих в азиатском департаменте, часто игравших на Востоке большую роль. Должна признаться, что я была несколько смущена, заметив, что на разных концах стола подавались разные вина и даже разные блюда. Впоследствии столь известному драгоману Максимову было поручено князем Лобановым постоянно нам сопутствовать в наших поездках в Стамбул.

Наш кружок состоял из m-me Ону, моего брата, военного агента полковника Веригина и меня. Максимов часто жаловался на то, что князь за столом по-разному относился к своим гостям. M-me Ону, жена посланника, была нашей постоянной спутницей. Она была очень образована, знала хорошо Константинополь и служила нам прекрасным проводником по дервишам, мавзолеям, базарам и памятникам старины. Если бы она была немного красивее и не так кричаще образованной, она была бы более привлекательной. Едва она хотела понравиться мужчине, как она тотчас же всходила на своего Пегаса и поднималась с ним на такую головокружительную высоту, на которую ее партнер, часто бывавший просто вьючной лошадью или даже ослом, не мог за нею подняться. Ввиду того, что со мной она была проще и не подавляла меня своим превосходством, я выносила ее лучше, чем мой брат или полковник Веригин, которому она очень старалась понравиться.

После обеда секретари и драгоманы исчезали; брат мой и Веригин отправлялись либо в клуб, либо в офицерское собрание, а я заканчивала вечер в обществе князя, на балконе с видом на Босфор. Мы много болтали о Петербурге, а иногда он мне читал свои исторические труды, которым он предавался с большим рвением. Его исторические изыскания ограничивались преимущественно концом XVIII века, эмиграцией и царствованием Павла I.

Однажды он рассказал мне свой роман с m-me де Буркенэ. Она была женой его товарища – француза, когда он еще впервые был русским послом в Константинополе. Этот роман кончился для него трагедией, так как m-me Буркенэ внезапно покинула своего мужа и в один прекрасный день без всяких предупреждений появилась у него. Это послужило поводом к большому скандалу. Князь Лобанов лишился места и как честный человек счел долгом посвятить свою жизнь m-me де Буркенэ, что ранее, конечно, не входило в его расчеты. Ввиду того, что она была католичкой, развод был невозможен, но корабли были уже сожжены, – она принесла ему в жертву свое положение в семье и в обществе, и будущее его было загублено. Они два года путешествовали, и она у него умерла. Лобанов вернулся в Россию, вступил в Министерство внутренних дел и был назначен губернатором в Орел. Немного спустя министр земледелия Валуев сделал ему предложение стать его товарищем. После турецкой войны m-me де Буркенэ была забыта, и император назначил Лобанова снова посланником в Константинополь. Тогда еще он не думал о союзе с Францией. Лобанов находился в тесной дружбе с графом Гацфельдом, бывшем впоследствии посланником в Лондоне. Оба они были высоко образованными людьми и симпатизировали друг другу. Графа Гацфельда Бисмарк заставил развестись с женой, с которой он, после оставления им Константинополя, снова сошелся. Мы с братом и князем Лобановым часто рассуждали о Турции, которую Лобанов любил значительно более освобожденных Россией государств. Он отзывался с некоторым пренебрежением о сербских и болгарских братушках. Впрочем, пренебрежительно о них отзывалось тогда все русское офицерство, что я считаю несправедливым, так как долголетние притеснения должны же были влиять подавляющим образом на психику этих народов. Отношения же к туркам после войны были очень сердечны. Русские офицеры и солдаты возмущались, когда в лавках их славянские братья требовали плату за товар: «Как, негодяй, ты требуешь денег у меня, пришедшего сюда положить за вас свою жизнь!»

Константинополь, единственная столица в мире, в которой иностранным женщинам разрешено видеть более, чем мужчинам: все эти тайны Востока, произрастающие и скрывающиеся за деревянными решетками (мушарабисами), доступны лишь женскому глазу; даже турки в этом мало осведомлены, так как они обыкновенно знают лишь то, что творится в их доме и в доме ближайших родственников. Я расскажу о своем посещении Наули-ханум, дочери Мустафы Фациль-паши, брат которого Хедив был так известен своей расточительностью и разорил свою страну, желая устроить достойную встречу императрице Евгении во время открытия Суэцкого канала.

Мустафа-паша был очарован Парижем и сходил с ума по всему, носившему на себе признаки французской культуры. Он воспитал свою единственную дочь на европейский лад. Когда я с ней познакомилась, она была очень элегантной, парижского склада, 28-летней женщиной. Она приняла меня и m-me Ону с нескрываемой радостью. «Какое счастье, – сказала она нам, – говорить с людьми, вносящими в мое одиночество свежую струю европейской культуры». Она заговорила о своих страданиях, жаловалась на оторванность от внешнего мира, давала на наши вопросы подробные ответы и пригласила нас к обеду, за которым прислуживали ей евнухи, в черных одеяниях, так называемых стамбулинах. Эти евнухи держались чрезвычайно торжественно и производили впечатление чего-то среднего между господином и слугой.

«Отец мой, для того, чтобы вырвать меня из тисков рабства, – рассказывала она, – посоветовал мне выйти замуж за его друга Галил-пашу, посланника в Париже, одного из образованнейших и богатейших людей Турции. Несмотря на то, что Галил был на 30 лет старше меня, меня соблазнила перспектива жить в Париже и испытать свободную жизнь европейских женщин. Я вышла за него замуж, и мы покинули Каир, но вместо того, чтобы ехать в Париж на место своего назначения, он меня привез в Константинополь, где у него произошло разногласие с великим визирем, на чьей стороне был и султан. Галил-паша должен был подать в отставку, и таким образом я никогда не увидела Парижа», – говоря это, она расплакалась. «Муж мой стал снова турком, старотурком после своей отставки. Можно было подумать, что он никогда не покидал Константинополь и никогда не отказывался от своих предубеждений: я стала рабой, подобно другим турчанкам, и мне оставалось скорее с камнем на шее броситься в воду, чем после того, как я испытала на себе свободу европейских женщин, быть запертой в гареме до конца дней своих».

Ее слова меня глубоко тронули. Хотя она говорила тепло и убедительно, я вскоре заметила пробелы в ее образовании и бездну, разделявшую наши мировоззрения. Так, например, чтобы доказать, что Галил-паша не был джентльменом, как она выражалась, рассказала нам буквально следующее: «Несколько дней после свадьбы, – говорила она, – муж мой забрал у меня двух моих прислужниц, этот неблагородный поступок меня, конечно, очень возмутил».

«Он забрал у вас ваших прислужниц? – спросила m-me Ону. – Но почему же?»

«Ну, конечно, для сожития с ними. Это мелочно, не правда ли? Эти прислужницы были моим отцом куплены в счет моего приданого. Отец мой, чрезвычайно чуткий человек, был так же, как и я, возмущен этим поступком моего мужа и в знак своего презрения послал Галилю четырех женщин, купленных на свои деньги». Говоря это, она, казалось, ждала выражения сочувствия с нашей стороны. «Вскоре после этого мой муж, спекулируя и играя, совершенно разорился, и отец мой добился разрешения на мой развод».

«Но стали ли вы свободнее после этого?» – «Нет, – ответила она, – меня во дворце строго охраняют евнухи, отдающие при дворе отчет о каждом моем шаге, о каждом слове. К счастью, они не понимают по-французски. Единственное развлечение у меня – купание и прогулки в каюке, но всегда под густой вуалью. Очень редко посещают меня дамы из дипломатического корпуса, для чего заранее должно быть получено разрешение. Если бы такие посещения часто повторялись, султан прекратил бы их разрешать».

Эти слова принцессы еще более убедили меня, сколько необразованности еще кроется под этим кажущимся покровом цивилизации. В дальнейшем разговоре она нам сообщила, что у нее похитили жемчужное ожерелье и что она была вынуждена заставить бичевать своих прислужниц до тех пор, пока провинившаяся не признает своей вины.

Несколько дней спустя я имела аудиенцию с лицом, совершенно отличающимся от вышеупомянутого. На азиатской стороне жила 76-летняя невестка жестокого султана Абдул Меджида. Она была дочерью египетского паши Мехмеда Али, современника Наполеона I. Она носила восточное одеяние, не говорила на иностранных языках и была окружена большим штатом турецких дам и сорока евнухами, одна часть из которых – люди из общества, другая же – слуги. Одеяние евнухов было разнообразно: на одних, старших, были надеты черные сюртуки с рядом пуговиц на них, другие же были в одеяниях тех провинций, из которых происходили. Для оказания нам особой чести играл оркестр девушек, одетых в красную гусарскую форму и прекрасно владевших всевозможными восточными музыкальными инструментами. Среди комнаты находился прекрасный мраморный фонтан, окруженный тропическими растениями. На столе стояли кофе, рахат-лукум и другие сласти.

Очень вульгарного вида француженка, несомненно принадлежавшая к низким слоям общества, с выраженным марсельским акцентом представилась нам фрейлиной ее величества и предложила нам свои услуги в качестве переводчицы. M-me Ону спросила ее, кем она была прежде. «Я жила для моего удовольствия в Каире», – ответила она. Я подозреваю, что это было и для удовольствия других!

В заключение еще одна маленькая особенность: старая княгиня не носила никаких драгоценностей, кроме окруженного крупными бриллиантами портрета своего отца, который она носила на груди. Всеми же своими жемчугами, сапфирами, изумрудами и рубинами она увесила своих рабынь, как бы выставив нам напоказ свое богатство. Одна из жен султана была тогда как раз у нее с визитом, и мы ей были представлены. Она нам не подала руки и не говорила с нами, но зато ела много сладостей и беспрерывно курила папиросу за папиросой. Меня чрезвычайно удивило, когда я увидела на ней прекрасное платье от Ворта; но ввиду жары она сняла лиф и набросила на плечи пеньюар, какие можно было до войны купить в «Лувре» или «Бон-Марше» за 39 франков и 75 сантимов. Когда мы прощались, старая княгиня, сидя скрестив ноги, предложила каждой из нас по папироске, склеенной, к моему ужасу, ее слюной. С большой важностью просила она передать поклон императрице, что заставило меня улыбнуться.

Несколько дней спустя я покинула Константинополь и уехала в Петербург.

Последние годы императора Александра II

Петербург гремел победою – взятием Карса, и генерал Лорис-Меликов за взятие этой крепости был возведен в графское достоинство. Эта победа считалась в 1877–1878 годах весьма значительной, и граф был героем дня. Я была тогда уже год вдовою и вследствие траура не делала никому визитов, но в интимных кругах я встречалась со многими моими друзьями, и у графини Адлерберг, жены министра двора Александра II, я часто встречалась с кавказским генералом. Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел по отношению мужчин и женщин, чтобы им понравиться, применять приемы, всегда имевшие успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика, действительно, поразительна. Да, да, вы несомненно правы. Я совершенно с вами согласен после того, как вы мне этот вопрос показали в ином освещении». Конечно, он разнообразил свои выражения и не так скоро позволял себя переубедить, но цель им всегда достигалась: он оставлял своему собеседнику гордое и приятное сознание своего превосходства. Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг, сразу, умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нем заключен целый мир познаний.

В клубах, в салонах только и было разговору, что о прекрасном армянине. У г-жи Нелидовой он познакомился и сблизился с министром финансов Абазой, либеральные мнения которого он льстиво поощрял. С графом Адлербергом и с министром внутренних дел Тимашевым он был консерватором, с великим князем Константином – славянофилом, с немецким послом генералом Вердером – германофилом, ярым приверженцем английской политики – с лордом Дуссерином, а с генералом Шанси – восторгался французской армией; таким образом, он каждому нравился, и каждый говорил о нем: «C’est mon homme!»[13] Но медовый месяц, как в политике, так и в любви, скоро проходит. Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. Чтобы подтвердить примером шаткость его воззрений, я приведу его мнение об английской политике. Он говорил, что превосходство английского политического строя заключается в том, что министры назначаются там по выборам. В Царицыне, на Волге, тогда свирепствовала чума, что вызвало там крупные беспорядки (тогда решено было отправить туда кого-либо с чрезвычайными полномочиями). Имя Лорис-Меликова было на устах у всех. Император назначил его для этой миссии, и он выехал в сопровождении профессора медицины Эйхвальда в Царицын, взяв с собою предупредительно в виде большой свиты военную молодежь тех влиятельных семей, которые еще находились вне сферы его влияния. Так, он дал очень высокое назначение молодому графу Орлову-Денисову, пасынку графа Петра Шувалова; этим он обеспечил себе благорасположение и высокий пост всесильного фаворита Александра II. Все эти молодые графы, князья, блестящие гвардейские офицеры отправились на борьбу с чумой с порывом крестоносцев, шедших для освобождения гроба Господня. И те и другие были объяты эгоистическими желаниями – крестоносцы хотели добыть золото и драгоценности, свита Лорис-Меликова ждала чинов и орденов. Само собою разумеется, Лорис-Меликов по приезде на место своего назначения поспешил сообщить обер-гофмейстерине графине Протасовой, что ее племянник служит примером доблести для всех; графине Бобринской – что ее племянник поразил всех своей храбростью, а похвала его молодому Орлову-Денисову была безгранична. Он говорил, что Денисов его правая рука, и он не знает, что бы он стал делать без него. Узнав содержание того письма, император назначил Орлова-Денисова за его ум и самопожертвование своим адъютантом.

Благодаря мудрым мероприятиям профессора Эйхвальда чума пошла на убыль. Когда на обратном пути из Царицына Лорис-Меликов проезжал Харьков, в честь его там была воздвигнута триумфальная арка, золотая надпись на которой гласила: «Победителю Карса, чумы и всех сердец». В Петербурге во всех салонах его чествовали как героя. Вскоре после этого было несколько покушений на жизнь императора Александра II: на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям на него, он встречал в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть», и его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове, который после воскресного парада в манеже беседовал с окружавшими его генералами. Император его подозвал и сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе свою власть. Вели приготовить для тебя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки».

Лорис-Меликов был назначен, неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. У Лорис-Меликова, в бытность его в Царицыне, был управляющий канцелярии некий Скальковский – сын профессора и брат известного журналиста. Это был идеалист, полный свободолюбивых идей, энтузиаст. Кроме того, Лорис-Меликов был даже в хороших отношениях с Мечниковым, подобно почти всем тогдашним прокурорам, поборником гуманитарных наук. Связь с этими двумя вышеназванными лицами сильно повлияла на ориентацию Лорис-Меликова, которая, благодаря его уступчивости, в иных условиях могла бы принять совершенно другое направление. Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца».

Одно из первых мероприятий, проведенных в жизнь по совету Абазы[14] (хотя оно впоследствии приписывалось Лорис-Меликову), было уничтожение налога на соль – отзвук Французской революции. Все газеты праздновали это мероприятие как одну из величайших реформ того века. Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки – Абаза и Милютин[15], Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда и следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем, нечего долго искать, мои кавказцы с удовольствием исполнят это дело». Так просто смотрел он на вещи.

В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца».

Я встречала Лорис-Меликова каждый вторник у г-жи Нелидовой, у которой собирались в то время все сильные мира сего: граф Адлерберг с женой, Мельхиор де Вогюе с женой, кавказский генерал-губернатор князь Дондуков, военный министр Милютин, посланник в Берлине Убриль, начальник штаба лейб-гвардии князь Имеретинский, министр финансов Абаза и другие. Частым гостем там был также и граф Нигри. Играли в вист до часу ночи, а затем все приглашались к изысканному ужину.

Генерал Анненков, брат хозяйки дома, увеселял мужское общество свободными анекдотами. Одними делалась там карьера, другие там же видели закат своей счастливой звезды.

Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был интимным другом и покорным слугою княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы, так же как и планы великой интриганки, столь [искусно] использованной княгиней Юрьевской и Александром II, Варвары Шебеко. Лорис-Меликов совершенно погряз в мелких придворных сплетнях и интригах. В семейной жизни он был редким отцом и прекрасным семьянином. Что касается его государственных дел, то он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.

Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собою целый ворох газет с похвальными, на разный лад, отзывами о нем. Он был опьянен всеми этими похвалами и принимал их за чистую монету.

Однажды на одном из вторников у г-жи Нелидовой объявил он мне о своем визите ко мне на следующий день, прибавив: «Я принесу вам целый ворох очень интересных газетных статей». У меня находился русский перевод сочинения Лабрюйера «Характер». Я вырвала из книги страницу с описанием отрицательных черт честолюбца и держала ее перед ним. «Взгляните, – сказал он, – как восторженно все они обо мне отзываются», – и, говоря это, он передал мне весь ворох газет. Я серьезно ему сказала: «Не все вас хвалят. У меня есть номер газеты с критической статьей о вас». – «О, какая газета, когда?» – «Я не знаю, мне прислали эту статью сегодня утром». – «И статья эта подписана?» – «Да», – ответила я и стала ему читать о честолюбце, повсюду вставляя его имя. Он освирепел: «Вот мерзавец, вот каналья, как звать этого несчастного?» – «Лабрюйер», – ответила я. Он записал в свою записную книжку это имя и сказал мне, что этот негодяй будет в этот же день выслан из Петербурга. «Этого вы сделать не можете», – возразила я. «Хотел бы я знать, кто может мне в этом помешать. Еще сегодня поставлю на ноги всю тайную полицию». – «Это вам не поможет», – сказала я ему с убеждением. Он все более и более волновался. «Откуда у вас эта уверенность, что я не сумею его найти?» – «Оттого что он умер более двухсот лет тому назад». – И тут я ему призналась в том, что я позволила себе с ним сыграть маленькую шутку, что нет причин для его волнений и что я прошу его извинения. Он был так обрадован тем обстоятельством, что хор расточаемых в его адрес похвал не был ничем нарушен, что великодушно простил мне мою выходку.

Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года.

Смерть императора Александра II

В 3 часа дня 1 марта 1881 г., когда я в санях проезжала по Михайловской, я услыхала окликающий меня голос. Это была моя сестра, как раз выходившая из ворот Михайловского дворца. Она совершенно спокойно мне сказала: «Нам сообщили, что произведено покушение на императора. Возьми меня с собой, и поедем поздравлять императора с избавлением». Эти спокойные слова требуют пояснения.

Покушения на жизнь императора были тогда довольно часты и следовали одно за другим, что и создало известный этикет. После первого покушения волнение и радость по поводу избавления императора от опасности были настолько велики и единодушны, что все спешили в Зимний дворец, двери которого были для всех широко открыты. Так же было и после второго покушения. После третьего – покушения стали привычным явлением. И на этот раз мы не думали, что покушение может иметь тяжелые последствия и что наш обожаемый монарх мог бы от него пострадать. Он нам всем казался неуязвимым, и мы все хотели снова, по-прежнему принести ему наши поздравления с избавлением от пули преступника. Когда мы подъехали к Салтыковскому подъезду Зимнего дворца, я была поражена большой толпой, выходившей по ступеням дворца, на лицах всех было написано огромное волнение. Мы увидели английского посла лорда Дуссерина с супругой, генерала Швейница, немецкого посла, который, выходя из саней, все время повторял: «Боже мой, Боже мой, возможно ли это! Это ужасно!» – «Что такое – ужасно?» – спросила я. «Разве вы не знаете, что император убит?»

Я почувствовала, как колени мои стали подгибаться.

Офицеры, всех оружий, толпясь и толкая друг друга, всходили по лестнице. Многие из них – в пальто. Я до сих пор слышу голос полковника графа Валуева, бывшего председателя Комитета министров, говорившего другому сановнику: «Вот к чему нас привела диктатура сердца проклятого армяшки!»

Генерал Тимашев ему возразил: «А что я вам постоянно говорил?» Я внимательно взглянула на Валуева: «Как! Это он так говорит о своем друге Лорис-Меликове?» И я вспомнила, как два месяца тому назад, когда блестящий герой Карса у него обедал, Валуев, изменив слова энциклопедиста к Екатерине II: «С Севера теперь идет к нам свет», провозгласил в тосте: «С Востока теперь идет к нам свет!» Диктатура сердца – тоже было его выражением. А теперь этот дорогой друг вдруг стал – проклятым армяшкой.

Одни говорили: «Император ранен», другие утверждали, что у него оторвана нога, что есть надежда на его спасение. Иные говорили: «Обе ноги у императора оторваны, и на жизнь нет надежды»; эти противоречивые фразы следовали одна за другой. «Это плоды либеральной политики!» «Иначе и не могло быть». Все эти отрывистые фразы срывались с сотен уст людей различного происхождения. Одни говорили с болью сердца, другие – с гневом, и сквозь страшный шум голосов непрерывно прорывались проклятия по адресу последнего фаворита – Лорис-Меликова.

Наконец я точно узнала, что произошло.

После смотра в манеже император посетил великую княгиню Екатерину, и во время его обратного следования на Екатерининском канале были в него брошены две бомбы. Одною из них был тяжело ранен двенадцатилетний мальчик, случайно проходивший поблизости.

Полный сожаления и благородства, император велел остановить сани, вышел к раненому, и в это время была в него брошена вторая бомба, оторвавшая ему обе ноги. Истекающим кровью доставили его в Зимний дворец. Два казака из его охраны были убиты, многие ранены.

Толпа вокруг дворца росла беспрерывно, как вдруг раздался громкий, звенящий голос великого князя Владимира, голос, напоминающий сирену: «Никого больше не впускать и не выпускать!» Таким образом, все присутствующие собрались в зале, называемом «ротондой», и в длинном коридоре, ведшем в покои умершего императора.

Приносили в зал раненых казаков на носилках, и генералы, окружив их, стали их допрашивать. Непрерывно вносили новых раненых. Принесли шинель императора, изодранную, всю в крови, покрытую грязью и осколками костей. Многие, крестясь и плача, опустились на колени перед этой реликвией.

Камер-лакеи выносили из опочивальни государя миски с окровавленной водой и направлялись дальше по коридору. Их задерживали, окунали руки в окровавленную воду и напитывали ею носовые платки. Несколько спустя, опираясь на руку генерала Рылеева, прошла женщина, ведя за руку ребенка, двое других детей следовали за ней. Это была княжна Долгорукова, ставшая княгиней Юрьевской. Император несколько недель назад на ней женился и усыновил детей. В первый раз появилась она официально. Несколько минут спустя, после того, как она прошла в кабинет, где покоился император, ее душераздирающие крики разнеслись по залу – она увидела мертвым своего супруга. Солдаты довольно громко выражали свое мнение: «Царь-Освободитель умер, так как он был окружен знатью, недовольной освобождением крестьян. Мы бы лучше охранили его от убийцы».

Лорис-Меликов, вчерашний фаворит, всесильный Лорис-Меликов, расположения которого несколько часов тому назад столь многие добивались, подходил то к одному, то к другому, старался что-то объяснить – повсюду встречал он холодные, враждебные лица. «Вот ваша конституция», – сказал ему кто-то, и это был намек на конституцию, которую предполагалось через несколько дней объявить. В это же время многие окружили графа Воронцова-Дашкова, любимца наследника, заискивая перед ним даже в этот тяжелый час. Ясно вижу я его окруженным молодыми офицерами свиты наследника; тут были князь Оболенский, Владимир Шереметев, Мартынов, князь Белосельский. Воронцов-Дашков спокойно и сдержанно отвечал на их вопросы.

Наконец появился духовник императора. Голосом полным слез он медленно произнес: «Божьей милостью, император Александр II в Бозе почил». Все опустились на колени. Наступила мертвая тишина.

С этого момента наступили и времена реакции.

Рассказ моей сестры

После обручения Александра II все члены императорского дома получили от него извещение о его бракосочетании с княжной Екатериной Долгоруковой с объяснением причин, по каким он так поспешно, не дождавшись конца траурного года, решился на этот шаг. Его побудили к этому частые покушения на его жизнь. В этом же извещении он выражал свою волю – представить свою супругу великим княгиням. Великая княгиня Александра Иосифовна решительно отказалась от знакомства со своей новой невесткой и заявила, что она всю зиму проведет не в Петербурге, а в своем дворце, в Стрельне. Ее супруг, великий князь Константин Николаевич, неоднократно старался убедить ее изменить свое решение, так как брат его, император Александр II, был чрезвычайно этим недоволен. Вскоре старшая дочь императора и княгини Юрьевской (это звание она получила при своем обручении) заболела тяжелой формой тифа. Чтобы смягчить своего зятя, великая княгиня послала меня к княгине Юрьевской справиться о состоянии здоровья ее дочери.

Когда я пришла к княгине Юрьевской, отворилась дверь, и на пороге ее появился император Александр II. Он вышел и сел со мною рядом. Крупные слезы текли по его щекам, когда он мне говорил, что дитя его умрет, так как никогда он не возвращался с таким тяжелым сердцем в Петербург, и что по пути между Ялтой и Москвой он сказал своей супруге: «Я чувствую, что что-то ужасное ожидает меня в Петербурге. Я имею предчувствие, что надо мною витает смерть. И вот умирает мой ребенок». Затем он рассказал мне все детали болезни его дочери и сказал, что он чрезвычайно тронут сочувствием своей невестки к его глубокому горю. «Поблагодарите ее за то, что она вас прислала», – прибавил он и быстро встал. Его красивые, обыкновенно такие добрые глаза получили вдруг иное выражение. Он строго на меня посмотрел и сказал: «Я желаю, чтобы моя невестка как можно скорее сюда переехала. Понимаете, графиня, вы ей передайте этот приказ, тотчас же. В Стрельну я ехать не могу. Я хочу ей представить мою жену». Когда я в тот же вечер передала великой княгине слова императора, она гневно воскликнула: «Он не имеет права требовать этого от меня. Я с места не тронусь». Но тем не менее на следующее утро в 10 часов [она] переехала в город, а в час дня император прибыл в Мраморный дворец, чтобы представить своей невестке княгиню Юрьевскую. Другие великие княгини последовали примеру своей тетки.

Месяц спустя император был убит; если бы он остался жив – княгиня Юрьевская была бы коронована. Проект коронации был разработан Лорис-Меликовым.

«Священная лига»

Свежо предание, а верится с трудом! Нынешнее поколение едва ли слыхало об этой организации, столь сильной в свое время и служащей доказательством человеческой глупости. Товарищем мужа, лучше сказать – одним из паразитов, постоянно сопутствовавших ему в его холостые времена по ресторанам, цыганам и живших на его счет, был некий Николич-Сербоградский. Серб по рождению, он служил в австрийской кавалерии, был весь в тех долгах, которые называются «долгами чести», а на самом деле это – бесчестные долги. Затем он поступил на русскую службу и был в чине поручика Елисаветградского гусарского полка. Я его и теперь вижу пред собой, типичного гусара, с черными как смоль усами, с видом победителя, всегда готового выпить, рассказывающего бесконечные анекдоты о золотоношском гарнизоне и поющего на плохом французском языке следующие строки:

На австрийской службе

Воин не богат,

Это всем известно, —

единственная правда, вышедшая когда-либо из его уст.

После смерти моего мужа я старалась держать его, насколько возможно, дальше от себя: вместо приглашений на обед я приглашала его только на завтраки и то чрезвычайно редко, но я жалела его за его бедность и давала ему взаймы одну сотенную бумажку за другой, пока в течение нескольких лет сумма не достигла 6 тысяч рублей. Я стала колебаться, одалживать ли ему дальше. Николич обиделся и прекратил, к моему удовольствию, свои посещения. Однажды мне доложили о его приходе. Он казался помолодевшим на 10 лет, был хорошо одет, выбрит, с разноцветной кокардой в петлице. Он был настроен чрезвычайно торжественно и радостно и имел вид победителя. Целуя мне руку, он передал мне конверт со словами: «Я пришел поблагодарить вас за вашу доброту и вернуть вам 6 тысяч рублей, которые я вам должен». Я удивленно на него взглянула. «Что это, вы наследство получили или кого-нибудь ограбили?» – невольно сорвался у меня нелестный вопрос. «Ни то ни другое, но я нашел занятие, которое даст возможность, благодаря моим познаниям и опыту, приносить пользу обществу и обеспечить свое будущее». Мое любопытство было возбуждено. Я, не колеблясь, приняла от него долг, на возвращение которого уже перестала рассчитывать, и попросила Николича остаться у меня на завтрак.

Он был так же тронут моим великодушием, как я – его неожиданной честностью. Мы разговорились на этот раз довольно дружелюбно. Сначала, очень сдержанно, он стал мне рассказывать про то, что образовалось тайное общество вроде карбонариев, поддерживаемое правительством. Цель этого общества – розыск нигилистов, донос на них, их арест и смертная казнь. Председателем этого общества был граф Боби Шувалов, тайным министром иностранных дел – князь Константин Белосельский; он сам, Николич, состоит начальником большого отдела и делает ежедневно доклады тайному министру внутренних дел князю Демидову Сан-Донато. Все члены Яхт-клуба записались в это общество, большие капиталы к нему стекаются, и он, Николич, получает ежемесячно 3 тысячи рублей, огромная сумма для того времени.

Немного спустя мой дядя Альфред фон Гроте, обер-гофмаршал двора, мне рассказывал, что у него есть латыш-лакей, очень услужливый, но глупый и неловкий малый. Когда однажды, потеряв терпение, мой дядя резко ему что-то заметил, латыш сказал ему с упреком: «Вы очень несправедливы по отношению ко мне, ваше сиятельство, и если я только подумаю, что я никогда не хотел на вас жаловаться…» – «На меня жаловаться, как, почему, кому?» – «„Священной лиге“, – я бы получил за это много денег». Гроте расспросил своего латыша и узнал от него, что ему давали бы определенную сумму ежемесячно, если бы он подслушивал и давал сведения о всех разговорах, ведущихся у Гроте. Дяде показалось смешным подозрение, возбуждаемое им, и он посоветовал своему слуге принять предложение и этим увеличить свое жалованье и бдительность.

Наблюдать за графом Адлербергом было поручено одному фонарщику, и граф спокойно, по-философски это принял, но говорил об этом повсюду и вследствие этого впал в немилость, став жертвой злостных слухов, о нем распространяемых.

Брат мой, полковник и флигель-адъютант Александра II, был тогда командиром одного из гренадерских полков в Москве. Однажды появился посланный графом Шуваловым офицер, чтобы вербовать среди офицеров в Москве членов лиги, рассчитывая на поддержку начальника штаба. Брат мой попросил объяснить ему цель и средства этой организации и ответил, что он уже дал присягу и не должен ее снова повторять, а поэтому не может принять участие в такой организации. Офицер ушел. Брат мой официально известил об этом происшествии своих подчиненных. Он сообщил, что к нему явился офицер с предложением основать общество, которое будто должно было заниматься тайной охраной государя, но что, по его мнению, эта организация могла бы служить только деморализации офицерского корпуса, разрушить дисциплину и создать невозможное положение в войсках.

Это сообщение дошло до великого князя Владимира, высочайшего покровителя «Священной лиги», и вызвало его неблаговоление к моему брату, которое было поддержано и использовано другими, и брат всю жизнь чувствовал на себе последствия этого. Его очень поддерживал его друг князь Леонид Вяземский, также чрезвычайно отрицательно относившийся к деятельности «Священной лиги». Этот благородный человек, тип офицера-рыцаря, был впоследствии обвинен в крайнем либерализме, оттого что во время одного восстания он хотел вырвать из рук казака истязаемую им женщину. Ему было запрещено присутствовать на заседаниях Государственного совета, членом которого он состоял.

Тщетно надеялись на то, что существование лиги останется в тайне. Члены лиги, из которых десять человек образовывали отделение, не должны были друг друга знать, а их, несмотря на это, знали все. Однажды у меня за чаем был некий Субков, известный член Яхт-клуба. Лакей пришел к нему с докладом: «Ваш охранник почувствовал себя плохо и просит разрешить ему уйти домой». Всеобщее изумление. Субков очень смутился. Оказывается, что за членами лиги следили: они боялись мести нигилистов, а потому у каждого из них был свой охранник. Этот охранник повсюду следовал за ним и, пока его господин сидел у кого-нибудь с визитом, был на обеде или на вечере, ожидал его у прислуги дома, которая его угощала, и охранник с русской наивностью того времени передавал ей самые страшные тайны этой ужасной организации. Помню такой случай. Я послала срочное письмо князю Фердинанду Витгенштейну. После долгого отсутствия мой посланный вернулся с сообщением, что он не имел возможности передать это письмо. С трогательной откровенностью, о которой я уже упоминала, камердинер князя ему сказал: «Теперь князю передать письмо невозможно, у него сидят тайные агенты».

При подобных условиях тайная организация, конечно, вскоре перестала быть тайной.

Еще один случай, увеселивший весь Петербург. Любимец Яхт-клуба и высшего света князь Г. принадлежал к «Священной лиге», где вздумал испробовать свои полицейские способности. Внимание «Священной лиги» было кем-то обращено на один загородный извозчичий трактир, где, по-видимому, происходили встречи нигилистов. Давшие ему поручение исследовать это дело ожидали, конечно, что он оденет подобающий случаю костюм, который даст ему возможность незамеченным проскользнуть в эту дыру. Но он не решился снять свою блестящую флигель-адъютантскую форму и в орденах и аксельбантах занял место у стола в трактире и, конечно, сейчас же привлек на себя внимание всех окружающих. Он заказывал один стакан чая за другим в надежде подслушать компрометирующие разговоры, раскрыть заговор. Ему становилось все жарче и жарче. Но никаких подозрительных разговоров он не услыхал. Наконец к нему подошел хозяин трактира и с большим почтением спросил его, не может ли он быть ему полезен, так как, по-видимому, он здесь кого-то ждет. Князь Г. растерялся, не знал, что ответить, и предпочел удалиться. Все присутствующие извозчики, встав со своих мест, низко ему поклонились, а хозяин проводил его с глубоким поклоном до саней. Князь Г. вернулся в Яхт-клуб и занял там снова свой наблюдательный пост у окна на Морскую с тем, очевидно, чтобы его больше не покидать.

Эта тайная организация просуществовала полтора года, наделала много бед, дискредитируя высший класс общества, разрушая воинскую честь в армии и открывая широкую дорогу интриганам и бесчестным людям для их темной деятельности.

Когда граф Дмитрий Андреевич Толстой был назначен министром внутренних дел, он согласился на принятие этого поста лишь после того, как ему предварительно было обещано уничтожить «Священную лигу».

Рассказ графа Витте

За три года до войны я была в Биаррице, где часто встречалась с супругами Витте. Однажды, когда я обедала у них на прекрасной вилле на Рю де Франс (кроме меня присутствовала еще дочь Витте и ее муж, Нарышкин, со своей матерью), заговорили об одном слухе, распространяемом в городе, и один из присутствующих заметил: «Легковерию публики, поистине, нет границ».

«Совершенно верно, – возразила я. – Знаете, Сергей Юльевич, ведь в свое время утверждали в Петербурге, что вы являлись изобретателем этой невероятной, бессмысленной „Священной лиги“, и находились достаточно глупые люди, поверившие этому». Сколь же велико было мое изумление, когда я заметила, что граф Витте побледнел и на мгновение закрыл глаза; его лицо передергивалось, и он с трудом вымолвил:

«Ну, да, это – правда. Эта безумная, бессмысленная мысль зародилась впервые именно у меня. Теперь я невольно краснею, вспоминая об этом, но тогда я был очень молод и не знал ни жизни, ни людей. Я был маленьким, безвестным начальником станции Фастов. Это было в Киеве. 1 марта 1881 года, после тяжелого рабочего дня, пошел я в театр. Тщетно ждали начала представления. Наконец на сцене появился управляющий театром и прочитал телеграмму потрясающего содержания: „Император Александр II убит нигилистом, бросившим в него бомбу, оторвавшую ему обе ноги“. Невозможно передать то волнение и боль, которые вызвало у присутствующих это страшное известие. Александр II, Царь-Освободитель, был очень любим всеми слоями общества, и любовь эта была следствием целого ряда предпринятых государем либеральных мер, предшествовавших столь ожидаемой конституции. Я вернулся домой, дрожа, словно в лихорадке, и сел писать длинное письмо моему дяде, генералу Фадееву, военному корреспонденту „Голоса“, интимному другу графа Воронцова-Дашкова. Я описал ему мое душевное состояние, мое возмущение, мое страдание и выразил мнение, что все мои единомышленники должны были бы тесно окружить трон, составить дружный союз, чтобы бороться с нигилистами их же оружием: револьверами, бомбами и ядом. Что надо, подобно им, создать свою организацию, в которой, как у них, каждый член был бы обязан привлечь трех новых, и каждый из новых в свою очередь тоже трех и т. д. Тридцать членов составляют отделение с вожаком. Я писал страницу за страницей, не перечитывая написанного. В то время мне моя мысль казалась ясной, простой, легко исполнимой. На следующий день это письмо было мною отправлено. С большим подъемом духа принес я присягу новому монарху, посещал немало панихид по Александру II, а затем снова погрузился в свои ежедневные занятия, не вспоминая более о моем письме… Прошли месяцы. Вдруг я получаю от моего дяди Фадеева телеграмму: „Приезжай немедленно. Приказ о твоем отпуске послан твоему начальству“. Я не верил своим глазам, когда курьер принес мне приказ немедленно явиться к начальнику дистанции. Дрожа от волнения, зашел я в кабинет моего высшего начальства, доступа куда не было таким маленьким служащим, как я. Я заметил в чертах начальника некоторую неуверенность и замешательство: „Я получил от министра путей сообщения, адмирала Посьета, приказ дать вам отпуск и возможность поездки в Петербург. Знаете ли вы, зачем вас вызывают?“ – спросил он меня. Я откровенно ответил, что не имею никакого представления. „Странно… Нужны вам деньги на дорогу? Я готов вам дать сколько надо“. Я поблагодарил и отказался. „Ну, поезжайте. Счастливый путь, но все-таки все это странно“, – повторил он, измеряя меня недоверчивым взглядом. Мне это казалось еще более странным, чем ему.

