Исуна Хасэкура

Волчица и пряности. Том I

Пролог

Увидев, как созревшие хлеба колышутся на ветру, местный сельчанин скажет: «То бежит волчица».

Это излюбленная присказка в его деревне, ведь когда ветер играет с колосьями, кажется, будто по полю пробегает волчица.

А ещё говорят, что, если хлеба полегли от сильного ветра, значит, их потоптала волчица; не уродились — волчица съела.

Придумано со вкусом, одно плохо: приятным такое сравнение не назовёшь.

Только нынче если кто и помянет волчицу, то лишь для того, чтобы блеснуть острым словцом в разговоре, благоговения от людей ждать не приходится: времена не те.

Качаются на ветру колосья, проглядывает сквозь золотую решётку осеннее небо. Небо такое же, как и сотни лет назад, но мир под ним преобразился до неузнаваемости. Ведь даже в этой деревне, год за годом выращивая хлеб, люди живут лет семьдесят, не больше.

Наверное, сотни лет застоя не привели бы ни к чему хорошему.

Но тогда, быть может, больше нет нужды держать давнее слово.

А самое главное, во мне больше нет нужды.

К востоку от деревни возвышаются горы, и тучи обычно плывут на север. Ветер гонит их туда, где моя родина, и я вздыхаю при мысли о ней.

Перевожу взгляд с неба на поле — прямо под носом танцует мой роскошный хвост; приглаживаю на нём шёрстку — всё равно занять себя нечем.

Безоблачно, безмятежно осеннее небо.

В этом году, как и всегда, придёт время жатвы.

А по полю бегут волчицы — много, много волчиц.

Действие 1

— Это ведь последняя?

— Да, ровно семьдесят... Спасибо.

— По́лно, это вы нас всё время выручаете. Кто ещё, господин Лоуренс, ради нас так далеко в горы заберётся? Что бы мы без вас делали!

— Просто шкурки у вас отменные. Я потом опять приеду.

Вот так, слово за слово, ещё одно дело сделано, и далёкая горная деревушка осталась позади. Лоуренс выехал с рассветом, часов пять назад, а когда спустился с гор на равнину, солнце уже стояло в зените. Погода хорошая, ветра нет — чего ещё желать страннику на телеге? И не верится, что совсем недавно было так холодно, будто зима уже на носу.

Лоуренс, странствующий торговец двадцати пяти лет от роду (торговцем он, впрочем, назывался всего седьмой год), зевнул на козлах.

Поблизости не росли ни деревья, ни высокая трава, и вдалеке, у самого горизонта, можно было даже разглядеть монастырь. Построили его несколько лет назад — оставалось только гадать, чьих знатных отпрысков держат тут в послушниках. А иначе откуда бы в захолустье взяться стенам из превосходного камня и — подумать только! — железным воротам? Жило здесь монахов двадцать, не меньше, и примерно столько же слуг.

Когда ещё не было этих высоких стен, а лишь заложили первый камень, Лоуренс думал попытать тут счастья в будущем: чем монахи не покупатели? Но, похоже, всё необходимое затворникам привозили свои люди, так что для торговцев со стороны не нашлось дела и оставалось лишь махнуть рукой. В конце концов, он и не питал больших надежд.

Впрочем, в обители вели скромную жизнь, к тому же жильцы сами работали на земле (много ли прибыли от такого покупателя?); да ещё пожертвования плати, да и долгов они не отдают. Невольно призадумаешься: нужно ли тебе такое счастье? С мошенником свяжешься — и то меньше горя хлебнёшь, чем с ними... Хотя кое-какая выгода всё же была.

«Жаль, не вышло», — подумал Лоуренс, глядя на монастырь. Вдруг он прищурился: кто-то махал ему рукой. «Это ещё что?»

Язык бы не повернулся назвать незнакомца слугой: они носят грязные рабочие робы коричневых оттенков, а этот мужчина был облачён в серое. Сворачивать с пути не хотелось, но и мимо не проехать: потом хлопот не оберёшься.

Делать нечего — телега покатила к обители. Подзывавший его мужчина, похоже, заметил, что путник направился в его сторону, — опустил руку, но сам не двинулся навстречу. Видимо, решил дождаться, пока Лоуренс подъедет. Не стоило на это злиться, даже дети знают, что люди церкви издавна смотрят на всех свысока.

Лошадь неспешно брела вперёд, шаг за шагом приближаясь к монастырю, а с ним и к незнакомцу. Разглядев его получше, Лоуренс невольно воскликнул:

— Рыцарь?

Сначала он глазам своим не поверил, но стоило подкатить поближе, и торговец понял, что не ошибся: перед ним стоял самый настоящий рыцарь. За серое одеяние Лоуренс издали принял серебристые доспехи.

— Ты кто такой? — крикнул рыцарь издалека, когда телега была ещё довольно далеко. Он не удосужился представиться: видимо, считал, что его и так должны знать.

— Я странствующий торговец Лоуренс. У вас ко мне дело?

До монастыря оставалось совсем немного, Лоуренс уже мог пересчитать работников на поле к югу от монастырских стен.

Вдобавок ко всему рыцарь, видимо, был тут не один: вдали Лоуренс приметил ещё одну облачённую в доспехи фигуру. Похоже, эти двое несли караул.

— Торговец? Не припомню города в той стороне, откуда ты едешь, — напыщенно произнёс латник, подавшись вперёд, чтобы выставить напоказ серебристый нагрудник с выгравированным красным крестом.

Однако серый плащ на плечах выдавал в нём рыцаря низшего звания. Светлые волосы были острижены совсем недавно, да и по внешнему виду мужчины не скажешь, что это закалённый в боях воин. Не иначе как выбился в рыцари и теперь спешит выслужиться. Теряться перед такими нельзя: их наглость вырастет как на дрожжах.

Поэтому торговец молча достал из кармана кожаный мешочек и развязал шнурок. Внутри лежали сладости из засахаренного мёда. Лоуренс вытащил одну конфету, положил в рот и протянул мешочек рыцарю:

— Хотите попробовать?

Тот промычал что-то нечленораздельное, будто задумался, как поступить, и всё же устоять перед сладостями не сумел. Правда, рыцарская гордыня не позволила ему протянуть руку сразу после кивка — торговцу пришлось подождать, пока рыцарь подставит ладонь.

— Я ездил продавать соль в одну горную деревушку на востоке, здесь недалеко, за полдня добраться можно. Теперь возвращаюсь.

— Надо же. Но телега-то у тебя с поклажей. Что, тоже соль?

— Нет, тут у меня пушнина. Вот, взгляните, — повернувшись к телеге, Лоуренс сдёрнул покрывало, обнажив шкурки куниц — и какие шкурки! Этому рыцарю, наверное, и годового жалования не хватило бы, чтобы их купить.

— Гм. А это?

— Ах, это... Зерно из той деревни.

Отдельно от шкурок лежал сноп — эту пшеницу выращивали в деревушке, куда Лоуренс ездил продавать соль. Сорт морозоустойчивый, да и насекомые его не любят. В прошлом году в северо-западных краях свирепствовал холод — там Лоуренс и собирался продать зерно.

— М-м-м... Ну ладно. Поезжай.

Хоть рыцарь и подозвал его под пустым предлогом, но какой из Лоуренса торговец, если он послушно уйдёт? Поигрывая на весу кожаным мешочком, Лоуренс обернулся к латнику:

— Что-нибудь случилось? Господа рыцари здесь редкие гости.

Вопрос пришёлся тому не по душе — он нахмурился. Но, взглянув на знакомый мешочек, призадумался. Хорошую приманку нашёл Лоуренс: шнурок развязан вновь, и ещё одна конфета перекочевала из мешочка в руку рыцаря.

— М-м... Вкусно как. За такое угощение надо бы чем-нибудь отплатить.

В логике ему не откажешь. Лоуренс улыбнулся рыцарю, как всегда улыбался покупателям, и кивнул в знак благодарности.

— Поговаривают, что местные язычники затевают праздник, вот мы и стоим на страже. А ты как сам, ничего не знаешь?

«Ах вот оно что, — приуныл Лоуренс, — стоило ли ради этого стараться».

Изобразив на своём лице глубокую задумчивость, он ответил:

— Ума не приложу.

Конечно, это была неправда, но разубеждать рыцаря Лоуренс не собирался.

— Видать, выбрали тихое место, чтобы втайне всё устроить. Трусливые же душонки у этих язычников.

Лоуренса позабавил тон невежды, но, ясное дело, он не подал виду и, притворившись, что придерживается того же мнения, наконец попрощался.

Новый знакомый кивнул и ещё раз поблагодарил его за конфеты. Видно, они пришлись ему по вкусу. Рыцари низшего звания почти всё жалование тратят на походы и снаряжение, так что даже у подмастерья сапожника денег больше, чем у них. Едва ли у этого воина дела шли лучше; давно, поди, сладкого не ел.

И всё же больше Лоуренс не хотел его угощать: медовые конфеты стоили недёшево.

— Язычники затевают праздник, надо же, — пробормотал торговец с усмешкой, когда монастырь остался далеко позади.

Лоуренс догадывался, о чём говорил его случайный знакомый. Впрочем, эту «тайну» знал каждый в округе. Однако язычники тут были ни при чём; если уж на то пошло, искать их нужно куда севернее или далеко на востоке.

А караулить на самом деле нечего: торжества в честь конца жатвы устраивали повсюду, молясь богине урожая. Правда, здесь праздник урожая отмечался особо. Он проходил пышнее и ярче, чем в других краях, так что, возможно, в монастыре посмотрели на это и доложили в епархию. Видно, священникам языческий обычай давно уже не давал покоя: всё хотелось подчинить его своим порядкам, но не выходило.

С недавних пор церковь с особым рвением занялась еретиками и обращением язычников. Однако прошли времена беспрекословного подчинения церкви, споры учёных и богословов в городах уже никого не удивляют. Её былое величие пошатнулось.

Судя по всему, горожане осознавали это, пусть и помалкивали. В действительности папе пришлось просить средства на реставрацию собора у короля: податей удалось собрать меньше, чем ожидалось (лет десять назад о таком и подумать было нельзя). Вот церковь и старается изо всех сил, чтобы вернуть прежнее почтение.

«Любая торговля — дело нелёгкое», — усмехнувшись, Лоуренс положил в рот конфету.

К тому времени, как Лоуренс добрался до огромного поля, небо окрасилось золотом. Колосья — и те казались тусклее. Вдалеке мелькали тени птиц, спешивших к своим гнёздам; расквакались лягушки, будто оповещая всех вокруг, что пора спать.

Хлеб, похоже, почти убрали, а значит, праздника в честь жатвы нужно ждать через несколько дней, а то и послезавтра.

Перед Лоуренсом раскинулись поля деревни Пасроэ. Они славятся богатыми урожаями, так что крестьяне не бедствуют.

Здешние угодья принадлежат графу Эрендотту, известному на всю округу чудаку: где ещё найти аристократа, который любит возиться с землёй? Так что праздники не обходятся без его поддержки и каждый год проходят с размахом. Вот только Лоуренсу ни разу не довелось поучаствовать в празднике; жаль, конечно, но для посторонних дорога туда закрыта.

— Вечер добрый!

У края плодородного поля крестьянин складывал снопы в копну, его и поприветствовал Лоуренс. Славно уродился хлеб, ничего не скажешь; похоже, у торговцев (тех, что договорились с крестьянами Пасроэ) одной заботой стало меньше.

— Не скажешь, где господин Ярэй?

— Ага, Ярэй... Он там вон, видишь, где толпа собралась? На том поле. Нынче под его началом всё сплошь юнцы, не умеют ничего, так что Холо выйдет с того поля, не иначе.

Крестьянин с чёрным от загара лицом говорил весело, улыбаясь во весь рот. Так могут только люди честные и прямые, на лице дельца такой улыбки не увидишь.

Лоуренс любезно поблагодарил его и повернул телегу в указанную сторону. На указанном участке в самом деле собралась толпа. Повернувшись к полю, люди кричали изо всех сил. Распекали тех, кто ещё не закончил работу, но бранили не за задержку: ругань была частью праздника.

Подкатив поближе, Лоуренс смог наконец разобрать слова:

— Здесь волчица, волчица, волчица!

— Вот она, волчица, вон там лежит!

— Кто волчицу поймает? Кто? Кто? Кто?

Кричали все в один голос, кричали весело, будто во хмелю. Лоуренс остановил телегу прямо у них за спиной, но этого никто не заметил.

Однако речь шла не о настоящей волчице. Иначе тут уж было бы не до смеха.

Волчица — воплощение богини урожая, и от жителей деревни Лоуренс слышал поверье, будто спрятавшаяся в последний, ещё не срезанный сноп волчица вселится в того, кто пройдётся по нему серпом.

— Последний сноп!

— Смотрите, чтоб лишку не срезать!

— Скряге волчица не дастся!

— Кто поймал волчицу? Кто? Кто? Кто?..

— Ярэй поймал! Ярэй! Ярэй!..

Лоуренс слез с телеги и заглянул за спины работников. Ярэй как раз схватился за последний сноп. Его почерневшее от пыли и пота лицо оскалилось в усмешке. Разом срезав колосья, он высоко поднял пшеницу и, запрокинув голову, завыл:

— У-у-у!..

— Это Холо, Холо, Холо!

— У-у-у!..

— Вот она, волчица! Вот она, волчица!

— Лови её, лови!

— Убежит! Все за ней!..

Толпа погналась за сорвавшимся с места Ярэем.

Поверье гласит, что взятая в окружение богиня урожая попытается сбежать и для этого завладеет телом жнеца. Если её поймают, она останется в поле ещё на год.

Никто не знал, существует ли богиня на самом деле. Просто так сложилось — для местных это уже давний обычай.

Лоуренс был странствующим торговцем, кочующим из одного места в другое, и разумом не принимал учения Церкви. Однако в душе он был даже более суеверным и набожным человеком, чем эти крестьяне. Нередко случалось, что, пока торговец шёл через горы, преодолевая трудности и лишения, товар терял в цене. Тут поневоле начнёшь и в приметы верить, и надеяться на высшую силу.

Вот почему Лоуренсу ничуть не мешали всякие языческие обряды, тогда как служители Церкви и ревностные последователи поносили их с пеной у рта.

Жаль только, что Холо «вселилась» именно в Ярэя: теперь его на неделю запрут в амбаре с угощением для волчицы, поговорить не удастся.

— Ну, делать нечего... — вздохнув, Лоуренс забрался на телегу и поехал к дому деревенского старосты.

В деревню он заглянул, чтобы поделиться разговором у монастыря, заодно думал пропустить кружечку вместе с Ярэем. Однако время поджимало: нужно было поскорей выручить деньги за шкурки, иначе придётся платить пошлину за товар из другой местности. Да и зерно лучше продать не откладывая, так что ждать до окончания праздника Лоуренс не мог.

Старосту он застал за приготовлениями к торжеству, поэтому в двух словах рассказал о встрече с рыцарем, решительно помотал головой на приглашение переночевать в деревне и двинулся в путь.

Давно, ещё до того, как здешними краями начал управлять нынешний граф, зерно здесь облагалось высокой пошлиной, стоило довольно дорого, да и спросом не пользовалось. В ту пору Лоуренс перепродавал хлеб из деревни без особой выгоды для себя, но и не ради благодарности и расположения местных жителей. Просто тягаться с прочими торговцами, дёшево закупавшими товар, ему было не по силам — деловой хватки недоставало. Впрочем, жители Пасроэ и по сей день платили ему добром за те годы. К слову, переговоры от лица деревни вёл тогда именно Ярэй.

Жаль, конечно, что не получилось выпить с Ярэем, но Холо уже вышла из снопа, а значит, ждать осталось совсем ничего: посторонних вот-вот выпроводят из деревни, и тут-то и начнётся настоящий праздник. Остался бы он на ночь, а так или иначе скоро попросят уйти. Чужаку, верно, будет также одиноко, как путнику на телеге.

Лоуренс жевал овощи, угощение местных жителей, и ехал на запад. По дороге ему встретилась толпа крестьян. Закончив работу, те возвращались домой, светясь от радости.

Торговцу же предстояло вновь странствовать в одиночку, и на миг он пожелал оказаться на их месте, на месте тех, кому в трудную минуту кто-нибудь всегда подставит плечо.

Лоуренсу в этом году исполнится двадцать пять лет. В двенадцать он занялся торговлей под началом знакомого, с восемнадцати уже сам пробивал себе дорогу. В торговле он ещё многого не знал, а потому казалось, что и трудности, и свершения только впереди.

Лоуренс мечтал скопить денег и открыть собственную лавку в каком-нибудь городе — желание, понятное любому странствующему торговцу. Но сбыться его мечте, видно, суждено ещё не скоро. Конечно, можно надеяться на удачу, но обычно она благоволит лишь тем, кто богаче и успешнее.

К тому же, разъезжая в трещавшей от груза телеге, думать он мог лишь о долгах: едва рассчитался с одним, а уже время отдавать другой. Где здесь поймать удачу, когда руки заняты?..

Лоуренс поднял глаза к небу и вздохнул, переведя взгляд на красивый лик полной луны. Вздыхал он в последнее время часто, это уже почти стало привычкой. Раньше торговец трудился не жалея сил, чтобы заработать хотя бы на пропитание. Теперь столь острой нужды надрываться не было, но по-другому он, наверное, уже не мог, так что заботы о будущем не давали покоя.

А кроме того, если прежде Лоуренс нигде не задерживался, гнал лошадь из одного города в другой и волновался лишь о сроках выплат, то теперь его занимали мысли, которые раньше даже не приходили в голову.

Он думал о людях, с которыми сблизился во время своих странствий. Вспоминал, как подружился с торговцами из города, где довелось побывать по делу не раз и не два; как сошёлся с жителями деревни, куда ездил закупать товар; как однажды из-за снегопада надолго застрял на постоялом дворе, влюбился там в одну служанку и всё никак не мог её позабыть.

Иными словами, Лоуренс соскучился по человеческому теплу.

Говорят, торговцем, что круглый год не слезает с телеги и почти ни с кем не видится, однажды овладевает тоска по людям. Лишь недавно Лоуренс испытал это на себе — раньше казалось, что уж ему-то такое не грозит.

Однако, если вот уже сколько дней твой единственный спутник — лошадь, поневоле задумаешься: вот бы она заговорила! Поэтому если прежде он лишь смеялся, слушая рассказы торговцев о том, как чья-то лошадь превратилась в человека, то теперь почти поверил.

Бывает, что торговец, совсем ещё новичок, выбирает себе вьючную лошадь, а кое-какие продавцы всерьёз посоветуют купить кобылку, пояснив, что тут он не прогадает, ведь лошадка однажды обратится человеком.

Советовали так и Лоуренсу, однако он, разумеется, не стал слушать и взял выносливого жеребца. Тот жеребец и по сей день служит верой и правдой, но порой одолеет Лоуренса тоска — и он жалеет, что когда-то ушёл от продавца не с кобылой.

Впрочем, лошади каждый день приходится тянуть гружёный воз. Даже если она обернётся человеком, то вряд ли воспылает любовью к хозяину и подарит ему удачу в делах. Скорее, потребует отдыха и платы за труд, если не большего.

Стоило только вообразить, чем для него обернётся чудесное превращение, и всё представилось в ином свете. Блажь это, пусть уж лошадь остаётся лошадью! Из уст Лоуренса вырвался смешок, и он вздохнул, будто удивляясь самому себе.

От раздумий торговец очнулся, лишь когда выехал к реке; здесь же, у берега, решил устроиться на ночлег. Полная луна заливала светом всё вокруг, но поведёшь телегу дальше — того и гляди сорвёшься в воду себе на погибель. Лучше поберечься: так и шею свернуть недолго.

Лоуренс натянул поводья. Уловив приказ остановиться, животное, похоже, почуяло, что наконец-то удастся передохнуть. Два-три шага — и шум колёс затих, а по крупному телу от копыт до кончиков ушей прошла дрожь, как от вздоха.

Лоуренс отдал лошади остатки овощей, вытащил из телеги кадку, зачерпнул ею воды в реке и поставил на землю, прямо под копыта. Хлебал жеребец шумно, причмокивая: вкусно, наверное. Торговец тоже промочил горло питьевой водой, которой запасся в деревне.

Если уж начистоту, то хорошо бы сюда бутылочку чего-нибудь крепкого; однако поблизости никого не было, а распивать в одиночестве — тоска вконец одолеет. И всё же вдруг захочется залить душевную пустоту вином... Лучше поскорее лечь спать, от греха подальше.

Лоуренс недавно перекусил овощами, обманув голод, поэтому сунул в рот ломтик вяленого мяса и забрался в телегу. Спать он привык, накрывшись полотном, устилавшим дно повозки в несколько слоёв, однако сегодня шкурки куниц пришлись весьма кстати. Торговец не любил звериный запах, но холод — беда пострашнее.

Оставалось лишь куда-нибудь убрать сноп пшеницы, чтобы не передавить во сне колосья. Лоуренс стянул полотно с телеги и... Не вскрикнул он только потому, что от увиденного потерял голос. Оказалось, что в телеге уже кто-то устроился.

— Эй... — начал Лоуренс, хотя и сам не понял, произнёс он это вслух или про себя.

К удивлению примешалась мысль: уж не тронулся ли он умом от одиночества — мерещится всякое. Но торговец помотал головой, потёр глаза, а незваный гость так и не исчез.

Под полотном спала девушка с хорошеньким личиком. Сладко спала, даже будить жаль.

— Эй, ну-ка... — попытался Лоуренс ещё раз.

Надо расспросить её, зачем она облюбовала чужую повозку. Если девушка сбежала из деревни, то можно, не ведая того, вляпаться в неприятности, а лишних забот он не хотел.

— Мм? — отозвалась она, не открывая глаз.

У Лоуренса голова пошла кругом, ведь с женщинами он бывал разве что в увеселительных заведениях. И этот беззащитный, бестолковый возглас показался торговцу удивительно нежным.

Кроме того, девушка была очень молода и пугающе красива. Лунный свет очерчивал контуры юного тела, закутанного в меха, и Лоуренс невольно сглотнул слюну, однако тут же пришёл в себя.

Окажись такая красавица продажной, её только тронь — неизвестно, сколько потом заплатить придётся. Подсчёт убытков помогал унять сумбур в душе даже лучше, чем молитва в церкви.

Лоуренс быстро успокоился и повысил голос:

— Эй, ну-ка вставай. Что тебе в чужой телеге понадобилось?

Однако девушка и не думала просыпаться.

«Да что же это такое!» — Лоуренс схватился за шкурку, которая служила спящей гостье подушкой, и выдернул её из-под хорошенькой головки. И только тут торговец наконец-то услышал недовольный возглас. Лоуренс уже набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить вновь, но так и застыл на месте.

Голову девушки украшали уши, похожие на собачьи.

— Мм...

И всё же не время теряться, раз уж удалось её разбудить, потому Лоуренс собрался и произнёс:

— Эй, ты чего удумала? Забралась без спроса в чужую повозку...

Торговцу не раз выпадало ездить в одиночку через равнину, где гуляет один лишь ветер. К встречам с бродягами, разбойниками и прочим лихим народом ему не привыкать. Отваге Лоуренса и умению расположить к себе можно было позавидовать — так он думал, притом не без гордости. Поэтому робеть перед какой-то девушкой из-за её ушей, пусть и нечеловечьих, — это уж совсем никуда не годится.

Но хотя он не дождался ответа, повторить вопрос не вышло: слова застряли в горле.

Обнажённая незнакомка медленно приподнялась, и Лоуренс застыл, не в силах издать и звука: до того она была хороша собой. Волосы — под лунным светом они казались гладкими, как шёлк, — прикрывали спину подобно роскошной накидке. Шея, ключицы и плечи прямо как у статуи Святой Девы: столь плавные прекрасные линии мог высечь лишь настоящий мастер, скульптор, каких поискать; изящные же, гибкие руки будто вырезаны из водяных струй.

Из-за точёной красоты тела казалось почти невероятным, что оно принадлежит живому существу; однако две девичьи округлости пониже ключиц — груди, не слишком большие и не слишком маленькие, — словно вселили жизнь в эту очаровательную статую, и казалось, что от них веет человеческим теплом.

Но миг, другой — и Лоуренс уже не глотал слюну. Вместо этого он нахмурился: девушка открыла рот, запрокинула голову к небу, а затем завыла, прикрыв глаза:

— У-у-у!

Страх налетел, как порыв ветра, сбивающий с ног.

Вой — сигнал к сбору у собак и волков, предвестие беды для человека. Лоуренс услышал самый настоящий вой. Ломтик мяса выпал у него изо рта, а лошадь рядом дёрнулась от испуга.

Тут торговец словно прозрел: фигурка девушки, освещённая луной, звериные уши...

Но последний отзвук воя стих, и девушка опустила голову.

— Как прекрасна сегодня луна, — сказала она, посмеиваясь. — Не найдётся ли чего выпить?

Наваждение как рукой сняло: какая же это волчица?! Да и на собаку не похожа, разве что ушами. В остальном же обычная девушка, только очень красивая.

— Нет здесь выпивки. Да и кто ты такая? Чего в моей повозке спишь? Боялась, что в город продадут, и сбежала, что ли? — Он насел на неё, желая напугать, но хорошенькое личико оставалось безмятежным.

— Как, не найдётся выпить? Тогда поесть... Ох, смотри-ка, что пропадает, — невозмутимо ответила девушка, принюхалась и, отыскав в телеге обронённый торговцем ломтик мяса, подобрала его и сунула в рот.

Расправляясь с едой, девушка блеснула двумя острыми клыками.

— Ты что, из этих, одержимых дьяволом? — Лоуренс положил руку на пристёгнутый к поясу кинжал.

Деньги постоянно скачут в цене, так что странствующие торговцы сбережений не делают, взамен покупают добро и носят его с собой. Были такие вещицы и у Лоуренса, серебряный кинжал из их числа. К тому же серебро — священный металл, оружие против нечисти.

Стоило ему коснуться рукой ножен, как во взгляде девушки отразилось недоумение. Однако через секунду красавица так и прыснула:

— Я? Одержимая?