На вокзале в Петербурге встретил меня мой дядя. Мы поехали к нему, и там, за самоваром, разрешилась эта загадка. Письмо мое, о котором я уже давно не думал, написанное мною в каком-то лихорадочном состоянии, было передано моим дядей графу Воронцову-Дашкову, очень ему понравилось, и он его вручил Александру III, которому тоже понравилась счастливая мысль образовать тайное общество охраны престола. Он отправил мое письмо своему брату, великому князю Владимиру, начальнику Петербургского военного округа, с предписанием испытать и разработать мой проект. „Сегодня вечером я повезу тебя на Фонтанку, – сказал дядя, – к Павлу Шувалову (в петербургском обществе его знали под именем Боби). Он начальник нашего союза, и ты познакомишься там с главными членами «Священной лиги»“.

Впервые переступил я порог одного из роскошных аристократических домов, что произвело на меня большое впечатление. Впервые также находился я в обществе тех высокопоставленных особ, с которыми впоследствии мне было суждено так часто встречаться. Там тогда находились великие князья Владимир и Алексей, начальник Генерального штаба князь Щербачев, кавалергард ротмистр Панчулидзев и хозяин дома. Меня приняли очень сердечно, чествовали меня за мою гениальную идею и сообщили мне, что мой проект разработан и составлен уже отдел (из десяти человек), что члены будут вербоваться как в России, так и за границей, и таким путем образуется мощная организация. Мне показали тайный знак этого союза и привели меня к присяге. Я должен был перед иконой клясться, что все свои силы, всю свою жизнь посвящу этому делу, и я, как и все другие члены, должен был дать обещание, в случае если это понадобится, не щадить ни отца, ни матери, ни сестер, ни братьев, ни жены, ни детей. Вся эта процедура, происходившая в роскошном кабинете, среди разукрашенных серебром и оружием стен, произвела на меня, провинциала, глубокое впечатление. Но я был окончательно наэлектризован, когда раскрылась дверь в столовую, – никогда раньше не видал я столько изысканных блюд. Вино лилось рекой, и я был слегка навеселе, когда великий князь Владимир мне сказал: „Милый Витте, мы все решили дать вам заслуженное вами почетное поручение. В настоящее время французское правительство отказывается выдать нам нигилиста Гартмана. Мы послали гвардии поручика Полянского в Париж с приказом уничтожить Гартмана. Поезжайте завтра наблюдать за Полянским, и если он не исполнит своей обязанности, то убейте его, но предварительно ждите нашего приказа. Вы всегда найдете возможность вступить с нами в сношения через нашего агента в Париже; агент этот пользуется нашим полным доверием и стоит во главе нашей организации за границей. Вы можете его ежедневно видеть у Дюрона, Бульвар де ла Маделен. Советуйтесь с ним во всех трудных случаях“. Когда я спросил его имя, великий князь сказал: „Дайте ему себя узнать нашим тайным знаком, и он сам назовет вам свое имя“. Мне дали 20 тысяч рублей. Никогда ранее не видал я столько денег.

На следующий день дядя доставил меня на вокзал. У меня сильно болела голова после выпитого накануне вина, и только в Вержболове пришел я окончательно в себя и начал разбираться в странном происшествии, в которое я был вовлечен. Я не мог себе представить в то время, когда я посылал дяде мое школьническое письмо, чтобы оно могло дать результат такого государственного значения. В то же время я был в ужасе от назначенной мне роли и от данной мною страшной, связывающей меня клятвы. Перспектива пролить человеческую кровь приводила меня в содрогание.

Наконец, я приехал в Париж и остановился в назначенной мне великим князем гостинице в Quartier Latin[16]. Три дня сряду завтракал и обедал я за столом в близком соседстве с человеком, которого, быть может, должен был убить. На третий день вечером моя будущая жертва приблизилась и сказала: „Я – Полянский. Я получил от члена нашей организации извещение, что вы сюда посланы для того, чтобы меня убить, если я не убью Гартмана. Должен вам сообщить, что все, предпринятое мною в этом направлении, увенчалось успехом, – я нанял убийцу и жду распоряжений из Петербурга, но я их еще не получил и думаю, что будет лучше, если мы с вами поговорим откровенно. Я решил исполнить возложенное на меня поручение, и поэтому я не думаю, что паду вашей жертвой. Мы будем иметь время и возможность спастись“. Я был очень рад этой встрече, – я никого не знал в Париже, страшно скучал, и впервые провел приятный вечер в обществе товарища по „Священной лиге“, который, прежде чем убить или быть мною убитым, пошел со мной в театр, а затем в ресторан поужинать.

На следующее утро все было еще по-прежнему, и я вдруг вспомнил, что мне было приказано идти к Дюрану, где я должен встретить таинственную особу, которая мне даст необходимые указания. Я сел за маленький столик у Дюрана и делал каждому входящему наш таинственный знак, чтоб обратить на себя внимание. Одни проходили, не глядя на меня, мимо; другие, казалось, были несколько изумлены и, так как я довольно часто повторял эти знаки, думали, вероятно, что я страдаю эпилепсией. Я уже начинал терять всякую надежду, как вдруг один субъект с большими черными глазами и неприятной внешностью, проходя мимо моего стола и заметив мои знаки, ответил на них, – это был тот, кого я искал. Он подсел ко мне и назвал себя – Зографо. Затем он мне сказал, что, по его сведениям, усилия посольства увенчались успехом, удалось доказать, что нигилист Гартман – обыкновенный уголовный преступник и что вследствие этого он будет выдан французским правительством. Таким образом, нам не пришлось совершать убийства.

Приказы центрального комитета передавались в Париж через князя Фердинанда Витгенштейна, бывшего также членом этого тайного общества. Мы провели эту ночь в одном из увеселительных заведений Парижа. Я оставался в Париже еще неделю, весело тратя и свои, и „Священной лиги“ деньги. Когда я вернулся в Петербург, я заметил, что интерес ко мне сильно охладел. Меня уже не приглашали в высшие круги нашего тайного союза, и я возвратился на свое место начальника дистанции, где я оставался довольно долго.

Мне вспоминается другой случай на ту же тему, случай, доказывающий легкомыслие одних и безалаберность других. Много лет бывал я довольно часто на обеде у моего старого друга Дурново на Охте (вблизи Петербурга). Не помню как, но в разговоре мы коснулись „Священной лиги“. Дурново сказал мне: „Чтобы судить об этом предприятии, как и вообще обо всем на этом свете, нужно на него взглянуть с исторической точки зрения. Скажу вам, что эта лига, несмотря на ее несовершенные стороны и часто глупые промахи, которые я признаю, оказала государству большие услуги. Так, например, мы должны быть благодарны исключительно нашей лиге за раскрытие большого заговора, имевшего целью похищение наследника цесаревича Николая, ей только мы должны быть благодарны за спасение нашего будущего монарха. Впрочем, Рейтерн, который здесь присутствует, может вам об этом подробнее передать, если он к этому расположен“.

Полковник Рейтерн, флигель-адъютант государя, залился гомерическим смехом. „Я расскажу вам эту темную историю. Однажды я ужинал с одним моим приятелем, судебным следователем. Стоял ноябрь, погода была отвратительная, меня лихорадило, и кроме того, я проиграл много денег в Яхт-клубе. Приятель мой также жаловался на ревматизм. „Если только подумать, – воскликнул он, – что есть такие счастливцы, которые увидят завтра лазурное море, голубое небо в то время, как мы еще много месяцев обречены на сидение в этой слякоти“. И тут вдруг на меня снизошло как бы откровение. У меня не было денег, и поездка на юг была для меня совершенно недоступна.

Что, если бы я получил туда поручение, но каким образом? Сначала в шутку стали мы придумывать „широкий заговор“, который дал бы нам возможность получить назначение расследовать это дело и съездить в Италию. Но постепенно этот план стал принимать более реальные формы, и я, хорошо зная князя Белозерского, Павла Демидова и других, уверил моего собеседника, что их вполне возможно в этом убедить.

Мы сочинили анонимные разоблачения с вымышленными подписями, и я очень забавлялся, видя, как все эти наши доморощенные Шерлоки Холмсы были нами одурачены. Боби Шувалов, человек неглупый, но морфинист, постоянно одержимый какой-нибудь навязчивой идеей, отвел меня однажды в Яхт-клубе в сторону и спросил, возьму ли я на себя поездку в Рим с тем, чтобы поговорить с итальянской полицией о заговоре, изобретенном моей фантазией. Шувалов находил, что я очень подхожу к этому поручению, и сказал, что он убежден в прекрасном исходе моей поездки. Я выразил ему свое согласие, но поставил условием, чтобы мне сопутствовал опытный следователь. Видите, как признаюсь я вам через 15 лет, что я вас всех водил за нос?»

Генерал Черевин

Недавно была я в обществе ярого антисемита, правдивого, уважаемого человека, но, подобно всем фанатикам, носящего шоры, считающего погромы законным и естественным явлением. Я много с ним спорила по этому поводу. Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это еще не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей. С детства относилась я отрицательно ко всяким притеснениям и не признавала чувства ненависти и несправедливости. Давление вызывает контрдавление, и во многом, что теперь происходит, вижу я месть евреев за те притеснения, которым они подвергались в течение многих столетий, в особенности в России, где закон и суеверие делали из еврея пария.

Избранный председателем комиссии по еврейскому вопросу, граф Пален начал следующими словами свой доклад Александру III, самому антисемитскому из правителей: «Ваше величество, евреи всегда обращались с нами так, как евреи обращаются с христианами, но христиане никогда не относились к евреям по-христиански».

Приведу одно происшествие, имевшее свое начало в моем доме, происшествие, характеризующее наше правительство того времени. У Александра III был любимец – генерал Черевин, стоявший во главе охранного отделения. Он пользовался неограниченными полномочиями. Он соединял в себе всю автократическую власть, и никогда еще ни один азиатский деспот так широко ею не пользовался, как он. Он был другом моего мужа и жил против нас, на Сергиевской. Однажды, когда он пришел к нам на обед, у нас находился Никита Всеволожский, а также Лубков. Едва мы вошли в столовую, лакей сообщил, что флигель-адъютант полковник Б. желает видеть генерала Черевина. Прошло довольно много времени, пока Черевин вернулся к нам и приказал лакею немедленно привести начальника его канцелярии, жандармского полковника. «Что случилось?» – обратились мы к нему с вопросом.

Черевин, выпив несколько рюмок вина и придя в хорошее настроение, рассказал нам как нечто совершенно обыденное, что друг его явился к нему за помощью по следующему делу. Г-жа С. вела процесс с Т. Процессом этим руководил адвокат-еврей, который должен был вскоре произнести свою защитительную речь, и было очевидно, что Т. выиграет процесс. Г-жа С., предвидя это, обратилась своевременно к Черевину. «Я не стану ломать себе голову и очень просто помогу г-же С. Этой же ночью я велю арестовать проклятого жида как политически неблагонадежного, и он отправится на прогулку в Сибирь; когда же здесь сумеют очнуться и доказать его невинность, я верну его обратно», – сказал Черевин. «Но ведь это низость, – воскликнула я, – я думаю, что вы шутите; умоляю вас, скажите мне, что это только шутка». – «Нет, я вовсе не шучу: не могу же я ставить на одни и те же весы моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным».

«Во всяком случае, весы ваши – не весы справедливости», – сказала я и стала просить Лубкова и Белопольского меня поддержать. Оба они смутились, так как оба трепетали перед всесильным Черевиным, часто и ранее отказывавшим им в их не менее законных просьбах.

Я была подавлена этим скверным поступком, имевшим место в моем доме, и казалась себе самой причастной к нему. Я все старалась вернуться к этому вопросу, но Черевина это разозлило. Он много пил и встал полупьяным из-за стола. В это мгновение было доложено о прибытии жандармского полковника. Черевин уединился с ним, прося бумагу и чернила. И таким образом была решена судьба несчастного Б. С этого дня Черевин стал относиться ко мне с предубеждением.

Что касается несчастного адвоката Б., то я впоследствии слыхала следующее: жена его в день ареста мужа от волнения выкинула и умерла; три месяца спустя Б. вернулся из ссылки.

Вскоре после этого он уехал в Париж, где и поныне живет.

Яхт-клуб

Барон Бартольд Гюне, женатый на прелестной дочери бывшего американского посла в Петербурге, мисс Лотроп, рассказал мне следующее. Когда он в 1920 году находился в Париже, к нему обращалось много русских, принадлежащих к высшему обществу, с предложением принять участие в возобновлении Яхт-клуба под председательством Сазонова. Было уже подыскано помещение, велись переговоры с русским поваром, который должен был блинами, пирогами, битками и ухой укрепить патриотические и национальные чувства. Но отсутствие солидарности, явление обыкновенное у нас, русских, и тут сказалось, и из этого начинания ничего не вышло. И в этом решительно никого нельзя обвинить: ни союзников, ни неприятеля, ни масонов, ни даже немецкий генеральный штаб, так как никто из них в этом деле не принимал никакого участия.

Яхт-клуб – какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике – он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: «В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…»

Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича, и общение с ними остальных членов послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и, наоборот, свергали нежелательных лиц с их высоких постов. Приятная жизнь, возможность продвинуть в высшие сферы своих близких делали членов Яхт-клуба какими-то избранными существами.

В России было два рода близких к его величеству людей: одни, выдвинутые счастливым случаем, другие – члены Яхт-клуба, особые существа, которые всего достигли.

Оттуда именно в течение многих лет выбирались кандидаты на высокий административный или дипломатический пост, а также начальники гвардейских дивизий и корпусов. За членами Яхт-клуба ухаживали, заискивали, так как они могли легко оказать протекцию. Клуб обыкновенно утверждается для совместного времяпрепровождения, для более приятного и дешевого стола, но нигде никогда, за исключением клубов времен Французской революции (якобинцев, жирондистов и др.), не было такого единодушия и единомыслия, как в петербургском Яхт-клубе. Он был телом, одухотворенным высшими гвардейскими чинами. Видя в моем доме разные поколения наших военных – брат мой и муж были тоже военными, – я часто удивлялась военной этике, царившей среди них. Так, например, мне совершенно понятно, если [офицера], обесчестившего военный мундир, обязывают его снять. Но меня нередко поражало, что офицер, совершивший тот или иной поступок, обесчестивший мундир, менее был порицаем, чем тот, кто сообщил о его провинности. Против этого последнего направлялось все возмущение, вся злоба и месть как всей военной корпорации, так и отдельных ее членов или частей. Что касается самого виновника, то, задав ему головомойку, всеми силами старались загладить его преступление, клялись, что ничего подобного он не совершил, и тем делали невозможным существование того, кто сообщил о провинившемся.

Русский может быть плохим сыном, братом, отцом или мужем, но он всегда хороший товарищ. С детства в душе его чувство товарищества доминирует над всеми остальными чувствами. В школе, в гимназии, в кадетском корпусе развивается в нем это чувство. Впоследствии в полку он узнает, что разорить свою семью дело неважное, но преступно не помочь своему товарищу, поручившись за него не только своею, но, косвенно, и матери, и жены подписью на его векселе. В полку гвардейских гусар поручительство друг за друга требовалось совершенно открыто, официально. Я знала семьи, гордившиеся блестящей формой своих сыновей и братьев и затем проливавших горькие слезы при продаже своих домов, имений, драгоценностей для уплаты долгов, сделанных товарищами их сыновей или братьев. Так было, когда князь Павел Лобанов сделал долг в 800 тысяч, – уплата этой суммы была принудительно распределена между его товарищами по полку, из которых многие должны были вследствие этого покинуть службу и прозябать в деревне.

Когда в октябре прошлого года я была в Мюнхене, я встретила там турка Азис-бея, которого я тридцать лет не видала и которого я знала молодым, элегантным адъютантом султана. Он был прикомандирован в качестве атташе к Кавалергардскому полку, и в течение пяти лет Азиса можно было встречать во всех элегантнейших салонах и ресторанах Петербурга, на бегах и на скачках. Красивый малый, безупречный кавалер, хороший танцор – он пользовался успехом, и, так как ко всему он был еще и смелым игроком, его очень любили в Яхт-клубе. Я встретила его старым, больным, без средств; он вел в Мюнхене жизнь, полную лишений, и изнемогал под бременем своих воспоминаний. С безразличием мусульманина-фаталиста он был равнодушен к гибели своей и нашей родины и только повторял без конца: «Все пропало… все пропало… мне все безразлично… мне все равно… меня больше ничто не интересует…»

Однажды он все-таки меня спросил, процветает ли по-прежнему Яхт-клуб? Я взглянула на него с изумлением: «Что за странный вопрос, Азис-бей, как вы можете предполагать, что при большевиках может существовать Яхт-клуб? Там теперь находится какое-то революционное учреждение. На том самом месте, откуда вы и остальные члены клуба часами наблюдали за движением на Морской, я видела пишущих на машинках женщин».

Азис начал сильно волноваться, и какие-то странные, неожиданные звуки заклокотали в его горле. Он схватился за голову – казалось, фатализм его покинул – и вскрикнул: «Аллах, Аллах, возможно ли это, я не могу этому поверить. Как! Эта изысканная, столь могучая организация, эти люди, все знавшие, всемогущие, эти избранные люди более не существуют? Что за несчастье, что за несчастье! Тогда Россия, конечно, погибла, все пропало, все. Но, ради бога, скажите мне, куда ходит теперь Сергей Белосельский? Где проводит вечера Влади Орлов? Где устраивает свои партии в покер князь Борис Васильчиков? Аллах, Аллах, какое несчастье».

Я старалась его успокоить, говоря, что Сергей Белосельский нашел себе клуб в Лондоне, что Влади Орлов поселился в Париже, что князь Борис Васильчиков находится в Бадене, в санатории, и в настоящее время не играет в покер.

На следующий день побледневший и осунувшийся Азис мне сказал, что он всю ночь не мог уснуть, и я убедилась, что гибель Яхт-клуба была для него важнее и ужаснее гибели четырех государств.

Любимец двора и столицы

Это было весною 1873 года. Я заехала в моем экипаже за моей подругой, княгиней Лизой Куракиной, чтобы с ней прокатиться по Петербургу. На Морской на наш экипаж наскочила сзади чья-то коляска, и сидевший в ней молодой кавалергард вместо извинений обрушился на нашего ни в чем не повинного кучера и грозил как ему, так и нам кулаком. Возмущенная, вернулась я домой и рассказала о происшедшем моему брату, адъютанту Кавалергардского полка. Он сделал распоряжение, и оказалось, что это был юный кавалергард Николаев, бывший воспитанник кавалергардского училища. В свое извинение он привел то обстоятельство, что он от 12 до 4 завтракал и потому во время этого происшествия был навеселе.

Впоследствии мне не раз приходилось встречаться с этим маловоспитанным офицером, так как он был любимец столичного общества и смерть его оплакивалась значительно более, чем смерть какого-нибудь великого полководца. Мне кажется, что такой молодой человек не мог бы нигде за границей пользоваться каким бы то ни было успехом. Не обладая ни умом, ни средствами, темного происхождения, без всяких познаний, он не пользовался ничьей поддержкой, и никто не знал ни одного из членов его семьи. Ходили смутные слухи об его отце, инженер-генерале, приобретшем некоторые средства бог весть какими путями. Дядя его был исправником в каком-то уезде Тульской губернии. Тогда еще Николаев был здоровым, красивым, с густой шевелюрой, слегка неповоротливым и грубым в обращении мальчиком, едва говорившим по-французски, но добрым товарищем, всегда готовым опорожнить в приятном обществе не одну бутылку вина или прокатиться ночью на тройке к цыганам.

Первой, обратившей на него внимание, была княгиня Барятинская. Николаев стал еженедельным посетителем их дома. Мой двоюродный брат, Александр Барятинский, был полковником Кавалергардского полка. Он вел открытый дом, который посещало не только высшее общество, но и двор, в особенности двор великого князя Владимира. Николаев особенно выделялся в таком обществе; смеялись над его скверным французским говором, над его необразованностью. Его некультурность послужила основой его успехам, что нередко случалось в нашей полной противоречий жизни. Он вступил в Яхт-клуб и начал играть. Играл он счастливо, и выигранные им там деньги послужили началом его состояния. Всегда хорошо настроенный, не отзываясь никогда ни о ком дурно – что было следствием расчета, а не благодушия, – он сблизился в Яхт-клубе с влиятельными лицами, собутыльником и увеселителем которых он сумел стать без особых усилий. Он умел принимать независимый и даже покровительственный вид по отношению к тем, кого он объедал и опивал.

Зараженная модой на Николаева, великая княгиня Мария Павловна пригласила его к себе. Тогда было признаком хорошего тона иметь у себя Николаева за завтраком и обедом. Его видели во всех общественных местах; в балете – в первом ряду, на скачках – на барьере всегда с сигарой во рту, всегда навеселе, беспрерывно повторяющим одно и то же слово «шикарно». Единственная неудача постигла этого баловня судьбы, когда он однажды в день полкового праздника кавалергардов ожидал флигель-адъютантские аксельбанты, о которых хлопотала за него перед Александром II Мария Павловна, но император, видимо не разделяя общих симпатий, назначил своим флигель-адъютантом не Николаева, а Михаила Пашкова. Николаев же удостоился этой чести значительно позднее, протанцевав котильон с царицей.

Время шло, и после командования им в течение 18 месяцев драгунским полком в Ковно получил он наконец в командование Кавалергардский полк, и с тех пор можно о жизни его сказать в нескольких словах: завтраки, счастливая игра, обеды, ужины, завтраки, обеды, ужины, игра. Никакие события, ничьи страдания не могли нарушить его покой. Николаев был знаком исключительно с богатыми или влиятельными лицами; лето он проводил в их дворцах, питался на их счет и таким образом жил на такую широкую ногу, как будто имел тысяч двести годового дохода. Этот всеобщий любимец никогда никому не поднес цветка, никого никогда не пригласил к обеду, никому не нанес визита и, получая приглашения, являлся туда, куда ему было интереснее и выгоднее являться. Даже смерть его пришла для него счастливо. Угрожаемый страшной болезнью – раком, он умер внезапно, без сомнения сожалеемый всеми, очевидно, благодарными ему за поглощенные им у них завтраки и обеды. Похороны его отличались большой пышностью, и, если бы он мог говорить, он, вероятно бы, сказал: «Очень шикарно, очень шикарно», – слова, которые он так охотно повторял при жизни.

Дипломатическое событие

Те, которым редко приходится бывать у послов, министров, вообще сильных мира сего, принимают на веру все, что касается этих господ, и придают большое значение их словам и делам. Если бы только знали, сколько ребячества кроется часто за этими словами и делами! Вспоминаю я очень интересную историю, о которой много говорилось в Петербурге и которую я лишь впоследствии узнала.

В царствование Александра III директором Государственного банка был Ламанский, считавшийся хорошим финансистом. К несчастью, он был женат на малопривлекательной женщине. Она была чрезвычайно поверхностна и имела страстное желание проникнуть в высшие сферы, питавшие к ней мало симпатии и энергично противившиеся всем ее попыткам. Эта супружеская пара страдала манией давать великолепные обеды, к которым обыкновенно приглашалось несколько министров и послов. Последние обыкновенно отказывали и посылали вместо себя каких-либо заместителей, и бедные Ламанские, таким образом, вводили себя постоянно в расход для людей, которых они не приглашали и которые являлись в последний момент занимать места не явившихся сильных мира сего. Однажды на один из своих званых обедов они пригласили французского посла маркиза де Монтебелло и немецкого – генерала фон Вердера. В числе других, менее высокопоставленных гостей находился и граф Рекс, секретарь немецкого посольства, и многие посланники и секретари различных иностранных миссий. Маркиз де Монтебелло, не принявший бесчисленного количества приглашений в этот дом, на этот раз решил прийти. Но так как ему хотелось как можно скорее оттуда убраться, он попросил секретаря французского посольства графа Бовине, чтобы он к концу обеда прислал ему несколько слов, на основании которых он мог бы, сославшись на важные безотлагательные дела, покинуть дом.

Генерал Вердер тоже получал от Ламанских много приглашений, но и на этот раз он решил не пойти. Простосердечный и прямой, он недолго подыскивал предлог к отказу, а просто послал своего лейб-егеря сказать, что он экстренно вызван в Гатчину к императору. Затем он преспокойно поехал к г-же П., в чьем доме он большей частью проводил свои вечера. Французского посла Ламанский встретил уже в передней. В то время Александр III вел очень замкнутую жизнь в Гатчине, редко приезжал в город и почти не видался с послами. Поэтому вызов генерала Вердера мог бы послужить поводом для толков в каком-то важном политическом событии. Задумавшись над этим, граф Монтебелло стал очень молчаливым и озабоченным, не произнес в продолжение всего обеда ни слова, ел и пил мало, и, когда он встал из-за стола, ему передали условленную записку от графа Бовине, призывающую его немедленно в здание посольства.

Ламанский его проводил до двери, и когда он вернулся обратно, то увидел замешательство на лицах присутствующих. Образовались перешептывающиеся группы, сопоставлялся вызов Вердера в Гатчину с внезапным уходом французского посла. Предвидели европейский конфликт. Мужчины и женщины окружили Ламанского, прося у него совета, какие бумаги им купить, какие продать. Постепенно гости один за другим исчезали с тем, чтобы поскорее поделиться в клубе или в своих семьях назревающими событиями, и артисты и певцы, приглашенные для увеселения общества, нашли пустой зал и г-жу Ламанскую всю в слезах.

Граф Рекс направился в Яхт-клуб, где нашел графа Бовине спокойно играющим в безик. Он его окликнул и сказал ему торжественно: «Я не имею права вам много рассказать – это профессиональная тайна, но как старый товарищ я позволю себе дать вам совет: не оставайтесь здесь, идите немедленно в посольство, – ваше присутствие там необходимо». – «В чем дело?» – спросил Бовине. Рекс, приняв таинственный вид, произнес: «Профессиональная тайна». Бовине, совершенно забыв о своем послании к Ламанскому, поспешно направился в посольство, где ему сообщили, что посол о нем справлялся и уехал весьма раздраженный, дав кучеру адрес г-жи Кутузовой-Толстой.

Я была там в то время с графом де Вилла Копсало, испанским послом. Дверь раскрылась, и вошел с чрезвычайно озабоченным видом Бовине, не хотел садиться и спросил, не был ли еще здесь посол. Пять минут спустя появился маркиз де Монтебелло и спросил, не был ли здесь Бовине. В полночь вернулся из Яхт-клуба Кутузов-Толстой и сообщил об обеде у Ламанских. Не было никакого сомнения: политический горизонт заволакивался тучами.

После бессонной ночи утром маркиз де Монтебелло вспомнил, что барон Марохети, итальянский посол, друг его детства, должен быть предупрежден о шагах, предпринимаемых его коллегами и их немецкими союзниками. Как он впоследствии весьма остроумно нам рассказывал, он вошел к Марохети, когда тот лежал еще в постели, и сказал ему: «Милый, прекрасный друг мой Марок, политика разрознила наши страны, но я уверен, что наши сердца не могут быть разделены. Я взываю к нашей старой дружбе. Скажите мне, для чего генерал Вердер ездил в Гатчину?» Марохети, ужинавший до поздней ночи в обществе прекрасных дам, был еще спросонок и, протирая глаза, ответил: «Уверяю вас, я об этом ничего не знаю». – «Марок, милый друг, скажите мне хоть то, что можете, дайте хоть намек». – «Но клянусь, что ничего не знаю по этому поводу». – «Как, от вас все скрыли? Так и должно было случиться с вашими новыми союзниками, пруссаками». И он холодно оставил комнату.

Марохети пришел в себя. Неужто действительно с ним сыграли такую игру? Что от него скрывают? И, желая все это разъяснить, он решил лично отправиться к генералу Вердеру. Немецкий посол принял весьма радушно своего итальянского коллегу. Марохети, будучи из рода Макиавелли, не коснулся прямо вопроса, а хотел дипломатическим образом вызвать Вердера на откровенность. Он подошел к письменному столу, на котором стоял портрет Александра III, и сказал: «Какой великолепный портрет императора, какое симпатичное лицо. Давно ли вы его видели в последний раз?» Прямодушный Вердер стал припоминать, желая быть точным: «Кажется, месяцев пять тому назад, но, погодите, я справлюсь по моему календарю, где я все записываю. Вот здесь помечено: как раз пять месяцев и четыре дня». – «И это действительно было в последний раз, что вы его видели?» – спросил Марохети, испытующе на него глядя. Вердер задумался. Марохети ликовал – вот, наконец он все узнает. «Не совсем, – произнес, колеблясь, Вердер, – я…» – «Ах так!» – воскликнул Марохети. «Да, вы правы, я его еще раз после этого видел, но только издали на улице, когда он проезжал с вокзала в Зимний дворец, – это я забыл занести в мой календарь».

Наконец, был брошен луч света на эту темную историю; маркизу де Монтебелло не составило особенного затруднения открыть источники и при посредстве их узнать, что генерала Вердера в тот вечер в Гатчине вовсе и не было.

Достойны сожаления во всей этой истории лишь жертвы биржи, потерпевшие большие убытки.

Две встречи в Карлсбаде

Весной 1901 г. меня, тяжело заболевшую, послали в Карлсбад. Мой врач, профессор Тирнауэр, директор Зандеровского института, как раз вернулся туда из Венгрии, куда он был приглашен графом Зичи к умирающему Милану Сербскому.

Профессор рассказал мне следующее о последних минутах человека, которого я когда-то знала и конец которого, несмотря на все содеянные им грехи и ошибки, вызывает некоторое сочувствие.

Единственное, искреннее чувство любви Милан питал к своему сыну, королю Александру, с которым он поссорился из-за брака последнего с Драгой, каковой он считал несчастием для своего сына; несмотря на суровость и полные упреков письма, которые он посылал Александру, он все-таки верил в любовь его к себе и был преисполнен лишь одного желания – поскорее его увидать. Он хотел во что бы то ни стало съездить в Сербию. Граф Зичи, его друг, всеми силами старался его до этого не допустить. «Так же и я, – сказал мне Тирнауэр, – и другие врачи, при таком серьезном положении больного, при такой сердечной слабости его, не допускали мысли о поездке. Милан же не хотел отказаться от своего решения. „Я знаю Сашу, – повторял он, – у него доброе сердце, он меня любит, я знаю, он будет счастлив меня увидеть, бросится в мои объятия, и все будет забыто“. На следующий день ему стало хуже, но, несмотря на это, он хотел встать, одеться и отправиться в путь. И тут граф Зичи, не видя иного способа удержать больного в постели, решил применить жестокое средство для его спасения: показать Милану копию телеграммы, посланной королем Александром начальнику пограничных войск (на границе Сербии и Венгрии) с приказом стрелять в Милана при малейшей попытке перейти границу. Милан читал и перечитывал эту телеграмму и затем, с плачем, беспрерывно повторял: „Саша, Саша, как мог ты это сделать!“ Затем он умолк, не отвечал на мои вопросы и, повернувшись лицом к стене, вскоре после этого умер».

В том же году, среди других, встретила я милого и симпатичного старца, герцога Эрнста фон Саксен-Альтенбург. Я неоднократно бывала у него в гостях в Альтенбурге, куда я сопровождала его кузину, великую княгиню, супругу Константина (Александру Иосифовну, невестку Александра II и мать королевы Греческой Ольги). Однажды, когда герцог был у меня, рассказал он мне забавное происшествие.

После того как принц Альфред Английский, герцог Эдинбургский, вступил на кобургский престол, он сделал визит герцогу Эрнсту фон Саксен-Альтенбург, который должен был продолжаться три дня, но уже на второй день он сообщил Альтенбургу, что сейчас же уезжает. «Но почему, ради бога, – воскликнул герцог, опечаленный этим решением, послужившим помехой для целого ряда предполагаемых развлечений – званых обедов, театральных зрелищ и т. п. – Надеюсь, что ты не получил скверных известий?» – «Нет, никаких известий я не получил, но хочу тебе откровенно сказать, что комнаты, в которых я живу, такие сырые, что я больше не могу в них оставаться».

Герцог заметил, что принц Альфред очень взволнован. Ввиду того, что дворец хорошо отапливался и принцу Альфреду были предоставлены лучшие комнаты, герцог выразил желание посетить его. Принц подвел его к своей кровати и указал на большое пятно на стене. Герцог очень смутился. Немедленно был призван гофмаршал, позвавший в свою очередь архитектора, и оказалось, что новый властитель Кобурга, выпивший после обеда и в своей комнате еще немало бутылок вина, опорожнил некоторые из них о стенку и, будучи еще не вполне отрезвленным, приписал пятна на стене сырости. «После того, как я удостоверился в исправном отоплении моего дворца, я не стал более удерживать моего гостя», – сказал мне старый герцог.

За год до своей смерти, в 1903 г., герцог послал мне свой большой портрет в красивой раме с трогательной надписью: «Эрнст, благодарный друг», что было лишь любезностью с его стороны, так как ему не за что было меня благодарить. Он же меня постоянно окружал знаками внимания.

Когда агенты Керенского, три студента-еврея, явились ко мне в сопровождении 20 солдат делать обыск (я тогда уже была арестована и охранялась 33 матросами и столькими же солдатами Волынского полка), они заметили портрет герцога, висевший на стене. «За что этот немецкий генерал вам благодарен? – спросил меня один из них, некто Х., игравший важную роль у Керенского, о чем я только впоследствии узнала. – Вы, несомненно, предали ему нашу армию?» – «Не угодно ли вам мне объяснить, – сказала я, – как вы себе это представляете, каким образом, если бы даже я этого хотела, могла бы я предать армию?» – «А черт вас знает! – сказал он. – Но вы нам немедленно сообщите, какими полками командует этот благодарный вам генерал и где они теперь находятся». И говоря это, он держал револьвер у моего виска, а один из солдат направил мне в грудь штык своего ружья. «Если этот генерал чем-нибудь и командует, – возразила я, – то, вероятно, архангелами и серафимами в небесных сферах, так как он умер уже 13 лет тому назад. Если вас интересует, то я могу вам сказать, что он был почетным командиром единственного в его маленькой стране батальона, он был – герцогом Альтенбургским». Моя компаньонка-англичанка, добровольно переносившая свое заточение со мною, подтвердила мои слова, и эти господа, наконец, перестали угрожать мне револьвером и штыком, но продолжали относиться недоверчиво, так как они не знали о существовании принца Альтенбургского. Они унесли портрет, произнося с угрозой: «Хорошо, хорошо! Высшая комиссия[17] все это расследует, и вас очень скоро повесят», они произнесли это так, как городовой сказал бы в свое время пьянице: «Ладно, ладно! В участке разберут».

Прогулка верхом с австрийской императрицей

В 1869 г. я была с супругой великого князя Константина в Гмундене. Великая княгиня поехала туда гостить к своему шурину королю Ганноверскому. Не любя медицины и предпочитая лечиться у всяких знахарей, она собиралась ехать в Мариабрунн в Баварии, маленькую деревушку в горах, где какая-то крестьянка производила чудесные исцеления при помощи трав и заговоров. Кто-то рассказал великой княгине, что австрийская императрица с успехом лечилась у этой знахарки. В одно прекрасное утро великая княгиня призвала меня к себе и, передавая мне письмо, сказала: «Я пошлю тебя в Ишль (она знала меня с детства и обращалась ко мне на „ты“). Я прошу мою кузину императрицу Елисавету принять тебя и дать тебе устный ответ на предложенный мною вопрос – я знаю, как она неохотно пишет». Я была очень обрадована этим поручением, так как оно дало мне возможность посетить мою тетю, княгиню Барятинскую, которая ко мне очень хорошо относилась и которую я очень любила.

Великая княгиня всегда страшно интересовалась всем, что касалось австрийской императрицы. Может быть, в этом играла роль некоторая зависть, так как императрица славилась красотой. Так, например, великая княгиня часто спрашивала: «Так ли красивы мои волосы, как у императрицы? Не находите ли вы, что я на нее похожа?»

Помню, как однажды она допрашивала только что вернувшегося из Вены, куда он ездил с поручением к императору Францу Иосифу, генерал-лейтенанта фон Штюрлера: «Кто красивее: австрийская императрица или я?» Генерал Штюрлер, слегка смутившись, ответил: «Если австрийская императрица красивейшая на земле женщина, то ваше высочество, несомненно, красивейшая принцесса!» Великая княгиня была удовлетворена этим ответом.

Прибыв в Ишль, я сейчас же предприняла необходимые шаги, и ввиду того, что графиня Бенкендорф, урожденная принцесса Круа, была близка к австрийскому двору, мне, при ее содействии, была устроена аудиенция уже на следующий день. С низким поклоном я передала императрице письмо. Я смотрела на нее, когда она читала. Она была, бесспорно, одной из красивейших женщин на свете. Целым лесом черных волос как диадемой было увенчано ее чело. Глаза ее блистали, и банальное выражение «сияли как звезды» было в данном случае уместно. Во время чтения лицо ее принимало суровое, недружелюбное выражение. Скомкав письмо, она сказала мне в резком, недружелюбном тоне: «Не понимаю, почему моя кузина обращается ко мне для получения сведений об этой, творящей чудеса женщине. Я знаю об этом не более, чем она, и не могу по этому поводу ничего сообщить».