Она смеялась, широко открыв рот, так, что даже выронила мясо. Вышло до того очаровательно, что Лоуренс чуть не смутился. Теперь казалось, клыки придают девушке ещё больше очарования. Однако, похоже, она потешалась именно над ним, и мысль эта Лоренсу совсем не понравилась.

— Че... Чего смеёшься?

— Да как же не смеяться? Раньше ни от кого таких слов слышать не приходилось.

Не переставая хихикать, девушка подобрала ломтик и вновь вцепилась зубами в мясо.

Всё-таки клыки Лоуренсу не почудились, а обладательницу таких зубов, да и ушей, обычным человеком он бы не назвал.

— Кто ты такая?

— Я?

— А кто ещё тут есть?

— Лошадь, вон там.

Лоуренс обнажил клинок — и ухмылки на красивом лице как не бывало, а янтарные с красным отливом глаза в тот же миг сузились.

— Отвечай, кто ты такая.

— Хорошенькое дело — ножом пугать.

— Что?

— Ах да, я ведь вроде бы беглянка. Прости, совсем забыла.

Тут незнакомка мило, искренне улыбнулась. Но не обаяние её улыбки заставило Лоуренса вернуть оружие в ножны, просто самому показалось, что размахивать кинжалом перед девушкой недостойно мужчины.

— Имя мне Холо. Давно я не принимала этот облик. Видать, оно и к лучшему, — сказала красавица, оглядывая себя.

Речь её большей частью была для Лоуренса загадкой, лишь первые слова показались ему знакомыми.

— Холо?

— Угу, Холо. Хорошенькое имя, да?

Много мест объездил Лоуренс, а имя это слыхал лишь в одном. Так звали богиню урожая в деревне Пасроэ.

— Вот так совпадение. Я ведь тоже знаю кое-кого по имени Холо.

Хватило же ей дерзости присвоить себе имя богини! Зато стало ясно, что девушка родом из той деревни. Быть может, из-за ушей с клыками её с рождения держали дома, не выпуская на свет божий. Пожалуй, тогда ей и правда повезло, что сбежала.

Лоуренс слышал о детях, которые рождаются совершенно непохожими на людей. Называли их одержимыми: считалось, что в младенца с первым глотком воздуха вселялся бес или эльф. Узнай о таком ребёнке Церковь, семью его, всех до единого, ждал костёр — неизбежное наказание за поклонение дьяволу.

Поэтому родные либо уводили одержимых в горы и бросали там, либо всю жизнь прятали от глаз людских. Однако настоящего одержимого Лоуренс увидел впервые. Он-то представлял себе безобразное чудовище, однако эту девушку иначе как богиней не назовёшь.

— Чудно́. Я не знала, что кто-то ещё носит имя Холо. Откуда же моя тёзка?

Непринуждённая болтовня с набитым ртом у Лоуренса никак не вязалась с обманом. Всё-таки эта «Холо» вряд ли морочила ему голову. Но подержи человека под замком долгое время — и он возомнит себя богом.

— Так зовут местную богиню урожая. Ты что, богиня?

Девушка озадаченно посмотрела на него, но чуть погодя улыбнулась:

— Долгое время меня держали на этой земле, называя богиней, только уж больно громко сказано. Я Холо, просто Холо.

«Иными словами, её с рождения ни разу из дома не выпускали. Вот бедняжка», — подумал Лоуренс.

— Долго — это, выходит, с рождения?

Последовавший ответ немного сбил его с толку:

— Да нет. Родилась я далеко отсюда, на севере.

— На севере?

— Да. Где лето пролетает незаметно, а конца зимы заждаться можно. И мир весь будто из серебра.

Холо задумчиво уставилась вдаль. Язык бы не повернулся назвать это притворством: не верилось, что можно так правдоподобно разыграть тоску по далёкой северной родине.

— Не знаком ли тебе мой край?

От неожиданного вопроса он чуть растерялся, однако тут же решил поддержать разговор, ведь тогда сразу удастся вывести Холо на чистую воду. В конце концов, за восемь лет Лоуренс успел поторговать даже в самых северных уголках земли и знал о тех местах довольно много.

— Севернее Алохитостока вроде бы и нет ничего. Там ещё круглый год метели.

В ответ девушка склонила голову набок:

— Надо же. Не приходилось слышать.

А он-то думал, что Холо притворится, будто знает.

— Тогда где же твоя родина?

— Йойс. Что не так?

— Да нет, ничего, — выдавил Лоуренс.

На его лице отразилось смятение, но он тут же взял себя в руки. О Йойсе он слышал не впервые, одна загвоздка: название это торговец узнал из легенды, которую ему рассказали в северных краях, в ночлежке.

— Так ты оттуда родом?

— Да. Услышать бы, что там теперь делается, как живётся тем, кого я знала, — Холо поникла.

Вышло у неё очень печально, не похоже на ложь.

И всё-таки Лоуренс не мог принять услышанное за правду: если верить легенде, от города, про который говорила Холо, камня на камне не осталось — шестьсот лет назад его разрушил демон-медведь.

— Не припомнишь ли ещё каких мест?

— Мм... Сотни лет назад... Был город такой, звался, помню, Нёххира. Чудо-город, где горячие ключи били из земли. Я часто туда наведывалась в воде понежиться.

Нёххиру Лоуренс знал — этот город в северной стороне славился горячими источниками. Он стоял на своём месте и по сей день, а среди его гостей порой встречались особы королевской крови.

Впрочем, скорее всего, если спросить про Нёххиру в здешних краях, кто-нибудь да расскажет, что это такое.

Холо вдруг чихнула, оторвав Лоуренса от размышлений, а ведь мгновение назад голос её звучал расслабленно и мягко, как будто девушка сомлела от купания в источнике. Тут торговец вспомнил, что на ней совсем нет одежды.

— Всем хорош человеческий облик, только холодно. Шерсти бы побольше, — рассмеялась Холо и нырнула в ворох шкурок.

Не удержавшись, Лоуренс тоже хмыкнул. Правда, кое-что ему оставалось непонятно, потому он спросил:

— Ты вот про облик говорила. Что за облик-то такой?

В ответ Холо высунула голову из-под горки меха:

— Как что? Облик и есть. В человеческом давно не была. Хороша я в нём, а? — отозвалась она с улыбкой, и Лоуренс подумал: «Да, хороша». Однако никак не выдал лицом того, что было на душе. Всё-таки от этой девушки у него голова шла кругом.

— У людей, может, и нет ушей с клыками, но чем ты не человек в остальном-то? Или же... Говорят ведь, что и лошадь в человека превратиться может. Так и с тобой, только не лошадь, а собака? — спросил Лоуренс.

«Такое трудно будет оставить без ответа», — посчитал он и, видимо, не ошибся: похоже, слова угодили куда нужно. Холо медленно поднялась на ноги, картинно повернулась спиной к нему, оглянулась через плечо и горделиво вымолвила:

— Любой признает во мне волчицу высшей породы, признает сразу — по этим ушам, по хвосту. Мои друзья-волки, зверьё лесное, люди — все передо мной благоговели. На хвост налюбоваться не могли. Вот он, белый на кончике, моя гордость. А уши, острые уши? Много раз они спасали моих друзей от беды, ведь ни ложь, ни другое лихо от них не укроется. Мудрая Волчица из Йойса — вот кто я, больше таких нет.

Холо презрительно фыркнула, но тут, видимо, холод дал о себе знать, и, поёжившись, она юркнула обратно под меха.

Лоуренс же обомлел: до того хороша была обнажённая Холо, до того росший из поясницы хвост (не почудилось же, шевельнулся пару раз?) походил на настоящий.

Ладно бы уши, а тут ещё хвост... И вой тот ожил в памяти. Да разве такой подделаешь? Так что же, неужели эта Холо и вправду богиня урожая — волчица Холо?

— Нет, быть не может... — пробормотал торговец и вновь взглянул на девушку. Напрочь забыв о нём, та нежилась в тепле и жмурилась от удовольствия.

«Кошачьи у неё повадки, — подумал Лоуренс, но тут же себя осадил: — Нашёл заботу! Другое надо выяснить: человек Холо или нет».

Одержимых, если уж на то пошло, людьми не назовёшь, так что оно и к лучшему, если попадутся церкви. В их тела вселился дьявол, потому эти несчастные часто приносят беду, а священники призывают сжигать таких на костре.

Другое дело — звери-оборотни; в сказках и преданиях они даруют людям удачу и творят чудеса. Окажись Холо таким зверем, окажись той самой Холо, её чудесная помощь в торговле пшеницей была бы бесценна.

Но зачем гадать, и Лоуренс обратился к девушке:

— Ты сказала, тебя зовут Холо?

— Да.

— Назвалась Волчицей.

— Угу.

— Разве твои уши с хвостом, пусть и волчьи, могут что-то доказать? Настоящая Волчица в человеческой шкуре без труда примет свой истинный облик.

Холо недоумённо посмотрела в ответ, миг-другой — и лицо её прояснилось:

— Ах вот оно что, волчицей перед тобой обернуться?

Лоуренс кивнул, хотя слегка опешил: он думал, выйдет иначе — ожидал растерянной гримаски или отговорки. Однако Холо лишь недовольно скривилась, и верилось этому гораздо больше, чем какой-нибудь придуманной на ходу дешёвой увёртке. Откликнулась девушка почти мгновенно — сказала как отрезала:

— Нет уж.

— По... Почему?

— Сам лучше скажи, на что оно тебе?

Кислый вид Холо обескуражил его, но нужно было узнать, человек ли она. Узнать во что бы то ни стало! Лоуренс расправил плечи, набрал в грудь воздуха — чтобы по его властному голосу было ясно, кто хозяин положения, — и произнёс:

— Если ты одержимая, я отдам тебя Церкви — от них одни беды. А вот с Холо — богиней урожая и воплощением волчицы — другой разговор.

По слухам, человеческие воплощения животных — посланцы небес. Привлекать удачу — их призвание. Если рассказ девушки правдив, какая уж тут Церковь — впору хлеб с вином божеству поднести. А вот если нет...

Однако у Холо от его речи будто зубы разболелись — такое у неё было выражение лица.

— Я слышал, воплощения зверей могут менять облик по своему желанию. Так что если твой рассказ — правда, тогда ты без труда обернёшься волчицей, — подытожил торговец.

Она дослушала его молча, с той же гримасой отвращения. Наконец еле слышно вздохнула и медленно приподнялась со своего ложа из шкурок.

— Натерпелась я от Церкви. Не хочу к ним в руки. Только вот... — Холо запнулась. Она вздохнула ещё раз, а потом заговорила вновь, поглаживая хвост: — Просто так не превратишься, нужно уплатить цену. Вы, люди, пользуете краски для лица или толстеете от еды — так наружность и меняется.

— Тебе для превращения тоже что-то нужно?

— Без хлеба не получится, нужно немного зёрен...

«Почему бы и нет? Всё-таки богиня урожая», — решил было Лоуренс, но в следующий миг у него ёкнуло в груди.

— Или свежей крови, — добавила Холо.

— Свежей... крови?

— Совсем немного.

Казалось, для неё это был пустяк. Лоуренс похолодел: разве такое с ходу придумаешь? Словно спохватившись, уставился на губы Холо — живо вспомнилось, как она показала клыки, когда ела мясо.

— Неужели струсил? — усмехнулась девушка, заметив его смятение.

— Вот ещё, — вырвалось у Лоуренса.

«Волчицу» его ответ явно позабавил, однако улыбалась она недолго — вскоре посерьёзнела, отвела взгляд в сторону и выдала:

— Нет уж, теперь точно не хочу.

— Да... Да почему?! — Лоуренс, не сдержавшись, повысил голос: издевается она, что ли?

Холо же, по-прежнему пряча глаза, с грустью ответила:

— До смерти ведь испугаешься. На мой истинный облик все смотрели со страхом — и звери, и люди. Уступали мне путь, почитали, будто какого-то небожителя. Не хочу больше такого обращения. Ни от кого не хочу.

— Да... Да что я, по-твоему, облика твоего испугаюсь?

— Силой духа хвастаешь, так хоть руки спрячь — трясутся ведь.

«Ну и ну...» — так и слышалось в её словах. Лоуренс покосился на свои руки и чуть не крякнул с досады.

Холо прыснула:

— Не умеешь ты притворяться, как я погляжу.

Он на это и сказать ничего не успел: в тот же миг девушка продолжила, уже без улыбки, слова посыпались как градины:

— Но раз притворство тебе чуждо, раз человек ты прямой и честный, отчего же не обратиться, почему бы не явить тебе волчий облик. Поручишься за то, что говорил?

— Что говорил?

— Что если я Холо, то ты не отдашь меня Церкви.

Он слышал, что некоторые одержимые умеют наводить морок, и теперь осмотрительно промолчал — только промычал что-то невразумительное, на другой ответ его не хватило. Казалось, этого Холо и ожидала:

— Что же, чутьё меня вряд ли подведёт. Едва ли великодушие позволит тебе нарушить слово.

Речь её была преисполнена лукавства, и Лоуренс, как прежде, смог лишь выдавить из себя что-то нечленораздельное — после такого от своих слов не откажешься. Что и говорить, ловко она его провела! Оставалось только смириться.

— Немногое увидишь, не весь облик: очень уж трудно обернуться целиком. Руки тебе будет достаточно. — Холо потянулась к краю повозки.

Лоуренс решил было, что для превращения нужно принять какую-то позу, однако в тот же миг загадка прояснилась: в самом углу телеги лежал сноп хлеба, и Холо выдернула из него пару колосьев.

— Это ещё зачем? — машинально спросил он, но не успел договорить, как она закинула зёрна в рот, а затем проглотила их словно пилюли — с закрытыми глазами.

Нешелушённые зёрна есть можно разве что через силу. Он поморщился, живо вспомнив горький, неприятный вкус, но тут же и позабыл об этом.

— У... У-у-у! — взвыла вдруг Холо.

Левую руку она прижала к груди. Секунда-другая — и уронила её на меха.

Не верилось, что можно так притвориться, а потому Лоуренс встревожился не на шутку и собрался уже окликнуть Холо, но тут раздался странный звук, лишивший его дара речи. Казалось, стая мышей вдруг пронеслась через лес, а чуть погодя гулко ухнуло, словно кто-то с силой ступил на землю.

Лоуренс стоял как громом поражённый, а в следующий миг прямо на его глазах тонкая девичья рука, от плеча до кисти, превратилась в непомерно большую лапу.

— Да уж, неудобно, — пропыхтела Холо.

Такую громадину, наверное, трудно было удержать на весу — девушка устроила лапу на шкурках, прилегла на бок и посмотрела на Лоуренса:

— Как, веришь теперь?

Он несколько раз потёр глаза, тряхнул головой, не в силах вымолвить и слова. Картина не менялась: перед ним лежала самая настоящая звериная лапа, покрытая бурой шерстью. Туловище не меньше лошадиного подошло бы такой «руке», а оканчивалась она когтями, каждый из которых был с небольшой серп.

Разве можно смириться с мыслью, что эта громадина и худенькое девичье плечо — одно целое? В наваждение поверить проще. Лоуренс не выдержал и плеснул себе в лицо водой из фляги, надеясь очнуться.

— Всё подвоха ищешь. Думаешь, морок? В глазах правды нет? Так потрогай.

Холо со смехом шевельнула мохнатой «ладонью», будто подзывая его. Любой бы тут разозлился, однако Лоуренсу всё-таки не хватало решимости: лапа пугала не только размером, — казалось, некая сила исходила от неё, отчего поближе было не подойти — не пускало.

Но вот Холо вновь шевельнула рукой, и тогда Лоуренс, собравшись с духом, наклонился к девушке с козел и потянулся ладонью к её плечу, уговаривая себя, что волчьей лапой его не удивишь. В конце концов, и с драконьей приходилось возиться, так ничего, продал же.

Однако дотронуться до Холо он не успел.

— Ой, — вдруг встрепенулась она, будто вспомнив что-то важное.

Лоуренс поспешно отдёрнул руку.

— Ох! Ты... Ты чего?

— Я? Лучше скажи, с тобой-то что. Ты бы ещё за сердце схватился.

Нарочитое удивление в голосе Холо словно подлило масла в огонь, и внутри всё закипело от стыда и злости. Однако мужская гордость обязывала держать себя в руках. Лоуренс кое-как успокоился и, решив, что больше не позволит сбить себя с толку, вновь потянулся к лапе.

— Ты не договорила. Что случилось? — напомнил Лоуренс.

Кивнув, Холо вдруг посмотрела на него сквозь ресницы и проговорила вкрадчиво:

— Ты уж трогай понежнее, ладно?

Лоуренс застыл на месте, ошарашенный этой просьбой; затем перевёл взгляд на девушку — та беззвучно смеялась:

— Гляжу я на тебя и умиляюсь!

Он резко протянул руку вперёд, не показывая, что её слова его задели.

— Теперь веришь?

Лоуренс лишь молча щупал. Насмешки Холо и вправду разозлили его, но не ответил он скорее по другой причине.

Всё дело было в лапе: под бурой шерстью, длинной и густой, обнаружились сильные мускулы, кость же была мощной и твёрдой, словно дерево. Ладонь тоже была исполинской: её розовые подушечки походили на небольшие круглые булочки и были мягкими на ощупь. Посмотришь на них и сложно поверить в реальность красовавшихся рядом когтей, твёрдых и острых, как серп.

Забыть о собственных ощущениях и назвать лапу видением Лоуренсу было бы трудно, а повторить то же про когти и того труднее. Они не были ни тёплыми, ни холодными — совсем как звериные когти на ощупь. Лоуренсу стало не по себе: казалось, он прикоснулся к чему-то запретному.

От волнения у него вырвалось:

— Ты всё-таки богиня?

— Какая из меня богиня!.. Разве что тело моё выглядит внушительно — в этом ты только что убедился. А ещё, пожалуй, едва ли кто-то сможет тягаться со мной в мудрости. Я Холо. Холо, Мудрая Волчица.

Мудрой она себя назвала без тени скромности, гордо глядя на Лоуренса.

Посмотреть на неё — обычная девушка, у которой одни шалости на уме. И пусть от лапы будто веяло неведомой силой, но сила эта вовсе не казалась звериной. Разве что лапа была непомерно большой, но величина не подтверждение.

— Ну что же? — вновь спросила Холо.

Лоуренс, который так ничего для себя и не решил, неопределённо кивнул.

— Однако... Холо — настоящая Холо — сейчас должна быть в Ярэе. Я слышал, она прячется в теле того, кто срежет последний сноп...

— Хе-хе. Мне ли не знать своего бремени, своих оков? Мне, Мудрой Волчице Холо? Пшеница — лучше и не скажешь, где меня найти; в хлебе я живу и без него погибну. А в урожайную пору последний сноп — моя обитель и темница, из неё не убежать: людям нельзя показываться на глаза. И всё же есть тут одна тонкость. — Речь Холо была живой и яркой, слушать одно удовольствие: — Срезан-связан последний сноп... но представь-ка, что рядом в этот миг нашёлся сноп побольше. Тогда я сумею перенестись из одного в другой незаметно для людей. Отсюда и пошла поговорка, что жнецу скупиться нельзя, иначе богиня в руки не дастся — сбежит.

Лоуренс изумлённо уставился на сноп хлеба из горной деревни, лежащий в повозке.

— Видишь, как всё обстоит на самом деле. Для меня ты самый что ни на есть благодетель. Без тебя бы я не выбралась.

Нелегко сразу в такое поверить, но вот Холо вновь проглотила пригоршню зёрен, и рука приняла прежний вид. Это зрелище убеждало куда лучше слов.

Впрочем, от Лоуренса не укрылось, что о благодетельстве девушка говорила с неохотой, и он тотчас сообразил, как поквитаться за недавние колкости.

— Вот что. Поеду-ка я обратно в деревню и этот сноп с собой прихвачу. Трудно ведь им придётся без богини урожая. Ярэя и жителей Пасроэ я знаю давно. Надо бы помочь им, раз это в моих силах.

Эта мысль только сейчас пришла ему в голову, но, если задуматься, всё верно. Если девушка — та самая волчица из поверья, то с её уходом деревню ждёт неурожай.

Однако Лоуренс тут же позабыл обо всех бедах, ожидающих Пасроэ: Холо смотрела на него, как будто была потрясена вероломством.

— Как же это? Ты ведь не всерьёз?

И девушка выглядела до того беззащитной, что не привыкший к такому Лоуренс совсем растерялся.

— Посмотрим, — с трудом выдавил он.

Надо было потянуть время, чтобы успокоиться, но ничего лучше на ум не пришло. К тому же одолели непрошеные мысли, и где уж там успокоиться, — напротив, он разволновался ещё больше.

Как быть? Если девушка — та самая волчица, надо отвезти сноп хлеба в деревню. Он давно знал жителей Пасроэ и хотел бы уберечь их от беды. Но стоило взглянуть на Холо — и решимость таяла: куда подевалась дерзкая девчонка? Он видел перед собой робкую красавицу, не смевшую поднять глаз пленную принцессу из рыцарских баллад.

Лоуренс морщился, спрашивая себя, правильно ли он поступит, если вернёт её в деревню. Видно же, что девушка против. И всё же, окажись она волчицей из поверья, настоящей Холо... Вот так выбор! Его даже пот прошиб. Мучения нестойкого против женских чар торговца длились бы дольше, но тут он почувствовал чей-то взгляд и поднял голову. В глазах Холо (конечно же, это была она) читалась мольба.

— Ты ведь... не погубишь меня? — спросила девушка, склонив голову набок.

Лоуренс, не выдержав, отвернулся. Торговец, привыкший видеть перед собой один лишь лошадиный зад, перед жалобным взглядом красавицы оказался беззащитен, словно котёнок. С великой неохотой он всё же принял решение, медленно повернулся к Холо и спросил:

— Скажи-ка мне вот что...

— Спрашивай.

— Как в деревне хлеб расти будет? Разве он без тебя не зачахнет?

На честность он особо не рассчитывал: скорее всего, Холо предпочтёт удобную ложь неудобной правде, но и у Лоуренса за плечами множество переговоров, в которых умение врать не краснея было просто необходимо. Казалось, уличить Холо в обмане не составит большого труда.

Так что он навострил уши, приготовившись распознать ложь с первого слова, но так ничего и не услышал. Лоуренс покосился в сторону Холо — девушка уставилась куда-то в угол повозки; было похоже, что она злится и даже, казалось, вот-вот заплачет. Впервые он видел её такой.

— Что с тобой? — только и смог вымолвить он.

— Ничего деревне не сделается. Без урожая не останутся, со мной или без меня, — отрезала Холо.

В её голосе звенела необычайная ярость. Девушка просто кипела от гнева. Лоуренс, казалось, ощутил этот жар. Он потрясённо выдавил:

— Правда? — И после того, как Холо кивнула, сердито дёрнув узкими плечами, он перевёл взгляд на её тонкие руки — пальцы так сильно стиснули шкурку, что побелели костяшки.

— Долго я пробыла в этой деревне — столько лет, сколько волосков у меня в хвосте. Заботилась о хлебе и, хотя дело было мне в радость лишь поначалу, никогда не опускала рук, пусть потом всё и опротивело. Потому что когда-то давно я дала слово юноше из той деревни: пообещала, что под моим присмотром хлеб будет расти хорошо. И держала своё слово до конца.

Глядя в сторону, Холо едва ли не кричала, — видно, не осталось сил держать в себе. Совсем недавно речь её лилась легко, теперь же девушка хватала ртом воздух, пытаясь продолжить начатое, но, запнувшись, сразу же умолкала.

— Мне, волчице, живущей в хлебе, нет равных, когда дело касается того, что растёт из земли. Слово я сдержала: на поля деревни теперь любо-дорого смотреть. Только изредка приходилось урожай подпортить — просто так из земли соки не выжмешь, чем-то нужно поступиться. Но отсюда и пошла среди крестьян молва, что скудные урожаи — моя блажь. А в последние годы совсем невыносимо стало, даже надумала уйти из деревни. Так что с меня больше нет спроса, свой долг я выполнила с лихвой.

Лоуренс догадывался, на что сердилась Холо. Несколько лет назад деревню получил граф Эрендотт. С тех пор, говорят, поля Пасроэ обрабатывают по-новому, как в развитых странах южных краёв, и урожай растёт. Вот Холо, наверное, и решила, что в ней больше нет нужды. Кроме того, с недавнего времени и о боге, которому поклоняется Церковь, разное говорят, ходит даже молва, что его не существует. Подобная участь могла выпасть и на долю деревенской богини.

— В деревне так и будут собирать богатый урожай. Одно печально: раз в несколько лет ждать им страшного голода, и всё из-за того, что они сейчас творят. Но справятся, сил у них хватит. Я им здесь уже не нужна, совсем не нужна. А уж они-то мне — и подавно!

Выпалив эти слова, Холо судорожно выдохнула и упала на меха, как подкошенная. Она свернулась калачиком, дёрнула на себя шкурку и зарылась в неё лицом.

По одной макушке не скажешь, плакала ли девушка, но Лоуренс так и видел перед собой красные от слёз глаза. Он озадаченно почесал затылок, окинул взглядом узкие плечи и волчьи уши.

То она держит себя с горделивостью, достойной богини, то вспылит, как маленькая девочка. Он совершенно растерялся, однако чувствовал, что молчать нельзя, поэтому решил повернуть разговор в другое русло:

— Хорошо, пока поверю тебе на слово...

— Я что, по-твоему, неправду говорю?! — Холо вскинула голову.

Внезапный отпор привёл Лоуренса в замешательство, но она, кажется, уже поняла, что погорячилась, и, чуть помолчав, буркнула: «Извини», а затем вновь уткнулась лицом в шкурку.

— Вижу, ты и правда в обиде на местных жителей. Ну уйдёшь ты отсюда, а знаешь хоть, куда отправиться?

Холо молчала, но уши её шевельнулись, значит, вопрос был услышан, и оставалось лишь терпеливо ждать ответа. В конце концов, она выплеснула всё, что накопилось на сердце, и теперь, наверное, ей было неловко встретиться с ним глазами.

«Очаровательно, — подумал Лоуренс. — Если так, то очаровательно».