Говоря это, императрица казалась очень взволнованной. Я покраснела и, вся дрожа, почувствовала слезы на глазах. Когда она заметила, в каком я нахожусь состоянии, она слегка смягчилась по отношению к бедной маленькой придворной даме и спросила меня более мягко: «Как же проводят время в Гмундене?» Я, заикаясь, ответила, что большая часть дня проводится в прогулках верхом, и императрица поинтересовалась узнать – кто принимает участие в этих прогулках. Затем она меня спросила, люблю ли я верховую езду. «Больше всего на свете», – ответила я. «Есть ли у вас с собою ваша амазонка»? – «Она осталась в Гмундене». – «Ну так распорядитесь, чтобы ее вам сюда доставили, я вас приглашаю послезавтра на верховую прогулку со мною. Можете ли вы рано встать? Я выезжаю из дома в 5 часов утра и пришлю вам в гостиницу грума с лошадью», – и говоря это, она поклонилась в знак прощания.

Вернувшись домой, я написала письмо великой княгине, стараясь сгладить впечатление рассказом о приглашении меня императрицей на верховую прогулку, и благодарила ее за то, что я была удостоена, благодаря ей, этой чести.

Когда императрица Елизавета только показалась утром на пороге, я уже сидела на лошади. Императрица, взглянув на меня, сказала: «Возьмите же все четыре повода в руки, это будет менее тяжело для вашей лошади, чем если вы будете держать ее только на трензеле». И я снова уловила в ее тоне суровые повелительные нотки.

К моему стыду, я должна признаться, что считала себя прекрасной наездницей. С детства ездила я верхом и брала уроки верховой езды у лучших военных знатоков, была сестрой кавалерийских офицеров, один мой брат был кавалергард, другой гусар, оба прекрасные наездники, а конюшня великого князя Константина считалась одной из лучших в мире. Этой конюшней управлял генерал Бибиков, большой знаток лошадей и лошадиного спорта. Я часто пользовалась его советами, и он не скупился на похвалы. Но наша русская школа верховой езды сильно отличалась от австрийской, наши лошади были иначе выезжены. Мне достаточно было видеть, как она ее вела, чтобы убедиться в том, что я не умею ездить верхом. Немногочисленные слова, которые она произнесла во время прогулки, касались исключительно психологии лошади, о которой она говорила как о человеке. Она говорила о выносливости своей лошади, о ее привычках. Она раскрывала предо мной целый мир познаний, для меня совершенно закрытый. С этого дня я стала скромной и осталась ею навсегда.

С легкостью императрица взяла довольно широкий ров, я вслед за ней сделала то же. Она оглянулась и сказала: «Очень хорошо». Никогда никакая похвала меня так не осчастливила, как эти два слова. Возвращаясь домой с этой продолжительной прогулки, императрица перед прощанием сказала мне с улыбкой: «Забудьте все ваши уроки верховой езды, и вы будете прекрасно ездить». С этими словами она подала мне руку. Мне не суждено было более с ней встречаться.

Вернувшись в Гмунден, я вскоре получила разъяснение ее скверного настроения. Фельдмаршал генерал-лейтенант фон Рейсшах, прикомандированный к королю Ганновера, и граф Эдмонд Зичи, венгерский магнат, частый гость императрицы, рассказывали, что она действительно посещала в Мариабрунне эту делающую чудеса женщину против воли своей тещи[18], эрцгерцогини Софии, и в виде протеста против всех ее окружающих. Какая-то венская газета об этом намекнула, последовало полуофициальное опровержение – и все это вызвало дурное расположение императрицы.

Перед нашим отъездом из Ишля великая княгиня получила от императрицы приглашение посетить ее в Шенбрунне, и я радовалась при мысли иметь снова счастье увидеть красавицу Елизавету. Но судьба распорядилась иначе. Когда мы в назначенный день приехали в Шенбрунн, государыни там уже не было. Нездоровье задержало ее в Венгрии. В отсутствие своей высокопоставленной матери эрцгерцогиня Гизелла четырнадцати лет и ее брат, двенадцатилетний эрцгерцог Рудольф, являлись представителями двора. Воспитательницей Гизеллы была французская маркиза, которая, насколько мне известно, жива и поныне. При маленьком эрцгерцоге состоял воспитателем ротмистр барон Вальтерскирхен.

С тех пор я лишь изредка слыхала что-либо об австрийской императрице. Австрийцы ее не любили, венгерцы же обожали, и ее симпатии были, по-видимому, на стороне последних. Она была преисполнена духа противоречия, плохо переносила требования этикета и упорно сопротивлялась царившей тогда столь сильной клерикальной партии. Ее любовь к природе сделала ее мизантропкой, а жажда путешествий обратилась у нее в страсть. Ей ставили в упрек ее любовь к перемене мест, а также страсть воздвигать подобно Людвигу II Баварскому новые постройки. Она много занималась языками, и профессор греческого языка, постоянно ее сопровождавший, так же как и наездница из цирка Ренц, учившая ее высшей школе верховой езды, давали повод к всевозможным толкам. Часто императрица говорила: «Одно только прошу я у людей – оставить меня в покое», а это именно то, что недоступно для высокопоставленных особ.

Говорят, что императрица перевела Ницше и Шопенгауэра на новогреческий язык. Ее любовь к Гейне доходила до того, что она воздвигла ему памятник в своем имении Ахиллеон на острове Корфу и возила постоянно с собою маленький слепок с этого памятника.

В 1898 году была я с моей сестрой в Наугейме. Императрица только что покинула этот курорт и уехала в Швейцарию. Пользовавший ее профессор Шот был нашим другом и врачом – он не мог ею нахвалиться и был счастлив и горд, когда приносил ей облегчение. Однажды, кажется, 10 сентября, профессор Шот пришел к нам, рыдая. Он держал какой-то лист в руках. Это была телеграмма из Женевы, принесшая сообщение, что императрица убита анархистом ударом кинжала в сердце[19]. «Сердце, которое так укрепилось в Наугейме», – повторял с болью в голосе профессор.

В одно из моих последних пребываний в Вене меня посетили князь Гуго Дитрихштейн, супруг красавицы княжны Ольги Долгоруковой, и генерал граф Икскюль. Заговорили об австрийской императрице, и я выразила желание посетить ее гробницу. Они предложили меня проводить в церковь Капуцинов. Я опустилась на колени перед гробницей, заключавшей в себе останки этой несчастной принцессы. Она покоилась между самоубийцей – сыном ее Рудольфом и умерщвленным Максимилианом.

Три исторические драмы!

Кверетаро – Мейерлинг – Женева.

Я забыла, что нахожусь в темном склепе Габсбургов, и видела перед собой в ярких солнечных лучах императрицу, сидящую на лошади, как я ее видела в лесу в Ишле. Как бесстрашная наездница последним прыжком взяла она последнее препятствие, отделявшее ее от вечности!..

Эрцгерцог Рудольф

В одну из моих поездок в Рим я задержалась на пару часов в Варшаве, в доме маркиза Сигизмунда Велепольского, пригласившего меня на обед. Его жена, урожденная Монтенуово, была внучкой Марии-Луизы, супруги Наполеона I, от ее второго брака с графом Непером, получившим впоследствии титул графа Монте-нуово. Велепольские мне сообщили, что они только что получили ужасную весть об убийстве Рудольфа. В телеграмме, посланной им, подробности отсутствовали. Все были ошеломлены. В 10 часов вечера я уехала дальше; переехав границу, я наблюдала, как масса австрийских военных всех рангов брали в поезде с бою места, спеша в Вену. Волнение достигло кульминационного пункта. Одни толки противоречили другим, но ни разу не было произнесено слово «самоубийство».

«Это политическое убийство», – говорили одни. «Это дело рук масонов», – утверждали другие. Третьи же говорили, ввиду того, что эрцгерцог был постоянно окружен преимущественно евреями и журналистами, что это совершил фанатик, желавший освободить католическую монархию от атеиста. Четвертые говорили о ревнивом муже, иные же утверждали, что это нечаянное убийство на охоте.

По прибытии в Гранд-отель в Вене я тотчас же отыскала графиню Софию Бенкендорф, жившую там же. Я встретила у нее ее супруга, графа Палена и барона Теодора Будберга. Все они были подавлены этим страшным происшествием. Они сказали мне, что тут, несомненно, произошло самоубийство, подробности которого пока еще, вследствие охватившего всех большого волнения, не выяснены. На следующий день я ясно видела, что никто не знал в точности, что произошло. Это произошло так внезапно, так неожиданно, казалось таким невероятным, что не было возможности так скоро выпустить официальное извещение. Волнение охватило все население, все общество, все доискивались правды. Лакей, приносивший нам утром кофе, продавец фруктов на углу улицы, извозчик, парикмахер – все на свой лад передавали то, что они слыхали, а затем спрашивали у вас, что вам известно по этому поводу. В тот же день я обедала у нашего посла, князя Лобанова. Весь персонал посольства, а также генеральный консул Губастов, были налицо. В течение дня меня посетил барон Эренталь (бывший тогда секретарем у графа Кальноки, а впоследствии ставший министром иностранных дел) и рассказал мне следующее:

«Эрцгерцог отправился в замок Мейерлинг, чтобы встретиться с госпожой Вечера, которая его там ожидала. Под утро, после проведенной там вместе ночи, Рудольф убил Вечеру и затем лишил себя жизни. Не была лишь выяснена причина».

Десять дней провела я в Вене, и почти ежедневно встречалась с лицами, посещавшими меня в моем доме в Петербурге. Все они, благодаря своему положению, могли постепенно доискиваться правды, и, благодаря их совершенно объективным сообщениям, я, как мне кажется, могу некоторым образом правдиво осветить это происшествие.

Среди лиц, встреченных мною, были: наш посол князь Лобанов и члены посольства, бывшие в венском обществе как у себя дома, принц Генрих VII, фон Рейс с супругой, еще накануне обедавший у Франца Иосифа; граф Нигри, один из лучших моих друзей, прочитавший в моем присутствии Лобанову телеграмму о смерти эрцгерцога; князь Карл Ховенгюлер, друг Рудольфа; граф Кальноки и его секретарь Эренталь – все эти имена говорят за правдивость сообщения, которое я здесь передаю.

Эрцгерцог Рудольф, неврастеничный, с извращенными вкусами, был все-таки по отношению к женщинам джентльменом. Он влюбился в Вечеру, которая, в свою очередь, его глубоко полюбила. Ввиду того что он не хотел это чувство низвести до обыкновенной интрижки и чувствовал себя ответственным перед любимой им девушкой, которую он скомпрометировал, он решил на ней жениться. Ввиду того что он был чрезвычайно несчастен в своем браке с принцессой Стефанией Бельгийской, он обратился к своему крестному отцу, папе Пию IX, с душевной исповедью, в которой он описывал ему всю драму своей жизни и молил его дать ему развод, пусть даже ценою отречения от престола, что могло бы облегчить святому отцу исполнить его просьбу. Папа долго не отвечал, и, когда наконец прибыл ответ, он был отрицательным. Эрцгерцог счел себя оскорбленным и обесчещенным и предложил Вечере вместе умереть. Посвященный в дела эрцгерцога камердинер доставил Вечеру в замок Мейерлинг.

Извозчик Братфиш, известный народный певец, привез эрцгерцога. Целую ночь напролет там пили. Принц Филипп Кобургский, знавший роман Рудольфа, но не бывший посвященным в тайные планы эрцгерцога, находился в их обществе. Братфиш исполнил весь репертуар своих песен, и, когда в 4 часа утра эрцгерцог его отпустил, он ему сказал: «Приготовьте все на завтра – я пойду на охоту». Это точные слова Рудольфа, как утверждает Братфиш. Затем Рудольф и Вечера остались одни. Расследованиями приблизительно установлено, что Рудольф, после ночи любви, застрелил Вечеру, привел в порядок постель, уложил на нее труп, покрыл его шелковым покрывалом, по которому разбросал цветы. Прежде чем лечь рядом с покойницей, он позвонил камердинеру и передал ему через дверь приказ принести черный кофе и поставить его на стол в соседней комнате. Когда Рудольф услыхал, что слуга, принесший кофе, удалился, он выпил чашку кофе, найденную впоследствии пустой у его ложа. Затем он взял маленькое зеркальце, найденное в его застывшей руке.

У него зияла большая рана на голове. Кальноки рассказал следующие подробности: мать Вечеры была в отчаянии, не находя нигде своей дочери. Узнав, что она бежала к эрцгерцогу во дворец, она на следующий день проникла к придворной даме императрицы с требованием, чтоб ей вернули ее дочь. Фрейлина пошла доложить об этом императрице, которая вышла навстречу к госпоже Вечере и, протянув ей руку, сказала: «Руди мертв, ваша дочь тоже мертва – мы две несчастные матери».

Причина, почему после моего отъезда из Вены шло по поводу этой драмы столько разноречивых слухов, следующая: эрцгерцог был повинен в двойном преступлении – в убийстве и самоубийстве, почему и подлежал как позорное пятно апостолической династии Габсбургов исключению из нее. Кроме того, он не мог быть погребен в церкви Капуцинов, где покоились все его предки. Было ясно, что истина должна быть скрыта, и надо было изобрести легенду, чтоб сохранить незапятнанной память об усопшем наследнике престола.

Ввиду того что официальное извещение последовало не сразу, истина начала постепенно выясняться, но воображение многих работало полным ходом и давало повод не к одной, а к десяткам легенд. Много лет спустя я имела случай в Карлсбаде говорить об этой ужасной драме с князем Карлом Ховенгюллером и в Париже с его братом Рудольфом, и оба они грустно повторяли: «Да, это именно так произошло».

Существовала ли в России германская партия

Во многих странах слыхала я разговоры о германофильской партии в России, читала о ней статьи на разных языках. Спокойный наблюдатель мог бы заметить, что со времени Александра II в России не было германофильской партии. Высшие военные круги, особенно офицерство Генерального штаба, происходившее из демократических кругов общества, стремились к лаврам и считали, что это легко достижимо при условии союза с Францией (это мнение усилилось после несчастной японской войны). Интеллигенция симпатизировала республике и была счастлива возможностью петь «Марсельезу», что ранее строго каралось и из-за чего не один уже был сослан в Сибирь. Купцы видели в Германии сильного конкурента. Рабочие на фабриках не любили аккуратного, требовательного мастера-немца. Мужики считали себя вправе жаловаться на немца-управляющего, наказывающего пьяниц и лентяев, а состоятельный класс, тративший большие деньги в Париже, выражал, конечно, свои симпатии французам – их ресторанам, бульварам, театрам, портным, кокоткам, полагая, что в этих симпатиях и заключается любовь к Франции.

Приезд юной прекрасной принцессы Дагмары содействовал укреплению антипатии к Германии, так как, опечаленная вместе со своей родиной потерею Шлезвиг-Гольштинии, она передала свое чувство недовольства наследнику и его окружающим, и вскоре оказалось, что все молодые гвардейцы возмущены тем, что Шлезвиг-Гольштиния не принадлежит более Дании. Это возмущение усилилось, когда стало ясно, что со времени Александра III лишь противники немцев делали карьеру подобно тому, как в царствование Александра II успевали германофилы. И при дворе лишь старый великий князь Михаил Николаевич (дядя царя), последний из Романовых, остался верен дружбе, соединявшей две царские династии – русскую и германскую. Сыновья же его, наоборот, питали к Германии антипатию: старший, великий князь Николай Михайлович, ныне убитый, был известен своими историческими работами, представлявшими большой интерес; он много занимался историческими исследованиями, в которых его особенно интересовали скандальные происшествия; он любил интриги XVIII столетия, что не мешало ему интересоваться таковыми и XIX, и XX веков.

Так, он был счастлив, открыв, что сестра его бабушки, императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I, считавшаяся в России святой, имела любовника. С любовью тщательно расследовал он все, что касалось этого обстоятельства. Еще более обрадовало его, когда он узнал, что великий князь Константин Павлович нанял людей для убийства своего соперника – молодого офицера.

Свободное от занятий по истории время он употреблял на сеяние розни между людьми, устраивая всегда поводы к раздорам. Он искренне радовался всегда, когда ему удавалось рассорить старых друзей или супружескую чету. Ежегодно посещал он в Париже французские литературные круги, чрезвычайно ценившие его ученые познания, разыгрывал «левого», отзывался часто пренебрежительно о государе и с ненавистью об императрице, избегавшей его общества. В обществе его называли Nikolas Égalité[20], не зная, что это название будет им заслужено.

В 1917 году он вышел из своего дворца, украшенный красной лентой в петлице своего военного пальто; он пожимал руки революционным военным, говоря, что он всегда был на их стороне. Впрочем, это лицемерие не помогло ему – после долгого заточения он был казнен, как и другие.

Конечно, находились люди, дававшие себе отчет в том, что политика страны, державшаяся в течение многих столетий известного направления, не могла быть так легко заменена противоположной, но это были единичные лица, не составляющие никакой партии. У них не было вожака, как, например, у славянофилов – Воронцов-Дашков, впоследствии ставший министром двора. Между ними были люди европейски образованные: граф Александр Адлерберг, владевший шестью языками; граф Валуев, граф Пален, министр юстиции; граф Петр Шувалов – посол в Лондоне; барон Роман Розен – один из подписавших Портсмутский договор, и Петр Дурново – министр внутренних дел, который имел смелость перед войной 1914 года передать Николаю II свой доклад о том, что России необходимо не нарушать дружеских отношений со своими западными соседями. Он описывал государю последствия, к которым могла бы привести агрессивная политика. Витте также предвидел последствия политики Сазонова[21] и Извольского[22]. Он сделал все, чтобы избежать того водоворота, который грозил нам катастрофой. Но, резкий в своих выражениях – почему его и считали энергичным, – он был на самом деле нерешительным, колеблющимся, к чему обязывало его положение в обществе – щадить друга и недруга.

Германия была у нас тогда так нелюбима, что ее защитники, приводя свои доказательства, обыкновенно начинали так: «Немцев я никогда не любил и симпатизировал всегда французам, но я нахожу, что… и т. д.».

Во время войны произошло чудо: не оказалось более никого, кто был бы немецкого происхождения. В течение часа я встретилась с обоими генералами Гартунг: один из них с убеждением говорил, что он шотландского происхождения, как всем известно, – другой же с таким же убеждением утверждал, что он, как всем известно, голландского происхождения.

Однажды я беседовала в Сальцбадене у Стокгольма с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, этой несчастной матерью, потерявшей одного сына на войне и трех в Сибири. Я спросила ее, почему, кроме Гавриила, всегда к ней нежно относившегося, все ее остальные сыновья под предлогом, что она немка, скверно с ней обращались. «Каким образом ни вы, ни великий князь не могли сдержать политические безобразия ваших сыновей, так как убеждением я этого назвать не могу?» – «Что делать, – ответила она, – мы были оба бессильны – это было такое поветрие».

Дом Монтебелло

Главным фактором сближения России и Франции было назначение графа Монтебелло послом в Петербург. Все, еще не убежденные политическими аргументами, все, которым казался почти невыполнимым союз между монархией и республикой, все, еще симпатизирующие Германии, были очарованы любезностью и предупредительностью графа (впоследствии маркиза) Монтебелло. Каждый поднимавшийся по лестнице французского посольства на Гагаринской набережной чувствовал симпатию к Франции. Седые генералы, молодые поручики, молодые или пожилые дамы общества, художники, ученые, все находились под обаянием личности маркизы Монтебелло. Природа одарила ее добротой и выдающимся умом. Ее остроумные замечания очень забавляли, но никто ими не чувствовал себя оскорбленным. Она обладала чувством меры, так часто отсутствующим у дипломатов. Чрезвычайно отзывчивая, всегда готовая помочь и облегчить страдания, она основала лазарет, которому посвящала много времени и труда. Ее дом, один из лучших европейских домов, был обставлен по-царски.

Граф Монтебелло, изысканно вежливый и предупредительный, был таким же прекрасным хозяином, как и дипломатом. Графиня Монтебелло находила большую поддержку в своем брате, симпатичном Жане Гюлемине, всеобщем любимце. Когда его сестра Гопе Вере приехала в Петербург, стало в посольстве еще веселее. Граф Бовине занимал также большое положение и имел много друзей в обществе. С грустью вспоминаю я о прелестном Людвиге Монтебелло, так рано похищенном смертью у его родителей и молодой жены. Отношения этого даровитого сына с его матерью особенно подчеркивали материнские чувства госпожи Монтебелло. Она обращалась с сыном как с равным, как с товарищем, и тем не менее сын находился вполне под ее влиянием и авторитетом. Луи де Монтебелло был лучшим другом и товарищем моих детей, и я оплакивала его смерть, как смерть близкого, дорогого мне существа.

Политика Монтебелло выражалась в таких мягких формах, что не было у нее противников. Австрийский посол принц Лихтенштейн, немецкий – князь Радолин, испанский – граф Вилла Гонцало, нидерландский – Ван дер Сталь и его жена, все они были близки к Монтебелло, и если в тиши кабинетов вырабатывалось таинственное будущее Европы, то мы, большая публика, вовсе об этом не думали, но видели во все возрастающей дружбе между Россией и Францией гарантию всеобщего мира, который позволит нам продолжать тогдашнее наше приятное существование. Поездка императора Николая II в Париж была делом рук Монтебелло, который вскоре после этого вместе со своей супругой покинул Петербург. Их отъезд вызвал всеобщую печаль, на вокзале им были устроены большие овации, и лица всевозможных направлений и воззрений сошлись в чувстве сожаления по поводу этой утраты.

Лондон

17—18 лет тому назад встретилась я в Париже с моим кузеном графом Орловым-Давыдовым. Он сообщил мне, что его сын Алексей женится в Лондоне на Фекле фон Стааль, дочери русского посла, и пригласил меня на свадьбу. Очень настаивал на своем приглашении, говоря, что мое присутствие будет ему особенно приятно, так как я единственная его родственница, находящаяся поблизости. Я знала Стаалей давно, очень любила их и с удовольствием приняла приглашение. В определенный день я уехала в Лондон. В день приезда я уже была у Стаалей, в их семейном кругу, в здании русского посольства, а на следующий день произошел обряд венчания, во время которого по неосторожности одного из присутствующих, державшего свечу, загорелась фата на невесте, и мгновение спустя, к нашему ужасу, поднялся перед нам огненный столб. Наступило общее смятение. Фату сорвали и затоптали ногами, невеста была невредима, и прерванный обряд снова продолжался, но этот случай суеверно считали плохим предзнаменованием.

Во время приема, после венчания, меня узнал принц Уэльский (впоследствии Эдуард VII) и любезно ко мне подошел. Когда мы оба были очень молоды, мы часто с ним встречались, бегали вместе на коньках, на пруду в Таврическом дворце, где впоследствии до ее разгона большевиками находилась Государственная дума. Это место, на котором разыгралось столько революционных событий, было в течение долгого времени местом встречи двора с избранным петербургским обществом. В царствование Александра II и Александра III там происходили прекрасные торжества.

Впоследствии я встречала Эдуарда VII в Каннах, в особенности в доме графини Торби, супруги великого князя Михаила Михайловича, с которой он был очень дружен. Он пригласил меня на один из ближайших дней к себе в Ньюмаркет на завтрак и поручил меня к нему проводить графу Альберту фон Менсдорфу, тогдашнему австро-венгерскому послу. Я имела честь во время завтрака сидеть между Эдуардом VII и герцогом Йоркским (ныне Георгом V) и быть затем свидетельницей победы его лошади. Впоследствии Эдуард в память этой победы прислал мне брошь с бриллиантовым изображением его лошади, The Diamond Jubilee; брошь эту мне доставил герцог Аберкорн, присланный в Петербург с сообщением о восшествии на престол Эдуарда VII. Этот подарок сопровождало очень любезное письмо.

Благодаря любезности сэра Франка Ласцелла, принадлежавшего к моим друзьям, я была принята его сестрами – леди Эдвард Кавендиш, матерью теперешнего герцога Девонширского, и госпожой Темпль – в одном из красивейших в Лондоне Ламбертском дворце. За этим обедом присутствовало много духовенства, и несколько лет спустя я имела удовольствие принимать у себя симпатичного Реверенда Андревса, с которым я тогда обедала, и быть его чичероне[23] во время его пребывания в Петербурге. Между прочим, я его повела в Народный Дом, и я, так много видевшая в Лондоне, была тронута тем впечатлением, которое вызвал в нем Народный Дом, состоявший из нескольких строений, в которых рабочие, крестьяне и солдаты могли найти за несколько копеек пищу и приют. Дом был окружен прекрасным садом. Огромный театр, в котором ставились феерии, драмы и оперы, был прекрасно обставлен. Ежедневно в Народном Доме готовилось минимум 15 тысяч обедов. Кухни были огромные, отделенные от остальных комнат стеклянной стеной, так что каждый мог убедиться в чистоте приготовления блюд. Повара все были в чистых, белых одеждах. Женщины в кокошниках были прислужницами. Реверенд Андревс хотел описать в английских газетах это удивительное гуманное демократическое учреждение. Ах, и это все сметено революцией! И туда, где далее Шаляпин считал для себя за честь выступать в благотворительных концертах, где на подмостках появлялись наши великие артисты, большевики сумели внести нищету и голод.

Вспомнив одно маленькое происшествие, я должна снова коснуться Народного Дома. Однажды, когда я привела туда французского посла Георга Луи, он был восхищен и выразил желание познакомиться с управляющим художественной частью. Это был Фигнер, один из величайших русских оперных певцов, бывший морской офицер. Убежденный монархист, он был братом революционерки Веры Фигнер, участвовавшей во многих покушениях на жизнь Александра II, как член террористической партии. Она была сослана на пожизненное поселение.

Я представила Фигнера послу. Посол его спросил, где он берет своих певцов. Фигнер говорил бегло по-французски, но выговор был у него плохой. Он хотел сказать: «Ils viennent tous de province» (Они все из провинции). – «Как, вы нашли их всех в Провансе?» – спросил удивленно Георг Луи. «Да, ваше сиятельство, я сам туда за ними ездил». Посланник выразил желание познакомиться с артистами, думая, что он встретится с соотечественниками. Но оказалось, что они никогда не были французами из Прованса и даже не умели говорить по-французски. Посла очень развеселило это недоразумение.

Основателем Народного Дома был принц Ольденбургский, основавший также Институт экспериментальной медицины. Благотворительность была традицией в семье Ольденбургских. Отец его, Петр, раздал большую часть своего огромного состояния на разные благотворительные учреждения и, между прочим, основал Училище правоведения. Старая герцогиня Девоншир часто приглашала меня к себе и посещала со мной политические собрания. Благодаря ей я принимала участие в одном большом колониальном банкете у герцога Девонширского и имела счастье слушать многих знаменитых английских ораторов, также и принца Уэльского, бывшего прирожденным оратором. Он мне сказал, что он первую свою речь произнес, будучи 12 лет от роду, во время распределения наград в военном училище. «Императрица[24] запретила кому бы то ни было мне помогать, – сказал принц. – Я должен был самостоятельно составить мою речь. Целую ночь провел я без сна и чувствовал себя очень несчастливым. Когда первые приступы страха были побеждены, мое смущение исчезло навсегда, и с тех пор я всегда легко говорю. Главное – знать ясно то, что хочешь сказать, а это не со всеми бывает», – прибавил он, улыбаясь.

Филипп Станхоп, ныне лорд Вердаль, и супруга его, урожденная графиня Канкрина, принимали меня тоже очень любезно, то в Лондоне, в их прекрасном доме на Карлтон-Гарденс, то в имении, в их еще не достроенном дворце.

В одно из последних моих пребываний в Лондоне, когда граф Бенкендорф был там послом, провела я десять дней у великой княгини, супруги великого князя Константина, и у графини Торби, в красивом поместье вблизи Ньюкасла. Я с благодарностью вспоминаю о ее радушном приеме. Я не намерена описывать Лондон и лондонское общество, так как я слишком мало с ним знакома. Я расскажу лишь об одном военном параде, который наблюдала из окна дома сэра Артура Никольсона, статс-секретаря Министерства иностранных дел. Этот смотр войск был великолепным зрелищем, и, несмотря на то что я была избалована картиной наших петербургских, а также берлинских парадов, я была в восторге.

Несмотря на то что я мало пробыла в Англии, я успела заметить, какое впечатление должны производить мощь и богатство этой страны. Мне стала понятна англомания, которую так часто порицают и которая у иностранцев похожа на снобизм. Но все-таки трудно не поддаться влиянию англичан, их мощи, их старой, своеобразной культуре. Когда я слышала, как они поют: «Боже, царицу храни»[25], мне хотелось запеть с ними: «Боже, благослови Принца Уэльского!» за то, что он оказал мне столько внимания.

1905 год

В июле 1905 года я впервые убедилась, что возможность революции в России вероятна. Это было в имении, в Курской губернии. Я писала письмо в моем кабинете. Вошел слуга, ездивший за покупками в губернский город. С искаженным лицом рассказал он мне, какой возмутительной сцены он был свидетелем. Когда он ждал на вокзале поезд, он увидал там направляющийся в Маньчжурию военный отряд. Полковник с женой и двумя детьми устроился в купе, как вдруг вошел унтер-офицер и, очень волнуясь, доложил, что в вагон, в котором могут поместиться сорок человек, вдавили сто человек, так что им невозможно было ни лечь, ни сесть. Унтер-офицер просил у полковника содействия. Полковник сказал: «Хорошо, я сейчас приду». Затем он закурил папироску и спокойно продолжал разговор с окружающими. Немного спустя унтер-офицер снова появился в купе. Его глаза налились кровью, и, не отдавая чести, он доложил полковнику, что солдаты взволнованы его бездействием, прибавив резко: «Вам хорошо сидеть спокойно в вашем купе, в то время как нас везут, как скот на убой». Полковник, вне себя, приказал станционным жандармам арестовать унтер-офицера и посадить его в тюремный вагон.

Собралась толпа. Пришел фельдфебель доложить, что крики и проклятия заключенного привлекают много публики и раздражают собравшихся рабочих. Полковник направился к вагону, где находился заключенный, который, увидя его, разразился бранью. Вышедший из себя, полковник ударом сабли тяжело ранил буяна в шею. Удар был так силен, что артерия оказалась разрезанной и голова склонилась набок. Свидетели этой ужасной сцены, потеряв самообладание, бросились на полковника, облили его керосином, смолой и насильно потащили его в вагон. Кто-то, более разумный, удалил из купе вовремя его жену и детей, и на глазах у всех несчастный полковник был подожжен и сгорел живьем. Никто даже не попытался его спасти.

Впоследствии я узнала, что из Петербурга пришел приказ не давать этому делу хода, но об этом все-таки все узнали. Печать, находившаяся тогда почти сплошь в руках правительства, была принуждена хранить молчание. Что особенно привлекало мое внимание в этом трагическом происшествии, это то, что никто не исполнил в нем своего долга – преступное попустительство со стороны всех. Прежде всего, железнодорожное начальство не должно было помещать солдат как сельдей в бочку; во-вторых, солдат не был вправе оскорблять свое начальство; полковник виноват в том, что не заботился о своих солдатах и тяжело ранил беззащитного человека; затем виновна была и толпа в том, что она заживо сожгла человека; затем жандарм и начальник станции, со всем своим персоналом спрятавшиеся куда-то в критический момент вместо того, чтобы попытаться вразумить и сдержать обезумевшую толпу; и за сим виноваты были и те, которые не предали гласности это дело.

Всегда одно и то же: либо слабость, либо безграничный произвол нашей администрации, что и повлекло за собой революцию.

Я помню еще одно место из моего письма к так рано похищенной смертью подруге моей Вере де Тайлеран. Я описывала ей всю жизнь в имении, говорила о моих служащих, управляющих, моих сахарных заводах, техниках и других, составлявших тогда мое общество. Большинство из них – писала я моей подруге – хорошо воспитаны, дети же их ужасны. В каждой их семье вижу я маленького 14-летнего будущего Марата и маленькую 13-летнюю подрастающую Тардань де Мерикур, и это было печально. Я не знала тогда, как близка была я от истины.

Столыпин

В 1905 году жила я на Островах[26].

Я получила весьма тревожное письмо от моего управляющего, который мне сообщал, что переодетый в флигель-адъютантскую форму, усеянный орденами революционер, в сопровождении своих, также переодетых, сообщников разъезжает по окрестностям имения на тройке, собирает народ в церквах и заставляет духовенство читать народу манифест императора о передаче помещичьей земли крестьянам. Находящееся местное начальство попробовало вмешаться, но оказалось бессильным перед толпой, подстрекаемой эмиссарами, которые ее убедили, что царь – за народ, но что дворянство препятствует ему передать землю крестьянам. Вслед за этим во многих местах вспыхнуло восстание: многие имения были разорены, управляющие подверглись избиениям, помещик князь Гагарин был даже убит. Находившийся недалеко от нас сахарный завод Терещенко был сожжен. Наши рабочие и крестьяне вели себя сравнительно спокойно, но достаточно было искры, чтобы воспламенить их как пороховую бочку. Мой управляющий просил меня похлопотать у нового министра внутренних дел о маленькой военной охране для защиты, в случае необходимости, сахарного завода.

С этим письмом отправилась я на Аптекарский остров, где находилась тогда дача министра. Я назвала дежурному свое имя и четверть часа спустя была принята Петром Аркадьевичем Столыпиным.

Короткая деятельность этого министра, одного из безупречнейших, умнейших людей России, была и всегда останется светлой страницей в ее истории. Для него царизм означал – патриотизм. Старого рода и воспитания, он в своих воззрениях был современен. Он мне ответил, что ему все известно: что с псевдо-флигель-адъютанта маска уже сорвана, и что с такими заявлениями, как я к нему, за последние два дня уже обращались многие, и что им уже приняты необходимые меры. Он сообщил мне, что нам разрешается создать конную стражу и одеть ее в форму известного образца. Эта стража должна быть составлена из отставных кавалерийских унтер-офицеров, под начальством вахмистра, в свою очередь подчиненного исправнику. Он советовал набрать мне эту стражу из отдаленных деревень и поставил условием не принимать в нее магометан, что было следствием следующего обстоятельства: у многих помещиков были лесничие – горцы, храбрые, преданные люди, против которых тем не менее был направлен религиозный фанатизм толпы. Этот фанатизм поддерживался и разжигался повстанцами. Так, например, в имении графа Георгия де Рибопьера «Святые горы», находившемся в Харьковской губернии, 35 горцев, составлявших его стражу, были зверски убиты крестьянами.

Я покинула Столыпина, находясь вся под обаянием этой крупной и вместе с тем скромной личности. Должна прибавить, что эти отряды должны были быть у нас лишь средством устрашения, так как, несмотря на царившие вокруг беспорядки, у нас не было ни одного столкновения между крестьянами и стражей.

Некоторое время спустя Столыпин был назначен министром-президентом[27]. Об этом в то время говорили следующее: когда во времена Первой Государственной думы государь увидел, что правительство Горемыкина не может работать с такой революционно настроенной Думой, перед ним встала дилемма – либо распустить Думу, либо образовать новый кабинет. Комендант дворца генерал Дмитрий Трепов, бывший в фаворе у государя, вручил ему список нового кабинета с Милюковым во главе. Все кандидаты принадлежали к кадетской партии. В списке без его ведома фигурировал и Столыпин, который, будучи министром внутренних дел, обратил на себя всеобщее внимание своим ораторским талантом, своими твердыми убеждениями и административными способностями. Во время еженедельных докладов Столыпина государю Николай II однажды обратился к нему с вопросом: «Какого вы мнения о возможности образования конституционно-демократического кабинета?»

«Ваше величество, – ответил Столыпин, – я считаю кадетов мечтателями. Они ослабят вашу власть, и Россия, и вы будут в опасности». – «Но если это ваше убеждение, – сказал Николай II, – каким же образом кадеты поместили вас в свой список?» Столыпину послышалось некоторое недоверие в этих словах, и он взволнованно возразил: «Ваше величество! Вместе с кровью моих предков унаследовал я преданность трону. Я предпочту подметать двор в дворце вашем, чем разделять власть с кадетами».

Придя домой, Столыпин сказал своему шурину, Алексею Нейдгардту, члену Государственного совета: «Я уже не министр. С завтрашнего дня я начинаю вести жизнь частного человека. Царя толкают на катастрофу. Кадеты разрушат власть монарха и этим приведут Россию к гибели».

На следующий день, 8 июня 1906 г., был объявлен Высочайший декрет, по которому Столыпин был назначен министром-президентом. В течение тех пяти лет, когда он находился во главе русского правительства, он успешно боролся с революцией двумя способами: поднятием в массах патриотического духа и аграрными реформами. Он побудил крестьян к приобретению земли, желая таким образом увеличить число мелких собственников. Я помню его слова, обращенные им в Государственной думе к своим противникам: «Вы меня не запугаете!» И Столыпин поистине не ведал чувства страха. Никогда бы сильная рука этого выдающегося государственного деятеля не выпустила из их подполья таких ядовитых рептилий, как Бонч-Бруевич, Рязанов, Катюшин, Ренников, Мансеров и др. Столыпин никогда не допустил бы преследования верных сынов отечества и царя, сыновья которых пали за родину на полях сражений, единственным преступлением которых было то, что они не назывались Иванов или Петров.

В 1906 году услыхали мы, живущие по соседству, на Островах, страшный взрыв и с ужасом узнали, что произошло покушение на Столыпина. Переодетые в форму жандармского полковника и офицеров революционеры, подъехав к дому министра, были беспрепятственно впущены. Едва вступив в комнаты, они бросили несколько бомб, произведших ужасный взрыв, от которого провалился потолок второго этажа. Двое детей Столыпина были изуродованы и более 40 человек, ожидавших приема, ранены и убиты. Это горе, поразившее отцовское сердце Столыпина, не сломило его железной воли. Он остался на своем посту и, не зная чувства мести, продолжал и дальше вести Россию по намеченному им пути, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Но враги его не успокоились. В 1911 году я была в Сальсомаджоре. «Corriere della Sera»[28] принесла нам потрясающую весть, что во время гала-представления в Киеве, в присутствии государя, Столыпин пал жертвой выстрела убийцы. Россия и император лишились в тот вечер одного из крупнейших своих государственных деятелей.