Похоже, он угадал: когда Холо всё же обернулась, на её красивом лице отразилось смущение, взгляд уткнулся в угол телеги.

— На север.

— На север?

Девушка кивнула, а потом вдруг подняла голову и уставилась куда-то вдаль. Лоуренс сразу догадался, что смотрела она в сторону севера.

— На родную землю, в Йойс. Сколько лет прошло, и не счесть. Домой хочется.

Слова о родной земле растревожили Лоуренса, и он невольно бросил взгляд на Холо. Помнится, сам торговец уезжал на заработки так, будто порывал все связи с домом и родными местами, и с тех пор ни разу там не бывал.

Деревня его была маленькой, бедной, жилось там плохо, а всё же, бывает, сидит он на козлах, и одиночество настолько одолеет, что с тоской и сожалением вспоминаются те времена.

А Холо (если она и правда та самая волчица из преданий)... Выходит, она не один век провела вдали от родины, а теперь встречает здесь только пренебрежение. Любой на её месте затосковал бы по дому.

— Только мне бы хотелось чуть-чуть побродить по свету, раз уж я в чужих краях. Да и мир, видно, успел измениться, ведь столько лет прошло. Узнать бы его получше. — Тут Холо обернулась, на лице её не осталось и следа от прежнего смятения. — Если не поедешь в деревню отдавать сноп, если не отведёшь меня к служителям церкви, окажи такую милость. Ты ведь странствующий торговец и вечно в дороге?

Лёгкая улыбка играла на губах девушки. Послушать её, так Лоуренс ни за что не обманет ожиданий, уж она-то знает. Но отличилась Холо и проницательностью, потому просьба будто исходила от старого друга, а не от незнакомой красавицы. И хотя до сих пор оставалось неясным, настоящая она волчица или самозванка, одно можно было сказать наверняка: люди, замыслившие недоброе, ведут себя иначе. Вдобавок ко всему разговор с ней доставил ему несказанное удовольствие.

Разумеется, сразу принять её рассказ на веру нельзя, иначе какой же из него торговец? Торговец должен быть бесстрашным — и богов не бояться, а ещё осторожным, даже близким не доверять до конца.

Чуть поразмыслив, Лоуренс произнёс, взвешивая каждое слово:

— Пока даже не знаю, как с тобой быть.

Он приготовился было услышать недовольный возглас, но нет, не такой оказалась эта девушка.

— Осмотрительность лишней не бывает. И всё же глаза меня ещё не подводили. Не верю, что сможешь с лёгкостью отказать девушке, сердце у тебя не каменное. Пусть даже я не человек, а волчица, — заключила она с лукавой улыбкой.

Холо вновь нырнула в меха, но на сей раз о смятении не могло быть и речи: Лоуренсу лишь дали понять, что сегодня больше говорить не о чем. Уважения ему, видно, добиться не удалось. Мысль эта была очень неприятна, и в то же время он не мог удержаться от смеха, глядя на девушку. Вдруг волчьи уши шевельнулись, и хорошенькое личико вновь выглянуло из-под горы шкурок:

— Хочешь, чтобы я провела ночь на траве? — спросила Холо, зная, что он, разумеется, не допустит такого. Тут оставалось лишь пожать плечами, после чего она прыснула и нырнула обратно.

Возможно, Холо дурачила его с самого начала — вспомнить хоть то выражение лица, как у пленённой принцессы. И всё же на деревню обиделась не на шутку, а о родине в самом деле вспоминала с грустью — тут обмануться было невозможно. Если же принять это за правду, то остаётся пойти дальше и признать, что ему повстречалась та самая Холо, а не одержимая девушка с бурным воображением.

Лоуренс вздохнул, поднялся с места и залез в повозку. Решил, что не сто́ит больше ломать голову: всё равно ничего нового не надумаешь, к тому же утро вечера мудренее.

Хозяину шкурок спать на козлах из-за Холо — это уже никуда не годится. Лоуренс велел ей подвинуться ближе к краю повозки и сам залез под меха. Лёжа на боку, он слышал ровное дыхание за спиной.

Пусть Лоуренс и сказал, что пока не знает, как с ней быть, но если к утру девушка никуда не исчезнет, прихватив с собой товар, то, пожалуй, можно взять её в попутчики. На мелкого воришку Холо никак не смахивала, а пожелай она и в самом деле поживиться, легко оставила бы его ни с чем.

От таких мыслей Лоуренсу стало весело. В конце концов, сколько уже времени он засыпал совсем один! Теперь же рядом с ним лежала красивая девушка, и сквозь тошнотворный звериный запах чувствовался сладковатый аромат её тела. Оказывается, для счастья нужно совсем немного.

Жеребец тихонько задрожал, будто угадав нехитрые мысли хозяина. Говорить лошади не умеют, но, возможно, знают, что у людей на уме?

Усмехнувшись, Лоуренс закрыл глаза.

Просыпается Лоуренс рано. Торговцы не знают другого распорядка дня, ведь каждая минута, потраченная с толком, обернётся для них звонкой монетой. И всё же Лоуренс только разлепил глаза в утренней дымке, а Холо уже была на ногах — копошилась, шуршала чем-то у него над ухом.

Он чуть было не решил, что ошибся на её счёт, но даже для воровки девушка вела себя чересчур дерзко. Приподнявшись, он глянул через плечо. Оказалось, что Холо перерыла кладь в телеге, нашла себе одежду и уже завязывала шнурки на башмаках.

— Это ведь мои вещи, — сказал Лоуренс, думая пристыдить Холо: хоть она ничего и не украла, брать чужое без спросу — грех, осуждаемый богами.

Девушка, однако, обернулась и заговорила без тени смущения:

— А, проснулся? Что скажешь? Как мне, к лицу?

Все слова торговца Холо пропустила мимо ушей, встала к нему лицом и раскинула руки в стороны. Не пристыженность сквозила в её жестах, а скорее гордость собою, и он вдруг усомнился в том, что видел вчера. Словно смятение её лишь пригрезилось, словно никогда и не было другой Холо, а существовала лишь эта — наглая и самолюбивая.

Она оделась в лучший костюм, который Лоуренс берёг для переговоров с зажиточными торговцами. Поверх синей рубашки с длинными рукавами — жилет средней длины, на ногах — штаны отменного покроя, изо льна и шерсти. Длинная юбка стягивалась на талии плетёным пояском из отменной овечьей кожи. Ботинки из трёхслойной дублёной кожи могли вынести даже лютый холод в горах — башмачник поработал на славу. Завершала картину накидка, подбитая медвежьим мехом.

Добротной одеждой странствующий торговец гордится и дорожит. Лоуренс лет десять копил деньги на этот костюм, ещё с той поры, когда только учился своему ремеслу.

Стоило лишь надеть такой наряд, подстричь бородку — и хорошее впечатление на переговорах было обеспечено.

Вот какими вещами бесцеремонно распорядилась Холо. Но разве можно рассердиться всерьёз, если она так мило выглядит в этом костюме, пусть одежда и висит на ней мешком?

— Хороший медведь на этот плащ пошёл, весь чёрный-пречёрный. И к моей бурой шерсти подходит. Только штаны надевать трудновато: хвост мешает. Я дыру сделаю, ничего?

Ей-то ничего, а Лоуренс, помнится, с трудом уговорил искусного портного сшить именно такие штаны. Дыру на них не залатаешь. Он резко замотал головой: нет, даже не думай.

— Как же быть-то... Что ж, хорошо хоть большие. Пожалуй, и так сойдёт.

В тот момент казалось невозможным приказать ей сию минуту снять всё, что она надела.

«Но не решила ли она сбежать в этом костюме?» — подумал Лоуренс, приподнимаясь с телеги и не отрывая взгляда от Холо. Действительно, в городе за такое добро дадут немало.

— Видно, что ты торговец. Я хорошо знаю это выражение лица. — Она рассмеялась и легко спрыгнула с повозки.

Спрыгнула шустро, он и шевельнуться не успел. Попробовал бы Лоуренс угнаться за девушкой, пустись она наутёк. Но он даже не шелохнулся, где-то в глубине души зная, что у Холо нет и мысли о побеге.

— Не убегу я. Иначе бы меня здесь уже давно не было, — рассмеялась она.

Он покосился на сноп, а затем перевёл взгляд на Холо. Лишь теперь Лоуренс увидел, что сшитый на него плащ ей велик, поэтому девушка и сбросила его с плеч.

Холо оказалась совсем невысокой. При лунном свете это не так бросалось в глаза, стало заметно только сейчас. Лоуренса тоже рослым не назовёшь, но она была ниже него почти на две головы.

— Хочу поездить с тобой по миру. Можно? — Холо доверчиво улыбнулась.

Лоуренс ожидал заискиваний и готовился дать отпор лести, но в её голосе услышал лишь весёлые нотки.

Он еле слышно вздохнул. В конце концов, воровством она точно не промышляет, а от попутчика большей честности и не требуется, хотя об осторожности всё-таки забывать нельзя. К тому же, если пути их сейчас разойдутся, одиночество сильнее прежнего будет терзать Лоуренса.

— Похоже, это судьба. Что ж, пусть будет так.

И тогда Холо — нет, не просияла — просто рассмеялась.

— Только имей в виду: нахлебники мне не нужны. Торговля — дело нелёгкое. Может, ты и богиня урожая, но урожай в кошелёк не положишь.

— А ты что же, решил, что у меня совсем стыда нет и я стану беззаботно есть чужой хлеб? Я Холо, мудрая и гордая Волчица, — ответила она чуть обиженно, прямо как маленькая девочка.

Однако Лоуренс не слепой. Он понимал, что обиделась она понарошку. Так и оказалось: вскоре Холо прыснула, захихикала:

— Но не пристало гордой Волчице вести себя, так как вчера. Это ведь даже не смешно.

Щедрая на остроты, Холо высмеяла саму себя: похоже, ночью она расстроилась не на шутку.

— Так что будем знакомы... мм...

— Лоуренс. Крафт Лоуренс. Торговцы обычно просто Лоуренсом зовут.

— Ясно, Лоуренс. Твоё имя станет легендой, и потомки мои будут передавать его из уст в уста, — напыщенно проговорила Холо, а волчьи уши, словно поддакивая, шевельнулись пару раз.

Как знать, быть может, тут она не шутила. Попробуй пойми, что ею движет: простодушие или хитрость. Погода в горах — и та меняется реже, чем Холо.

«Да нет, простодушного как раз нетрудно раскусить», — поправил себя Лоуренс. Сидя на повозке, он протянул руку девушке, словно признав её равной.

Холо усмехнулась и схватилась за широкую ладонь. Девичья кисть на ощупь была маленькой и тёплой.

— Сейчас вот что главное: с минуты на минуту польёт дождь. Нам бы поторопиться.

— Че... Чего же ты раньше молчала!

Лошадь тут же заржала, напуганная его возгласом.

Вчера вечером ничто не предвещало дождя, но к утру небо в самом деле заволокло тучами. Лоуренс кинулся собирать вещи, в очередной раз рассмешив Холо. Однако хихиканье не помешало ей запрыгнуть в повозку, ловко прибрать шкурки (за ночь их раскидало по углам телеги) и прикрыть всё покрывалом. Девушка оказалась куда расторопнее любого мальчика-служки.

— Река что-то неприветлива. Лучше держаться от берега подальше.

Лоуренс отвязал лошадь, убрал бадью и, взяв в руки поводья, уселся на козлы. Холо выпрыгнула из кузова телеги и устроилась рядом с торговцем.

Одному здесь слишком просторно, а двоим тесновато... Зато не так холодно.

Под лошадиное ржание они отправились в путь.

Действие 2

После обеда полило как из ведра. К счастью, на пути попалась церковь. Разглядев постройку в серой пелене, Лоуренс с Холо погнали лошадь к воротам. Пристанище оказалось достойным, порядки здесь были не то что в монастыре: остаться на ночь мог и странствующий торговец, и пилигрим, и простой путник, ведь служители церкви молились о хорошей дороге и существовали на пожертвования от тех, кто нашёл приют под их крышей. Поэтому неожиданных гостей встретили с должным радушием, недовольных не нашлось.

Однако в церкви девушке с волчьими ушами и хвостом тёплого приёма ждать не стоило. Лоуренс быстро накинул плащ Холо на голову, а сторожам у входа сказал, что у жены лицо в ожогах и она не хочет снимать капюшон.

Он прямо-таки почувствовал усмешку под тонкой тканью плаща, но внешне девушка ничем себя не выдала. Видно, знала, что от богослужителей добра ждать не стоит. Похоже, она и правда многого от них натерпелась.

И неважно, одержимая Холо или богиня-волчица, ведь все боги, кроме почитаемого Церковью, были языческими или приспешниками дьявола.

Наконец они очутились внутри и безо всяких помех сняли комнату на ночь. Лоуренс позаботился о намокшей под дождём клади, а вернувшись в комнату, застал Холо раздетой до пояса. Она выжимала свою роскошную гриву волос, и капли, падая с каштановых прядей, превращались в неряшливые пятна на полу. Деревянные доски были все в дырах, так что от пригоршни воды вреда немного, да и торговцу было не до того: от смущения он не знал, куда глаза деть.

— Ха-ха, вот и смыла вода мои ожоги...