Находившиеся в Сальсомаджоре русские отправились в католическую капеллу – и мы отслужили панихиду по Столыпину. Теперь можно сказать, что Столыпин счастлив, не дожив до гибели им так горячо любимой родины. Памятник, поставленный ему в Киеве, свергнут. Но по странной случайности пьедестал остался невредимым, и можно на нем прочесть его, произнесенные в Государственной думе по адресу кадетов слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия».

Царица

Когда государь был в первый раз в Париже, я гостила там у моей дочери Ольги, жены русского посла барона фон Корфа. Со мной находилась также моя младшая дочь, недавно получившая назначение фрейлины императрицы. На следующий день, после торжественного въезда в Париж Николая II, который мы наблюдали из окон владельца «Нью-Йорк Геральд» Гордона Беннета в Елисейских Полях, пошла я с дочерью моей к госпоже де Тэб. Она, любезно меня приняв, сказала: «К сожалению, у меня такая мигрень, что я не в состоянии гадать ни по картам, ни на кофейной гуще». Я простилась с нею, прося ее принять меня на следующий день. «Вы русская, – сказала она, провожая меня, – думаете ли вы, что мне возможно будет получить фотографический снимок линий руки царя? Я бы многое дала, чтобы получить такой снимок». – «Я попытаюсь это сделать. Дама, сопутствующая царице, княгиня Барятинская, моя кузина, я попробую к ней обратиться. Думаю, что государю было бы интересно иметь от вас его гороскоп». – «Вы мне этим окажете большое одолжение, – сказала госпожа де Тэб. – Я с удовольствием проконтролировала бы то впечатление, которое государь произвел на меня вчера. Сколько несчастья прочитала я на лице этого молодого человека. Это – ужасно. Несчастье, большое несчастье», – повторяла она.

Эти слова так меня испугали, что, выйдя на улицу, я сказала моей дочери, что не предприму никаких шагов для получения снимка руки государя. Я боялась быть посредницей в доставлении ему плохих предсказаний и решила более не посещать госпожу де Тэб, о чем дочь моя сожалела, так как ей хотелось узнать свою судьбу. Я рада, что не пошла навстречу ее желанию. Г-жа де Тэб прочла бы по линии руки моей дочери ожидавшую ее печальную судьбу, – я потеряла несколько лет спустя мою горячо любимую дочь, что и поныне отравляет мне мои дни и служит причиной бессонных ночей.

Часто думала я о словах г-жи де Тэб «несчастье, большое несчастье».

Во время коронации Николая II его сравнивали с Людовиком XVI. Как с прибытием Марии-Антуанетты в Париж праздник обратился в траур, так и московские торжества ознаменовались большой катастрофой, повлекшей за собой много жертв. Обещана была раздача народу царских подарков. Толпы женщин и детей потянулись из разных деревень в Москву на Ходынское поле. Не было принято никаких мер предосторожности, и, когда началась раздача подарков, вся толпа беспорядочно хлынула вперед, спотыкаясь, падая в ямы, толкая и топча друг друга. Ходынка стала гигантской гекатомбой, символом постоянно царившего в России беспорядка. Число жертв составляло от 8 до 10 тысяч человек. Когда я на следующий день поехала на парад, я увидела сотни телег, везущих целые горы трупов с торчащими руками и ногами, так как не сочли даже нужным чем-нибудь их прикрыть. Назначено было следствие для отыскания виновных.

В то время власть в Москве была разделена между генерал-губернатором, великим князем Сергеем Александровичем, и министерством двора, во главе которого был граф Воронцов-Дашков. Оба они друг друга обвиняли в происшедшем. Граф фон дер Пален, бывший министр юстиции, обер-церемониймейстер во время коронации, был избран судьей. Он попросил позволения прочитать свой отчет перед царем и царской семьей. Он начал так: «Катастрофы, подобные происшедшей, могут до тех пор повторяться, пока ваше величество будет назначать на ответственные посты таких безответственных людей, как их высочества великие князья».

Эти ставшие историческими бесстрашные слова правильно освещают тогдашнее положение. Эта безответственная, самодержавная и, в то же время, бессильная власть привела нас, как я уже неоднократно говорила, к той ужасной катастрофе, жертвою которой мы стали. Ознаменовавшееся пролитием крови начало царствования положило печать скорби и на государыню. Она была горда и застенчива в одно и то же время и совсем не похожа на свою приветливую свекровь, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, чья улыбка всех очаровывала. Ввиду того что молодая императрица в юные годы не подготовлялась к своей будущей роли и никогда не должна была подчинять свою волю высшей воле другого, она не знала людей и, несмотря на это, считала свои убеждения безупречными. При полном незнании жизни она судила всех и все очень строго. Мне кажется, что она, так же как и сестра ее, супруга великого князя Сергея Александровича, освоилась бы с требованиями и нравами русского общества, если бы в самом начале царствования Николая II на нее не обрушился со стороны царской семьи целый ряд унижений и даже преследований. После первого же визита в Петербург, куда принцесса Алиса Гессенская сопровождала своего отца и когда еще были далеки от мысли, что она когда-нибудь станет царицей, встретили ее, особенно жена Владимира Александровича, снисходительно-покровительственно, как маленькую, ничего не значащую принцессу, что доставило ей немало огорчений. Когда принцесса Алиса стала супругой Николая II, ее тетушка, великая княгиня, собралась было делать ей наставнические замечания, но царица не забыла ее отношения к себе и дала почувствовать своей высокопоставленной родственнице, кто теперь госпожа. Великая княгиня никогда не могла простить ей этого и, воспользовавшись своим влиянием, делала в петербургском обществе все, что могло бы повредить государыне. Она уговаривала высокопоставленных дам давать императрице советы, затем расхваливала смелость этих дам и передавала на все лады содержание этих устных и письменных советов царице.

Однажды императрица ответила настаивавшему на том, что она должна давать званые завтраки и обеды, Фредериксу: «Зачем вы хотите, чтобы я приглашала к себе лиц, дающих мне разные советы, могущие мне принести только вред, и давала этим лицам повод к разным разговорам?» Эти слова мне переданы самим графом Фредериксом.

Вместо того чтобы искать сближения и привлечь к себе сердца, царица избегала разговоров и встреч, и стена, отделявшая ее от общества, все росла.

После смерти Александра III царская семья лишилась всякой дисциплины. Царь был робок и неприветлив по отношению к своим дядьям и кузенам, бывшим старше его и привыкшим смотреть на него как на ребенка и поэтому не оказывавшим ему должного почтения. Пользуясь слабостью Николая II, царская семья не признавала никакой дисциплины, в то время как при Александре III никто из членов ее не смел противиться строгим приказам министра двора графа Воронцова-Дашкова.

Императрица понимала опасность, грозившую императорской фамилии, и, пользуясь своим влиянием на Николая II, советовала ему пресечь со всей строгостью злоупотребления своим положением некоторых членов семьи. Советы ее принимались, но за ее спиной царь давал свое согласие на все требования великих князей, требования, часто оскорблявшие достоинство императорского дома. Все это привело к тому, что царица имела много врагов среди родственников своего мужа, врагов, ненавидящих ее и делавших все, что могло бы ей повредить и сделать ее нелюбимой. Исключением был лишь великий князь Павел Александрович, ум и такт которого удерживали его от какого бы то ни было участия в деяниях, направленных против государыни. Таким же был и великий князь Константин Константинович. Рано вступивший на престол император, проведший всю жизнь в кругу семьи, которая даже, для охраны здоровья, выбирала ему метресс, не был вожаком и, благодаря своей молодости, окружал себя юными офицерами, своими бывшими сослуживцами.

Неудачи следовали одна за другой. Царь желал иметь сына. Россия ждала наследника. Четыре дочери принесли четыре разочарования – государыней были недовольны, будто это произошло по ее вине. Наконец родился сын. Велико было ликование. Но стали говорить, что ребенок слаб и недолговечен. Говорили, что у ребенка отсутствует покров кожи, что должно вызывать постоянные кровоизлияния, так что жизнь его могла угаснуть от самого незначительного недомогания.

«Кровь, все кровь», – говорила государыня. Благодаря тщательному уходу ребенок выжил, стал поправляться, хорошеть, был умен, но долго не мог ходить, и вид этого маленького существа, постоянно на руках у здоровенного казака, производил на парадах удручающее впечатление. Как, это их будущий император? Этот маленький калека грядущее великой России?..

Иногда говорили, что он уже начал ходить, но что он хромает будто оттого, что, влезши на стол, упал с него, чем вызвал новое кровоизлияние, угрожавшее его жизни. К тому времени именно великая княгиня Анастасия Николаевна и великая княгиня Милица Николаевна, черногорские принцессы, доставили к наследнику для его спасения пресловутого Распутина, ставшего впоследствии злым духом царской семьи. Этот Распутин, как говорили, умел останавливать кровотечение. Случайно ли, но, во всяком случае, с приездом Распутина наследник стал поправляться, и вера в Распутина с этого момента стала безгранична.

Благотворительный базар императрицы

Императрица, много занимавшаяся благотворительностью, пожелала в 1910 году устроить большой благотворительный базар в пользу тех учреждений, покровительницей которых она была. Однажды она уже устроила такой базар в Эрмитаже, одном из красивейших дворцов Петербурга. К сожалению, столько было тогда попорчено посетителями этого базара редких вещей времен императрицы Екатерины II, которыми были украшены залы Эрмитажа, что было решено никогда более там таких базаров не устраивать. Ввиду же того, что министр двора не хотел предоставить для этой цели ни одного из других дворцов, можно было лицезреть, как супруга величайшего в мире властителя была занята поисками подходящего для базара помещения. Обращались по этому поводу ко многим министрам, но каждый старался освободиться от подобных хлопот. Во время одного разговора с императрицей Николай II вспомнил, что, будучи еще наследником, он посещал мой дом во время балов и приемов. Он вспомнил, что обедал в большом зале, в котором помещалось много столов. Меня посетила княгиня Голицына, тогдашняя обер-гофмейстерина императрицы, и попросила у меня фотографические снимки моей квартиры, чтоб предъявить их государю, а несколько дней спустя императрица обратилась ко мне с просьбой устроить у меня базар.

Это событие имело для меня неприятные последствия. Оно создало вокруг меня много завистников, видевших в просьбе императрицы милость ко мне, чего на самом деле не было. В течение недели все углы моего дома были полны дамами-патронессами, их помощниками и их прислугой. Каждая великая княгиня имела свой стол, ее кавалеры и дамы ссорились из-за мест; меня делали за все ответственной. Все артисты предложили свои услуги на эти вечера, и мои залы имели честь принимать Сару Бернар, великую Сару, находившуюся тогда в Петербурге. Мы окружили ее большим почетом. Граф Александр Зубов, потомок знаменитого фаворита Екатерины Великой, заехал за нею в гостиницу в сопровождении одетого в красную ливрею придворного лакея. Ей была сделана при ее появлении у нас большая овация. Все руки протянулись к ней навстречу, ей аплодировали и кричали: «Ура, Сара Бернар!» На следующий день она была принята в Царском Селе, так как императрица хотела лично выразить ей свою благодарность. Я не знаю, какое впечатление произвело это посещение на Сару Бернар, – я ее никогда после этого не встречала.

Лично я мало знала государыню. За всю мою жизнь я имела у нее только три аудиенции – одну, между прочим, после базара. Часто я ее видела на театральных представлениях в Эрмитаже и в Зимнем дворце. Между прочим, великий князь Константин Константинович играл там Гамлета, прекрасно им переведенного на русский язык. Дочь моя играла Офелию.

Царица приходила часто на репетиции. Всегда холодная и равнодушная, она, казалось, была только тем занята, чтобы в шекспировском тексте не было ничего, могущего показаться ей оскорбительным. Ни к кому не обращалась она с приветствием. Как лед, распространяла она вокруг себя холод. Император, наоборот, был очень приветлив и очень интересовался игрою артистов, всех ему известных гвардейских офицеров. Постановка «Гамлета» стала почти официальным событием – на нее была потрачена большая сумма денег из личных средств государя. Трудно описать роскошь этой постановки. Я уверена, что ни мать Гамлета, ни король, ее супруг, никогда не имели такой блестящей свиты, какую им устроил русский двор. Даже пажи королевы были настоящие пажи императрицы, сыновья лучших русских фамилий.

Этот спектакль был повторен три раза – в первый раз он был дан для двора и для дипломатического корпуса, во второй – для родственников исполнителей и в третий – великий князь Константин Константинович, бывший прекрасным артистом, получил разрешение выступить в роли Гамлета перед артистами императорских театров – русского, французского и итальянского.

Я хотела бы подчеркнуть, что ни при каком режиме искусство и артисты не пользовались таким почетом и не играли такой роли, как во времена монархии. Кроме госпожи Вольнис, так часто бывавшей у великой княгини Елены, Шарль Андрие, Петри, госпожа Паска и многие другие были для всех желанными гостями.

Я часто встречала государыню у великого князя Константина, в его прекрасном дворце в Павловске, в те вечера, когда его дети устраивали концерты и живые картины. Она сидела, держа все время на своих коленях наследника, молчаливая, грустная, совершенно равнодушная к происходящему вокруг нее. Время от времени она ласкала своего сына, сдерживая его подвижность. Затем она вдруг вставала, говоря государю: «Ники, теперь время уходить». Государь старался ее удержать, но обыкновенно это кончалось тем, что он следовал за нею.

Доказательством тому, как мало государыня понимала психологию людей, может служить то, что она добровольно отказалась от права раздавать молодым девушкам царский шифр, предоставив это вдовствующей императрице. Шифр для фрейлин считался большим отличием, дающим чин, равный чину супруги генерал-майора.

Не любившая общества, часто болевшая, императрица после волнений, перенесенных ею во время первой революции, совершенно перестала давать балы. Вследствие этого многие совсем утратили интерес ко двору, так как не могли более давать волю своему честолюбию, которое ранее питали и ласкали приглашения на придворные торжества. Одни в этих приглашениях доискивались материальных благ, другие – отличий и орденов. Нет боли сильнее, чем боль уязвленного самолюбия. Кто часто встречается с людьми, кто многих принимает, – в особенности женщина, имеющая людный салон, – знает, сколько низости проявляется перед ее званым вечером, сколько злобы шипит после него. Многие записались в либералы лишь потому, что им не на что было надеяться, ввиду невозможности попасть в список приглашенных ко двору.

Царицу порицали повсюду, в особенности там, где ее не видали. Ее отношение к Распутину, которое, по моему мнению, носило совершенно невинный характер и было лишь последствием страха за состояние здоровья наследника, ей ставили в укор и раздули в нечто подобное истории с колье Марии-Антуанетты.

Антипатия и даже ненависть к государыне росли. Распространились слухи, что через этого фаворита-мужика можно при дворе всего достигнуть. Ходили по рукам безграмотные записки Распутина, в которых он просил то за одного, то за другого. Все были возмущены, но никому не приходило в голову, что протекция Распутина имела лишь потому успех, что те, к кому с нею обращались, желая угодить высшим сферам, малодушно исполняли его просьбы. Я знаю в этом смысле два исключения: Александр Григорьевич Булыгин и граф Фредерикс не приняли посланных к ним с рекомендацией Распутина и оставили его просьбу без внимания. Ни государь, ни государыня не выразили этим двум государственным деятелям своего неудовольствия, а, напротив, остались к ним всегда благосклонными.

Списки с циничных писем, которые будто бы царица писала к Распутину, ходили по рукам в салонах, а также и в низших слоях общества. Эти письма были вымышленными, но когда это стало известным, они уже сделали свое дело, и цель была достигнута. Немецкое происхождение императрицы также служило причиной для недружелюбного к ней отношения, хотя она, подобно погибшей от руки убийцы на Урале сестре ее Елизавете[29], получила совершенно английское воспитание. Она гордилась тем, что она внучка королевы Виктории, и говорила постоянно с мужем и детьми по-английски.

Будь она замужем за англичанином, она была бы счастлива и уважаема всеми. Но судьба, на ее и других несчастье, посадила ее на величайший в мире трон именно в то время, когда трон этот стал шататься.

Повторяю, я знала государыню очень мало. Моя же невестка графиня Клейнмихель и ее дочери пользовались благосклонностью императрицы; племянницы мои бывали часто в Крыму и в Царском Селе у великих княжон и говорили мне, что они никогда не видели Распутина. Это доказывает ложность слухов, будто Распутин имел доступ даже в опочивальню великих княжон и что он постоянно бывал во дворце.

Царица в роли сестры милосердия

Когда возгорелась война, государыня вся отдалась работе в лазаретах, но и тут сказалось у нее отсутствие психологической чуткости. Вместе того, чтобы управлять лазаретами и быть императрицей-благотворительницей, она стала сестрой милосердия, простой сестрой, делающей перевязки раненым, умывающей их и собственными руками обрезающей ногти на ногах офицеров. Простой народ в своем примитивном представлении рисует царицу, окруженной ореолом и блеском, в короне, с красной мантией на плечах. Такою он ее любит, и такою она ему нравится. Когда же русский солдат видел царицу простой сестрой милосердия, не отличающейся ничем от других сестер, ее, эту царицу, которую он себе представлял сказочной королевой, он думал: «Как, это все? Ну, тогда нет никакой разницы между нею и нашими женами».

Вспоминаю забавный случай. Когда греческий король Георг был впервые в Петербурге, куда он приехал для своего обручения с великой княжной Ольгой, ныне вдовствующей королевой Греческой, в его свите находился восьмидесятилетний герой освободительных войн Хадьи Петрос, которого описал Эдмонд Абу в своем романе «Старый горец».

Мой кухонный мужик, недавно прибывший из деревни, рассказывал мне с оживлением и крестясь, что Бог послал ему большое счастье видеть императора Александра II, короля Греческого, и его мать, королеву, которая сияла в золотом одеянии, с белой накидкой и в красных туфлях, сидя верхом на прекрасной лошади. «Совсем как святая», – повторял он, делая крестное знамение. «Как, королеву? – спросила я в изумлении. – Королева не была верхом, а ехала в экипаже, запряженном четверкой лошадей». – «Говорю вам, она проехала мимо меня, я ее видал вблизи, она была в вышитой золотом куртке, и была так прекрасна, что я хотел пред ней упасть на колени». Он принял Хадьи Петроса за греческую королеву! Он так был ослеплен вышитой золотом курткой и красной феской, что даже не заметил седых усов старого героя. Не характерно ли это для русского народа?

Простота обращения государыни и великих княжон с ранеными офицерами повредила ореолу царской семьи. Один француз сказал: «Для лакеев нет великих людей». Ходили по рукам фотографические снимки великих княжон, сидевших на постелях раненых, – эти снимки были сделаны одним из раненых офицеров. При настроении, царившем повсюду после 1915 года, все было направлено против этой несчастной семьи, желавшей только добра, совесть которой была значительно чище совести ее врагов.

Думаю, что вследствие того, что мы обратили наши виллы и дома в лазареты, давно уже дремлющая в душах вооруженных мужиков зависть стала расти. Ничем уже не удовлетворялись защитники отечества. Мы ломали головы, чем им угодить, и часто льстили им, вместо того чтобы их питать и лечить. Соревнование и желание обратить на себя внимание играли большую роль в организациях лазаретов. В то время как обращенные в лазареты дворцы аристократов представляли образец гигиены, порядка и уюта, городские лазареты и находившиеся в ведении Военного министерства оставляли желать многого. Неравномерность в роскоши труднее переносится, чем сходство в нужде, и чувства зависти и ненависти охватили сердца солдат, лежавших в военных госпиталях, в то время как чувство благодарности отсутствовало у тех, которые нашли приют и уход во дворцах. Они сравнивали свои душные, темные избы и хаты с хорошо проветренными, прекрасно освещенными, украшенными картинами и зеркалами залами. Когда им давали хорошую пищу, они вспоминали о своей жалкой деревенской еде и говорили себе: «Для того чтобы господа могли так жить в своих дворцах, так хорошо есть, мы должны работать десять часов в день на фабриках и полях».

По вечерам сестры милосердия водили выздоравливавших в театр. Днем с ними совершали прогулки в экипаже или в автомобиле. Часто приглашались для их увеселения певицы, артисты, фокусники. Иногда и дамы общества устраивали для их развлечения характерные танцы. Не переставали им льстить. Великий князь Николай Николаевич расточал им похвалы в своих приказах, написанных особенным, для этой цели изобретенным льстивым языком: он называл их «богатырями», «чудо-богатырями» и «сверхчудобогатырями».

Солдат, бывший еще в 1914 году, когда дисциплина не была подорвана, добродушным, скромным, терпеливым и послушным малым, стал постепенно требовательным, недовольным и непослушным. Ужасная военная неудача на польском фронте и тайная скрытая пропаганда, уже тогда делавшая свою разрушительную работу в войсках, послужили этому причиной. Я могла делать лично наблюдения, так как немедленно после объявления войны я предоставила вдовствующей императрице мою дачу на Островах, в которой она устроила лазарет на двести кроватей, в котором работали японские врачи и сестры милосердия.

Я не могу выразить, как я восторгалась этими японскими врачами и сестрами: мне кажется, что нельзя быть совершеннее их в знаниях, ловкости и уходе. Японский посол барон Мотоно и его жена уделяли много времени и внимания этому лазарету. Барон Мотоно, ставший впоследствии министром иностранных дел и ныне уже умерший, был высокообразованный и умный человек. Он был тонким ценителем искусства, и я с удовольствием с ним беседовала, интересуясь духом Японии, буддизмом и вообще верованиями Дальнего Востока, имевшими для меня всегда большую притягательную силу. Эти возвышенные этические понятия восточных философов, проповедующих самосовершенствование, были постоянными темами наших бесед. Отозванных на родину японцев заменили в лазарете датчане, остававшиеся там до самой революции.

Когда началась революция, наши любимые, избалованные раненые в мгновение ока превратились в наших врагов, немедленно соединились с революционными бандами с тем, чтобы пойти грабить те дворцы, в которых им было так хорошо. В это время государыня находилась в Царском Селе, где она ухаживала за своими больными корью детьми. Говорят, что от государыни скрывали происходящее в Петербурге, чтобы ее не волновать. Министр внутренних дел Протопопов ничего ей не говорил о происходящем. Лишь когда запылали дома и озверелая толпа солдат и рабочих врывалась в частные дома, грабя и убивая, великий князь Павел отправился к императрице и сообщил ей обо всем.

8 марта 1917 года по приказу Совета министров генерал Корнилов арестовал императрицу.

Несколько дней спустя несчастный государь был доставлен в Царское Село. Описание их ареста можно найти в сообщениях графа Бенкендорфа.

Имела ли я политический салон?

Имела ли я политический салон? Я утверждаю, что не имела. Одни поздравляли меня с этим салоном, будто бы пользовавшимся европейской славой, другие говорили о нем с возмущением. На самом же деле этого салона никогда не существовало, – существовал он только в воображении тех, которые у меня не бывали и лишь читали в газетах о моих приемах, где перечислялись среди других многих гостей послы и министры. Они считали эти, чисто светские, приемы политическими. Летом совершалось много поездок на Острова. Многие на обратном пути заезжали ко мне на чашку чая и партию бриджа. Призывая в свидетели всех бывавших у меня государственных деятелей, я уверена, что они при чтении этих строк вспомнят, что у меня чрезвычайно редко слыхали разговоры на политические темы. Во всяком случае, они могут засвидетельствовать, что я никогда не старалась повлиять на кого-либо, навязывать ему мое мнение, разузнавать о ком-либо.

Эти слухи о моем «политическом» салоне главным образом базировались на том, что непосвященным кажется, что каждый министр или посол, посещающий частное лицо, обязательно имеет в кармане какой-нибудь тайный документ, содержание которого он должен сообщить с глазу на глаз где-либо в уголке, военный же атташе, играющий с какой-нибудь дамой в бридж, посвящает ее между двумя робберами в план мобилизации.

Когда граф Григорий Бобринский, адъютант военного министра Ванновского, привел ко мне депутацию офицеров Скоте-Грейс, к которым он был прикомандирован и которые принадлежали к полку, почетным шефом которого был Николай II, и я была рада преподнести этим офицерам по бокалу шампанского; а также и тогда, когда датский посол Скавениус привел ко мне своего кузена, министра иностранных дел, и когда турецкий посол Турхан-паша просил меня пригласить к себе гостившего у него великого визиря, – находились, вероятно, люди, думавшие, что с одним из вышеназванных я заключала военный договор, с другим – подписывала тайный трактат, с третьим – обсуждала государственную тайну.

Когда моторная лодка Столыпина стояла у окон моей столовой, а экипаж Извольского останавливался у моих ворот, люди, проезжавшие мимо в лодках, вероятно, говорили: «Здесь совещаются министры за и против Государственной думы». Один договор, действительно, имел место: договор между глупостью и злобой людей, распространявших подобные слухи.

В прелестном дворце принцессы Елены Альтенбургской, на Каменноостровском, жили также военный министр и начальник штаба. Министр иностранных дел, министр финансов и представитель Совета министров жили на Елагином острове. Министр внутренних дел жил на Аптекарском острове. Все эти сановники жили на дачах, предоставленных им двором. Все были знакомы и посещали друг друга. Любя общество и привыкнув видеть у себя много гостей, я принимала сердечно также и моих соседей, не заботясь о политических взглядах того или другого и об их ориентации (слово, известное у нас до войны). Моя стоявшая на берегу Невы и окруженная красивым садом дача была на виду у всех проходивших и гуляющих. Я жила словно в стеклянном доме, и, так как мне нечего было скрывать, мне не приходило в голову отделиться от мира каменной стеной. Но зависть и недоброжелательность сделали свое дело.

В более молодые годы я страстно любила верховую езду, проводила много часов на лошади, ездила по соседним паркам и рощам и моими спутниками были три австрийских посла – граф Кальноки, граф Волькенштейн и барон фон Эренталь, затем лорд Дюферин со своим сыном лордом Кландибоем, потом сэр Роберт Морис, Жан Полемин, Луи де Монтебелло и многие другие. На этих прогулках со мною постоянно бывали мои дочери с молодыми Сашей и Грицко Витгенштейнами, их кузеном Димой Волконским, Петром Клейнмихелем и Андреем Крейцем. Увы, из всей этой молодежи теперь никого не осталось. Тогда никто не упрекал меня в занятиях политикой и, конечно, не политикой занимались мы, галопируя на лошадях, обедая в Шувалове или в Озерках, куда я заблаговременно посылала моего повара. Хотя я абсолютно не принимала никакого участия в восстановлении бразильского престола, несмотря на то что дон Луи и дон Антонио Орлеанский Браганца оказывали мне честь, обедая у меня, и не поддерживала карлистов в их заговоре против правительства Альфонса XIII, невзирая на то что дон Хаиме Бурбонский у меня ужинал, нашлись газеты, имевшие смелость печатать всякий вздор обо мне.

Не могу припомнить, чтоб хоть раз создавались в моем доме положения, которые можно было бы назвать «политическими», по крайней мере, я лично об этом ничего не знаю.

Вспоминается мне интересная встреча. Однажды у меня на обеде были сэр Артур Никольсон, его супруга и сэр Дональд Мекензи Валлас; английский посол, между прочим, сказал, что он, к величайшему сожалению, никогда не встречался с бывшим посланником в Константинополе Николаем Игнатьевым. Он занимал разные посты в Китае и в Турции, но их дороги никогда не скрещивались. Я сказала английскому послу, что он, должно быть, никогда не увидит Игнатьева, так как этот последний несколько лет тому назад уединился в деревню и никогда не бывает в Петербурге. Он стар, утомлен политикой и живет в кругу своей семьи. После обеда мы перешли в гостиную, где были приготовлены столы для бриджа, и вдруг мне показалось, что я брежу, когда я увидала перед собой даму в черной вуали и узнала графиню Игнатьеву, а рядом с нею и графа.

Они прибыли утром того же дня, совершили прогулку на Острова подышать свежим воздухом и, увидя свет в окнах моей дачи, зашли ко мне. Граф и английский посол провели весь вечер вместе, мы не слыхали, о чем они говорили, но, может быть, в этот вечер политика не была исключена из моего салона.

Но и на этот раз я стояла совершенно в стороне. Это была моя последняя встреча с графом Игнатьевым. Он умер задолго до войны. Что касается сэра Никольсона и его жены, то я их видела впоследствии в Лондоне, где бывала в их гостеприимном доме.

Костюмированный бал

1914 год моя невестка, графиня Клейнмихель, провела в Петербурге, чтобы ввести в свет своих дочерей. В честь моих племянниц я устроила у себя костюмированный вечер, который стал происшествием в петербургском большом свете. Александр Половцов вызвался мне помочь и внес, как и в каждое дело, за которое он брался, много умения, энергии и такта в устройство этого вечера. Была устроена кадриль, в которой участвовали мои три племянницы и молодая княжна Кантакузен, внучка великого князя Николая Николаевича-старшего (верховного главнокомандующего в Русско-турецкую кампанию 1877–1878 гг.). Затем ими был исполнен классический менуэт под прелестную музыку Моцарта. Известная своим умением танцевать графиня Марианна Зарнекау, дочь графини Палей, исполнила египетский танец с лейтенантом Владимиром Лазаревым. Баронесса Врангель, ее подруга, и Охотникова, сестра красивой графини Игнатьевой, ныне супруги генерала Половцова, танцевали имевший огромный успех венгерский танец, партнерами были граф Роман Подони и Жак дес Лалайг. Князь Константин Багратион, зять великого князя Константина Константиновича, исполнил кавказские танцы, а княжна Кочубей и брат ее Виктор, граф Мусин-Пушкин и Григорий Шебеко танцевали малороссийскую кадриль. Наконец, великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла Владимировича, вместе с великим князем Борисом Владимировичем стала во главе восточной кадрили. Всех красивейших, изящнейших женщин Петербурга великая княгиня просила принять участие в этом танце. Среди них назову княжну Ольгу Орлову, графиню Марию Кутузову, мисс Муриель Бьюкенен, княгиню Наталию Горчакову, мистрисс Джаспер Ридлей (дочь нашего посла в Париже, графа Бенкендорфа) и многих других. Супруги Франсис де Круасе не могли быть ввиду необходимости уехать в Париж. Из мужчин были: принц Александр Баттенбергский, несколько молодых секретарей английского посольства, офицеры Кавалергардского и Конногвардейского полков, много красивой молодежи, ныне уже погибшей, кто в Карпатах, кто на литовских равнинах, кто жертвой озверевших солдат.

Приглашений на этот бал очень доискивались. Я разослала более 300 приглашений – большее количество гостей не вместилось бы в моих залах – и ввиду того, что по русскому обычаю каждый ждет ужина и каждый должен иметь свое место, то в этом смысле и кухня моя не могла бы удовлетворить большее количество приглашенных. Меня засыпали просьбами. Интерес, возбужденный царской кадрилью, был чрезвычаен. Но так как я при всем моем желании не была в силах раздвинуть стены моего помещения, я не могла удовлетворить желание всех. Каждый оставлявший у меня свою визитную карточку рассчитывал на приглашение и, не получив такового, становился моим врагом, кроме того, по крайней мере 100 человек просили через знакомых допустить их в качестве зрителей на лестницу посмотреть царскую кадриль. Не хотели понимать, что это было для меня совершенно невозможно – такая толпа людей нарушила бы красоту этого вечера.

Произошел случай, казавшийся тогда незначительным, но имевший для меня трагические последствия и едва не стоивший мне жизни.

Каждый знал тогда в Петербурге Павла Владимировича Родзянко, брата председателя Государственной думы. Он был женат на княгине Марии Голицыной, умной и доброй женщине, бывшей с юности подругой моей, сестры моей и брата. У Родзянко было пять сыновей; один из них был моряком, двое других – талантливыми кавалерийскими генералами и оба младших – офицерами; единственная дочь княгини Маруся Трубецкая была очень дружна с моей второй дочерью. Этот Павел Родзянко был видный мужчина, бывший кавалергард, всегда находившийся навеселе. Он был известен своими скандалами во всех ресторанах. Это был настоящий самодур, затеявший процесс со своей женой, бывшей ему преданнейшей супругой, процесс, имевший денежную подкладку. Он публично оскорблял своих сыновей, рыцарски державших сторону своей матери. Сыновья были совершенно беззащитны перед ним и должны были молча переносить все его оскорбления. Наконец суд чести Кавалергардского полка был вынужден закрыть Павлу Родзянко вход в военное собрание. У него было также столкновение с павшим на войне князем Багратионом. Багратион вызвал Родзянко на дуэль, и Родзянко попросил графа Фредерикса довести об этом до сведения государя и получить от него разрешение на этот поединок. Граф Фредерикс, смеясь, говорил нам в тот день, что он сказал Родзянко: «Ввиду того что вы лично вызваны на поединок, вы должны самостоятельно решить – как велит вам ваша совесть в данном случае поступить. Но обращаться через министра двора с официальной просьбой к царю – по меньшей мере странно». И дуэль не состоялась.

Со всех сторон мне сообщали, что Родзянко повсюду говорит, что он хочет воспользоваться моим костюмированным балом для того, чтобы сыновья его принимали участие в кадрили, а также чтобы иметь возможность публично оскорбить Багратиона. При этих условиях, зная, что он способен на самые невероятные вещи, я решила не допускать его на мой вечер, тем более что ко мне взволнованно прибыла Олимпиада Андреевна, секретарь одного благотворительного управления, и сообщила, что Родзянко в то же утро, входя в зал комитета Благотворительного общества имени св. Сергия, членом которого и я состояла, в резких выражениях поклялся перед всем комитетом, что он рано или поздно мне отомстит и заставит меня проливать кровавые слезы, если я посмею его оскорбить, не прислав приглашения или вычеркнув его имя из списка приглашенных.

Олимпиада Андреевна заплакала при мысли, что меня ожидает, так как она была большого мнения о сильных связях Родзянко. В тот же день живущий в моем доме князь Куракин хлопотал у меня за Родзянко. Я объяснила ему причину моего отказа, и Куракин сказал мне в присутствии своей жены: «Берегитесь, он грозит вам большим скандалом, если вы его не пригласите». – «Теперь или позже, – ответила я, – он мне сделает скандал, но я предпочитаю его именно теперь не иметь. Из двух зол я выбираю наименьшее».

Вечер мой прошел без малейших неприятностей. На следующий день такой же бал был повторен супругой великого князя Владимира Александровича, а несколько дней спустя я покинула Петербург, уехав в Рим, и не думала больше о Родзянко. Все это происходило в последних числах января 1914 года.

19 июля 1914 года

Вспыхнула война[30]. Я находилась на моей даче на Островах, когда мой знакомый привел ко мне корреспондента «Русского слова» Руманова. Руманов мне сообщил, что Павел Родзянко уже в течение 24 часов телефонирует по редакциям всех газет с вопросом: «Вы тоже слыхали, что графиня Клейнмихель послала императору Вильгельму в коробке от шоколада план мобилизации и что она была арестована и теперь уже повешена?»

Это, конечно, делалось с целью меня дискредитировать, и Родзянко, не утверждая, а лишь вопрошая, совершенно не боялся привлечения к обвинению в клевете.

Руманов, доброжелательный и умный человек, счел своим долгом меня об этом предупредить и предотвратить грозившую мне опасность и вместе со мною искал способа прекратить эту клевету. А, вот она, месть Родзянко! Он выбрал подходящий момент. Сознаюсь, я сразу не оценила могущих из этого произойти последствий, тем более что у меня не было ни мужа, ни сына, ни брата, которые могли бы выступить на мою защиту. История с пересылкой в коробке от шоколада казалась мне смешной, так как я не знала психологии масс того времени, когда разум смолк и бушевали только страсти. Во время нашего разговора раздавались непрерывные запросы по телефону: дома ли я. Друзья, знакомые, редакции газет и совершенно незнакомые люди справлялись обо мне. Эти слухи приняли такие размеры, что даже в присутствии одного англичанина, мистера Р., в кругу его знакомых один жандармский полковник рассказывал со всеми подробностями, что он лично, в качестве правительственного делегата, присутствовал на моей казни, а также и на казни генерала Драчевского (столь ненавидимого и впутанного в эту фантастическую историю Родзянко): «Я должен, – сказал этот жандармский полковник, – отдать справедливость графине Клейнмихель, что она очень храбро умирала, в то время как Драчевский дрожал от страха и молил о пощаде».

На следующее утро об этом сообщалось во многих газетах, и за утренним кофе я имела странное ощущение, читая подробности моего трагического конца и казни моего соучастника генерала Драчевского (которого я почти не знала), обвиненного в том, что он помогал мне при упаковке мобилизационного плана в коробку от шоколада. В тот же день отправилась я в Зимний дворец, как и все остальные, и присутствовала, когда царь произносил перед народом свою речь по поводу объявления войны.

Проходя мимо меня, государь подал мне руку. Итак, нельзя было уже сомневаться, что я жива и здорова. Случайно приблизилась я к помощнику Фредерикса генералу Максимовичу. Он беседовал с профессором Раухфусом. Когда он меня увидел, он сделал такое изумленное лицо, будто перед ним стояло привидение, и сказал мне: «Профессор только что мне рассказывал, что вас вчера повесили».

На следующий день несколько моих друзей пригласили меня к Кюба на обед, и я имела случай слышать собственными ушами, как не заметивший меня Родзянко, подойдя к столу генерала Серебрякова, спросил: «Слыхал ли ты, что графиня Клейнмихель послала в коробке от шоколада план нашей мобилизации германскому императору и вчера повешена?» Серебряков ему ответил: «Перестань молоть вздор» – и повернулся к нему спиной. Родзянко растерянно от него отошел. Когда он меня увидал в кругу моих друзей, он изменился в лице и исчез из ресторана.