Холо будто и не заметила замешательства Лоуренса, а по смешку было не понять, пришлась ли по вкусу ей та выдумка. Девушка убрала прилипшие к лицу пряди и резко откинула чёлку со лба. В стремительном жесте промелькнуло что-то волчье, а мокрые растрёпанные волосы походили на жёсткую шерсть.

— Шкуркам твоим, верно, ничего не сделается: очень хорошие были куницы. Может статься, они росли в горах, где жили подобные мне.

— А дорого можно шкурки продать?

— Откуда же мне знать? Я пушниной не торгую.

Лоуренс кивнул, соглашаясь с таким мудрым ответом, затем, последовав примеру Холо, стянул промокшую до нитки куртку и принялся выжимать.

— Ах да!.. С пшеницей как быть?

Закончив с курткой, он хотел взяться за штаны, но, вспомнив о Холо, замер и кинул взгляд в её сторону. Девушка разделась догола и, не обращая на него никакого внимания, выжимала вещи. Стало досадно, однако уже без колебаний Лоуренс снял с себя всё и последовал её примеру.

— Что ты говорил про хлеб?

— Обмолоть? Или оставить как есть? Если, конечно, ты и правда в пшенице живёшь...

В его словах проскользнула издёвка, но Холо пропустила её мимо ушей, разве что слегка усмехнулась.

— Пока я жива, колосья не сгниют и не высохнут. Им ничего не грозит. Но если их съесть, сжечь или закопать в землю, тогда, пожалуй, и мне конец. Мешают тебе, так можно обмолотить и положить куда-нибудь. По мне, это лучше всего.

— И правда. Значит, обмолотим пару-другую колосьев, а зёрна спрячем в мешочек. Ты, наверное, захочешь носить их с собой.

— Вот и славно. Если ещё на шею можно будет повесить, то лучше и придумать нельзя.

Лоуренс невольно скользнул взглядом по шее девушки, но тут же спохватился и поспешно отвёл глаза.

— Только пшеницу эту я хотел продать где-нибудь в других краях. Но пару колосьев оставлю, ладно? — успокоившись, ответил торговец.

Но вдруг послышался какой-то шорох: волчий хвост заходил из стороны в сторону. Шерсть на нём была густой, и брызги оросили всё вокруг. Лоуренс нахмурился, однако Холо ничуть не смутилась.

— Многие говорят, что хлеб уродился только благодаря земле тех краёв. Но скоро эти колосья всё равно засохнут, что с ними ни делай.

Холо озадаченно посмотрела на выжатые вещи, но переодеться в любом случае было не во что, и, поморщившись, она всё же натянула мокрое. Костюм этот стоил недёшево (в отличие от дорожной одежды самого Лоуренса), потому сох довольно быстро. Лоуренс последовал примеру своей спутницы и, просовывая руки в рукава, старался отогнать тревожные мысли. Одевшись, он кивнул:

— Ну и дождь... Ладно, пойдём-ка в зал, обсохнем. Думаю, в очаге развели огонь для нас и наших собратьев по несчастью.

— Да, это ты хорошо придумал, — Холо накинула на голову капюшон и хихикнула.

— Над чем смеёшься?

— Хи-хи, мне бы и в голову не пришло прятать лицо из-за ожогов.

— Да? А что бы тогда сделала?

Она слегка откинула тонкую ткань с лица и гордо ответила:

— Я бы так сказала: без этих ожогов я не я. И без ушей с хвостом тоже. Всего этого больше нет ни у кого на свете.

«А ведь не поспоришь», — невольно восхитился Лоуренс. Правда, в голову тут же закралась немного злорадная мысль: с обезображенным лицом Холо заговорила бы по-другому.

— Знаю я, о чём ты думаешь, — из-под капюшона послышался смешок. Холо ухмыльнулась краем рта, и на мгновение блеснул острый клык.

— Не желаешь проверить? Разукрасить меня шрамами и посмотреть, что будет?

Насмешка в её взгляде так и толкала принять этот вызов. Но если пойти на поводу у дерзкой девчонки и вытащить кинжал, то отшутиться вряд ли удастся. Пожалуй, с Холо станется предложить такое всерьёз, однако дразнящий тон она выбрала из желания поиграть, не иначе.

— Я ведь мужчина. Разве я посмею изуродовать такое красивое лицо?

В ответ Холо рассмеялась, обрадовавшись этим словам, как долгожданному подарку, и подалась к Лоуренсу. Вдруг его охватила странная сладкая истома, а руки сами потянулись обнять девичье тело. Однако девушка лишь потянула носом воздух и отшатнулась:

— Воняешь ты, даром что под дождём искупался. Уж поверь моему волчьему нюху.

— Ах ты...

Лоуренс замахнулся кулаком — отчасти в шутку, отчасти всерьёз, — но Холо легко увернулась, так что он потерял равновесие и еле удержался на ногах. Она оскалилась в улыбке и склонила голову набок:

— Даже волки шерсть чистят. А ты мужчина видный, так следи за собой.

Не понять, то ли она правду сказала, то ли вновь над ним посмеялась, однако легко ли оставаться спокойным, услышав подобное от девушки вроде Холо. В торговых переговорах опрятный вид играет на руку — это Лоуренс знал отлично. Однако раньше ему в голову не приходило, что это нравится и женщинам.

Пожалуй, знакомство с торговцем-женщиной могло бы открыть ему глаза, но таких он не видел ни разу в жизни. Лоуренс не знал, что сказать в ответ, поэтому молчал, уставившись в одну точку.

— Хотя шерсть на подбородке у тебя славная.

Его ухоженная бородка — не густая и не редкая — нравилась многим. Приняв похвалу как должное, Лоуренс приосанился и обернулся к Холо.

— Но если уж на то пошло, то мне нравится чуточку подлиннее.

У Лоуренса промелькнула мысль, что на торговца с длинной бородой посмотрят косо. Холо же указательными пальцами прочертила в воздухе две линии — от переносицы к щекам.

— Вот, как у волков.

Тут Лоуренс наконец понял, что его высмеяли.

«Что за ребячество!» — подумал он и направился к двери, не удостоив Холо взглядом, она же с хихиканьем шагнула следом.

— В зале перед очагом соберутся люди. Смотри, не выставляй себя напоказ.

— Я ведь Холо, Мудрая Волчица. Да и в человеческом облике мне довелось побродить по свету задолго до того, как я очутилась в Пасроэ. Не подведу, не бойся.

Он обернулся — Холо уже прикрыла голову капюшоном и приняла смиренный вид.

Далеко ехать из одного города в другой, немало на этом пути церквей и ночлежек, а где же ещё торговцу узнать полезные для дела новости? Церкви тут нужно уделить особое внимание, ведь народ в ней бывает самый что ни на есть разный. Порог ночлежки перешагнёт разве что обнищавший торговец или странник с пустым кошельком, но кто только не постучится в ворота церкви: и городской пивовар, и люди большого достатка.

В церквушке, кроме торговца с волчицей, от непогоды укрылись ещё двенадцать человек: кто-то оказался здесь раньше Лоуренса с Холо, кто-то позже. Кажется, были и торговцы.

— Хо-хо, так вы из Йоренса?

— Да. Взял там соли, отвёз на продажу. Теперь вот еду назад с куньими шкурками.

Люди сидели прямо на полу, давили живущих в одежде блох и обедали, а одна семейная пара расположилась на стульях прямо перед очагом. Помещение отличалось несвойственной залам теснотой, так что одежда здесь всё равно бы высохла; неважно, где греться, лишь бы на дрова не скупились.

Однако только у двоих из присутствующих одежда была уже полностью сухой. Видно, супруги внесли знатное пожертвование церкви и, как состоятельные люди, наслаждались теперь своим привилегированным положением.

Разговор их то и дело прерывался, и Лоуренс слушал, затаив дыхание. Женщина устала с дороги, потому больше молчала, так что он дождался случая и вставил своё слово вместо неё. Мужчина — ещё не старик, но уже в годах — дружелюбно поприветствовал нового собеседника.

— И всё же, вам ведь придётся опять в Йоренс ехать, не хлопотно ли?

— Тут есть одна хитрость.

— Хо-хо, как любопытно.

— Видите ли, за купленную в Йоренсе соль я не заплатил ни гроша. А всё потому, что ранее продал хлеб примерно на такую же сумму филиалу этого торгового дома в другом городе. Выходит, за соль с меня не потребуют ни монеты, поскольку я ничего не взял за хлеб. Две сделки удалось завершить без денег.

Это называлось бартерным обменом, и изобрели его больше века назад в южной стране с развитой торговлей. Лоуренс был потрясён до глубины души, когда его наставник рассказал об этой выдумке. Правда, две недели он ломал голову и не находил себе покоя, пытаясь понять суть этой схемы. Его новому знакомому, видимо, тоже одного объяснения не хватило.

— Вот как... Чудеса, да и только, — вымолвил мужчина и кивнул пару раз. — А я живу в городе Перенцио. У меня там виноградник, но ещё ни разу не доводилось продавать виноград таким способом. Я уж думаю: а хороший ли из меня хозяин?

— Торговцы, придумавшие бартерный обмен, всю жизнь вели дела с людьми из разных земель. А хозяину виноградника достаточно лишь следить, чтобы виноделы не назвали хороший виноград плохим, надеясь сбить цену.

— Да уж. Каждый год с ними из-за этого воюем.

Хозяину-то смешно, но счетовод у него на службе, верно, до хрипоты спорит с опытными виноделами, деловая хватка которых крепче стали. Немало виноградников принадлежит знати, однако редкий аристократ сам станет возиться с землёй и считать деньги. Поэтому графа Эрендотта, управляющего деревней Пасроэ и её окрестностями, считают чудаком.

— Господин Лоуренс (вы ведь так назвались?), будете в Перенцио — загляните к нам. Примем с радостью.

— Непременно.

Своё имя не сообщил, сказал лишь, что живёт в Перенцио. Так ведут себя знатные люди: они полагают, что любой собеседник должен знать их имя, поэтому им и не пристало представляться при знакомстве.

Кроме того, в Перенцио, наверное, есть только один владелец виноградника — новый знакомый Лоуренса. Вероятно, при встрече в городе поговорить на равных с ним не удалось бы из-за разницы в положении. Где, как не в церкви, заводить такие полезные знакомства?

— А теперь прошу меня извинить: жена немного устала, так что мы вас оставим.

— Даст Господь, ещё увидимся.

С этой расхожей фразой супруги встали с места, слегка поклонились на прощание и вышли из зала. Лоуренс поднялся и поставил стулья (свой, который ранее ему посоветовали взять в углу, и оставшиеся после собеседников) обратно к стене.

Стульями в зале пользовались только аристократы, рыцари и богачи. Все они принадлежали к высокому сословию, всех их недолюбливали остальные.

— Ха-ха, а господин очень ловок...

Когда Лоуренс убрал стулья и подошёл к Холо, сидевшей в центре зала, откуда ни возьмись рядом возник мужчина. Внешность выдавала в нём странствующего торговца, но покрытое щетиной лицо казалось совсем молодым. Скорее всего, за дело он взялся недавно.

— Я лишь обычный торговец, — суховато ответил Лоуренс.

Холо рядом с ним расправила плечи, отчего капюшон чуть сполз с головы: шевельнулись волчьи уши. Незнакомец, конечно, девушку видел впервые и не мог о таком догадаться, только стоявший между ними Лоуренс понял, что произошло.

— Да нет, я ведь сам к ним присматривался, только так и не вышло слова в разговор вставить. А вы, господин, с ходу сумели. Как подумаю, что придётся дело иметь с торговцами вроде вас, так руки опускаются.

Он рассмеялся, сразу расположив к себе щербатой улыбкой. Видно, нарочно выбил себе зуб, чтобы эта простодушная улыбка каждому встречному внушала мысль о неискушённости молодого торговца. Торговец должен знать, что будут думать люди, глядя на его лицо, иначе какой же из него торговец! Так что с этим юношей нужно быть осторожнее.

Впрочем, Лоуренс, помнится, на первых порах самостоятельной жизни смотрел на мир такими же глазами, потому хорошо понимал новичка.

— Будет вам. И я поначалу в каждом торговце видел погибель. А в каждом втором вижу до сих пор. Но пока что жив и здоров. Нужно лишь делать своё дело.

— Ха-ха, как камень с души свалился! Да, я ведь и не представился. Меня Зереном звать. Торговлей промышляю всего ничего, тут вы угадали. Будем с вами знакомы.

— Лоуренс.

Когда-то давно, только-только делая первые шаги в своём ремесле, Лоуренс загорелся идеей обзавестись знакомыми среди торговцев. Он пытался с каждым перекинуться парой слов и всё время злился, поскольку отвечали они ему весьма прохладно. Теперь же, оказавшись на месте тех людей, он вдруг понял, чем тогда заслужил подобное обращение: неопытному торговцу нечего предложить, он может лишь брать.

— Скажите, пожалуйста, а это ваша спутница?

Либо ему и в самом деле нечего предложить, либо он возомнил, что можно извлечь выгоду из своего положения — приобретать, ничего не отдавая взамен. Многие новички этим грешат. Опытный торговец на его месте уже успел бы поведать, каково вести дела в трёх странах, где пришлось побывать, и от Лоуренса узнал бы не меньше.