Если к этим слухам в Петербурге относились с недоверием, то они тем не менее проникли за границу и в самые отдаленные места. Даже шах Персидский обратился с телеграфным запросом по этому поводу к своему послу. Во всяком случае, я не должна питать никакой благодарности к Родзянко за то, что я на самом деле осталась жива.

Однажды лакей мне доложил, что Павел Владимирович Родзянко перед своим отъездом на войну, откуда он, может быть, и не вернется, спрашивает графиню Клейнмихель, когда она может его принять. Очевидно, он убедился, что он играл смешную роль, хотел со мною объясниться и сделать попытку к примирению. Я почти никогда не говорю по телефону, но на этот раз я сама подошла к аппарату и лично ответила, что после того, как меня повесили, я чувствую себя очень усталой, такой усталой, что боюсь, что я никогда не буду в состоянии отдохнуть настолько, чтобы иметь честь принять у себя полковника Родзянко. Так окончилось это происшествие, но в нем можно найти причину того, что чернь в начале революции хотела меня арестовать.

Павел Владимирович Родзянко

Я не могу не упомянуть о той роли, которую сыграл Павел Родзянко немного спустя при взятии немцами островов Эзель и Даго. Он командовал дружиной в Пернове, маленьком городке, находящемся на границе Эстляндии и Лифляндии. Ввиду того что он горел нетерпением быть увенчанным военными лаврами, он принял потопленные в гавани для закрытия доступа немецкому флоту старые барки за немецкий флот. Он встревожил весь спавший город; солдаты его бросились грабить дом предводителя дворянства барона фон Пилара, разбили его прекрасную коллекцию фарфора и уничтожили всю его прекрасную обстановку. После этого Родзянко приказал своим солдатам поджечь находившиеся в Пилау большие склады дров и затем побросать в море огромное множество мешков с солью, потеря которых была потом очень чувствительна для нашей северной армии.

Все это было сделано под тем предлогом, чтобы ничего из всех запасов не попало в руки неприятеля, после этого, как разумный начальник, он отступил от Пилау на 12 верст, предпочитая неравному бою спасение своих людей. С рассветом патрули его стали с большой осторожностью приближаться к городу с тем, чтобы высмотреть неприятеля, но не нашли никого в этом разрушенном по приказу их начальника маленьком мирном городке. Родзянко не думал скрывать своего поступка, а, наоборот, имел даже смелость телеграфировать своему брату, председателю Государственной думы, что им одержана большая победа над немцами. Михаил Родзянко с доверием прочитал перед членами Думы это лживое сообщение своего брата, вызвавшее бурю аплодисментов.

Приехавшие в тот же день из Ревеля и Пернова описывали происшедшее в его действительном виде, но столичные газеты уже успели распространить радостную весть о великой победе, и затем уже было невозможно осветить истину.

Должна сказать, что комендант порта в Ревеле адмирал Герасимов был достаточно смел, чтобы выразить свое возмущение по поводу этой лжи, могущей принести вред русской армии. Он издал приказ, в котором он категорически уличал Родзянко во лжи.

С Родзянко я никогда более не встречалась, знаю лишь, что он показывал моему знакомому графу де Е., как последний мне сам рассказывал, усыпанную алмазами саблю, подаренную ему, по его словам, царем за одержанную им при Пилау победу. Не надо прибавлять, что Родзянко сам приобрел этот «знак отличия».

Генерал Жилинский

Варшавский генерал-губернатор генерал Жилинский командовал в начале войны армией, которая должна была вести наступление на восточную Пруссию. По его словам, в скором времени после объявления войны, пришел к нему генерал Б., находившийся в штабе генерала Ренненкампфа. Он привез Жилинскому договор, заключенный между генералом Ренненкампфом и поставщиком мяса для армии, и просил генерала Жилинского его подписать.

Генерал Ренненкампф давно уже пользовался дурной славой, и его насилия в Китае и Маньчжурии были давно всем известны. Балтийские дворяне хотели его даже исключить из своего списка, но граф Пален уговорил их представителей этого не делать, несмотря на то, что и он сам не питал к Ренненкампфу особого уважения, так как не следует изобличать во время войны хорошего военачальника.

Полковник Х., командующий гусарским полком, рассказывал мне, что генерал Ренненкампф приказал, будучи в Восточной Пруссии, разграбить один из находившихся там дворцов и дал приказ гусарскому полку послать к нему восемь унтер-офицеров с ящиками для упаковки вещей. Полковник Х. потребовал письменного приказа Ренненкампфа, чтобы обеспечить себя на будущее от всевозможных упреков. Последствием этого было то, что Ренненкампф лишил его командования полком.

Конец генерала Ренненкампфа был очень трагичен. Он был лишен своим прежним покровителем, великим князем Николаем Николаевичем, своего поста и погиб впоследствии от руки убийцы.

Но вернемся к генералу Жилинскому. Он был очень взволнован и колебался давать свою подпись, боясь последствий. Но посланный сказал, что генералу Ренненкампфу важно получить эти документы как можно скорее обратно с подписью Жилинского. «Но я не могу брать на себя ответственность за такую большую сумму», – возразил Жилинский. Генерал Б., волнуясь, сказал, что Ренненкампф сочтет этот отказ за личную обиду, и намекнул на то, что и великий князь Николай Николаевич будет недоволен.

«Я был возмущен тоном генерала, – сказал мне Жилинский, – он меня покинул, и в его последних словах звучала угроза по моему адресу. 24 часа спустя я по телеграмме великого князя Николая Николаевича был смещен. Я передал командование другому лицу и уехал в Петербург. Этот случай со мной нашумел, и, как обыкновенно бывает, меня стали избегать, как впавшего в немилость. Единственный оставшийся любезным и предупредительным ко мне был граф Фредерикс. Я просил через него аудиенции у государя. Когда государь меня принял, он имел смущенный вид. Я просил у него разрешения доложить ему о происшедшем и развернул перед ним контракт, который я не решился подписать.

Государь сказал: „Вы поступили правильно, но я прошу вас иметь терпение. В настоящий момент все должно быть подчинено высшему командованию. Я не могу выступить против великого князя Николая Николаевича, но подождите немного, мы еще вместе с вами послужим России“. С этими словами государь меня обнял. Я был и тронут и опечален слабостью нашего монарха.

Я перенес тяжелую зиму. Был очень одинок, но когда государь решил принять на себя командование армией и Николай Николаевич был послан на Кавказ, я в тот же день получил приказ явиться в Ставку государя, где был им принят тепло и любезно. Он назначил меня своим представителем во французский штаб. Я был принят во Франции с большим почетом, но несколько месяцев спустя у меня произошло разногласие с генералом Жоффром, который позволил себе со мной, так же как и с английским генералом, говорить в начальническом тоне, на что я ему заметил, чтобы он не забывал того, что я являюсь представителем русского императора. Вскоре после этого генерал Жоффр потребовал, чтобы я был отозван».

Беседы с графом Фредериксом

Когда я читала захватывающие описания Пьера Жильяра[31], много грустных воспоминаний проснулось во мне. Я вспомнила длинные осенние вечера 1918 года, которые провела у графа Фредерикса. Он страдал бессонницей и охотно рассказывал о всех событиях своей тернистой жизни.

Граф Фредерикс, этот рыцарь без страха и упрека, был одним из самых честных и преданных слуг Николая II; почему-то многие считали его недалеким человеком. Но чуткость его была настолько велика, что он сердцем своим воспринимал то, что другие с трудом схватывали разумом. Вспоминается мне один малоизвестный случай. Как-то в 1904 году я пошла в гости к Фредериксу, чтобы пообедать с ним в кругу его семьи. «Как я счастлив, – сказал мне граф, – что живу в своем собственном доме, а не на казенной квартире, ибо сегодня все равно я должен был бы покинуть ее, так как с завтрашнего дня я не буду больше министром двора». После этого он рассказал мне, как государь на просьбу одного из членов императорской фамилии согласился своими личными средствами принять участие в предприятии какого-то общества, которое должно было получить большие концессии в Японии на Ялу. Фредерикс сказал государю: «Я узнал, что дипломатические сношения между Россией и Японией весьма натянуты. Вероятно, будет война. Нужно избежать того, чтобы кто-нибудь посмел сказать, что ваше величество лично заинтересованы финансовыми вопросами в Японии, и потому я позволю себе умолять вас отказаться от данного мне приказания». Государь смущенно ответил ему: «Я не могу изменить своему слову». На это Фредерикс сказал: «А я, ваше величество, министр вашего двора и ваш верный слуга, не подпишу документа, которым смогут воспользоваться ваши недруги и потому прошу ваше величество избавить меня от моих обязанностей».

Государь опустил голову и ничего не ответил. Через два дня после этого я опять пришла к Фредериксам.

Графа не было дома, но графиня рассказала мне, что муж ее остается на своем посту, так как государь уступил. Но волнение это так подействовало на старика, что он взял месячный отпуск и уехал в свое имение Сиверское. Министерством в его отсутствие управлял его помощник генерал Максимович.

По возвращении своем граф узнал, что трудности все были устранены. Кабинет официально не вступал акционером в общество эксплуатирования концессий на Ялу; однако у государя удалось добиться того, что он обещанную сумму потребовал для своих личных расходов и деньги эти передал адмиралу Абаза и Безобразову, стоявшим во главе этого предприятия. Случай этот впоследствии приобрел известность, японская пресса и другие иностранные газеты часто намекали на то, что одной из причин войны было желание окружающих государя разбогатеть и что сам государь отчасти посвящен был в это дело.

Вспоминаю я также конец одного разговора между графом Фредериксом и генералом Татищевым[32] (трагическая гибель которого также описана Жильяром). Разговор этот я слышала во время своего короткого пребывания у Фредериксов в их прекрасном, теперь разрушенном имении Сиверском. Татищев приехал из Берлина, где он состоял при особе императора Вильгельма. Этот пост, бывший как бы последним следом Священного союза, начавшегося в 1815 году с целью теснее объединить династии Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов, казался аномалией в исторический момент полного изменения политического и умственного облика Европы. Осыпанный милостями императора Вильгельма, избалованный двором и городом Берлином, Татищев лично не мог жаловаться ни на что, но все немецкое надоело ему, и потому он говорил о германском императоре, о его жене и о всех лицах, с которыми ему пришлось соприкасаться, враждебным тоном и не старался скрывать этого.

Мы были за столом, когда Фредерикс, прослушав несколько его злостных анекдотов, сказал ему: «Знаете, Татищев, то, что вы сейчас делаете, неблагородно. Ваш пост имел своей целью сохранение добрых отношений между обеими монархиями. Прежде всего, это был пост посреднический. Теперь же вы делаете все, чтобы вооружить нашего государя против его кузена, и создаете у государя и у государыни враждебное отношение, которое, наоборот, вам следовало бы умерить».

«Что делать, ваше сиятельство, я всегда не любил немцев». – «В таком случае, – сказал Фредерикс, – природная порядочность должна была бы вас заставить оставить столь мало вашим симпатиям соответствующий пост!» Татищев закусил губу, но как я убедилась впоследствии, этот разговор его ни в чем не убедил.

В начале революции бедная 82-летняя графиня Фредерикс была больна воспалением легких. Банды солдат – кавалергардов того полка, которым командовал Фредерикс и для которого он каждое лето устраивал в своем замке на Сиверской вечер, на котором как офицеры, так и солдаты были так хорошо приняты, а солдаты даже получали подарки, – банды этих солдат ворвались в его дом с тем, чтобы, как они говорили, поджечь жилище этого немца-предателя, этого шпиона, продавшего Россию. Несчастную графиню, закутав наскоро в два одеяла, верный слуга перенес в квартиру госпожи Гартман, урожденной княжны Белосельской, подруги ее дочери. Но госпожа Гартман, терроризированная солдатами и своей прислугой, не могла ее принять: она лежала парализованной в постели.

Бедная [дочь графини] Эмма Фредерикс, сопровождавшая пешком свою мать, решилась, будучи сама слабой и больной, сопровождать и далее в английский госпиталь свою несомую на руках лакеем больную мать. Когда они туда прибыли, главный врач велел положить больную на постель в приемной, а сам по телефону снесся со своим послом. Сэр Джордж Бьюкенен сказал ему: «Ни в коем случае не принимайте ни графиню Фредерикс, ни кого-либо из членов ее семьи. Я не хочу иметь дело ни с кем, принадлежащим старому режиму». Но врач, высокопорядочный человек, настаивал на приеме, говоря, что графиня находится в таком тяжелом состоянии, что отказ в приеме ее и отправка обратно в 20-градусный мороз были бы равносильны убийству. Посол ответил: «Никаких объяснений – я знаю, что говорю» – и с этими словами прервал разговор.

И бедная Эмма решилась перенести свою дрожащую от холода мать к своему учителю музыки, итальянцу Капри, принявшему их с большим радушием. Оставив мать у него, Эмма тщетно искала какую-нибудь комнату для матери, но никто не хотел их принимать. Каждый их избегал, каждый делал вид, что он их не знает. Драгоценности графини находились в сейфе, у нее дома. Этот сейф был доставлен в Государственную думу, вскрыт там, освидетельствован, но никогда не возвращен владелице. Кто знает, какую политическую партию обогатили эти бриллианты и жемчуга графини Фредерикс.

Когда государь по совету государыни решил в 1915 году взять на себя командование армией, Фредерикс имел смелость ему сказать: «Умоляю, ваше величество, этого не делать. Лавры, которых вы доискиваетесь, обратятся вскоре в шипы». – «Вы считаете меня, следовательно, неспособным?» – спросил государь обиженным тоном школьника, которому сказали, что он еще не настолько вырос, чтобы понимать то или другое. «Скажу вам откровенно, ваше величество, военное искусство надо долго изучать. Вы же командовали всего одним эскадроном гвардейских гусар. Вы должны были взять на себя это командование при вступлении на престол – но этого недостаточно для того, чтобы командовать армиями, особенно в военное время». – «Вы забываете, – возразил государь, – что я постоянно присутствовал на маневрах, и, между прочим, при мне будет постоянно находиться генерал Рузский, авторитет и военные познания которого вне всяких сомнений». – «Разрешите мне, как старому слуге вашему, – сказал Фредерикс, – снова вас умолять: не принимайте этот ответственный пост. Назначьте на него этого самого генерала Рузского, или генерала Алексеева, или кого хотите. Не покидайте Петербурга, вашей столицы. Не лишайте себя возможности критиковать других и не ставьте себя в положение критикуемого. Как главнокомандующий вы будете ответственны за все ваши поражения, а Бог видит, что нас ожидает». – «Меня любит народ и армия, – сказал государь, – и я чувствую, что среди армии я буду в полной безопасности. Впрочем, мое решение непоколебимо».

«Два часа спустя, – рассказывал мне Фредерикс, – я был призван к государыне. Она сказала мне недовольным тоном: „Государь сообщил мне свой разговор с вами. К чему было его волновать в то время, как он должен был собрать всю свою энергию, все свои силы?“ – „Я сказал ему то, что моя преданность и моя совесть заставили меня сказать. Я считаю его решение быть командующим войсками унижающим его царское достоинство, его неприкосновенность“. – „Вы, может быть, предпочли бы, – продолжала императрица, – чтобы Николай Николаевич и далее по частям забирал у него власть под тем предлогом, что это требования главной квартиры, которым все должно быть подчинено. Великий князь требует, чтобы министры поехали в Барановичи для совместной с ним работы. Он постепенно устраняет императора от какой бы то ни было власти, и министры, прекрасно это видя, часто отвечают государю на его приказы, что они предварительно должны посоветоваться с великим князем Николаем Николаевичем. Такое положение нетерпимо. Государь в действительности устранен от дел, и я вижу приближение того дня, когда Николай Николаевич займет его место“. – „Но ведь я некогда советовал государю удалить Николая Николаевича и назначить на его место кого-нибудь другого, например, Алексеева, Рузского, Брусилова“. – „Вы ведь знаете, – возразила императрица, – что при его характере это неисполнимо. Он, к несчастью, боится своего дяди и не был бы в силах бороться с ним. Единственным исходом для него является взять на себя командование. Верьте мне, я все это хорошо обдумала и провела не одну бессонную ночь. Кроме того, разлука с государем для меня нелегка. Если к нам отнесутся несочувственно в обществе и в среде высшего командования, то есть среди креатур великого князя, то я положительно знаю, что солдаты и народ будут на нашей стороне“».

Немного спустя граф Фредерикс узнал, что Николай Николаевич и начальник его штаба генерал Янушкевич, вне себя от решения государя, составили следующий план: французский военный агент[33], маркиз де ла Гиш, очень преданный великому князю, убедил своих бельгийских и английских коллег отправиться к Сазонову[34] и через него передать протест от имени союзников по поводу отозвания Николая Николаевича, выдающегося военачальника, к которому Франция, Англия, Бельгия и Италия преисполнены доверия. Маркиз де ла Гиш предусмотрительно запасся на этот случай письмом маршала Жоффра.

Граф Фредерикс поручил генералу графу Ностицу доложить об этом бельгийскому послу, которому ничего по этому поводу не было известно. Видно, французский и английский послы ставили его ни во что и не передали ему о происшедшем. Оскорбленный этим небрежным отношением к нему, он тем не менее обещал графу Ностицу свое содействие. Он объяснил генералу Рикелю, что совершенно невозможно препятствовать монарху в его желании командовать армией, что нельзя обращаться с русским царем как с вассалом и что он, в случае если великий князь не откажется от своего плана, вынужден будет телеграфировать королю Альберту о немедленном отозвании им генерала Рикеля. Генерал, будучи на стороне Николая Николаевича, проявил некоторое колебание, и граф Бюссере отправился к Палеологу, после чего Рикель должен был беспрекословно исполнить желание де Бюссере. Что касается английского генерала, то говорят, что он с трудом присоединился к этому делу. Государь не простил этого поступка маркизу де ла Гишу. Под тем предлогом, что этот штаб-офицер заслуживает повышения, государь устроил так, что три месяца спустя маркиз де ла Гиш был отозван во Францию, где получил пост бригадного генерала. Его заместителем был сыгравший впоследствии большую роль в гибели адмирала Колчака генерал Жавен.

Когда бедному Фредериксу после его мытарств по лазаретам не в качестве больного, а в качестве государственного преступника, было наконец разрешено вернуться к своей семье, он нам рассказал несколько подробностей отречения Николая II от престола. Он рассказывал, что государь колебался и противился и что подпись под отречением была у него вырвана насильно грубым обращением с ним генерала Рузского, схватившего его за руку и, держа свою руку на манифесте об отречении, грубо ему повторявшего: «Подпишите, подпишите же. Разве вы не видите, что вам ничего другого не остается делать. Если вы не подпишете, я не отвечаю за вашу жизнь».

«Я попробовал вмешаться, – рассказывал Фредерикс, – но Рузский мне нагло заметил: я не с вами разговариваю. Вам больше нет здесь места, царь должен был давно окружить себя русскими людьми, а не остзейскими баронами.

Государь был подавлен и смущенно смотрел вокруг… Затем Гучков и Шульгин пожелали остаться с царем наедине. Государь сделал мне знак удалиться. Когда спустя час меня позвали, государь сказал мне нерешительным тоном и, как всегда, потупив глаза: „Эти господа требуют, чтобы мы с вами были разлучены. Они утверждают, что нам опасно быть вместе“.

„Опасно? Но для кого, ваше величество? Если это опасно для вас, то я готов немедленно вас покинуть, если же для меня, то умоляю вас разрешить мне остаться с вами“. И, объятый непосредственным, глубоким сочувствием, я схватил и поцеловал его руку. „Опасность угрожает мне“, – тихо промолвил император. „Да хранит Бог ваше величество“, – сказал я, низко кланяясь.

„Давно пора было расстаться!“ – воскликнул Рузский[35].

Мне более никогда не разрешили увидеть государя», – прибавил Фредерикс.

Во время одной из продолжительных бесед, которую я вела с Фредериксом вместе с впоследствии застреленным Безаком, бывшим постоянным посетителем несчастной семьи Фредерикса, о войне и той роли, которую сыграли в ней те и другие, он нам рассказал, что Николай II был сначала очень миролюбиво настроен, но постепенно стал поддаваться убеждениям Сухомлинова и Янушкевича в грядущей блестящей славе и победе. Николай Николаевич тоже в этом смысле склонял его к войне. Сазонов же дал решительный толчок, убедив его, что война является единственным средством спасти свою жизнь и сохранить наследнику трон.

«Когда граф Пурталес[36] пришел ко мне и со слезами на глазах просил меня еще раз попытаться уговорить государя отменить приказ о мобилизации, я направился к императрице и объяснил ей всю серьезность этого непоправимого шага. „Вы правы, – сказала она, – надо во что бы то ни стало предотвратить это страшное несчастье. Впрочем, здесь вкралось некоторое недоразумение – мобилизация объявлена не против Германии, а против Австрии. Государь говорил мне об этом несколько раз, и Вильгельм либо плохо осведомлен, либо прикидывается таковым“.

Мы пошли вместе к государю, у него уже находился Сазонов. Я говорил с полным убеждением, искренне и сердечно, как мне диктовала моя глубокая симпатия к царю. Я умолял его не брать на себя эту огромную ответственность перед историей и перед всем человечеством. Государыня меня поддерживала, говорила сначала по-французски, затем по-английски. Она думала, что я не понимаю этого языка, но я хорошо понял следующую ее фразу: „Ники, ты называешь его часто помешанным стариком, но он вовсе не помешанный – он предан тебе более других. Дай приказ о демобилизации, сделай это!“ Государь задумался. Сазонов, повернувшись в мою сторону, сказал: „А я имею храбрость взять на себя ответственность за эту войну. Война эта неизбежна. Она сделает Россию еще сильнее и могущественнее. И вы, министр двора, которому подобает соблюдать интересы государя, вы хотите, чтобы он подписал свой смертный приговор, оттого что Россия никогда не простит ему тех унижений, которые вы ему навязываете!“

Государь, до этой минуты колебавшийся, казалось, сразу принял какое-то решение и приказал, прекратив разговор с Сазоновым и мною, призвать к нему немедленно Сухомлинова и великого князя Николая Николаевича.

На следующий день была объявлена война![37]…»

Семь месяцев заключения государя в Царском селе

Долголетний обер-гофмаршал императорского двора граф Бенкендорф умер в 1921 г. вблизи Ревеля в Кварантене. Перестало биться благородное сердце. Погиб один из редких, верных слуг монархии!

Если когда-либо будет восстановлен в России трон, будущему монарху будет недоставать такой опоры, такого стража монархических традиций, каким был покойный Бенкендорф, так как такие люди все более и более исчезают там, где некогда была Россия. Часто я задаю себе вопрос: кем будет окружен этот неизвестный будущий монарх? Наше поколение исчезает. Но я не думаю, чтобы приверженцы царского престола перестали существовать; мне говорят: короли исчезнут. Они будут существовать, пока будет существовать мир. Только Людовик XIV не был бы доволен нынешними царедворцами – вместо герцога Сен-Симона ныне разбогатевший купец, приехавший из-за моря… но зато имеющий деньги, чтобы давать обеды у Ритца.

Когда я в конце 1918 года покинула Петербург, я оставила там графа Бенкендорфа больным, в постели, с опухшими от недоедания ногами, казалось, его глаза скоро закроются навеки. С тех пор как государя перевели в Тобольск, я виделась почти ежедневно с Бенкендорфом. Мы жили по-соседству – я в моей маленькой квартире у князя Лобанова на углу Миллионной и Мойки (после того, как у меня забрали мой дом), Бенкендорфы же несколько шагов дальше, в доме великого князя Николая Михайловича, где они наняли несколько комнат. Их очень преследовали большевики, которые под разными предлогами почти каждую ночь производили у них обыски, забирая решительно все: стулья, диваны, одеяла, белье, платья и т. д. Каждый день встречала меня графиня со слезами на глазах, граф же держался спокойно, но, по-видимому, страдал за жену. Он чувствовал, что он уже недолговечен. Младший сын графини, князь Василий Долгоруков, был вместе с царем отправлен в Сибирь. Второй сын, князь Александр, моряк, жил у своих родителей и был арестован, подобно тому, как и мы все – один за другим, без всякого повода, без предъявления какого бы то ни было обвинения. Шесть недель спустя он был освобожден, затем через восемь дней снова арестован и на этот раз окончательно. Пока представители нейтральных держав находились еще в Петербурге, граф Бенкендорф мог бы еще бежать, но его, может быть, преувеличенное самолюбие не позволило ему это сделать. Он не хотел покидать Россию в то время, как сыновья его жены находились в смертельной опасности. Он все надеялся помочь одному из них, находившемуся в Петропавловской крепости, – помочь или самому умереть.

Он часто приходил ко мне, так как потребность в обществе была у нас велика. Желание сообщить новость, поделиться впечатлениями, забыть на мгновение муки голода, холода, отсутствие освещения – все это побуждало нас, несмотря на затруднение и опасность таких посещений, ходить друг к другу – так велико было в нас желание встретиться и провести несколько часов вместе. Замученные голодом, изобретали мы всевозможные блюда, конечно, не утолявшие голода, – мы делали сухари из кофейной гущи, из картофельной шелухи, смешанной с небольшим количеством муки с песком, делали лепешки из тертых бураков. Счастливы были те, у кого имелось какао или черствый французский военный сухарь, который надо было размягчать в воде и делать из него похлебку. Нейтральные и союзники делали для нас все, что могли, и часто даже более того. Я хочу здесь выразить свою благодарность итальянскому офицеру графу Руджери, сыну генерала того же имени. Он в тяжелые дни был братом для молодых и сыном для старых. Американский генерал Юдзон был нами тоже очень любим, мы очень ценили беспристрастность его суждений, его ум, его отзывчивость. Когда военные миссии уехали, призрак голода охватил нас своими костлявыми объятьями, и наши муки стали невыносимыми! Голод мучил графа Бенкендорфа, привыкшего много есть, настолько, что он однажды, полумертвый, поднялся с постели и притащился ко мне, так как он слышал, что обещанный мне Сквениусом шоколад прибыл утром из Дании и что я угощу каждого из моих гостей чашкой шоколада.

Помню я этот вечер. Мы сидели за столом, на котором блистал случайно не похищенный у меня канделябр в стиле Людовика XII и стояло серебряное блюдо с необычайной роскошью – купленными за большие деньги рябчиками, привлекавшими жадные взоры присутствующих. С помощью бутылки пунша, преподнесенной мне шведским морским атташе, капитаном Клаасеном, сделала я напиток, состоявший из небольшого количества пунша, воды и двух лимонов. Лимоны мне достала моя прислуга и заплатила за них такие деньги, на которые можно было бы приобрести какую-нибудь драгоценность.

Почти все, сидевшие у меня тогда за столом, умерли насильственной смертью. Трепов, некогда слава консерваторов, был застрелен, Бутурлин – застрелен, последний киевский губернатор застрелен, убит также наш друг, умный, высокообразованный человек – Николай Безак. Светлейший князь Мингрельский умер при ужасных условиях в тюрьме, гофмаршал великого князя Кирилла Константин Гартунг скончался также в тюрьме, последний рижский губернатор Звегинцев умер в ссылке.

Сестре моей удалось бежать годом ранее меня. Сквениусы, сделавшие нам столько добра, и генерал Брандштрем, которому я обязана моей жизнью и свободой, были вместе с упомянутыми постоянно с нами.

Часто, очень часто я проводила вечера у Бенкендорфов. И они мне подтверждали то, о чем мне говорил Фредерикс, которого я также часто видела. Фредерикс должен был в день отречения покинуть государя. Бенкендорф и его жена разделяли с их величествами их арест в Царском Селе до их перевода в Тобольск. Страдая вместе с ними, они были свидетелями их голгофы. Всегда ровный, беспристрастный граф Бенкендорф держался всегда спокойно.

В его сообщениях просвечивало менее теплоты и симпатии, чем в сообщениях Фредерикса; в них не замечалось нежности старика к ребенку, но зато они отличались беспристрастной обрисовкой личностей царя и царицы. Он говорил о том, как Николай II покорился своей судьбе во время своего ареста, как терпеливо переносил он все унижения, даже ругань, как он продолжал любить свой народ, которого он не считал ни за что ответственным и которому он до конца прощал все, происшедшее с ним. «В течение семи месяцев – ни одной минуты гнева или жалоб! Вежливый со своими тюремщиками, благодарный нам, собственно лишь исполняющим свой долг, он ни разу не обмолвился словом упрека по адресу покинувших его! Иногда можно было подумать, что он не отдает себе ясного отчета в своем положении – так как невозможно было понять то христианское совершенство, которое он достиг с того дня, как он должен был отказаться от жизненных благ.

Государыня была менее симпатичной, но держалась холодно, молчаливо и с большим достоинством. Она старалась скрывать свои чувства, но видно было, что в ней бушевала гроза. Приведу пример: однажды один гвардейский офицер, старого режима, находился со своим отрядом во дворце в карауле. Каждое утро при смене караула царская семья должна была собираться в одном из залов и подвергаться тщательному осмотру. Государя называли просто: полковник Романов, государыню – Александра Федоровна, жена полковника Романова. После осмотра государь выходил к офицерам, – частью недостойным предателям, частью же попавшим против воли их в эти тягостные условия, – любезно подавал им руку, расспрашивал об их службе и приглашал их к обеду.

Однажды в карауле находился молодой полковник гвардейского Стрелкового полка, бывшего особенно любимым нашим монархом. После обеда, во время которого этот молодой человек держал себя враждебно, сухо, государь подал ему руку. Молодой полковник не принял протянутой руки.

„За что?“ – с дрожью в голосе спросил император и покраснел. „Мои воззрения, полковник, не соответствуют вашим“, – сухо ответил тот. Императрица, сжав губы, сказала государю: «Как часто я тебе говорила, что не следует подавать руки. Ты видишь, я была права“».

С этих пор Николай II перестал подавать руку офицерам. Он беседовал только с теми, кого он ранее знал и в которых не сомневался.

Комендантом в Царском Селе был уланский ротмистр Ее Ееличества полка[38] Коцебу. Когда Гучков был назначен военным министром, он взял Коцебу к себе в качестве адъютанта. Это был светский, воспитанный человек, который, как я могу засвидетельствовать, делал все от него зависящее, чтобы облегчить положение царской семьи. Он высказывал постоянно свое глубокое почтение перед императором, которого, несмотря на запрещение, он называл „ваше величество“. Коцебу был прекрасным музыкантом, принимал участие во всех наших маленьких музыкальных собраниях, устраиваемых у впоследствии подвергшейся аресту Нарышкиной. На этих собраниях всегда присутствовал государь с великими княжнами; императрица, часто болевшая, бывала редко, но иногда играла с Коцебу в четыре руки.

Коцебу часто приносил книги, конфекты, фрукты. Но Керенский, узнавший об этом, заменил его вскоре другим офицером, и несколько дней спустя бедный Коцебу был арестован и должен был за свое человеческое отношение заплатить долговременным сидением в тюрьме.

Во дворце был введен строгий режим, – продолжал граф Бенкендорф. – Наши прогулки по парку были нам разрешены на очень небольшом пространстве. Особенно тяжело было для заключенных то, что для их прогулок был назначен преимущественно двор, выходящий на улицу, так что все проходившие могли видеть царскую семью из-за решетки забора и ворот. Число любопытствующих было огромно, особенно по воскресеньям и праздникам, когда поезда привозили из Петербурга и окрестностей массу людей. Стража показывала заключенных за деньги народу. Царская семья была обречена на выслушивание часами фанатических, полных ненависти замечаний разжигаемого пропагандой плебса.

Дома заключенных ожидали другие мучения. Когда великие княжны или государыня приближались к окнам, стража позволяла себе вести себя неприлично, вызывая этим смех у своих товарищей.

Доктор Боткин обратился к князю Долгорукову с просьбой держать наготове лодку маленькой флотилии, стоявшую на большом озере в парке дворца на тот случай, если бы любившие грести наследник и его сестры захотели покататься по озеру. Но такая прогулка была ими совершена только один раз: на следующий день лодка была до того загажена и покрыта неприличными надписями, что ею нельзя было больше пользоваться. И это совершили матросы императорской яхты „Штандарт“, на которой совершала свои прогулки императорская семья, так их баловавшая.

Прошли месяцы – месяцы страха, в течение которых мы были совершенно отрезаны от внешнего мира и черпали сведения лишь из революционных правительственных листков. M-me Нарышкина, обер-гофмейстерина двора, не выдержав однообразия нашей жизни, заболела и просила разрешения уехать к себе домой лечиться, что ей и было разрешено. Ее сын, товарищ детства, а затем первый адъютант Николая II, в первые же дни революции подал в отставку, что сделали и многие другие. Большинство же бывших царедворцев разбежалось, как крысы с парохода.

Самое замечательное происшествие, которое надо отметить, был визит Керенского в Царское Село. Керенский приехал в царском поезде, окруженный блестящим штабом. Великолепный автомобиль, выписанный государем до войны из Англии, ожидал Керенского на вокзале и доставил его во дворец. Его визит имел целью убедиться лично – все ли меры приняты к воспрепятствованию побега царя и его семьи. Маленький захолустный адвокат, одевавшийся ранее фабричным рабочим и носивший кожаную куртку на плохо вымытой сорочке, был теперь одет в английскую форму, носил френч, сшитый у первоклассного портного, а на ногах сапоги желтой кожи со шпорами. Он держал себя важно, вызывающе и надменно. Прежде всего он осмотрел охрану, осмотрел залы дворца и крикнул солдатам: „Следите зорко, товарищи, следите зорко!“ Затем, повернувшись ко мне, он сказал повелительным тоном: „Скажите полковнику Романову, что я здесь и хочу его видеть“. Государь просил его войти. Керенский первым протянул ему руку. Император держался спокойно, с достоинством и ничего не выдавало состояния его духа.

Керенский сделал мне знак удалиться. Я сделал вид, будто не вижу этого, и обратил свои взоры на царя, ожидая его приказания… „Оставьте меня одного с Александром Федоровичем“, – сказал он спокойно. Полчаса спустя государь приказал своему камердинеру меня позвать. „Александр Федорович хочет видеть императрицу. Не будете ли вы так любезны его проводить?“ Я поклонился и пошел за Керенским, который шел впереди меня. Обернувшись ко мне, он сказал: „Да, я желаю увидеть Александру Федоровну, так как ее личность, о которой так много говорят, меня интересует. Я хочу с ней поговорить наедине. Я ее никогда ранее не видал“. Я ему ничего не ответил и велел доложить о нем государыне. „Пусть войдет, ведь эта чаша меня не минует“, – был ее ответ на переданное мною требование Керенского. Он оставался около часа у государыни. Когда он вышел, я обратил внимание на происшедшую у него перемену в выражении лица. Его взгляд стал мягче, и вся его осанка стала менее театральной. „Я ее себе представлял совершенно другой, – сказал он, – она очень симпатична и, по-видимому, примерная мать. Какое достоинство, какая сила воли, какой разум! И как она хороша“.

Затем он снова вернулся к государю, у которого пробыл еще четверть часа. После моего отъезда, к моему глубокому изумлению, государь сказал мне и Долгорукову довольным тоном: „Вы знаете, царица произвела на Керенского прекрасное впечатление. Он несколько раз мне говорил: „Какая она у вас умная!“ Не стану от вас скрывать, – продолжал Бенкендорф, – на меня произвело неприятное впечатление, что царь был доволен по поводу похвалы Керенского его супруге. Не знаю, что государыня рассказывала государю по поводу этого разговора. В нашем присутствии она никогда не говорила об этом посещении.

Николай II много читал, чаще всего книги о Французской революции. Он был мало знаком с этой эпохой и увлекся историей жирондистов Ламартина. Он неоднократно пробовал читать из этой книги государыне, но нервы ее были в таком состоянии, что рассказы о Марии-Антуанетте, судьбу которой она впоследствии разделила, ей было невмоготу слушать. Из этой книги царь черпал силы подчиниться безропотно воле Божьей. Он сравнивал свою жизнь с жизнью Людовика XVI и находил, что он менее несчастен, чем этот французский король, так как при нем оставили его семью.

Когда после посещения Керенским Временное правительство ограничило царский обед, состоявший из пяти блюд, тремя и великие княжны стали выражать неудовольствие по этому поводу, государь прочитал им места из жизни французского короля и сказал: „Дети, не жалуйтесь, могло бы быть еще хуже“.

В августе Керенский снова приехал в Царское Село. Он направился прямо в комнату императора и сообщил ему, что Временное правительство решило, для их безопасности, перевести его со всей семьей в другое место и что отъезд должен немедленно последовать. „Куда повезут нас?“ – спросил государь. „Вы это в пути узнаете“, – ответил Керенский. Николай II обладал непоколебимым оптимизмом, и так как тон Керенского показался ему дружественным, то он был уверен, что их повезут в Крым, что ему было очень желательно. Керенский дал нам всем очень мало времени для упаковки вещей и вообще для дорожных приготовлений. Я, конечно, решил сопутствовать государю, но он сказал мне со своей природной добротой и чуткостью: „Не может быть, конечно, и речи о том, чтобы вы с нами ехали, мой милый Бенкендорф. Ваша жена слишком больна, и вы не можете ее оставить. Я возьму с собой вашего пасынка, князя Василия Долгорукова, генерала Татищева, доктора Боткина и m-er Жильяра. Для начала будет достаточно. Когда супруга ваша поправится, вы, конечно, можете к нам приехать“.

Волнение прислуги было велико. Я должен заметить, что оставшиеся при царской семье слуги были ей очень преданы, и никто из них не отказывался следовать за императором и его семьей. Другие же слуги вели себя недостойно, и под предлогом любви к отечеству и либеральным идеям они покинули свою службу у императора. Час отъезда был назначен Керенским на 3 утра. С половины третьего были все уже в сборе в зале дворца, где священник совершал молебен. Бедные дети особенно радовались предстоящей перемене. Наследник был очень оживлен и шаловлив. Все были убеждены, что цель их поездки – Ливадия в Крыму.