— Это моя жена Холо.

Мелькнула мысль назвать ненастоящее имя, но он решил, что незачем. Как только Лоуренс представил девушку, она слегка кивнула и поздоровалась.

— Да вы семьёй странствуете?

— Странная у меня жена. Дом в городе ей не нравится. Говорит, повозка лучше.

— Но всё же вы, господин, так старательно укутали жену... Видно, очень дорожите ею.

Его красноречию можно было позавидовать, но это делало его ещё больше похожим на проходимца. Во всяком случае, Лоуренс хорошо помнил присказку своего наставника: «Где много слов, там мало дел».

— Только вот мужчинам всегда хочется увидеть ту, что скрыта. Да и наша с вами встреча — провидение Господа. Нельзя ли взглянуть, хоть на миг?

Пусть Лоуренс и Холо на самом деле не были мужем и женой, однако такое нахальство неприятно поразило торговца.

Он хотел уже осадить юношу — пусть не забывается, — но Холо заговорила первой:

— Радость странствий в сборах, собака страшна лаем, и нет женщины красивее той, что повернулась к вам спиной. Вдруг если я открою лицо, то разобью этим надежду?

И Холо под плащом еле слышно рассмеялась, а Зерен, словно зачарованный её словами, сконфуженно хихикнул. Даже Лоуренс был готов восхититься искусной речью Холо.

— Да... Такую жену, как у вас, ещё поискать.

— Боюсь, скоро на поводок меня посадит.

Лоуренс говорил это почти всерьёз.

— Да уж, повстречал я вас по воле Божьей, это точно. Послушайте меня... — произнёс Зерен и в наступившей тишине придвинул к Лоуренсу щербатое лицо.

Церковь не ночлежка, порядки здесь другие: комнату предоставят, но кормить никто не будет. Зато сто́ит постояльцу внести пожертвование — и кухонная печь в его распоряжении; так что Лоуренс отдал несколько монет и бросил пять-шесть картофелин в котелок с водой. За дрова, конечно же, платить приходилось отдельно.

Он решил занять себя, пока готовилась еда: достал немного колосьев, в которых якобы жила Холо, вытряс из них зёрна и насыпал в кожаный мешочек, который лежал у него без дела. Вспомнив, что девушка хотела носить зерно на шее, Лоуренс взял кожаный шнурок, а затем вернулся к печи. Картофель, дрова, мешочек и шнурок — всё это обошлось в серьёзную сумму, и, шагая к комнате с котелком в руках, он высчитывал, сколько потребовать со своей спутницы.

Обе руки были заняты — постучать бы не получилось, но волчьи уши, видно, позволили Холо узнать Лоуренса по шагам, и на скрип открывшейся двери она даже не обернулась — так и сидела на кровати, неторопливо перебирая шерсть на хвосте.

— О? Пахнет-то как... — протянула девушка и подняла голову.

Видно, и с обонянием у неё тоже всё в порядке.

На горку картофеля Лоуренс положил немного сыра из козьего молока. Торговец не привык себя так баловать, но на сей раз ужинать предстояло в компании, поэтому решил раскошелиться. И поскольку он ожидал от Холо даже меньшего восторга, жалеть о потраченных деньгах не пришлось.

Он поставил котелок на стол у кровати, и девушка тут же потянулась к еде, но взять картофель не успела: Лоуренс бросил ей в руки мешочек.

— Что? А, зерно...

— Держи шнурок. Сама придумаешь, как повесить на шею.

— Ага. Это хорошо. Но успеется, сейчас поважнее дело есть.

С небрежностью, удивившей даже Лоуренса, Холо уронила мешочек и шнурок рядом с собой и, чуть ли не облизываясь, протянула ладонь к котелку. Похоже, еда была для неё делом первейшей необходимости.

Она ухватила большую картофелину, тут же разломила её надвое и блаженно улыбнулась, когда от мякоти пошёл пар. Огромный хвост затанцевал в воздухе. Лоуренса эта картина позабавила: выглядело, словно собака виляет хвостом, — однако Холо на такое сравнение могла обидеться, так что он не произнёс ни слова.

— Волки и картофель любят?

— Да. Мы ведь не одним мясом живём. И побеги деревьев есть можем, и рыбу. А то, что люди выращивают, повкуснее побегов будет. Хороша также людская придумка пропускать мясо и овощи через огонь.

Говорят, горя́чее волки не любят, а так они звери крепкие. Холо подула пару раз на картофелину — от неё до сих пор исходил пар — и запихнула в рот. Только пожадничала, пожалуй. И верно: еда застряла в горле. Флягу с водой, брошенную Лоуренсом, девушка поймала не моргнув глазом.

— Ух... Даже сердце ёкнуло. А горло у людей и по сей день узкое. С таким намучаешься.

— Точно, волки ведь большим куском глотают...

— Так ведь как разжуёшь, когда этого нет, — и Холо оттянула пальцем губу.

Видно, речь шла о щеке.

— Прежде я часто так картофель глотала, он и тогда в горле застревал.

— Да ну?

— Может, нутро его не принимает...

«Да просто жадничать не надо, когда ешь», — вертелось на языке у Лоуренса, однако вслух он произнёс другое:

— Ты говорила, будто бы ложь на слух распознать можешь. Или мне почудилось?

Разжёвывая сыр, Холо повернулась к Лоуренсу и уже хотела ответить, но вдруг резко кинула взгляд куда-то в сторону и чуть погодя выбросила вверх руку.

Он даже спросить не успел, что стряслось, — девушка будто поймала что-то в воздухе.

— Блоха осталась.

— Шерсть у тебя хорошая, любой блохе понравится!

В шерстяной одежде и шкурах зверей с длинным ворсом, бывает, блохи кишмя кишат, и при перевозке такой товар часто приходится коптить над огнём, чтобы вывести кусачих тварей. Об этом и вспомнил Лоуренс, но Холо ответила ему удивлённым взглядом, а миг спустя самодовольно приосанилась, глаза заблестели.

— А ты всё же не лишён вкуса, раз сумел оценить мой роскошный хвост.

Лоуренс хотел объяснить, что имел в виду, но её совсем ребяческая гордость заставила его прикусить язык.

— Так что, правда можешь понять, когда лгут?

— А? Да, немного могу.

Раздавив блоху, Холо вытерла пальцы и снова впилась зубами в картофелину.

— Немного?

— Скажем, я поняла, что ты и не думал хвалить мой хвост.

Лоуренс от удивления лишился дара речи, а Холо весело рассмеялась.

— Только большой точности тут обещать не могу. Сам решай, верить или нет, — добавила она, слизывая сыр с пальцев.

Лукавая улыбка придала ей сходство с чертёнком или эльфом из сказки.

Лоуренс же был полностью обескуражен, однако решил, что лучше скрыть свои чувства, иначе Холо может вновь его высмеять.

— Тогда ответь, правду ли сказал мальчишка?

— Мальчишка?

— Тот, что подошёл к нам в комнате с очагом.

— А... Хи-хи, «мальчишка»...

— Чего смеёшься?

— Так вы оба дети.

Лоуренс разозлился, но промолчал, опасаясь, что неловкое слово может обернуться против него самого.

Усмехнувшись, Холо добавила:

— Хотя ты чуть взрослее будешь. Я бы сказала, что мальчишка лжёт.

«Всё-таки лжёт», — пробормотал про себя Лоуренс. Спокойствие и умение рассуждать вернулись к нему в мгновение ока.

Молодой торговец Зерен, бойко завязавший разговор в зале, предложил дело, сулившее выгоду. Он сообщил, что ожидается перечеканка какой-то монеты — в ней хотели увеличить долю серебра. Если это правда, то качеством новая серебряная монета будет выше старой, хотя достоинство её не изменится. Однако при обмене на другие деньги новую монету с большей долей серебра оценят выше старой. Выходит, обладая нужной информацией, можно собрать много старых монет, через некоторое время обменять их на новые, и тогда разница в денежном курсе выльется в огромную прибыль. Зерен обещал сообщить, что это за монета (ведь в ходу их немало), а взамен попросил долю, если дело выгорит. Скорее всего, то же самое он рассказывал и другим торговцам, и Лоуренс, разумеется, не мог сразу поверить в эту историю.

Лицо Холо застыло, будто девушка вспоминала подслушанный в зале разговор; она засунула кусочек недоеденного картофеля в рот и сглотнула:

— Но где он солгал, сказать не могу...

Лоуренс кивнул, на это он и не надеялся.

Но если Зерен предлагал сделку всерьёз, значит, солжёт о названии монеты.

— Вложения в звонкий металл — дело нередкое, однако же...

— Не можешь сообразить, зачем ему лгать?

Лоуренс оторвал ростки от картофелины, сунул её в рот и вздохнул. Возможно, сбылись его опасения и он уже оказался под пятой Холо.

— Не так важно, что человек говорит неправду. Куда важнее зачем.

— Ты хоть знаешь, сколько лет прошло, прежде чем я это понял?

— Ха-ха! Ты называешь Зерена юнцом, а по мне, юнцы вы оба.

Холо гордо рассмеялась. Лоуренс же не в первый раз поймал себя на мысли, что лучше бы она была просто одержимой. То, что далось ему тяжело и трудно, у неё вышло без усилий, а значит, грош ему цена как торговцу.

Голос Холо оторвал от невесёлых размышлений:

— А без меня бы как справился?

— Хмм... Решил бы, что выяснить правду можно и попозже, а пока лучше притвориться, что верю на слово.

— И почему?

— Если он правду рассказал, то следует взяться за дело ради прибыли, если солгал, то, выходит, есть некий заговор, так что сто́ит раскрыть его — и удастся получить прибыль.

— Верно. Но вот ты знаешь от меня про обман, и что дальше?

Картина будто бы слегка изменилась, а мгновение спустя до него дошло:

— Ох...

— Хе-хе. Что изменилось? Ты с самого начала знал, как поступишь.

Холо посмеивалась, Лоуренс же словно онемел, не в силах произнести ни слова.

— Последняя моя, верно? — С кровати Холо потянулась к столу, взяла картофелину из котелка и с довольной ухмылкой разделила её надвое.

— Я ведь Холо, Мудрая Волчица. Знаешь, как долго я живу на свете?

От таких утешений Лоуренс вконец разозлился, схватил свою картофелину и впился зубами в мякоть. Отчего-то вспомнилось время, когда он, неопытный юнец, учился у наставника-торговца основам своего дела.

Осеннее утро обрадовало ясной погодой. Встают священнослужители даже раньше торговцев, так что, когда Лоуренс только проснулся и протёр глаза, утренняя служба уже закончилась. Впрочем, он об этом знал, потому ничуть не удивился. Одно озадачило: Холо в комнате не оказалось.

«Наверное, ушла в отхожее место на улице», — решил он и не поверил глазам, когда увидел знакомую фигурку у дверей собора. Сам Лоуренс умывался из колодца, когда Холо вместе со священниками вышла из церкви. Девушка шагала, низко опустив закрытую плащом голову, но время от времени приветливо обращалась к своим спутникам.

Богиня урожая и священники, которые отрицают всех богов, кроме своего, вели дружелюбную беседу. Какой философ не посмеялся бы над этой картиной! Однако до бесстрастного философа молодому торговцу было далеко.

Служители повернули в другую сторону, а Холо неторопливо подошла к колодцу, встала рядом с ошеломлённым Лоуренсом, молитвенно сложила руки на груди и смиренно сказала:

— Прошу моего муженька обрести невозмутимость.

Лоуренс облил голову колодезной водой — очень холодной, ведь на дворе стояла поздняя осень, — и сделал вид, что не слышит хихиканья девушки.

— Совсем важные стали, ничего не скажешь.

Лоуренс тряхнул волосами, точь-в-точь как Холо вчера хвостом, но она и бровью не повела.

— Так Церковь с давних пор видное место занимает.

— А вот и нет. Когда я пришла сюда из северных краёв, всё было по-другому. Уж раньше никто не говорил, будто Бог и двенадцать ангелов сотворили мир и позволили людям в нём жить. Разве кому-то под силу сотворить такой мир? И смех и грех. Как долго Церковь думает ломать эту комедию, хотела бы я знать...

Похожие слова говорили и учёные, но девушка называла себя Мудрой Волчицей, которая следит за урожаем не одну сотню лет, потому занятно было слышать такие речи от неё. Вытеревшись досуха, Лоуренс оделся, не забыв бросить монеты в стоящий рядом ящик для пожертвований. Служители проверяют его каждый раз, как кто-то возьмёт воды из колодца. Не будет в ящике денег — жди дурного напутствия. Лоуренс всё время в дороге, такое для него смерти подобно. Впрочем, пожертвовал он одну мелочь — медяки грубой чеканки, почерневшие и со стёршейся гравировкой; такие и монетами-то не назовёшь.

— Времена поменялись, и Церковь вместе с ними. И там, наверное, тоже всё изменилось.

Похоже, Холо говорила о своей родине — ему показалось, что девушка под плащом поникла. Лоуренс легонько стукнул её по голове.

— А ты изменилась?

Она молча мотнула головой, совсем как маленькая девочка.

— Тогда и на родине твоей всё должно быть как прежде.