Пробило 3 часа. Прошло затем четверть часа, затем полчаса, три четверти, час. Керенский не появлялся. Наконец государь послал офицера разыскать диктатора, находившегося все это время во дворце. Офицер вернулся и сообщил, что диктатор спит и никто не имеет права его будить. Все были давно готовы. Государь был уже в фуражке, в перчатках. Нетерпение и нервность возрастали, и мы все глубоко чувствовали то унижение, которое выпало на долю того, кто еще вчера был всесильным властителем. Наконец, после того, как мы прождали два часа, появился Керенский – свежий, отдохнувший. Он не сказал ни слова в извинение и лишь произнес, будто желая этим сделать всем удовольствие: „Я прекрасно выспался. Теперь можем ехать“».

В руках такого человека находилась судьба России!

Мое заключение

Власть все более и более левела. Родзянко перестал быть народным божеством; народный трибун Керенский стал диктатором.

Однажды, после завтрака, у меня в квартире появилось тридцать три матроса, с державшимся пассивно, дрожащим морским офицером. Они пришли меня арестовать. Начальником их был студент. На этот раз они мне предъявили приказ, подписанный Советом рабочих и солдатских депутатов. Гостившая у меня сестра не знала, когда мы вновь увидимся, была очень огорчена разлукой со мной. «За что вы меня арестовали? – спросила я. – Какое обвинение вы мне предъявляете?»

«Вы – враг народа», – последовало в ответ.

Бывший при этом матрос, унтер-офицер, сказал мне грубо: «Мы требуем, чтобы вы нас кормили и платили нам за охрану по три рубля в день. Это мы получаем от всех иностранных посольств».

«Господин офицер, – обратилась я к лейтенанту, – объясните вашим людям, что в данном случае они этого не могут требовать – я вас не приглашала. Вы исполняете вашу, очень тягостную для меня обязанность, и я не обязана ни кормить вас, ни платить вам». – «Я советую вам, для вашей безопасности, исполнить их требование», – сказал он мне тихо и пошел за студентом, расставлявшем караулы.

Вместе со мной была арестована вся моя прислуга. Дочь моей экономки, служившая в банке, находившаяся тогда в гостях у своей матери, несмотря на все ее просьбы, была арестована, и, когда ее освободили, она потеряла свое место. Моя секретарша, англичанка мисс Плинке не захотела меня покидать, и ее присутствие, спокойствие, самопожертвование мне очень облегчали гнет этих долгих мучительных дней.

Нам объяснили, что мы все находимся под тайным арестом, и ни с кем сноситься не имеем права. Мне разрешалось писать только министру юстиции Бессарабову[39] и председателю Совета [рабочих и] солдатских депутатов; письма эти просматривались каждый раз дежурным матросом, и это было смешно, так как эти господа были безграмотны и читать не умели.

«Снимите телефонный аппарат, находящийся в спальне графини: каждое утро она по телефону предает Россию, ведя переговоры с немецким послом и с Вильгельмом!» – крикнул студент. Велико было удивление, когда моя прислуга объяснила, что не только у кровати графини, но и во всем этаже нет телефонного аппарата и что графиня, в молодости которой еще не существовали телефоны, никак не могла к ним привыкнуть и никогда лично не пользовалась ими, но когда надо было вести тайные политические разговоры, она поручала говорить по телефону своему швейцару и слугам.

На второй день моего ареста матросы вошли в мою комнату, когда я еще лежала в постели. Унтер-офицер сообщил мне, что он слыхал, что я хорошо играю на бильярде, и потребовал, чтобы я встала и с каждым из них сыграла по партии. (Ввиду того что я вследствие бронхита должна была много месяцев сидеть дома, врач предписал мне как гимнастику игру на бильярде, и я научилась довольно хорошо играть.) Я ответила матросу: «Вы привыкли к выборам, соберитесь в коридоре и выберите трех делегатов. С ними я сыграю три партии, а не тридцать три».

Эта мысль им понравилась. Целый час они совещались и все не приходили к решению. Наконец были выбраны трое из них. За это время я успела одеться, и мы пошли в библиотеку, где я сыграла с ними три партии на бильярде, и все три выиграла. «На сегодня довольно, – сказала я. – Завтра я буду играть с охраной, которая вас сменит». В сущности, я была довольна, проделав полезный для меня моцион. Но эта игра на бильярде не могла более продолжаться, так как уходя «представители флота» украли все бильярдные шары.

Дни тянулись. Томила полная неизвестность. Я получала газеты, в которых мне часто попадались враждебные статьи по моему адресу. Печать продолжала возбуждать против меня народные страсти, приписывая мне всевозможные преступления. Матросы сменялись ежедневно. Они были часто пьяны, но не так от алкоголя, как от сознания своей свободы и важности возложенной на них обязанности. Их отношение ко мне было очень неодинаково: были между ними спокойные люди, ничего не понимающие из того, что вокруг них происходило; эти проводили все дни за рассматриванием моих картин, слушанием граммофона и питьем; они также просили меня рисовать с них портреты, говоря, что они их отошлют домой, в деревню. Им очень нравилась их спокойная, уютная жизнь у меня. Иногда я им говорила, что стыдно, когда 33 огромных молодца охраняют меня, старую 70-летнюю женщину, в то время как они теперь так нужны для полевых работ. «Старуха права», – сказал кто-то из них. «Тебя не спрашивают, – крикнул на него унтер-офицер, – если нас здесь так много, то, видно, Совет рабочих депутатов считает ее очень опасной».

Иногда они просили, чтобы я показала им свои руки, которые они рассматривали, трогали, спокойно обсуждая в моем присутствии, могла ли я такими руками стрелять из пулемета по народу, и приходили к заключению, что это невозможно. Между ними нашелся и такой смелый, который выразил свое сомнение в том, мог ли видеть император Вильгельм те знаки, которые я ему подавала с крыши моего дома.

Следующий пример характеризует их психологию. Однажды я спросила молодого матроса с добродушным симпатичным лицом, знает ли он лейтенанта Воронова.

«Воронова! – воскликнул он, и лицо его радостно засияло. – Еще бы, ведь он был моим начальником на императорской яхте. Мы его очень любили. Не правда ли?» – обратился он с вопросом к своим товарищам. «Конечно, он был хорошим офицером и хорошим начальником, – подтвердили они, – и мы были счастливы, когда узнали, что он еще до революции отпросился в отпуск, так как в противном случае мы должны были бы его убить наравне с другими».

«Как, – воскликнула я, – его убить? Вы же говорите, что он был хорошим офицером и вы все его любили!» – «Ну да, мы его очень любили, но все-таки мы бы его убили: он значился в списке. Было решено. Мы не могли бы иначе поступить».

Симпатичный матрос мне стал рассказывать, и лицо его приняло при этом жестокое выражение, что существуют две категории офицеров, такие, которых просто убивают, и такие, которым перед тем, как их убить, отрезают носы.

«Какой ужас! – воскликнула я. – Но почему?» – «Это имеет свое основание: были офицеры, которые во время учебной стрельбы имели привычку запускать палец в дуло ружья и затем держать его у нашего носа, и если на пальце оказывались следы сажи, нас наказывали. Именно у таких офицеров было решено отрезать носы». – «Значит, вы чувствовали себя настолько обиженными, что решились мстить таким страшным способом?» – «Нет, – ответил он просто, – тогда это никого не обижало, об этом и не думали. Но после, – продолжал он, приняв гордую осанку, – мы поняли, что это было оскорблением нашего человеческого достоинства».

«Да, да, – подхватили матросы, – оскорблением человеческого достоинства». Они произнесли это как заученный урок.

Нашли, что тридцати трех человек недостаточно для охраны моей личности, к ним прибавили еще пятнадцать солдат Волынского полка. Волынский полк один из первых под предводительством вольноопределяющегося Кирпичникова стал заниматься грабежами. Этот Кирпичников убил выстрелом из револьвера командира полка, не пожелавшего перейти на сторону восставших, за этот геройский поступок Керенский наградил его Георгиевским крестом.

Матросы были недовольны вновь пришедшими, и стороны вступили в пререкания, перешедшие в драку.

Некоторое время спустя была ими установлена нейтральная зона, которой служила моя спальня. Солдаты Волынского полка были значительно менее культурны, чем матросы, это были настоящие животные. Они устроили на лестнице призовую стрельбу в цель, причем целью избрали исторические портреты членов семьи Романовых. Они втыкали в глаза портрета императрицы Елизаветы горящие окурки и вырезали нос на портрете Екатерины Великой. Они уничтожили портрет прекрасной работы Штейбена императора Николая I, который он подарил моему тестю, и вообще разрушили все, что возможно.

Ночью наше положение между армией справа и флотом слева было довольно критическим. Я обыкновенно запиралась на ключ в своей комнате вместе с мисс Плинке и двумя горничными и устраивала у дверей баррикаду из стульев и столов. Мы то тушили, то вновь зажигали электричество; мы слышали крадущиеся шаги, шепчущие голоса, глухой стук ружейных прикладов о замок нашей двери и думали, что настает наш последний час. Окно во двор было широко открыто, и мы решили все выброситься из него, если бы эти люди ворвались в нашу комнату. Я имела при себе на этот крайний случай яд. Этот яд являлся для меня жизненным эликсиром, так как он мне давал спокойное сознание того, что я во всякое время могу избегнуть тех страданий, которые выпали на долю многих и привели их к гибели.

Однажды ночью мое сердце все-таки не выдержало всех этих волнений, и я получила тяжелый припадок angina pectorius[40], так что даже матросы испугались. Унтер-офицер телефонировал министру юстиции Переверзеву, и тот мне прислал врача.

Во время моего заключения я писала Керенскому и просила его об одном: судить меня, поставить меня перед трибуналом или следователем, дабы я могла оправдаться и ответить на все предъявленные мне обвинения, так как до сих пор никакого официального обвинения мне не предъявлено.

Ни на одно из моих пяти писем, посланных Керенскому, я от него ответа не получила! Надвигался праздник мира, Пасха, а мы все еще находились в заключении. Моя утомленная долгим арестом прислуга стала заметным образом изменять свое отношение к нам, этому содействовали речи агитаторов, произносимые в моем зале в присутствии моих слуг. Эти слуги были у меня уже много лет. Одних из них я повыдавала замуж, крестила у других детей, третьих воспитывала, и они образовывали со мной одну дружественную семью, узы которой, казалось, были неразрывны. Тем не менее, утомленные долгим затворничеством, они были раздражены и требовали большего денежного вознаграждения. Было печально и смешно в то же время, когда они мне прислуживали за столом, в своих ливреях, украшенных красными лентами, и делились своими революционными познаниями.

Один из них сказал мне, что он хочет всеобщего мира без аннексий и контрибуций. Когда я его спросила, что это обозначает, он мне ответил с убеждением, что это два отдаленных, бесплодных острова, населенных немцами. На них ни рожь, ни что другое произрастать не может, и потому они совершенно не нужны России. Взамен их союзники дадут нам Константинополь, каждый получит даром участок плодородной земли. Я невольно вспомнила слова Шиллера: «С глупостью даже боги тщетно борются», – слова, вложенные им в уста англичанина лорда Тальбота, имевшего счастье вскоре после произнесения их умереть. Мы же должны были жить в обществе матросов и солдат Волынского полка!

В Пасхальную ночь, когда мы с мисс Плинке собирались уже ложиться спать, два матроса внесли ко мне в комнату огромную корзину цветов (белых роз) с визитной карточкой Скирмунта, нынешнего польского посла в Риме, бывшего моим частым желанным гостем. Этот рыцарски-смелый поступок оставил навсегда след в моем сердце. Красивые, душистые розы доставили мне огромное наслаждение.

Воспользовавшись настроением, какое вызвали у матросов пасхальные праздники и приготовленные моим поваром блюда, прелестной маленькой Маги, сестре мисс Плинке, удалось к нам пробраться. Она внесла свежую струю воздуха и несколько чрезвычайно интересных новостей. Она видела мою добрую, так грустившую сестру, сестра моя видела Сазонова, Сазонов – Милюкова, Милюков – Керенского, и оказалось, что все знали о моей невиновности и мой арест состоялся лишь для успокоения плебса. Она сказала, что едва правительство встанет на твердые ноги, я буду освобождена, если только до этого меня не убьют.

Наконец, после семинедельного моего ареста ко мне явился комиссар нашего участка социал-революционер Рыбаков и сообщил мне, что я свободна. Моей многочисленной охране он дал приказ оставить мой дом, что она очень неохотно исполнила, чувствуя себя у меня прекрасно.

Несколько часов спустя пришла меня навестить моя сестра; затем пришло много моих добрых знакомых, из которых назову шведского и датского послов – моих дорогих, незабвенных друзей; пришли граф Шамбрун и граф де Робиен, затем маркиз де Виллацинда; добрый, преданный Исаак Кан, барон де Свертс (нидерландский посланник), две сестры Елена Олив и Наташа Горчакова с их мужьями и еще много других.

Ввиду того что Керенский мне не ответил ни на одно из моих писем, мне пришла мысль обратиться с просьбой к Набокову. Он был тогда членом Думы[41]; я была с ним мало знакома, но его отец был в дружеских отношениях с моей семьей. Я просила Набокова передать диктатору мое прошение, в котором я у него как милости просила назначить строгое следствие (в чем не отказывают ни одному преступнику) по моему делу. Я знала, что это следствие послужит лучшим ответом моим клеветникам. Следствие было произведено, но меня ни разу не пригласили на него. Всю же мою прислугу, как мужскую, так и женскую, призывали и допрашивали. Мои управляющие должны были дать отчет в моих средствах. Мой нотариус должен был принести с собой свои книги. Были также допрошены несколько из лиц, посещавших мой дом.

К большому огорчению следователя, выяснилось, что я никогда ни копейки не получала из-за границы, а, наоборот, каждые три месяца посылала деньги моей дочери в Италию и моему зятю во Францию. Выяснилось также, что я, не в пример другим соотечественникам, не имела ни одной марки из Германии и что я не вела даже самой невинной переписки с враждебными странами. Следователем ставились забавные вопросы: так, например, графа Л.М. спросили, знает ли он, почему король Португальский Мануэль у меня обедал, и не думает ли он, что это может служить доказательством тому, что я симпатизирую португальским контрреволюционерам. Мисс Плинке, которую хотели считать немкой, оказалась, к величайшему разочарованию следователя, чистокровной англичанкой. Ее допрашивали – не было ли в течение тех 16 лет, что она у меня жила, уязвлено ее национальное чувство. «Ни в коем случае, – ответила она, – мы с графиней постоянно читали английские книги, и графиня любила очень многих людей, с которыми она познакомилась в Англии и которые были англичанами».

Наконец, очень неохотно было констатировано, что никакого обвинения против меня не может быть предъявлено, в чем мне было выдано свидетельство. Я хотела предать его гласности, но газеты, так охотно помещавшие на своих полосах клеветнические обвинения по моему адресу, этого свидетельства поместить не пожелали.

Представитель прессы в Думе был, безусловно, прав.

Большевики и женский батальон

Немецкий Генеральный штаб весной 1917 года разрешил отправку через Финляндию в Россию в пломбированном вагоне будущих представителей советской власти.

Тогда немцы были нашими врагами и послали на нас большевиков так же, как они посылали на нас танки и удушливые газы. Все воюющие страны считали себя вправе применять все свои силы и средства на уничтожение неприятеля. Все они тратили на это огромные суммы, и никакую из стран нельзя было упрекнуть в отсутствии воли и рвения. Но разве контрразведка всех стран, поглотившая, к сожалению, так много из нашей обедневшей молодежи, не опаснее и не ядовитее всяких газов? Она, разрушавшая душу еще более, чем газ тело! Эти организации, неизбежные во время войны, отвратительны в мирное время. Чтобы не потерять службы, контрразведка часто за отсутствием фактов вводит в заблуждение тех, кому она служит. Еще в прошлом году я в этом могла убедиться. Я жила уже год в Бадене в кругу моих друзей-беженцев, как вдруг в один прекрасный день во многих газетах появилось интервью со мной, в котором приводились будто бы мои слова, сказанные мной в беседе с журналистом в Юрьеве (Дерпте), где я никогда в жизни не была, о сформировании мной Белой армии. Тогда продукты питания в Германии были очень ограничены, и я должна была кормить и одевать армию, в то время как я долго колебалась, съесть ли мне баранью котлету или бутерброд с ветчиной, купить ли себе перчатки или отложить этот расход на будущий месяц! Молодой офицер, давший в газете это сведение обо мне, бесспорно, хотел польстить моему самолюбию, преувеличить мои силы, но в то же время он обокрал заплатившее ему за эти сведения правительство.

Часть населения столицы встретила большевиков восторженно, с музыкой. Ленин немедленно занял особняк балерины Кшесинской (ныне супруги великого князя Андрея Владимировича) против Петропавловской крепости и находящуюся на берегу Невы прекрасную дачу Дурново. Он поместил в доме Кшесинской свой штаб, и здесь начала действовать под благосклонными взорами Керенского и других таких же бессильных и слепых, как он, приведшая Россию к несчастию пропаганда.

Кшесинская и Дурново при помощи энергичного адвоката Хессина приняли все меры к тому, чтобы министр юстиции социал-революционер Переверзев признал, что в России пока еще не отменено право собственности и что пока никто не имеет права занимать чужие помещения. Тем не менее конечным результатом этого не было выселение Ленина, что было бы, казалось, вполне логичным, а – отставка Переверзева!

Как теперь ясно видно: буржуазное Временное правительство 1917 года не препятствовало большевистской пропаганде. Приказом № 1, подписанным Стекловым[42] и Чхеидзе[43], и особенно установлением «прав солдата», выработанных бывшим военным министром изменником Поливановым, большевизм проник в русскую армию и сделал в ней свое губительное дело разрушения и деморализации.

Немцы никогда бы не достигли таких результатов, если бы кадеты и социал-революционеры не содействовали этому. В моих сообщениях о революции мне поневоле приходилось приводить столько странных, бесчеловечных фактов, что я счастлива отметить в рядах наших врагов-революционеров людей искренних, храбрых, и это преимущественно среди русских женщин, более чутких и сердечных, чем мужчины. Русская женщина не раз доказывала свою храбрость и готовность на самопожертвование в боях войск Временного правительства с большевиками.

Это было в ночь 25 октября 1917 года. Как хорошо я помню эту ночь! Сестра моя попросила графа Руджери из итальянской миссии меня проведать. Он, рискуя жизнью, под градом пуль пробрался ко мне на угол Мойки близ Зимнего дворца, где я временно приютилась. Это было как раз тогда, когда большевики атаковали войска Керенского. Слышалась беспрерывная ружейная стрельба и щелканье пулеметов, в то же время гром пушечных выстрелов потрясал все здание. Моя прислуга, вся дрожа от страха, скрылась в погребе, в то время как преданная мисс Плинке и я, привыкшие за восемь месяцев к таким ужасам, почти равнодушно глядели смерти в глаза.

Керенский доверил защиту Зимнего дворца и его особы женскому батальону и юнкерам, то есть юношам и молодым девушкам, принадлежащим преимущественно к интеллигенции – среди них было много курсисток. Женский батальон тщетно давал пример исполнения долга и презрения к смерти своим товарищам юнкерам. Знаменоносцем батальона была дочь адмирала Скрыдлова, героя 1877 года. Она была очень красива и принадлежала к уважаемой известной семье. Юнкера были уже некоторым образом разложены, и вместо того, чтобы исполнять приказы, они занимались рассуждениями, вместо того, чтобы вступать в бой, – выборами; они первые выбросили белый флаг и сдались большевикам. Женщины же, число которых доходило до тысячи, были все убиты или ранены, и когда красные банды ворвались в Зимний дворец, они потащили несчастных, дрожащих женщин в казармы, где насиловали их и издевались над ними всяческим образом.

В то время, как эти молодые женщины умирали геройской смертью за Керенского, этот диктатор, не думая об их участи, бежал. Для меня как для женщины – это самая черная страница в истории Керенского. Должна прибавить, что этот женский батальон, в котором до последнего дня царили дисциплина и геройский дух, не имел ничего общего с многочисленными женщинами, служившими в большевистских полках наряду с мужчинами и несшими кроме военных и другие, менее почетные обязанности. Многих из них привлекали на военную службу хорошее жалованье, пища и свободное поведение… Но и здесь, как и везде, существовали исключения; обыкновенно же женщины отличались лишь распутством и жестокостью.

Испанский посол

Давно уже моим заветным желанием было увидеть Испанию. Маркиз де Парадос, с которым я встретилась в Бадене, пригласил меня в Севилью, герцогиня же де Найера и госпожа Мануэль д’Итурбе, с которыми я познакомилась во время коронации в Москве, просили меня посетить их в Мадриде. Я была очень дружна с m-me Мануэль д’Итурбе, которую я ежегодно видела в Париже. Я любила ее за ее ум и образованность, а ее дочь, прелестную Пьеретту – за ее обаятельность и музыкальный талант. Сестра д’Итурбе, маркиза д’Иванрай, была также со мной в дружбе, и мне «улыбнулась» возможность посетить ее.

Наша родина находится так далеко от Испании, что я предпочитала ездить в Биарриц и не решалась на дальний путь, тем более что многие бывшие в Биаррице испанцы мне говорили, что я в Мадриде найду картины Веласкеса, но не друзей, так как все испанцы в это время года уезжают в Сан-Себастьяно или в Париж. Я отложила мою поездку на другое время года, но проходили годы, а я все не решалась ехать. И теперь на закате долгой жизни моей я думаю только о моем последнем путешествии в неведомое. До сих пор я сожалею, что мне не пришлось быть в Испании. Все испанцы, которых я знала, мне были очень симпатичны. Мне нравился сохранившийся у них дух рыцарства. Официальные представители Испании – посол и представители Красного Креста во время войны и революции в России выказали много благородства, человеколюбия и самопожертвования, чем вызвали у каждого из нас чувство уважения и благодарности.

Укажу прежде всего на последнего испанского посла в Петербурге маркиза де Билассинда, с опасностью для жизни спасшего от красных банд укрывшихся в его доме офицеров и их жен.

Его предшественником был граф Ганнибал де Картагена, высокообразованный, очаровательный человек. До него же испанским послом был прекрасный дипломат и политик, знаток России, граф де ла Винаца, имя которого было известно также и в литературе. При нем испанское посольство в Петербурге было поставлено на блестящую ногу, подобно посольству графа Пурталеса. Добродушная, умная, простая в обращении графиня де ла Винаца приобрела себе много друзей в Петербурге. Летом она жила в Биаррице и в своей прелестной вилле «Trois Fontaines»[44] продолжала гостеприимно принимать своих добрых знакомых. Я имела удовольствие прожить с ними вместе в санатории Денглера в Бадене. Это пребывание еще более усилило наши симпатии друг к другу и обратило их в долголетнюю дружбу.

В 1904 году я собралась в Париж, и тогдашний испанский посол в Петербурге просил меня предоставить ему мой дом на время моего отсутствия. Таким образом, испанский флаг развевался в течение года над моим домом, и посол князь Пио ди Савойя устроился у меня с особенным блеском. Ввиду моего отсутствия я редко встречалась с князем и княгиней Пио. Впрочем, княгиня очень недолго пробыла в Петербурге. Князь же, полуитальянский-полуиспанский вельможа (Пио де Савойя звали его в Италии и маркиз де Кастелл Родриго – в Испании) приобрел себе много друзей в нашем обществе.

Одним из любимейших испанских послов был граф де ла Вилла Гонзало, отличавшийся большим гостеприимством и роскошью своих приемов. Если эти страницы попадут случайно в его руки, он, конечно, вспомнит о своем путешествии по российским равнинам, которое он совершил с целью посетить меня, бывшую тогда в имении в Курской губернии. Его сопровождали его сын Фернандо Малдонато, ныне маркиз де ла Скала, Сергей Набоков (последний губернатор Курляндии) и Федор Безак, тогда еще бравый поручик-кавалергард, впоследствии член Государственной думы, последний киевский предводитель дворянства. Прибытие моего высокопоставленного гостя в имение, где испанских послов так же знали, как белых сиамских слонов, произвело всеобщее волнение. Мое имение в то время отстояло очень далеко от железной дороги, верст шестьдесят от станции Клейнмихелево. На каждой из четырех остановок сельские власти выходили приветствовать графа де Вилла Гонзало, мужики выходили ему навстречу с хлебом-солью, женщины подносили ему корзины и платки с яйцами, урядник с верховыми сопутствовал ему до моего имения. Один из моих арендаторов превзошел всех – он поднес графу раскрашенную в цвета Испании – красный и золотой – живую курицу. Граф принял этот знак внимания с большим удовольствием, и в то время как произносились торжественные речи, курица, которую граф держал в руках, хлопала крыльями, стремясь освободиться. «Эта курица – лучший день моей жизни», – сказал он по-французски. Крестьяне, не понявшие его слов, были ими все-таки очень тронуты. В церкви, в одной отдаленной деревушке, священник принял графа за самого короля испанского. Альфонсу XIII было тогда лет двенадцать-тринадцать. Священник, называя графа «ваше величество», выразил ему свою необычайную радость видеть у себя властителя Испании. Испанские национальные флаги украшали путь графа. Но на следующий день, должна к стыду моему признаться, все эти флаги были раскрадены. Много лет спустя еще можно было видеть женщин и девушек из соседних деревень, одетых в красные и желтые цвета. Вся соседняя знать устраивала в честь графа охоту на волков и лисиц, и ввиду того что в моем дворце был недавно пожар, я могла принимать гостей лишь в скромной квартире моего управляющего.

Фернандо, сын посла, конечно, помнит долгие прогулки верхом с моей дочерью, моей бедной, так рано умершей маленькой Марией, и с ее друзьями. Празднества, иллюминация, бег в мешках следовали одни за другими.

Денно и нощно ждали крестьяне появление посла, желая его приветствовать. Как сердечны были тогда наши отношения с крестьянами! И не верится мне, что те самые крестьяне и их дети потом разрушали наши леса и посевы и грабили наше имущество, то имущество, которым мы по-братски с ними делились; мы были всегда готовы после пожаров отстраивать их избы и хаты и во время неурожая снабжать их хлебом.

Мы содержали их школы и больницы и платили лечившим их врачам.

Мы все оттуда уехали в Крым, и граф Вилла Гонзало был удивлен, когда мой арендатор, у которого он переночевал, принес ему в 7 часов утра бокал шампанского, полагая, что такая высокопоставленная особа не может пить более обыкновенного напитка.

Во время пребывания посла в Петербурге мы имели удовольствие встретить у него сестру герцогиню де Сан-Карлос и его двух племянников – маркиза де Санта-Крус и графа де л’Унион с их сестрой, ныне супругой князя Меттерниха. Впоследствии приехала туда инфанта Евлалия для того, чтобы повидать великую княгиню, супругу великого князя Владимира Александровича, с которой она была очень дружна. Она привела в восторг все общество своим присутствием. Ее своеобразный ум производил на всех большое впечатление. Старая бурбонская кровь не мешала современности ее воззрений. Все добивались чести принять ее у себя. От меня она охотно приняла приглашение на обед и на поездку на тройке по окрестностям столицы. Поездка эта, к сожалению, была испорчена плохой погодой.

При перечислении испанских послов я не должна упустить графа Кампо Саградо. Он был большим охотником и игроком, человеком симпатичным, но очень безалаберным в своих денежных делах. И если он оставил в Петербурге много друзей, то кредиторов не менее. Рассказывают, что он послал своему зятю свою фотографическую карточку, на которой он был изображен закутанным с ног до головы в шубу. Под карточкой он подписал: «Так выгляжу я в Петербурге». В ответ он получил от своего зятя фотографию, где зять этот был снят совершенно голым, с подписью: «А так мы, представь себе, выглядим в Мадриде!»

Самым первым испанским послом, которого я могу вспомнить, был герцог д’Оссуна, которого называли Don Magnifiro. Он жил в знаменитом дворце Зубова против Исаакиевского собора, где ныне находится народный университет. Он был женат на очень красивой особе, бывшей значительно моложе его и вышедшей замуж после его смерти за герцога де Круа.

Я извиняюсь перед испанцами. В одном я никак не могла с ними сойтись – это в вопросе о бое быков. Это жестокое зрелище надрывало мое сердце, и чувство жалости к несчастным лошадям с распоротыми животами и к обреченному заранее на смерть быку было у меня сильнее интереса к этому зрелищу и даже к геройскому духу тореадоров и матадоров. Еще раз прошу у испанцев прощения.

Мое бегство из Советской России

В конце 1918 года жизнь в Петрограде стала настолько невыносимой, что я начала искать возможности покинуть Совдепию. Большевистское правительство опубликовало условия, необходимые для получения разрешения на отъезд, и мне казалось, что я сделаю хорошо, если исполню все необходимые формальности и требования и, конечно, тогда получу официальное разрешение.

Прежде всего, я должна была обратиться в комитет для неимущих. Этот комитет был недавно учрежден, и сидевшие в нем новые господа наблюдали за буржуазией. Затем надо было обратиться в Совет рабочих депутатов, потом получить разрешение от Советов солдатских и матросских депутатов. Все это поглотило у меня много дней и денег, так как извозчики, которых тогда уже было очень немного, требовали за конец сто рублей. Я возвращалась домой необычайно усталой, чтобы на следующий день начать заново мои хлопоты. После того как я переходила из одного комиссариата в другой и была там чрезвычайно грубо принята не только комиссарами, но и стенотипистками, большей частью враждебными, нахальными, державшимися более надменно и гордо, чем председатель Комитета министров при старом режиме, более надменно даже, чем председатели Государственной думы, которые отличались необычайной важностью! После всего этого я достигла, как мне казалось, последнего акта: врачебного осмотра.

Все хлопотавшие о разрешении на выезд подлежали осмотру в комиссии большевистских врачей. Свидетельствам знаменитых профессоров и специалистов не придавали никакого значения. Пять дней сряду ходила я безуспешно в этот новый комиссариат, все не попадая в очередь. Нас было очень много, и я должна была приучаться к терпению, так необходимому теперь тем несчастным, которые переживают в России эру свободы. В тесных комнатах был спертый, удушливый, вероятно, полный всевозможных бацилл воздух, нередко выносились оттуда тяжелые, заразные болезни. На малейший вопрос большевистская бюрократия отвечала руганью. Я уже совершенно пала духом, как вдруг дверь растворилась, и я с пятью другими очутилась перед ареопагом из пяти советских врачей. Один «товарищ» с длинными грязными волосами, в очках на носу, выдававшем его семитское происхождение, сидевший за отдельным столом, очевидно комиссар, сказал нам резким тоном: «Раздевайтесь!», как будто мы были новобранцами. Мы расстегнули наши платья, и каждую из нас стал свидетельствовать отдельный врач: смотрели пульс, выслушивали сердце, выстукивали. Должна отдать справедливость всем свидетельствовавшим нас пяти врачам – они выказали по отношению к нам большое сочувствие и, видимо, тяготились навязанной им ролью. Они выслушивали нас очень добросовестно, но комиссар все время их подгонял. Врач нашел у меня всевозможные болезни, даже такие, о которых я бы боялась подумать, и дал мне в этом свидетельство, по которому мне оставалось жить еще только несколько месяцев. Несмотря на это, я ушла от него в почти радостном настроении – несомненно, я получу разрешение на отъезд!

На следующий день отправилась я в Комиссариат по иностранным делам. После долгого ожидания и толкания в густой толпе народа меня, наконец, принял комиссар по иностранным делам, молодой грузин Лоркипанидзе, человек атлетического сложения. Он сухо сказал мне, что просмотрит мои бумаги. Этот Лоркипанидзе несколько дней тому назад нанес удар кулаком в грудь княгине Палей, обратившейся к нему по какому-то делу. Это были новые приемы русской дипломатии: вместо осторожных, обдуманных фраз дипломатов – удар кулаком, способ короткий, ясный и не допускающий никаких недоразумений.

Несколько дней спустя в 7 часов вечера красноармеец принес мне бумажонку, на которой был нацарапан приказ явиться к Урицкому на Гороховую для получения паспорта. Урицкий был председателем чего-то вроде Comité de salut public[45]. Имя его заставляло нас дрожать так же, как несчастной памяти французских аристократов имя Фукье Тенвиля. Несмотря на это, я обрадовалась этой бумажонке, так как в ней было ясно сказано, что меня призывали для того, чтобы вручить мне паспорта. Меня все-таки встревожило одно обстоятельство: я должна была, как гласила полученная мной бумажка, быть в 12 часов дня, а получила это приглашение только в 7 часов вечера того же дня. Это произошло не по моей вине, но так как у нас пользуются всяким поводом для обвинения высших, это опоздание меня очень встревожило. Задолго до назначенного времени отправилась я на следующий день на Гороховую, но она была закрыта для публики, много красноармейцев оцепило здание, где жил Урицкий.

Урицкий был убит. Никто не сожалел об этом более, чем я, так как я сразу поняла, что террор станет все усиливаться, и моя поездка за границу может не состояться. На следующий день были арестованы наши друзья, князь и княгиня Меликовы, оттого что убийца Урицкого, социал-революционер, студент-еврей Каннегиссер, как-то случайно заходил в дом, где они жили. Я сама видела, как взвод солдат вел в тюрьму толпу женщин, среди которых я узнала несчастную княгиню Меликову, несшую в руках сверток со своим бельем. Несколько дней спустя мне повстречалась другая группа арестованных, среди которых я увидела наших частых партнеров в бридж полковника графа Лорис-Меликова и генерала графа Татищева, жена которого, дочь обер-гофмейстера Нарышкина, шла с плачем за этим печальным шествием. Вскоре после этого граф Татищев был расстрелян, что касается графа Лорис-Меликова, то, как говорят, он поныне томится в одной из московских тюрем.

Одно мгновение я думала, что настал мой последний час, так как оба они, узнав меня, приостановились, позвали меня по имени и громко воскликнули: «Нас ведут в тюрьму, сделайте все для нашего освобождения!»

Солдаты погрозили мне прикладами, но, спеша, прошли далее. Это произошло в двух шагах от моей квартиры на Миллионной. Я поспешила в датское посольство, где жил наш ангел-утешитель, добрые дела которого перечислить невозможно, госпожа Скавениус, и ее супруг тотчас же предпринял необходимые шаги для того, чтобы попробовать спасти этих несчастных.

Неделю спустя решилась я снова с имеющейся у меня бумажонкой отправиться узнать о моей судьбе. После многих усилий и расспросов в различных местах добилась я, наконец, права стать в очередь с остальными, причем мне сказали, что когда очередь дойдет до меня, я буду принята помощником Урицкого товарищем Иоселевичем. Меня повели в зал, где я часто играла в бридж у княгини Оболенской. Этот когда-то элегантный зал, в котором собирался цвет петербургского общества, был обращен теперь в клоаку, паркет был так заплеван, что нельзя было найти места, куда поставить ногу. Запыленная, разбитая мебель являлась верным символом теперешней России. Единственный свидетель прошлого – старый, голодный курьер узнал меня и прошептал горестно: «Что за время, боже мой, что за время!»

В течение многих часов ожидания, проведенных мной с другими, относившимися крайне подозрительно друг к другу, я видела много арестованных, окруженных красноармейцами, проводившими их через зал и награждавшими их толчками и ударами прикладов. Я не знала, откуда шли эти люди и куда их вели. Я была поражена, почти не видя среди них интеллигенции. Это были все люди из народа: преимущественно кухарки, разносчики, крестьяне. Шум стоял ужасный, так как все они одновременно кричали, отвечая руганью на расточаемые им пинки. Я могла себе объяснить этот арест простонародия лишь доносами, очень любимыми и поощряемыми советским правительством. Так, ссора между двумя извозчиками или торговками, кончавшаяся раньше по большей части только бранью, теперь обыкновенно кончалась доносом. Иногда оба ссорившиеся доносили друг на друга и оба бывали арестованы или освобождены, часто же и расстреляны – это зависело от случая и счастья. Наконец спустя четыре часа подошел ко мне красноармеец и сказал: «Теперь ваша очередь. Товарищ Иоселевич вас примет». Мне было известно, что Иоселевич имел на своей совести несколько тысяч смертных приговоров, и я не могла побороть в себе волнения при мысли, что я сейчас увижу эту жестокую личность.

Я вошла в так хорошо мне знакомый бывший кабинет княгини Оболенской. За письменным столом сидел худощавый юноша в синей шелковой рубашке, перетянутой кожаным поясом. Он сидел ко мне спиной и рылся в каких-то бумагах. Я узнала свои прошение и свидетельство. Он повернулся ко мне лицом, и я увидела молодого, довольно красивого еврея, лет 17–18, с умным, циничным лицом. Впоследствии я узнала, что ему было 20 лет. Не успела я подумать над тем, что у большевиков состоят на службе едва ли не мальчики, как, развалившись в кресле, юноша указал мне величественным жестом – сесть возле него.

«Вы – бывшая графиня Клейнмихель?» – спросил он меня. «Да, – ответила я, – а вы кто такой?» – «Я – товарищ Иоселевич. С какой целью хотите вы ехать за границу?» – продолжал он. «Все причины обозначены в моем прошении, находящемся у вас в руках. С 1913 года я не имела возможности провести за границей лечение, в котором я очень нуждаюсь». – «Сколько вам лет?» – «Как вам легко убедиться по моему метрическому свидетельству, мне 72 года». Он некрасиво засмеялся: «Как, вам 72 года и вы все еще хотите жить? Вы уже и так живете на этом свете лишние два года. Стыдно для женщины желать жить долее 70 лет».

Ничего не отвечая, я встала и направилась к дверям. Он меня окликнул: «Не хотите ли еще присесть на минуту, я хочу сделать вам одно предложение: есть для вас возможность получить столь желаемый вами паспорт». – «Каким образом? – спросила я. – Мне кажется, я все исполнила, что потребовало ваше правительство». – «Сообщите мне адрес госпожи Вырубовой, подруги царицы; как нам известно, она прячется здесь, в Петрограде, и мы ее никак не можем отыскать, и тогда я вам обещаю не препятствовать вашему отъезду, и вы немедленно получите паспорт. Это единственное средство для вас, если вы желаете уехать». – «Я не намерена покупать мой паспорт ценой такой низости», – ответила я и, встав, пошла, не оглядываясь, к двери. «„Низость“, что за громкие слова, – сказал он. – Вы должны знать, что все ваши знакомые купили себе паспорта такой ценой». – «Я не хочу этому верить, – ответила я, – и во всяком случае, я не желаю увеличивать их числа». – «Как вам угодно, Вырубову мы найдем и без вас, но если с вами случится какая-либо неприятность – пеняйте на себя, я вас предупредил!.. У нас найдется для вас место», – возразил он мне. Еще поныне звучит в моих ушах его звенящий угрозой голос.

Покинув этот очаг слез, я направилась в шведское посольство отыскать барона фон Коскула и передать ему обо всем происшедшем. Я его просила предупредить госпожу Вырубову о грозящей ей опасности.

Несколько дней спустя из Швеции возвратился генерал Брандстрем и сказал мне, что он попробует вырвать меня из рук большевиков!.. Две недели спустя его хлопоты увенчались успехом: канцелярский служащий, господин Дундберг, принес мне мой подписанный страшным Иоселевичем паспорт. В тот же день я на маленьком шведском пароходе покинула Россию с тем, чтобы ее, вероятно, уже более никогда не увидеть. Иоселевич, не предвидя, что я в тот же день уеду, вечером того же дня направил ко мне отряд красноармейцев с тем, чтобы меня арестовать и посадить в тюрьму, где я ввиду моих лет и слабого здоровья кончила бы скоро мои земные дни. Это рассказала мне моя секретарша мисс Плинке несколько месяцев спустя – она тогда после моего отъезда хотела привести в порядок все мои бумаги, и лишь благодаря тому, что она англичанка, избежала ареста.

Тетка моя, мой племянник граф Александр Келлер и его прелестная маленькая жена бежали через Финляндию за месяц до моего отъезда. Их также хотели в день отъезда арестовать. Когда красноармейцы не нашли их дома, они разгромили всю квартиру. Они были так озлоблены, найдя клетку пустой, что поднялись этажом выше, где застали старого артиллерийского генерала Щербова-Нефедовича, жившего с тремя сыновьями, из которых двое были женаты, и арестовали всю семью. Неделю спустя генерал и его три сына были расстреляны. Это были искупительные жертвы за убийство Урицкого.

Охота в Нейдеке. Император Вильгельм II

После того как я в апреле 1919 года бежала из Петербурга и провела затем несколько месяцев в Стокгольме, я получила разрешение на въезд в Германию и была счастлива в первый же день моего приезда в Берлин встретить мою соотечественницу, добрую, преданную мне княгиню Нину фон Доннерсмарк.

Необычайная чуткость, самопожертвование и сочувствие к чужим страданиям – отличительные черты этой исключительной женщины, все мысли которой направлены на оказание помощи ближним. Каждый час ее жизни был часом самозабвения и самопожертвования. Это хрупкое, болезненное существо, которое, казалось, сломилось бы от дуновения ветерка, – обладает мужской силой воли в перенесении страданий и не боится смерти. Ввиду того что она знала всех тех, кого я знала, и так же, как я, судила о вещах и людях без предубеждения, без предвзятости, для меня было большим утешением поделиться с ней всеми нашими мучительными переживаниями и нарисовать ей картину наших бедствий. Тяжелое чувство охватило меня, когда я не увидела рядом с ней выдающегося человека, для которого она была ангелом-хранителем, – графа Гвидо фон Доннерсмарк, этого убежденного друга России. Его сыновья, которых я знала с детства, приняли меня очень сердечно. Граф Гвидо унаследовал не только титул и имущество своего отца, но и сходство в чертах лица, в звуках голоса, во всем своем облике. Граф Крафт остался все тем же красивым, рослым юношей, которого мы все так любили; полные лишений и физических, и моральных страданий годы войны наложили на него отпечаток грусти.

Я застала у Нины большой круг друзей, о которых я ничего не слыхала в течение всех пяти лет, пока продолжалась война. Встретила я здесь барона фон Штума, бывшего посланника в Мадриде, знакомого мне около сорока лет, человека с большим умом и познаниями, что признавалось и другом, и недругом его; но мне кажется, что я неправильно выразилась: невозможно, чтобы этот доброжелательный, всеми любимый человек имел недругов. Его дочь, графиня Мария Гауфельд – исключительно гармоничная натура; я ее знала еще ребенком в Гольцгаузене, одном из красивейших имений в Германии; затем я ее видела молодой девушкой в прелестной вилле Русциано и была искренне рада встретиться с ней в прошлом году в Бадене. Ее муж, князь Гацфельд-Вильденбург, – также сын моих старых друзей. Назову еще Гвидо фон Нимпша – интересного собеседника, много видавшего в жизни; затем графа фон Рантцау, барона фон Рейхшаха и его супругу, урожденную принцессу Ратибор, графа и графиню Август фон Эйленберг, их дочь и зятя Вильгельма фон Швейниц, сына посла, друга моего детства, бывшего отцом четырех детей. Все приняли меня чрезвычайно сердечно, но беседа наша заключалась преимущественно в передаче друг другу о перенесенных каждым страданиях.

За два года до войны была я приглашена Доннерс-марками в их замок Нейдек в Силезии. Замок этот окружен большим парком и обставлен с царской роскошью: богатство конюшен, ливрей, изысканность блюд соответствуют огромным средствам владельца замка. Император Вильгельм приехал с большой свитой на охоту. Он был весело настроен, казался всем доволен и производил впечатление человека, пользующегося своими каникулами. Кроме их высокого гостя и его свиты Доннерсмарки пригласили еще следующих лиц: герцога фон Ратибора, князя и княгиню Отто Витгенштейн, графа Герца, князя Гогенлоэ-Кохентин, господ фон Майстер, графа и графиню Сирсдорф и меня. Князь Витгенштейн и граф Герц были друзьями детства императора Вильгельма, причем воспитателем всех троих был господин Гинцпетер.

Княгиня Лори Витгенштейн – одна из известнейших дам европейского общества. Обаятельность общения с ней обратилась в поговорку. Фон Мейстер был губернским советником в Висбадене; жена его, приветливая американка, обладала прекрасным голосом, сама себе аккомпанировала на гитаре и пела по вечерам французские и немецкие романсы, а также негритянские песенки, так называемые minstrels. Все ее окружали, и Вильгельм ей подпевал. Спать ложились рано, так как охота была назначена на следующий день в очень ранний час. За обедом Вильгельм обыкновенно обращался к хозяйке дома, русской подданной, с тостом за здоровье своего кузена, нашего императора. Однажды император Вильгельм стал жаловаться на то, что о нем распространяется столько злых небылиц. Он приводил слова, ему приписываемые, известные не только в Германии, но и за границей. Повсюду говорили, что он ограничивал деятельность женщин кухней, церковью, детьми и платьями (vier К – Kuche, Kirche, Kinder und Kleider).

«Как мог я, сын моей матери, столько сделавшей для образования, развития и эмансипации женщин в Германии, сказать такую глупость?» – взволнованно говорил Вильгельм II.

Кульминационным пунктом приема у Доннерсмарков было приглашение хозяевами в виде сюрприза для германского императора французской артистки Режан, очаровавшей всех своим выдающимся талантом. После ее выступления Вильгельм долго с ней беседовал. Это было в последний раз, что я видела императора Вильгельма.

Прежде во время моего пребывания проездом в Берлине я бывала не раз и в Берлине, и в Потсдаме на обеде у их величеств. Знавшие меня давно император и императрица Германские были со мной чрезвычайно любезны. Граф Остен-Сакен, очень ценимый Вильгельмом, и генерал фон Вердер были постоянно на этих обедах. Император был очень разговорчив. После обеда все садились вокруг круглого стола и рассматривали фотографии, гравюры и картины. Заглядывая в фотографии, Вильгельм вспоминал о многочисленных своих поездках и посещениях иностранных дворов и делился с нами этими воспоминаниями. На одном из таких обедов среди присутствующих находилась вдова ректора Боннского университета, которую Вильгельм знал, будучи еще студентом. Встретив ее случайно на улице, он тут же запросто пригласил ее к обеду. Эта дама все еще видела в германском императоре студента-корпоранта, каким он был в Бонне, и, слушая ее разговор, казалось, что время остановилось. Вильгельм был к ней очень внимателен, она же обращалась с ним с нежностью, будто ему все еще было только 18 лет; она ставила ему такие вопросы, которые никто из нас не посмел бы поставить и на которые он ей просто и с удовольствием отвечал. Так, например, она его спросила: «Так же ли сын ваш любит студенческую жизнь, как вы ее любили?» – «Нет, – ответил император, – может быть, я и жена моя в этом виноваты. Мои родители отдали меня в гимназию в Кассель, и 15-летним юношей мечтал я, как и все мои товарищи, об университете, и мне казалось, что гораздо важнее быть студентом, чем фельдмаршалом. Сын же мой посещал кадетский корпус, и для него, когда ему минуло 15 лет, офицер играл такую же роль, как для меня студент».

Императрица, улыбаясь, слушала рассказ Вильгельма, вставляла иногда слово, но оставалась всегда императрицей, в то время как любивший особенную торжественность в официальных случаях император у себя дома держался совершенно просто. Оба они обожали свою дочь, постоянно присутствовавшую на этих обедах, такую же оживленную, как и ее отец.

Она рассказывала об одной охоте, в которой она впервые принимала участие, с таким оживлением, что я была ей совершенно очарована. В 16 лет в ней осталось еще много детского. Она была счастливее Джульетты, так как вышла замуж за своего Ромео и таким образом примирила Монтекки с Капулетти.

Я была бы неблагодарной, если бы не упомянула княгиню и князя Лихновских. Князь предвидел и предсказал многое из того, что ныне происходит; княгиня же была оригинальной писательницей и тем не менее хорошей хозяйкой. В своей книге о Египте она оживила своим талантом египетскую цивилизацию, известную нам лишь по саркофагам и мумиям.

Дом графини Редерн, невестки княгини Лихновской, давал также много моему сердцу и уму. Граф Редерн был германским посланником в Петербурге и нашим общим другом. Его четыре дочери, княгиня Линар и ее сестры, вместе с их матерью оживляли все вокруг себя в их дворце на Алзенштрассе!

Очень гостеприимен салон госпожи фон Фридлендер-Фульд, в ее прекрасном дворце на Парижской площади собирались всегда верхи общества и дипломатии. Ее дочь, интересная оригинальная женщина, госпожа фон Кюлман, для нас, русских, представляет особенную притягательную силу: она говорит свободно по-русски, ей хорошо знакома наша литература, наши художественные произведения, наша история. Нельзя не упомянуть о том содействии, которое оказывали она и ее мать в деле благотворительности русским в Берлине, устройством в их пользу базара.

За обедом у госпожи фон Фридлендер моим частым соседом бывал Павел Вайтц, чем я была довольна, так как он считается во всех дипломатических салонах не только лучшим знатоком Востока, но также одним из интереснейших людей Берлина и по праву называется ami des ambassades[46].

Хотелось бы мне упомянуть еще и о красивой графине Ведель, вдове обер-шталмейстера графа Эрнста Веделя, этого рыцаря из исчезнувших времен. У графини трое очень симпатичных красивых сыновей, и когда они появляются все втроем в салоне, все женщины завидуют их матери.

Для меня также было большой радостью встретить здесь милого, умного Вилли Радовица, с матерью которого, прелестной Надиной Радовиц, урожденной Озеровой, я была в большой дружбе. Вилли был другом моих детей. Он занимал пост посланника в Париже и Вашингтоне и считается одним из лучших людей Германии. Ныне он занимается адвокатурой и имеет большую практику в Берлине. Его прелестная жена, урожденная графиня Матушко, и он приняли меня как свою старую родственницу, и я чувствовала себя прекрасно в их доме.

Начало революции

Это было 27 февраля 1917 года. У меня было за ужином несколько моих хороших друзей: князь и княгиня Куракины, жившие в течение 25 лет в первом этаже моего дома и бывавшие очень часто у меня; князь Мингрельский; оба барона Пилара, отец и сын; последний рижский губернатор Звегинцев; Николай Безак; наш общий друг Губастов и фон Строльнич – вице-президент Русского исторического общества, впоследствии расстрелянный большевиками. Князь Мингрельский и Губастов погибли от холода, голода и от других лишений.

Мой дворецкий, старик Андрей, доложил, что кушать подано. Он распахнул широко дверь, и мы вошли в столовую, как вдруг резкие крики, вопли отчаяния и ужаса донеслись до наших ушей. В то же мгновение ворвались к нам в столовую лакеи, кухонные мужики, повара в белых фартуках, поварята, горничные и истерически кричали: «Бегите, бегите! Вооруженные банды ворвались черным ходом и ранили двух хотевших их остановить дворников; они сейчас сюда нахлынут. Бегите, бегите!»

Фон Пилар схватился за саблю, желая оказать сопротивление. Но было ясно, что он был бы убит, и его кровь принесла бы нам всем погибель. Я схватила его за руку, умоляя слушать меня и помочь моему бегству. Мы ринулись вместе со всеми остальными приглашенными по широкой парадной лестнице и успели спастись. Опоздай мы на несколько секунд, мы все были бы умерщвлены. С непокрытой головой, без пальто, в ажурных чулках и туфлях бежали мы по глубокому снегу при 15-градусном морозе в противоположный дом, в котором занимал квартиру барон Пилар с сыном. Несколько мгновений спустя мы увидели свет в окнах моей квартиры, где в бальном зале горели не горевшие с начала войны большие люстры. Толпа, вооруженная топорами, ружьями, палками бегала по всем комнатам, срывала гардины с окон, тянула столы на середину комнаты, так как, очевидно, этим непрошеным гостям не хватало столов, находящихся в столовой. Некоторое время спустя мы увидели, как мой дворецкий разносил им блюда. Солдаты и матросы тащили много супных ваз и бутылок. Чокались с моей прислугой. Приносили все новые бутылки из моего винного погреба. До поздней ночи наблюдали мы эту оргию, от которой не были в силах оторвать глаз.

Можно подумать, что я передаю сцену из Французской революции. Увы, к сожалению, наша революция, восторженно встреченная как у нас в России, так и за границей, революция, названная кадетами «бескровной», намного превзошла Французскую революцию своими кровавыми ужасами и продолжительностью. Один мой французский друг, граф де Робиэн, как-то мне сказал: «Разница между вашей и Французской революцией заключается в том, что Франция имела „Вандею“, Людовик XVI – свою охрану, [королевская] семья – Филиппа Эгалитэ. В России же не было „Вандеи“, Николай II не имел охраны, а ваша царская семья имела много Филиппов Эгалитэ».

Под утро мы разошлись, и Пилары уступили мне диван, на котором я прилегла на пару часов, но уснуть не могла. Днем мы увидели, что мой дом превратился в цитадель, в которой продолжала хозяйничать грязная банда красноармейцев. Над квартирой Пиларов жил член Государственной думы, хороший, уважаемый человек, М. Крупенский, бывший крупным землевладельцем в Бессарабии. Я просила его гостеприимства и была чрезвычайно сердечно принята его семьей. Когда мы сидели за чаем, боязливо делясь впечатлениями, сотни грузовиков с вооруженными людьми проезжали по Сергиевской, проходила масса солдат под предводительством офицеров с сорванными погонами и с красными бантами в петлицах. Большинство из этих офицеров напоминало мне баранов, ведомых на заклание.

Под вечер ворвались к нам, в квартиру Крупенских, где находились кроме семьи Крупенских княгиня Кантакузен и я, банды солдат. Крупенский был арестован. Княгиня Кантакузен мне шепнула: «Бежим в китайское посольство, я знакома с посланником, я уверена, что мы можем там скрыться». Сквозь кричащую толпу людей, под звуки выстрелов, неизвестно куда и кем направляемых, бежали мы в китайское посольство, находящееся на той же улице.

Китайский посол принял нас чрезвычайно тепло. Его жена и прелестные дети окружили нас трогательными знаками внимания. До смерти сохраню я к этим благородным людям чувство глубокой благодарности. Ввиду того что я не имела с собой ни платья, ни белья, китаец-слуга, получив разрешение на вход в мой дом, достал постепенно у моей домоправительницы необходимые мне вещи. Через него я узнавала о происходящем у меня дома: всевозможные солдаты и женщины, которых было несколько сот человек, спали во всех моих салонах и коридорах; они грабили и уничтожали все, что им попадалось в руки; мои слуги выглядели полупомешанными, и некоторые из них от страха и волнения заболели. Что касается двух раненых дворников, то один из них был до того тяжело ранен, что его отправили в больницу.

На третий день моего бегства, когда мы, то есть семья посла, княгиня Кантакузен и я, сидели за обедом, двери были взломаны ударами прикладов, и приблизительно 15 солдат во главе с вольноопределяющимся ворвались к нам в столовую. Посланник и его первый секретарь пытались им объяснить, что они не имеют права врываться в здание посольства. Несмотря на то, что эти слова были произнесены на прекрасном русском языке, ворвавшаяся банда делала вид, что с ней говорят по-китайски. Они заявили, что они пришли арестовать графиню Клейнмихель за то, что она стреляла собственноручно из пулемета в народ.

Затем отец одного парикмахера и жена швейцара (оказавшаяся прислугой графини Лили Ностиц) утверждали, что они собственными глазами видели, что я, по совершении такого преступления, полезла на крышу моего дома и этими моими руками в течение часа сигнализировала германскому императору Вильгельму с целью предать русскую армию.

Китайский посол тотчас же обратился к бывшему всесильным английскому посланнику, прося его влияния и помощи; он сообщил ему, не называя моего имени, что у него ищут спасения две дамы. Сэр Джордж Бьюкенен ответил, что он обещал Милюкову не вмешиваться во внутренние дела России, что он отказался от права защиты и что эту роль взяли на себя Палеолог и маркиз Карлотти. Китайский посол не хотел меня выдавать и был готов защищать меня собственной особой. Но когда я увидела, какой оборот приняло дело, я боялась, что эти добрые китайцы и их прелестные дети могут благодаря мне пострадать от дикой солдатской орды, и сказала пришедшим, что готова за ними следовать, куда им угодно. Графиня Кантакузен поступила так же, как и я, но ей, как более молодой и подвижной, удалось на улице, смешавшись с толпой, скрыться. Сопровождавшие меня солдаты все время приказывали мне идти вперед, говоря, что они должны доставить меня в Государственную думу, где председатель Думы Родзянко велит меня повесить. Я им на это ответила: «Я не могу идти так быстро, как вы», и когда они заметили, как тяжело я дышу, один из них, не без добродушия, сказал: «Ты права. Ты слишком стара, чтобы проделать этот длинный путь пешком. Мы поищем для тебя автомобиль». – «Пусть старуха идет пешком, она продала армию Вильгельму». – «Видно, ты ей помогал, что так хорошо об этом знаешь», – возразил ему первый. «Ах ты, негодяй, ты ее защищаешь? Вас обоих повесят за это». И между ними возгорелась ссора.

Не будь мне 72 лет, мне было бы легко скрыться, так заняты были они оба своей ссорой. В это мгновение к нам приблизился автомобиль, в котором сидели пять офицеров. Солдаты его задержали, приказав офицерам сойти и уступить свое место графине Клейнмихель, которую они должны доставить в Государственную думу, так как она предала Россию и стреляла в русский народ. Офицеры были очень удивлены и сперва отказались уступать свои места. Но, когда солдаты начали давать волю рукам и пустили в ход ружейные приклады, эти пять вооруженных с ног до головы офицеров, вместо того, чтобы защищаться, смиренно и беспрекословно уступили мне свои места. Потянув меня за собой, солдаты полезли в автомобиль и вскарабкались на сиденье шофера. Два солдата держали меня за руки, двое других за ноги, и вероятно, ввиду той страшной опасности, какую я для них представляла, их начальник вольноопределяющийся держал у самого моего виска дуло револьвера. Он был сильно пьян, рука его дрожала, и я видела, что вот-вот может раздаться выстрел, так как дуло револьвера то скользило по моему виску, то касалось моего носа. «Господин вольноопределяющийся, – сказала я. – Вы, как я вижу, человек интеллигентный и, вероятно, поэтому нервный. Не думаете ли вы, что вы сделали бы лучше, спрятав ваш револьвер в кобуру? Вы можете случайно убить одного из солдат или самого себя, а это было бы потерей для отечества. Я обещаю вам не применять по отношению к вам никаких насилий».

Он, казалось, был очень польщен тем, что я назвала его интеллигентом: «Вы правы, я действительно интеллигентный и нервный человек». Положив револьвер в кобуру, он стал мне рассказывать о своих неудачах на службе, о семейных неурядицах, о том, насколько он выше своих товарищей. Он считал себя ими непонятым. Когда мы подъехали к зданию Государственной думы, он помог мне сойти и дружески пожал мою руку. Каково же было мое удивление, когда он важным тоном заявил караулу, что он привез председателю важную политическую преступницу.

Я забыла сказать, что по пути я расспрашивала его и солдат, каким образом они узнали место моего пребывания. Они мне сказали, что от моих людей им ничего не удалось узнать, и назвали мне открывшего им мое убежище. С болью в душе услыхала я имя меня предавшего, я считала его в течение многих лет моим другом. В течение 40 лет мы находились в самых лучших отношениях, с женой его я была, как с сестрой, и нежно любила его дочь.

С тех пор этот человек стал преследовать меня своей ненавистью. По словам окружавших его, он распространял про меня клевету, которая, если бы дошла до фанатически настроенной, безумствующей толпы, несомненно послужила бы поводом к позорному лишению меня жизни. Случайно, помимо его ведома, я услыхала из уст его выражение обо мне, подтвердившее то, что мне со всех сторон о нем говорили.

Двор Государственной думы был полон людей, и солдаты могли с трудом пробивать себе дорогу. Но вольноопределяющийся кричал во весь голос: «Место для политической преступницы!» – и нас впустили в одну из комнат. Я была тотчас же окружена несколькими знакомыми членами Думы, которые с удивлением меня расспрашивали – зачем я сюда пришла и кого я здесь ищу.

– Я пришла, потому что меня арестовали, – ответила я.

– Кто вас арестовал? – расспрашивали меня со всех сторон.

Начали повсюду наводить справки, и выяснилось, что никто не давал такого распоряжения, и один из присутствующих стал наивно упрекать меня в том, что я позволила себя арестовать без предъявления мне ордера об аресте. Хотела бы я видеть, как бы он рассуждал с 15 пьяными солдатами! Стали искать приведших меня солдат, хотели получить от них объяснение, но они исчезли, и вместе с ними вольноопределяющийся!

Беспрерывно подъезжали автомобили с арестованными министрами, сановниками и генералами. Огромный зал Таврического дворца, где некогда «великолепный» Потемкин устраивал столько празднеств в честь Северной Семирамиды, этот зал видел в последний раз в своих стенах собранным все, что столица имела из знати, высокопоставленных лиц, виднейших и штатских, и военных сановников.

Стены зала, звучавшего хвалебными гимнами абсолютизму, слыхали ныне лишь вздохи и рыдания. Арестованный генерал без сил опустился на соседний стул. Несколько членов Думы любезно предложили мне чашку чая. Потрясенный до глубины души генерал говорил, волнуясь: «Графиня, мы присутствуем при гибели великой страны!»

Беспрерывно проводили мимо меня арестованных знакомых. Вдруг в одном из соседних залов раздался страшный шум. Через полуоткрытое окно врывались с улицы крики. Кто-то сказал: «Войска требуют, чтобы им выдали генерала Сухомлинова для растерзания», и в это же мгновение в зал втолкнули бывшего военного министра. Мундир на нем был изодран, ордена похищены, погоны и аксельбанты срезаны. Юноши, почти мальчики, в офицерской форме хватали его за руки и толкали, что, конечно, позорило делавших это более, чем их жертву. Виновный или невиновный, в этот момент Сухомлинов был, безусловно, жертвой.

Рев толпы все время возрастал, и депутаты думали успокоить толпу тем, что они, окружив Сухомлинова тесным кольцом, в виде охраны проведут его мимо солдат. Это была первая уступка истерически безумствующей толпе; увы, это было лишь началом! Это был первый акт того, что впоследствии вылилось в большевизм…

Многие депутаты советовали мне не возвращаться домой, ввиду того что на улицах грабят, и предложили мне остаться в помещении Государственной думы, пока не будет учрежден кабинет охраны жителей. Мне указали на угол большого зала, частью еще занятый стенотипистками, которым какой-то юный, носатый Демосфен диктовал текст своей речи, одной из тех речей, которые своим бесстыдством разжигали фанатически настроенную толпу. Эта речь должна была на следующий день появиться в газетах.

Я провела ночь в кресле, не раздеваясь. Ночью приносили много раненых и клали их на диваны. На следующее утро я вышла узнать, что происходит. Я узнала новости, радостные для одних и горестные для других; я слыхала много речей, и когда я увидела во главе Гвардейского экипажа великого князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар. Впоследствии говорили, что великому князю посоветовал так поступить английский посол. Я уверена, что Кирилл не раз впоследствии в этом раскаивался. Все эти переживания были очень грустны, но тем не менее преисполнены такого болезненного любопытства, что мне кажется, я едва бы заметила, если бы меня тогда убили. Я обедала вместе с сестрами милосердия и стенотипистками. Обед состоял из черного хлеба с сыром и стакана чая.

Представитель прессы

В этот вечер число получивших увечья в уличной давке, из которого часть являлась жертвой личной мести, другая же пострадала от несчастного случая, было так велико, что не хватало сестер милосердия. Я предложила свои услуги и помогала им по мере сил моих. Принесли толстого господина, с ним случился сердечный припадок, и он выглядел умирающим. Глаза его вылезли из орбит, и он хрипел, задыхаясь: «Воздуха, побольше воздуха». Я расстегнула ему сорочку, влила ему в рот несколько капель какого-то лекарства, поданного мне очень занятой другим больным сестрой; сняла ботинки с его опухших ног и обвевала его сложенным в виде веера газетным листом. Он глубоко вздохнул и пришел в себя. «Спасибо, – сказал он мне, – спасибо. Мне казалось, что я умираю, теперь стало легче!» Он поцеловал мне руку. «Назовите мне ваше имя, я хотел бы знать, к кому я должен сохранить благодарную память». – «Я – графиня Клейнмихель». Он приподнялся. «Как, вы, вы графиня Клейнмихель? Вы меня спасли? Меня, написавшего столько статей о вас, которые, быть может, повлекут за собой вашу смерть?»

Левая и национальная пресса предприняли против меня поход. Статьи обо мне, помещенные в них, одна другой бессмысленнее, были полны уличений меня во всевозможных преступлениях, между прочим – в понижении русского рубля. Часто в этих статьях мое имя соединялось с именами лиц, никогда мной не виданных; сообщались слова, произнесенные мной, каких я никогда не произносила, места, посещаемые мной, где я никогда в жизни не была.

«Почему же вы совершали такую низость?» – спросила я его. «Я корреспондент „Петербургской газеты“, „Копейки“, газеты Бориса Суворина и многих других периодических изданий. Наша профессия – некрасивая профессия. Я должен был повиноваться тем указаниям, которые мне делали люди, от которых я завишу, а кроме того – чем больше сенсация, тем больше гонорар». – «Но вы, конечно, опровергнете эту ложь? Я считаю себя вправе ожидать, что вы отныне станете меня защищать от возведенной на меня клеветы».

Он ответил, вздохнув: «Я сделал бы это с удовольствием, но я не могу этого сделать. В настоящее время ни одна газета не поместит опровержения, касающегося вас. Верьте мне, я вас искренне жалею. Большая разница – преследовать человека, которого не знаешь и никогда не увидишь и который, таким образом, является лишь абстрактной идеей, или же, видя его и чувствуя его дружескую руку на своем горячем лбу… Помните Верещагина в „Войне и мире“, этого ни в чем не повинного человека, которого выдал толпе граф Ростопчин? Наше беспокойное время требует жертв. Вы – тот кусок мяса, который бросают разъяренным зверям. Вы этим платите за то, что вас все знают. Кто желает прожить счастливо, тот пусть живет в неизвестности. Вас уже никто не может спасти: тысячи газет печатают завтра на своих страницах то, что мы сегодня о вас выдумываем».

Он говорил так взволнованно, что с ним повторился его сердечный припадок. Он не хотел называть своего имени. Я была очень расстроена после этого разговора. Вечером я почувствовала себя такой усталой, что, постелив пальто на диване, с которого только что убрали скончавшегося солдата, совершенно разбитая, растянулась и тотчас же заснула. Под утро я была разбужена стуком нескольких пишущих машин, заглушаемым громким голосом какого-то полковника Генерального штаба, диктовавшего с пафосом Манифест об отречении Государя императора Николая II. Итак, все было кончено! Я не могла удержать слез и вспомнила слова, произнесенные больным генералом: «Мы присутствуем при гибели великой страны». Сколько ошибок, но вместе с тем и сколько славы, сколько мощи схоронено сегодня!

Как и все умеренные в своих воззрениях люди, я никогда никому не сумела угодить: одни меня считали слишком либеральной, другие – слишком реакционной. Я часто порицала противозакония, совершавшиеся во имя абсолютизма, но тем не менее мне всегда казалось, что лишь единая власть была бы в силах соединить в одно такие различные в их привычках, стремлениях и духовном развитии народности, как населяющие нашу обширную территорию: греки, поляки, немцы, евреи, мусульмане и даже огнепоклонники.

Выпив стакан чая, я покинула комнату, видя, что мое подавленное настроение раздражает всех этих ликующих и обнимающихся стенотиписток, сестер, студентов и офицеров. Первое, что мне бросилось в глаза, едва я вышла в коридор, – это большая группа офицеров царского конвоя: это были кавказцы, о преданности которых я слыхала всю мою жизнь. Эти офицеры не удовольствовались красными бантами в петлицах, но надели еще широкие красные ленты через плечо. Они были окружены депутатами, пожимавшими им с благодарностью руки. Да, секретарь французского посольства, граф де Робьен, был прав: Николай II не имел не только швейцарской, но даже и своей охраны! Беспрерывно прибывали все новые депутации. Двор и площадь перед зданием Государственной думы были переполнены солдатами.

Ежеминутно Родзянко появлялся на балконе, и эти появления сопровождались неописуемыми восторженными овациями. Крики восторга вырывались у тех же людей, которые несколько месяцев тому назад кричали восторженно «ура!» Николаю II. С удовольствием передавали друг другу в думских кулуарах, что городовые, быть может, единственные оставшиеся верными своему долгу, слуги отечества, были самым жестоким образом умерщвлены. Одних сожгли на сорной куче, других утопили, третьих истязали на разные лады. Министерство юстиции было сожжено. Арсенал разгромлен, а два находившихся в нем в то время генерала были убиты. Двери всех тюрем были открыты, и все политические и уголовные преступники были выпущены на свободу. На всех дворцах и домах развевались красные флаги.

На третий день вечером решилась я вернуться домой. Несколько депутатов составили мне свидетельство, которое должно было послужить мне пропуском. На углу одной из улиц я встретила великого князя Николая Михайловича, идущего, как и я, пешком. Он меня остановил, расспрашивал о моем аресте, сказал, что многие мои друзья думали, что я нахожусь в Петропавловской крепости, и прибавил, что я найду в его мемуарах статью о солидарности высших кругов общества, написанную им вчера, и что в этой статье он говорит и обо мне. Он сказал мне, что он вчера обедал у графини Д. Я могла рассчитывать на самые лучшие чувства ко мне со стороны этой молодой особы, бывшей с раннего детства так тепло и дружественно принятой в моей семье. И вот эта молодая особа, по словам великого князя, клеветала на меня во время обеда, утверждая, что у меня нашли переписку с генералом Сухомлиновым, доказывающую мое предательство. Ее в этом поддерживал тот «друг», о котором я уже упоминала в предыдущей главе. Прибавлю, что это заявление графини Д. впоследствии подтвердила бывшая на том же обеде тетка графини, баронесса фон М. Николай Михайлович рассказывал об этом многим членам Яхт-клуба.

Вернувшись домой, я застала мою квартиру почти всю разгромленной, многое было похищено, много мебели попорчено. Кроме того, комиссар устроил в моем доме продовольственный пункт для солдат из окрестностей Петербурга, потерявших связь со своими частями. Эти господа, беспрепятственно сновавшие повсюду, обратили мой дом в большой трактир, в котором студенты и курсистки варили им обеды не только на кухне, но и в салонах. Студенты и курсистки держали речи, пели революционные песни и под звуки рояля предавались какой-то безумной пляске.

Тотчас после моего возвращения меня заставили в знак моего принудительного гостеприимства внести 5000 рублей. Две недели провела я в этом отвратительном соседстве. Мне предоставили две комнаты, моей же прислуге – восемь.

Великий князь Павел Александрович

В начале 1919 года в Стокгольме распространился слух об убийстве великого князя Павла Александровича. Я знала, что в Финляндии образовался Союз спасения великих князей, но знала я также, что среди членов этого Союза были пылкие молодые люди, быть может, недостаточно осторожные, и в глубине души я давно боялась – чем окончатся их страдания.

Молодой, восемнадцатилетний, бежавший из советской России вольноопределяющийся дал нам подробные сведения о происшедшем. Под страхом расстрела, покинув свой караульный пост, пробрался он в тюремную камеру к великому князю Павлу Александровичу и предложил ему свой план бегства, но великий князь не согласился бежать.

«Думал ли он, что здесь кроется какая-нибудь ловушка? Считал ли он этот шаг слишком рискованным? Имел ли он что-либо другое в виду? Я этого не знал, и сердце мое при мысли о нем болезненно сжималось. Мои опасения скоро оправдались. В попавшейся мне в руки большевистской газете я прочел правительственное извещение со списком расстрелянных контрреволюционеров, среди которых были названы имена четырех великих князей: Павла Александровича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича. Никакого пояснения за этим не следовало. Напечатанные мелким шрифтом, эти имена ярким пламенем горели перед моими глазами. Мысль о возможности такого ужасного преступления меня приводила в содрогание. Благородный сын Александра II, этого Царя-Освободителя, не пал на поле битвы и не был сражен пулей заговорщика, но пал жертвой убийц, старающихся облечь в законную форму свои зверства.

Люди, не признающие права, прикрываясь какими-то „законами“, приговорили к расстрелу этого невинного и многих других. Я слыхал, что Ленин за несколько дней до совершения этого преступления собирался выдать приказ об освобождении великих князей. Этот приказ должен был быть в то же утро доставлен Максимом Горьким в Петербург.

Большевик Петерс телеграфировал председательнице ужасной, кровавой комиссии для борьбы с контрреволюцией Яковлевой: „Приказ об освобождении великих князей подписан. Примите надлежащие меры“. Эта двусмысленная телеграмма была истолкована Яковлевой на свой лад, и думается, что и Петерс послал не без задней мысли такую телеграмму. В морозную январскую ночь четверо великих князей были переведены из тюрьмы в Петропавловскую крепость и там расстреляны»…

Граф да Сент-Совер взял на себя тяжелую обязанность сообщить об этом страшном деле несчастной княгине Палей.

В первый раз в жизни увидала я великого князя Павла в Ницце. Он был тогда прелестным пяти-шестилетним ребенком. Мои родители и я были приглашены к императрице Марии Александровне. Она занимала виллу Вермонт, где в том же году умер ее сын, цесаревич Николай. Маленький великий князь Сергей и его сестра Мария Александровна, впоследствии герцогиня Эдинбургская, сидели уже за столом. Маленький Павел пришел уже после обеда. Он был так миловиден, что у меня явилось желание его расцеловать, чего я, конечно, не посмела сделать. На нем была белая шелковая рубашка, а на ногах – сапоги с красными отворотами. Императрица, казалось, угадала мое желание: «Посмотрите, как мой маленький Кот в сапогах на вас смотрит. Поцелуйте же его!» Я покраснела от удовольствия, получив такое разрешение. Впоследствии, будучи фрейлиной, я часто встречала в Мраморном дворце великого князя Павла. Его тетка, великая княгиня, супруга великого князя Константина Николаевича, обожала его так же, как и его двоюродные братья, Константин и Дмитрий, бывшие его лучшими друзьями. После я встречала его в гусарской форме при дворе и в обществе. Он был ловким танцором, талантливым, выдающимся драматическим артистом, и не будь он принцем царской крови, он достиг бы громкой славы. Все русское общество хорошо помнит так же, как и я, постановку «Бориса Годунова»[47] Алексея Толстого в театре Эрмитажа. Великий князь Сергей, командовавший тогда Преображенским полком и бывший впоследствии московским генерал-губернатором, играл Феодора, сына Бориса Годунова, играл весьма посредственно, но зато роль молодого датского принца Христиана, жениха Ксении, отравленного националистами того времени, была блестяще с большим темпераментом исполнена великим князем Павлом. Находившийся тогда в Петербурге великий итальянский трагик Сальвини был также приглашен на этот парадный спектакль. Он сидел рядом со мной и сказал мне: «Как жаль, что такой большой талант погибает для сцены!»

Впоследствии стала я свидетельницей как великих испытаний, выпавших на долю великого князя, так и счастья, дарованного ему судьбой. «Подруга моих тяжелых дней», – называл он меня в разговоре. Когда снова настали для него ясные дни, друзья его стали многочисленными, и я затерялась в их толпе. Тем не менее мы часто встречались то в Шлангенбаде, где великий князь и великая княгиня (тогда еще графиня фон Гогенфельзен[48]) жили, как они говорили, в своем «красивом зеленом уединении», то в Мюнхене, то в Биаррице, Париже или Царском Селе.

Все знавшие великого князя могли убедиться в его благородстве. Это была исключительно гармоничная натура. Чрезвычайно вежливый с окружающими, скромный, доброжелательный, он тем не менее всегда сохранял благородство осанки и, как бы ни был он прост в отношениях с людьми, нельзя было на минуту забыть, что пред вами великий князь. Он был большим семьянином, и его любимым занятием было чтение. Вместе со своим братом Сергеем он получил под руководством адмирала Арсеньева очень тщательное образование. Преподавателями его были лучшие ученые силы столицы. У него были особенные способности к языкам.

Сколько приятных вечеров мы провели на его прекрасной вилле в Булони! Я часто встречала там супругов Жан де Реске, Райнальда Гана, Поля Бурже с женой, принца и принцессу Мюрат, прелестную графиню Роберт де Фиц Джемс, графиню Пурталес, леди де Грей и многих других.

На больших обедах, а также на интимных приемах душой этого гостеприимного дома была графиня Палей. Как мне не вспомнить милой, доброй герцогини де Роган, герцогини де Каместра, графини Веры де Галлейран, оригинальной принцессы Марии Мюрат? Как много из них уже умерло!

Я так любила ее сына, бедного Володю Палей, обладавшего большим лирическим талантом и так же хорошо писавшего по-французски, как и по-русски. Если бы он так рано не умер, он, наверное, занял бы выдающееся место среди русских поэтов. Дорогого, горячо любимого великого князя Павла я видела в последний раз осенью 1918 года в Царском Селе. Обе его маленькие дочери встретили меня на вокзале. При них не было ни гувернантки, ни слуги, проводившего их. Несчастье, постигшее их, сделало их самостоятельными, и они сами пробили себе дорогу через толпу на вокзал. Вместо дорогого лимузина, отвозившего раньше гостей, нас извозчик подвез на маленькую дачу, которую они занимали после того, как у них отняли их великолепный дворец. Я нашла великого князя очень изменившимся. Сохранив все еще свою осанку, свое благородство, он все-таки выглядел исхудавшим, осунувшимся. Как всегда любезный и приветливый, он казался почти счастливым и даже улыбался. Когда его супруга была возле него, ему, казалось, ничего более не надо было: в ее нежности, которой она его окружала, в ее взгляде для него заключался весь мир. Семейная жизнь их была очень трогательной.

Они получили письма от сына, сосланного вместе со своими кузенами на Урал. Княгиня Палей читала мне эти письма, эти стихотворения в прозе, в которых бедный юноша изливал в возвышенных чувствах свою душу так, что слезы выступили на моих глазах. И этот юноша с такой чистой душой умер смертью мученика. Его вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, сестрой государыни [великой княгиней Елизаветой Федоровной] и князьями Иоанном, Константином и Игорем большевики бросили в яму и зверски убили градом камней.

Княгиня Палей, эта несчастная мать, письма, посланные ею ее сыну, не знаю каким образом получила после его смерти обратно. Эти письма были найдены в его кармане.

Благородные люди собрали останки этих погибших мученической смертью и привезли их в гробах в Китай, где они ныне покоятся. Бренные останки великой княгини, супруги великого князя Сергея, стараниями ее сестры, принцессы Баттенбергской, были перевезены в Иерусалим и похоронены на Священной земле.

Последняя Неаполитанская королева

Мирабо сказал: «Единственный мужчина среди приближенных Людовика XVI – это Мария-Антуанетта». Эти слова подходят также и к королеве Неаполитанской Марии.

Моя кузина и подруга графиня Леонтина фон Кенигсмарк, принявшая меня так сердечно в прошлом году в Мюнхене, передала мне через несколько дней после моего приезда приглашение от королевы Неаполитанской. Глубоко тронутая, направилась я во дворец эрцгерцога Карла Теодора, чтобы увидеть принцессу, о которой я в юности так много мечтала. Нынешнее поколение не знает, как ценили современники неаполитанскую королеву Марию-Софию. Я относилась к ней с любопытством и глубоким почтением.

Вид этой 83-летней старухи, черты лица которой сохранили следы былой красоты, ее гордая осанка, плавные движения, весь ее вид и занимательная беседа с ней перенесли меня в давно прошедшее время моей молодости.

И если я ей, быть может, показалась невнимательной и рассеянной, то это лишь оттого, что я мысленно переживала славное прошлое, как ярким лучом на мгновение озарившее темное царствование последних Бурбонов в Сицилии.

Пятнадцать лет тому назад, во время моего пребывания в Неаполе, совершила я нечто вроде паломничества, съездив в автомобиле в Гаету.

Владелец гостиницы, где я остановилась, рассказывал мне, что его отец принимал участие в защите Гаеты от пьемонтских войск. Гаета – маленький городок с 15 000 жителей – находится в десяти километрах от Капуи и в пятнадцати от Неаполя.

В Гаете по приказу Марка Антония был убит Цицерон. Там показывают туристам руины под названием Торе д’Орланде и гробницу Цицерона.

В столовой висел большой портрет восемнадцатилетней королевы в белой накидке и калабрийской шляпе. Я еще в Минске, будучи ребенком, любовалась этим портретом, копии с которого проникли в отдаленнейшие углы России. Королева была сестрой австрийской императрицы, а также графини Трани, несчастной герцогини Алонсонской и принцессы фон Турн унд Таксис. Она принесла с собой свежую струю воздуха баварских гор в удушливую атмосферу неаполитанского двора, где были в порядке вещей деспотизм и ханжество и где все опиралось на полицию и на грабеж.

Молодая баварская принцесса оказалась весьма зоркой королевой. Она сделала попытку уговорить своего супруга дать народу требуемые им реформы, но эта попытка встретила враждебное отношение со стороны священника короля Франца III, патера Борелли. «Какая каналья этот патер Борелли! – восклицал, потрясая кулаком, хозяин нашей гостиницы. – Сколько зла принес он нашей родине. Если бы не он, несомненно, были бы мы в союзе с Regalantuomo[49]». Ввиду того что отец его принимал участие в защите Гаеты, он стал мне рассказывать некоторые подробности. Как оказывается, туринский кабинет действительно сделал такое предложение.

То, чего Франц III не хотел отдать добровольно, было у него отнято силой совершенно так, как когда-то у Людовика XVI и затем у Николая II, у которых силой было взято то, что они должны были бы отдать добровольно. Но король Неаполитанский слишком долго колебался, и его запоздалые уступки требованиям народа уже не были в силах удержать победоносного шествия Гарибальди.

Если королеве Марии-Софии не удалось спасти трон своего супруга, то она все-таки сумела пасть величаво и с блеском, и пятимесячная осада Гаеты, начавшаяся и кончившаяся тринадцатого числа, останется навсегда блестящей страницей в военной истории всех народов. Если генерал Боско был главой этой геройской защиты, то королева была ее душой. День и ночь она бывала в траншеях, ободряла офицеров и солдат, разделяла с ними их лишения, опасности, ухаживала за ранеными, помогала хоронить убитых.

Учителя истории до революции в России говорили своим ученикам, что георгиевские кавалеры должны были гордиться, имея в своем числе неаполитанскую королеву.

Я никогда более не увижу Италии… Никогда! Сколько грусти заключается в этих словах! Мои скромные средства не позволяют мне согреваться лучами солнца Италии, любоваться прелестными пейзажами римской Кампаньи, которую я там любила, которой я так восторгалась; не увижу я более и музеи, и церкви, в которых я проводила столько часов, и произведения искусства, бывшие моими старыми друзьями! Никогда более не смогу я посетить милые художественные ателье на Виа Маргутта, где я под руководством моего друга Пьетро Габрини сама немного занималась живописью.

Рим! Как много говорит это слово сердцу чуткого, образованного человека! Сколько жизни заключается в этих старых руинах, кажущихся более живыми, чем все памятники нового времени! Какой-то французский писатель сказал, что каждый в Риме находит то, что он туда принес в своей душе. Как это верно! Немало вечеров проводила я на севере в обществе Гёте, Ранке, Гервинуса, Тэна, Сенкевича, Марии Корелли и других знаменитостей; назову еще Мориса Палеолога, который в своей прекрасной книге, посвященной описанию Рима, раскрывает все сокровища своих глубоких познаний; затем – Поля Бурже. Всем им я должна быть благодарной за то, что каждый угол, каждый камень в Риме имеет для меня свое значение. В молодости я бывала в Риме, но из всех тех, кого я часто там видела, теперь уже никого нет в живых. Мой старый друг Сольмс жил в палаццо Каффарелли, ныне уже не существующем. Граф Ревертера, бывший австрийский посол при Ватикане; барон фон Брук – в Квиринале; барон фон Икскюль жил в здании русского посольства, в палаццо Чиги. Извольский тогда еще был молодым, блестящим советником посольства и лишь впоследствии был призван возобновить добрые отношения между Россией и Священным престолом. Затем назову еще умнейшего из наших дипломатов, барона Эрнста Мейендорфа; мою старую тетку, графиню Ржевусскую; княгиню Паллавичини, графа Сомаглиа; моего двоюродного брата Талатеска. Их всех уже нет на свете!..

Я часто приезжала в Рим, так как дочь моя была замужем за русским посланником, бароном Модестом фон Корфом, и стала настоящей итальянкой. Оба они прожили в Риме 15 лет. И брат мой, граф Александр фон Келлер, долго служивший в посольстве, стал настоящим римлянином. На Виа Систине старый граф Григорий Строганов, этот известный коллекционер, устроил в своем доме прекрасный музей, который я с удовольствием посещала. Много интересных часов провела я в обществе старого графа и его друга скульптора д’Эпинай, прекрасного художника и блестящего человека общества.

Судьба сжалилась над графом Строгановым: он умер, не узнав, что его дочь, красивая княгиня Щербатова, с внучкой и внуком его, а также и с невестками год тому назад были умерщвлены большевиками в их замке Немирове (близ принадлежавшего им города).

Вилла «Мальта» была построена графом Леоном Бобринским и его супругой, оказавшей столько внимания мне и моему брату. Граф Бобринский имел красивейшие в мире розы, которые он поливал бульоном, роскошь, которую и Ротшильд не мог бы себе позволить. У них я встретила донну Лауру Мингетти и донну Франческу Кассели. Первую я встречала впоследствии часто на вилле «Мальта», когда эта роскошная вилла перешла во владение князя Бюлова.

У Бюловых я также проводила прелестные вечера в обществе князя и обеих выдающихся женщин, окружавших его таким вниманием и любовью. Князь Бюлов, как известно, не только большой государственный деятель и блестящий, остроумный собеседник. Картины людских отношений, которые он рисовал перед нашими глазами, благодаря его большой наблюдательности и познаниям, доставляли огромное наслаждение интимному кругу его друзей в тихом уюте его римского дома.

В палаццо Кафарелли жила вдова моего брата урожденная княжна Шаховская, вышедшая затем замуж за немецкого посланника Флотова. Я очень любила мою невестку и очень уважала ее за ее прямой, откровенный характер. Она была блестящей светской дамой. Еще недавно поместила она в «Revue Contemporaine[50]» воспоминания о своем пребывании на Кавказе во время господства там большевиков, жертвой издевательств которых пришлось ей быть и спастись от них каким-то чудом.

Красивый палаццо Венеция, местопребывание австрийского посольства при Ватикане, был занят принцем Шенбургом и его женой, урожденной принцессой фон Эттинген. Их квартира была произведением искусства времен Ренессанса; их приемы, которым присутствие кардиналов придавало особый блеск, отличались роскошью, достойной представителей обоих больших домов – Шенбург и Эттинген. Я познакомилась с принцем Шенбургом в Петербурге, когда он был секретарем у своего дяди, принца Франца Лихтенштейна, этого рыцарского вида аристократа, любителя и знатока искусства, так уважаемого всеми нами.

Боюсь, что, к моему искреннему сожалению, я также никогда более не встречусь с Крупенским, этим жизнерадостным, сердечным человеком. Крупенские были милыми, гостеприимными людьми. Она так умела побеждать свои телесные недуги в угоду своим обязанностям, как жена посланника.

Назову еще дом княгини Бишет Радзивилл, этот гостеприимный дом, где все были так дружески принимаемы. Гостеприимство было старым обычаем этого дома. Мать княгини, графиня Браницкая, славилась роскошью своих приемов в Ницце, Париже, Варшаве и на Украине, недавно умершая, в то время как петлюровские солдаты разоряли ее историческое поместье в Белой Церкви!

Я не должна забыть упомянуть донну Марию Мацолени, сиявшую во время моего первого пребывания в Риме своей красотой и приветливостью, которыми любовалась Европа и которые я нашла неизменными во время моего последнего посещения ее в ее доме.

Помню я так же хорошо бельгийского посла Лео Джайта и его супругу, чей салон был долгое время одним из самых посещаемых в Риме. Мадам Лео Джайт находилась тогда в Париже, чтобы ухаживать за своим больным мужем, бывшим посланником в Петербурге и в Париже.

Вспоминаю я также супругов Вурц, собравших сокровища всего мира в один из красивейших дворцов старого Рима, в котором они так сердечно принимали своих друзей. Их коллекция парчи и старинного серебра, приобретенная ими в России, несомненно, единственная на свете. Госпожа Вурц была сестрой Шарлемана Товера, посла Соединенных Штатов в Петербурге, а затем в Берлине. Я его часто видела у себя в Петербурге, а затем на моей даче, на Островах. Он был прекрасным писателем и автором, быть может, самого лучшего исторического изыскания о Лафайете. В Петербурге, как и в Берлине, он был очень ценим в высшем обществе.

Один из последующих за ним послов мистер Ленгерке Мацер жил в течение одной зимы в моем доме, когда я повезла больную дочь за границу, и как впоследствии испанский флаг, так веял тогда над моим домом на Сергиевской полосатый со звездами в углу флаг Соединенных Штатов. К сожалению, этот флаг не принес мне спасения, а, наоборот, лишь привлек на мой дом внимание красных банд.

Но вернемся к Риму. Мои мысли направляются теперь к прелестному парку вокруг дома fuori mura[51], в котором жили Абамелик-Лазаревы, и я с любовью вспоминаю прелестную, обворожительную Монну, хореографический талант которой восхищал всю Европу. В прелестных чертах ее лица отражалась ее душевная доброта. С грустью вспоминаю я ее мужа, которого я в последний раз видела при страшных обстоятельствах. Это было вскоре после объявления войны. Я совершала прогулку по Елагину острову и вдруг увидела среди поляны сидевшего и набрасывавшего что-то в альбом с натуры художника. Я подошла к нему, чтобы взглянуть на его работу, и он оказался князем Абамеликом. Он сказал мне, что переписывает свое завещание, и тут же посвятил меня в подробности его. Он хотел основать в Риме нечто вроде академии русского искусства, наподобие французской Виллы Медичи. «Я пришел сюда, чтобы мне никто не мешал», – сказал он мне. Я сочла это за упрек и решила удалиться. Но он сказал, что свою работу окончил, и, приведя бумаги в порядок, проводил меня домой, где я предложила ему чашку чая. «Я понимаю, что можно умереть без завещания, – сказал он, – но не могу понять, как можно и день прожить, не приведя в порядок свое завещание».

На следующий день я уехала в Крым, и неделю спустя мы получили известие, что князь Абамелик умер от расширения сердца.

Я не могу обойти молчанием также и несравненного Джованни Боргезе, преданного друга моего брата Александра. Я знала его цветущим юношей и встречала его снова после его страшного падения с лошади, обезобразившего его черты, но не умалившего очарования его личности. Жена его, урожденная принцесса Алиса Караман, теперь уже вдова. В прекрасной обстановке палаццо Боргезе я часто встречала княгиню Вигиано, одну из виднейших римских дам, с которой в течение многих лет меня связывала искренняя симпатия и к которой я сохранила сердечную признательность.

Маркиза Лео ди Рудини была бы удивлена, если бы я о ней не вспомнила; и она была бы права – сколько симпатии и расположения она мне выказывала!

Last not least[52], обе королевы… Мои отношения к королеве Маргарите начались давно: в 1870 или 1871 году я сопровождала великую княгиню, супругу великого князя Константина, в Монцу, когда королева Маргарита была еще принцессой Пьемонтской. Неудивительно, что я помню эту встречу, но поразительно, как она после стольких лет не забыла меня. При каждом моем приезде она меня удостаивала долгой аудиенцией. Не стану я говорить об очаровании ее личности, о ее душевной красоте – это давно всем известно. Но на что я особенно обратила свое внимание – это на ее основательные познания всего того, что касалось России.

Что касается королевы Елены, то меня приводила в изумление своеобразно любезная манера ее приемов. На эти приемы разрешалось появляться два раза в неделю иностранцам, высшим провинциальным служащим и находящимся проездом в Риме генералам. Чай и печенья разносились придворными дамами и кавалерами. Носители стариннейших имен Италии, из которых каждый в отдельности олицетворял целую историческую эпоху, помогали прелестной королеве в ее хозяйских заботах. Она переходила от одной группы к другой; просила то того, то другого сесть с ней рядом и поговорить. Главной темой ее разговора были ее дети – видно было, что она особенно заинтересована их воспитанием. Со мною она говорила преимущественно о жившей у нее ее племяннице, сербской принцессе Елене, и я могла с убеждением ей передать, как ценима и любима была у нас в России эта принцесса, вышедшая замуж за погибшего ныне страшной смертью от рук большевиков великого князя Иоанна Константиновича.

Уезжая в последний раз в 1914 году (несколько месяцев до начала войны) из Рима, я не забыла, придерживаясь старинной саги, бросить монету (сольдо) в Fontana Trevi[53]. Боюсь, что ныне это поверье утратило свою силу и что я уже никогда снова не увижу прекрасной Италии.

«Tack så Mycket!»

«Tack så Mycket!»[54] С этими словами покинула я шведский пароход, привезший меня из большевистского ада в гавань Стокгольма, где я, наконец, вздохнула полной грудью.

«Tack så Mycket!» были слова, произнесенные мной, когда я покидала эту гостеприимную страну. Прежде всего, вспоминаю я при этом шведского посла в Петербурге генерала Брандстрема, моего старого, верного, спасшего мне жизнь друга.

«Tack så Mycket!» – слова, которые я хотела бы сказать каждому шведу. В каждом шведе вижу я друга и спасителя моего.

Когда мне было восемь лет, я получила рождественский подарок – несколько книг; среди них были и исторические рассказы, начинавшиеся рассказом о Густаве Вазе, этом борце за независимость Швеции. Эта книга возбудила у меня впервые интерес к Швеции. Некоторое время спустя, когда я прочла жизнеописание Марии-Антуанетты, я восторгалась графом Ферзеном, этим молчаливым, преданным обожателем несчастной королевы. Когда я в Петербурге встречала среди гвардейских офицеров молодых финнов шведского происхождения, я часто думала найти среди этих белокурых, молчаливых офицеров нового Ферзена или Густава Вазу. Значительно позже увлекалась я историческими повестями Вернера фон Гейденштама.

За несколько лет до войны познакомилась я с другим Гейденштамом, отцом моего друга Карла фон Гейденштама, бывшим долгое время секретарем шведского посольства в Петербурге; я говорю об известном, талантливом писателе, которым написаны на французском языке сочинения «Конец одной династии» и «Королева София Ульрика». Обе книги удостоились премии Французской академии наук и считаются по их захватывающему содержанию и красоте стиля одними из лучших исторических сочинений.

Недавно фон Гейденштам выпустил в свет найденную им в секретных документах переписку Марии-Антуанетты с Ферзеном.

Окна моей комнаты в Гранд-отеле в Стокгольме выходили на большую площадь. На этой площади, как говорят, был убит граф Ферзен. Со дня смерти французской королевы никогда улыбка не озаряла его лица. Убит он был при следующих обстоятельствах: он собирался отправиться на похороны датского принца, наследника шведского престола. Холодный и высокомерный, с обер-церемониймейстерским жезлом в руке, в пудреном парике, с орденом Св. Серафима сидел он в раззолоченной карете, когда толпа набросилась на его карету, извлекла его оттуда и тут же на площади жесточайшим образом убила. Его политические враги, желая его погубить, распространили о нем слух, что он отравил наследника. Возле теперешнего Гранд-отеля находился старый дворец графини Пипер, сестры графа Ферзена. Теперь этот дворец обращен в матросский клуб.

Шведов называют северными парижанами, и действительно, знать и высшие сановники этой страны в XVIII веке сильно увлекались всем французским. Их литература, искусство, привычки, воспитание находились под сильным влиянием Версаля. Оригинальным является тот факт, что это французское влияние должно быть приписано главным образом королеве Луизе Ульрике, сестре Фридриха Великого. Она приказала выстроить свой дворец Дротнисгольм в стиле Людовика XV и ввела при дворе французский язык и французские моды. Вся шведская молодежь того времени ездила в Париж. Молодые шведские аристократы служили там в шведском королевском полку, молодые художники, скульпторы, архитекторы работали в парижских художественных мастерских.

Я уже упоминала о Розлине, написавшем много портретов членов семьи Романовых. Его ставят рядом с Ван Лоо и Натие. Назову также знаменитого художника Густава Лундберга, писавшего пастелью, выдающегося мастера, бывшего профессора Стокгольмской академии художеств; затем Таравала и скульптора Бухардона.

Луиза Ульрика выписала труппу французских артисток, ставивших в Стокгольме пьесы Мольера и драмы Расина и Корнейля.

В моей молодости я страстно увлекалась оккультизмом, так распространенным в свое время в Швеции.

Приверженцы Сведеборга произвели на меня глубокое впечатление, и я находила связь между влиянием госпожи фон Крюденер на императора Александра I и шведскими сектами XVIII века. Орден Розового Креста, бывший в Швеции, напоминает мне по созвучию Красный Крест. Нельзя забыть исключительную любовь к ближнему, оказанную во время войны шведским Красным Крестом, во главе которого стоял брат короля, благородный, бывший образцом настоящего христианина принц Карл. Случайно секретарем у принца был мой племянник Эрик фон Стьернстед, которого я, к искренней моей радости, встретила в Стокгольме так же, как и его братьев и сестру, прелестную Марику. Я, к сожалению не владея шведским языком, не могла читать ее романов.

В России шведский Красный Крест находился, конечно, под покровительством шведского посла, встретившего в своей дочери Эльзе Брандштрем энергичного, способного на самоотверженность, неутомимого помощника.

Эта молодая белокурая девушка, имя которой и весь облик напоминают Эльзу из «Лоэнгрина», не побоялась провести годы в Сибири, где она едва не умерла от тифа. Она спасла своей неутомимой деятельностью жизнь многим тысячам людей. При ней находился целый штаб сестер милосердия и людей, преданных ее делу; назову госпожу фон Гейденштам и графа Гергарта Стенбока. Из русских сопровождали ее князь Павел Ливен, муж одной из моих племянниц, человек чистой души, верующий христианин, готовящийся к своей миссии еще на полях сражения в Маньчжурии.

Не могу закончить эту статью, не упомянув о графе и графине Вахтмайстер, урожденной графине Рейтерн-Нолкен; я очень любила ее отца, и в их доме я всегда встречала дружеское участие и отдыхала у них душой.

Хотела бы я еще сказать о приятном доме госпожи фон Рейтерскиолд, муж которой был долгое время шведским послом в Петербурге. Их милого сына и его прелестную супругу встретила я снова в шведском посольстве в Берлине. Затем – дом церемониймейстера фон Сагера, жена которого урожденная графиня Мольтке. Их квартира – образец французского вкуса и изящества. Их сын Леон фон Сагер был особенно предупредителен к нам, русским, и оказал большие услуги многим беженцам.

Я также с удовольствием встретилась с бывшим советником шведского посольства в Петербурге бароном Коскулом, с морским атташе Лильегеком и многими другими.

Я заканчиваю эту главу, в которой я собрала бесчисленные, случайные мои воспоминания, с выражением моей благодарности послу Эссену и его супруге, в чьем гостеприимном доме в Берлине я была так радушно принята. Им, как и всем другим моим друзьям, говорю я: «Tack så Mycket!»

Цветок на могилу Насти

Бедная Настя! Какой поэтический образ встает перед моим духовным взором! Эта нежная хрупкая девушка с детским лицом, казавшаяся такой слабой, обладала душой героини.

Графиня Настя Гендрикова, фрейлина императрицы Александры Федоровны, последовала за царской семьей в Сибирь, но в пути была с ними разлучена и вместе с сербской принцессой Еленой Петровной (супругой Иоанна[55]) и госпожой Шнайдер, гофлектриссой императрицы, заключена в тюрьму.

Однажды ночью заключенные были грубо разбужены красноармейцами, приказавшими молодой фрейлине и госпоже Шнейдер за ними следовать. Некоторое время спустя сербская принцесса услышала два выстрела и последовавший за ними душераздирающий крик.

На следующий день ей рассказали, что комиссар, тронутый Настиной молодостью и красотой, обещал даровать ей жизнь, если она покинет императрицу. «Моя последняя мысль будет о ней!» – воскликнула Настя и тут же была расстреляна[56].

Другая придворная дама, баронесса Иза фон Букс-гевден, питавшая такую же привязанность к несчастной императрице, не могла вследствие болезни сопутствовать в ее место изгнания. Но едва она оправилась, она предприняла тяжелое, опасное путешествие в Тобольск, зная, какую радость она доставит царской семье своим приездом. Но бедные великие княжны, так нежно любившие Изу Буксгевден и ожидавшие ее с таким нетерпением, жестокостью тюремщиков были лишены этой радости. Изу Буксгевден не допустили к царской семье. Тем не менее она не покидала Сибири все время, пока в ней находилась царская семья. Она с жадностью собирала все сведения о заключенных и жила только надеждой на их освобождение. Она вернулась к своему отцу, послу в Копенгагене, лишь после того, как свершилось ужасное преступление. И можно считать чудом ее избавление от гибели.

Генерал Татищев, князь Василий Долгоруков и лейб-медик Боткин, брат известного дипломата, предвидели, уезжая, свою судьбу. Они доказали своей кровью преданность императорской фамилии. Генерал Татищев и князь Долгоруков были известны как очень нежные сыновья. Мать Татищева умерла до его смерти. Бог спас ее от страданий за гибель сына. Мать Василия Долгорукова, вышедшая вторым браком за графа Бенкендорфа, жива поныне и оплакивает смерть своих двух сыновей. Старший из них, князь Александр, также был убит большевиками. Графиня Бенкендорф похоронила своего мужа в Нарве после того, как она его спасла от советской России.

Я встретила ее недавно, когда она была проездом в Берлине. Сердце мое обливалось кровью при виде ее невыразимых страданий.

Заключение

Я вызвала много теней прошлого. Сама только тень, стану я скоро такой же бестелесной, как и все эти исчезнувшие лица.

Почти все мои современники уже покинули этот свет, и теперь найдутся едва ли более трех-четырех таких, к кому я могу обратиться со словами: «Помните ли вы?..»

Здесь я кончаю свои воспоминания. Рассеянные по всей Европе одной и той же катастрофой, мы потеряли друг друга из виду. Пусть эти страницы послужат моим приветом издалека всем тем, которые в течение моей долгой жизни относились ко мне благожелательно и дружески. Я вспоминаю о них с чувством глубокой благодарности и мысленно ищу их повсюду. К счастью, число тех, кто в эти страшные, жестокие дни, дни разнузданных, диких страстей распускали обо мне самые позорные, противные здравому смыслу слухи, чрезвычайно ограничено, и к ним я отношусь большей частью равнодушно.

Но есть среди тех, кто занял враждебную позицию по отношению ко мне, и такие, которых я очень любила, которым оказывала много услуг и на доброе отношение [которых я могла рассчитывать. Пусть] в их душу закрадется сожаление, что причинили мне много страданий. Я с ними никогда более не увижусь, но я уверена, что если они когда-нибудь, пробегая газету, найдут в ней эти скромные строки: «Старая графиня Клейнмихель умерла в Бадене от…», в их душу закрадется сожаление, а сердце, быть может, будет охвачено угрызениями совести. Этим я хотела бы уже теперь сказать: «Никакой злобы я не унесла с собой в могилу».

Примечания

1

Дмитрий Гаврилович Бибиков потерял руку в 1812 году в Бородино.

2

Витгенштейн (Сайн-Витгенштейн-Берлебург) Петр Христианович (Петер Людвиг Адольф) – генерал-фельдмаршал русской армии.

3

Автор романа – Генрих Ржевусский (Жевуский), польский писатель.

4

Жанна Валуа де Ла Мотт была замешана в авантюру, связанную с бриллиантовым ожерельем, обманом полученным у ювелиров якобы для королевы Марии-Антуанетты.

5

«Белые испанцы» – политическая организация легитимистов из Испании, обосновавшихся во Франции, поддерживая Карла, претендента на престол Испании (карлисты).

6

«Железная дева» – орудие пыток.

7

Горничной.

8

Монарх, правитель (лат.).

9

Русский музей.

10

«Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий».

11

Название части оседлого населения в отдельных регионах Средней Азии до начала XX века.

12

«С русскими в Маньчжурии».

13

Это мой человек! (фр.)

14

Абаза Александр Агеевич – в 1880–1881 гг. министр финансов. Был известен либеральными взглядами; подал в отставку после манифеста императора Александра III «О незыблемости самодержавия».

15

Милютин Дмитрий Сергеевич – генерал-фельдмаршал, военный министр в 1861–1881 гг., разработчик военной реформы 1860-х гг.

16

Латинский квартал (фр.).

17

Вероятно, имелась в виду Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства.

18

Имеется в виду свекровь императрицы Елизаветы, мать императора Франца Иосифа I эрцгерцогиня София Баварская, с которой у императрицы складывались очень сложные отношения.

19

Итальянский анархист Луиджи Лукерини нанес смертельную рану императрице Елизавете, гулявшей по набережной Женевы в сопровождении фрейлины, ударом заточенного трехгранного напильника прямо в сердце.

20

Николя Равенство (фр.), по лозунгу Французской революции: «Свобода, равенство и братство».

21

Сазонов Сергей Дмитриевич – министр иностранных дел в 1910—1916 гг.

22

Извольский Александр Петрович – министр иностранных дел в 1906—1910 гг.

23

Проводник, показывающий туристам достопримечательности.

24

Очевидно, речь идет об английской королеве Виктории, матери Эдуарда.

25

Речь идет о королеве Виктории и британском гимне «God Save the Queen» («Боже, храни королеву»).

26

Имеются в виду острова в дельте Невы: Каменный, Крестовский, Елагин, Аптекарский и др. В начале XX века – окраины и элитный ближний пригород Санкт-Петербурга. На даче на Аптекарском острове в 1906 г. было совершено покушение на П.А. Столыпина.

27

Премьер-министром.

28

Итальянская газета.

29

Великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга великого князя Сергея Александровича.

30

19 июля (1 августа по н. ст.) – день, когда Германия объявила России войну.

31

Пьер Жильяр – учитель французского языка в царской семье и гувернер цесаревича Алексея. Бывал вместе со своим воспитанником в Ставке во время войны, добровольно подвергся аресту вместе с царской семьей после Февральской революции 1917 года и так же добровольно отправился вместе с цесаревичем Алексеем и его родными в ссылку. В Екатеринбурге его и ряд других приближенных отделили от царской семьи. После казни Николая II и его семьи Жильяр остался в Сибири и только в 1920 году смог выехать в Швейцарию через Дальний Восток. Оставил воспоминания о царской семье и обо всем пережитом в России.

32

Татищев Илья Леонидович – генерал-адъютант, приближенный Николая II, добровольно разделил с семьей императора арест и ссылку. В июле 1918 года был убит большевиками вместе с генерал-майором князем Василием Александровичем Долгоруковым, также сопровождавшим царскую семью в ссылку, на территории Ивановского кладбища в Екатеринбурге. Их тела были обнаружены белыми при взятии Екатеринбурга осенью 1918 года, опознаны и погребены.

33

Военный атташе при посольстве Франции.

34

Сазонов Сергей Дмитриевич – министр иностранных дел Российской империи в 1910–1916 гг.

35

Предложенная графиней М.Э. Клейнмихель версия событий, происходивших в момент отречения императора Николая II, не во всех деталях совпадает с воспоминаниями других очевидцев. Но надо учесть, что графиня, во-первых, рассказывает об этом с чужих слов, и, во-вторых, будучи немолодой, много пережившей в дни революции женщиной, сама могла эмоционально расцветить этот рассказ.

36

Фридрих фон Пурталес – немецкий дипломат, в 1907–1914 гг. германский посол в России.

37

Российская империя объявила мобилизацию в связи со сложной политической обстановкой, но никому не объявляла войну. Война была объявлена России со стороны Германии 19 июля (1 августа) 1914 г. До начала войны Николай II предлагал немецкому императору Вильгельму II решить все спорные вопросы на мирной Гаагской конференции, но это предложение было отвергнуто.

38

Уланский Ее Величества лейб-гвардейский полк, шефом которого была императрица Александра Федоровна.

39

И.П. Бессарабов был не министром юстиции, а секретарем министра юстиции П.Н. Переверзева.

40

Стенокардия, или грудная жаба (устар.)

41

В.Д. Набоков был членом только Первой Государственной думы, избранной в 1906 г. и проработавшей всего 72 дня, после чего она была распущена. Но он был близок к Временному правительству, изначально став управляющим делами Временного правительства, а с мая 1917 г., оставив этот пост, Набоков вошел в состав Юридического совещания при Временном правительстве, занимаясь разработкой законодательных актов.

42

Стеклов (Нахамкис) Юрий Михайлович – член Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, был первым редактором «Известий Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов», входил в контактную комиссию по связям Петросовета с Временным правительством, участвовал в подготовке «Приказа № 1» Петросовета.

43

Чхеидзе Николай Семенович – в 1917 г. первый председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

44

«Три фонтана» (фр.).

45

Комитет общественного спасения (фр.).

46

Друг посольств (фр.).

47

«Царь Борис» А.К. Толстого.

48

Великий князь Павел Александрович, овдовев в первом браке, вопреки воле императора Николая II тайно женился на разведенной женщине. Этот брак в России не признали, и великий князь вынужден был жить с новой семьей за границей. Только после начала Первой мировой войны император Николай II простил дядю, разрешил ему вернуться в Россию и пожаловал его жене и детям от второго брака титул князей Палей.

49

Прозвище Виктора-Эммануила, короля Сардинии, а с 1861 г. – объединенной Италии.

50

«Современный обзор» (фр.).

51

За оградой (ит.).

52

Последнее, но не менее важное (англ.).

53

Фонтан Треви (ит.), самый крупный фонтан Рима.

54

Большое спасибо! (швед.)

55

Принцесса Елена Сербская, супруга князя императорской крови Иоанна Константиновича (сына великого князя Константина Константиновича), погибшего вместе с другими членами Дома Романовых в Алапаевской шахте в июле 1918 года. Елена, сопровождавшая мужа в ссылку, была арестована еще при его жизни и находилась в тюрьме Екатеринбурга, а после гибели Романовых в Перми. В ее судьбу вмешались посольства Сербии и Норвегии, Елена была перевезена в Москву и подвергнута медицинскому освидетельствованию. У нее был диагностирован тяжелый психоневроз с тягой к самоубийству, после чего в декабре 1918 г. Президиум ВЦИК постановил передать ее норвежскому посольству и не препятствовать выезду за пределы Советской России.

56

Анастасия Васильевна Гендрикова в действительности была расстреляна 3 сентября 1918 г., но не в кабинете комиссара, а вместе с группой приближенных к царской семье лиц (из 6 женщин и 5 мужчин). Арестованных вывели за город к ассенизационным полям, расстреляли, сбросили тела в ров и слегка присыпали землей. Тела их были обнаружены в мае 1919 г. и перезахоронены по православному обряду. В 1981 году Анастасия Гендрикова была канонизирована Русской православной зарубежной церковью.

Content

Мария Эдуардовна Клейнмихель
Мемуары знатной дамы: путь от фрейлины до эмигрантки. Из потонувшего мира

Вступление

Из потонувшего мира

Варшава. 1861–1862 гг

Роман сестры моей бабушки

Три современные леди Годивы

Веве в 1868–1869 гг

Моя первая любовь

Придворная дама

Великая княгиня Елена

Великий князь Николай Константинович

Мое замужество

Константинополь. 1880 Г

Последние годы императора Александра II

Смерть императора Александра II

Рассказ моей сестры

«Священная лига»

Рассказ графа Витте

Генерал Черевин

Яхт-клуб

Любимец двора и столицы

Дипломатическое событие

Две встречи в Карлсбаде

Прогулка верхом с австрийской императрицей

Эрцгерцог Рудольф

Существовала ли в России германская партия

Дом Монтебелло

Лондон

1905 год

Столыпин

Царица

Благотворительный базар императрицы

Царица в роли сестры милосердия

Имела ли я политический салон?

Костюмированный бал

19 июля 1914 года

Павел Владимирович Родзянко

Генерал Жилинский

Беседы с графом Фредериксом

Семь месяцев заключения государя в Царском селе

Мое заключение

Большевики и женский батальон

Испанский посол

Мое бегство из Советской России

Охота в Нейдеке. Император Вильгельм II

Начало революции

Представитель прессы

Великий князь Павел Александрович

Последняя Неаполитанская королева

«Tack så Mycket!»

Цветок на могилу Насти

Заключение

Примечания