Быть может, он и вправду совсем ещё юнец, а всё же успел пожить на свете. Объездил немало земель, повстречал разных людей, многое испытал, именно поэтому он мог сказать ей это. Странствующий торговец, когда-то оставивший отчий дом, особенно рад землякам: у кого ещё искать поддержки на чужбине?

И именно эти слова скажет странствующий торговец тому, кто не был на родине много лет. Холо кивнула и выглянула из-под капюшона.

— Какая же я Мудрая Волчица после твоих утешений? — усмехнулась она, а затем развернулась и зашагала к комнате. Но перед тем успела украдкой бросить на него короткий взгляд, полный благодарности.

Похоже, Лоуренс уже научился ладить с чрезвычайно изворотливой и искушённой в жизни волчицей. Но когда в жестах и поступках Холо проскальзывало что-то детское, он совершенно терялся.

Лоуренсу было двадцать пять лет. В его возрасте обычный горожанин уже посещает с женой и детьми церковь: всё-таки отпущенный жизнью срок наполовину прошёл. Лоуренс же был холостяком, поэтому от выходок Холо ему приходилось очень несладко.

— Ну, чего копошишься? — окликнула его девушка уже чуть издали, кинув взгляд через плечо.

Разве скажешь, что знают они друг друга всего два дня?

Зерену Лоуренс сказал, что согласен. Однако заплатить за сведения сразу он не мог — нужно было продать шкурки, ну а партнёр ни за что бы не поверил ему на слово и не выложил бы всё. В конце концов оба торговца решили встретиться в Пассио, портовом городе у реки, там составить договор и подписать его у нотариуса.

— Тогда я уже тронусь в путь, а вы, как доберётесь до Пассио и отдохнёте с дороги, загляните в таверну «Йоренд». Так меня и найдёте.

— Хорошо. Значит, в «Йоренде».

С приятной улыбкой Зерен поклонился, закинул за плечо джутовый мешок, набитый сушёными фруктами, и зашагал прочь. У странствующего торговца на первых порах есть дела поважнее самой торговли: нужно обойти много земель, хорошенько узнать тамошние порядки, запомниться жителям. Фрукты или вяленые ломтики мяса будут как нельзя кстати: испортятся нескоро, а в церкви или ночлежке сгодятся и для продажи, и для того, чтобы завести разговор.

Глядя вслед Зерену, Лоуренс вспомнил себя прежнего, ещё без повозки.

— Он не с нами? — спросила вдруг Холо, когда молодой торговец почти скрылся из виду.

Она не теряла времени: перебирала шерсть на хвосте, пока вокруг не было ни души. Однако волосам, гладким и блестящим, не досталось и толики должного внимания хозяйки. Возможно, дело было в плаще, ведь из-за ушей приходилось прятать всю голову, и, раз уж волос не видно, девушка лишь небрежно стянула каштановые пряди шнурком, чтобы не рассыпались.

Хорошо бы хоть раз их причесать, но гребня у Лоуренса не было. Он подумал, что по приезде в Пассио надо, пожалуй, купить гребень. Да и шапка Холо не помешает.

— Помнишь, вчера шёл дождь? Дорогу развезло, так что пешком быстрее, чем на повозке. Не заставлять же его с нами ехать: лошадь еле плетётся.

— И правда, торговцы ведь очень беспокоятся о времени.

— Так время — деньги.

— Хе-хе, занятно. Говоришь, время — деньги?

— Если есть время, можно заработать деньги, разве нет?

— Почему же, всё верно. Да только я так не думаю, — ответила Холо и перевела взгляд на хвост.

Этот роскошный хвост не умещался на коленях хозяйки и свешивался с них — скорняк оценил бы его в немалую сумму денег.

— Ты столько веков прожила рядом с крестьянами, а они-то знают цену времени.

Лоуренс спохватился: кажется, он заговорил о том, что упоминать не следовало, но Холо лишь бросила на него взгляд и рассмеялась. Смех этот нехороший, почти злобный, будто обещал, что торговцу не поздоровится.

— Хе-хе. Где же твои глаза? Не со временем они считаются — с небом.

— Что-то не пойму.

— Смотри же: поднимаются они с зарёй, землю пашут под утренним небом, сорняки пропалывают под лучами полуденного солнца. Прольётся с неба дождь — вьют верёвки, задует ветер — тревожатся за посевы. Под весенним небом радуются всходам, под летним наблюдают за растущим хлебом, под осенним ликуют, собрав урожай, а под зимним ждут весны. До времени им дела нет — лишь небо важно. Как и мне.

Лоуренс не совсем понял Волчицу, но в чём-то мысль её казалась верной, и возразить было нечего. В ответ на его восхищённый кивок Холо приосанилась и фыркнула.

«В девушке, назвавшейся Мудрой Волчицей, нет ни капли скромности, присущей мудрому старцу или отшельнику», — подумалось Лоуренсу. Тут он заметил впереди человека — на вид странствующий торговец без повозки.

Голову Холо скрывал капюшон, а вот хвост оставался на виду, и в эту минуту она даже не потрудилась как-нибудь его спрятать. Когда повозка проехала мимо путника, тот пристально посмотрел на колени девушки, но ничего не сказал.

Торговцу, похоже, и в голову не пришло, что хвост принадлежал Холо. На его месте Лоуренс, скорее всего, прикинул бы, сколько можно выручить за такой мех, но кто знает, сумел бы ли он пройти мимо с безразличным лицом?

— Соображаешь ты хорошо, только многого ещё не знаешь, — заявила Холо.

Она уже выпустила хвост из пальцев, заткнула его за юбку (видно, закончила шерсть перебирать) и посмотрела на Лоуренса. Девушке с таким лицом сложно дать больше пятнадцати лет, а иногда казалось, что ей и того меньше. От слов её, однако, веяло коварством, несвойственным юности.

— Хотя скажу по-другому: поживёшь на свете — выйдет из тебя толк.

— Сколько же столетий мне для этого нужно прожить? — в тон ей спросил Лоуренс.

Теперь он знал, когда ждать от неё насмешек, и не позволил легко себя провести.

Холо удивлённо уставилась на него, а затем рассмеялась:

— Ха-ха-ха! В смекалке тебе не откажешь!

— Может, это у тебя на старости лет смекалки совсем не стало?

— Хе-хе. А знаешь, почему мы, волки, в горах на людей нападаем?

К чему она вдруг переменила разговор, было неясно, поэтому он ответил, не ожидая подвоха:

— Да нет, не знаю...

— Чтобы съесть головы и стать умнее, — Холо оскалилась в улыбке, блеснув клыками.

Может, она и пошутила, но Лоуренс невольно застыл на месте, а через пару секунд понял, что допустил непростительную ошибку.

— Пока что ты совсем птенец. Со мной тебе не тягаться, — вздохнула Холо.

Лоуренс сжал поводья, еле сдержав гримасу досады.

— Выходит, в горах на тебя волки нападали?

Ему самому не верилось, что он слышал это от Холо — Холо с волчьими клыками, ушами и хвостом. Горная волчица, воплощение дикого, нелепого страха Лоуренса, сидела рядом с ним и вела непринуждённый разговор.

— Нападали... раз восемь.

— Туго пришлось?

— Да. Со сворой диких собак ещё можно справиться, но волков не одолеть.

— Так это оттого, что они много голов съели...

— Прости, хватит.

Третье в жизни Лоуренса нападение волков произошло, когда он и ещё несколько торговцев караваном переходили через горы. Двое оттуда не вернулись, и до сих пор их вопли временами звучат в его ушах.

Лицо Лоуренса словно окаменело.

Тут Холо охнула: кажется, премудрая Волчица поняла, в чём дело.

— Прости, — тихонько сказала она и поникла.

А сколько ещё горя Лоуренс видел от горных волков... В памяти одно за другим всплывали прошлые злоключения, и отзываться на извинение Холо ему совсем не хотелось.

Некоторое время они ехали в безмолвной тишине, лишь копыта лошади хлюпали по дорожной слякоти.

— Сердишься?

«Какая же коварная эта Мудрая Волчица. Разве можно сказать „да“, когда так спрашивают?» Но именно поэтому он ответил:

— Сержусь.

Холо промолчала, однако Лоуренс чувствовал на себе её взгляд. Он покосился на девушку — та надула губки и казалась такой хорошенькой, что он был готов всё ей простить.

— Сержусь. Больше не шути так, — наконец выдавил он, отворачиваясь.

Холо выразительно кивнула и с кротким видом уставилась вдаль. Через пару минут тишины девушка заговорила, будто взвешивая каждое слово:

— Волки живут только в лесу, а собаки хоть раз да бывали с человеком. В этом и заключается разница между волками и собаками.

Можно и промолчать в ответ, но тогда кто знает, заговорят ли они ещё друг с другом? Лоуренс чуть повернулся к Холо и выпрямился, показав, что слушает:

— Правда?

— Волки ведь тоже от человека добра не видели — люди нас только травят. Людей мы боимся. Когда они приходят в лес, мы не знаем, как быть.

Холо смотрела прямо вперёд. Такой серьёзной Лоуренс видел её впервые. Вряд ли она всё это выдумала, желая оправдаться перед ним, так что он медленно кивнул. Только вышло у него странно, совсем не похоже на кивок, и всё из-за одной тревожной мысли.

— А ты людей... — Холо схватила его за одежду, и договорить не удалось.

— Всё же о некоторых вещах меня не сто́ит спрашивать.

— Ох, извини, — пристыженно вымолвил Лоуренс, мысленно проклиная длинный язык и глупую голову.

Холо вдруг рассмеялась:

— Теперь мы квиты.

Для того, кто прожил лишь двадцать пять лет, Мудрая Волчица — существо непостижимое.

Дальше ехали молча, обиды никто не держал, да и повозка ни разу не застряла в грязи. Так закончился день, и незаметно подкрался вечер.

Если прошёл дождь, торговец тронется в путь лишь на следующий день, и то не раньше заката. Застрянет колесо в грязи — пиши пропало, в семи случаях из десяти придётся бросить повозку, пусть даже поклажа и лёгкая.

Ради большей прибыли нужно думать о меньшем убытке — таков закон странствующих торговцев. А как же иначе, ведь какие только бедствия не поджидают в дороге!..

— Всё-таки мы с тобой жили в разных мирах, — протянула Холо невпопад, лёжа под горой из шкурок.

А звёздное небо над путниками предвещало ясный погожий день.

Действие 3

Неспешно петляет по долине река Шрауд. Говорят, давным-давно с восточных гор спустилась гадюка невиданных размеров и уползла на запад в сторону моря, оставив на равнине извилистый след, который стал затем руслом медленной и широкой реки. Так и появился самый важный для этих мест водный путь.

На берегу её, ближе к середине, стои́т портовый город Пассио. Чуть поодаль колосятся обширные поля, а ещё ближе к истоку высятся поросшие густым лесом холмы. Древесину в этих краях сплавляют круглый год, а как подойдёт время, между брёвнами заснуют лодки с хлебными снопами и кукурузными початками.

На лесе да на злаках Пассио и держится. Даже, можно сказать, процветает. Хотя есть у него ещё заработок: мостов через реку нет, так что желающим перебраться на другой берег дорога одна — в город паромов.

Повозка подкатила к городским воротам далеко за полдень, но до вечера было ещё много времени — жизнь за стенами города кипела вовсю.

Жители Пассио добились независимости от короля, так что торговля в городе шла очень хорошо, а заправляла всем знать вместе с купцами. Поэтому на въезде за шкурки взяли солидную пошлину, но в лица не вглядывались и пропусков не требовали. Ближе к призамковой части города людей проверяли строже, чем поклажу, и там путникам пришлось бы нелегко, ведь уши и клыки Холо могли попасться на глаза.

— Здесь король, наверное, живёт? — спросила девушка, когда ворота остались уже позади.

— Ты что, никогда не видела больших городов?

— Со временем всё меняется. Раньше в городе такого размера без короля бы не обошлось.

Есть на свете настоящие города-гиганты (не чета Пассио!), и Лоуренс знал о них не понаслышке, однако охватившее было торговца высокомерие улетучилось при мысли, что девушке не составит труда поставить его на место. К тому же давным-давно он сам был тот ещё невежда.

— Хе-хе. Хвалю за благоразумие.

Всё-таки здравая мысль чуть запоздала. На него Холо не смотрела — гораздо больше её занимали лавочки по обе стороны дороги, потому оставалось лишь удивляться такой прозорливости. А может, она просто искусно подобрала нужные слова... Лоуренсу стало неуютно: ему показалось, что она видит его насквозь.

— Гм... Неужели праздник? — Холо по-прежнему крутила туда-сюда головой, осматривая всё вокруг; то ли она не заметила терзаний Лоуренса, то ли решила не обращать на них внимания.

— В праздники на улицах такая толпа собирается, что не протолкнуться. А сейчас довольно просторно.

— Ха-ха, надо же, — весело рассмеялась Холо, высунулась из повозки и начала жадно изучать открытые лавочки.

Так вела бы себя девушка из захолустья, впервые попавшая в столицу. Лоуренса вдруг посетила одна тревожная мысль.

— Послушай-ка...

— А? — ответила Холо, не оборачиваясь, продолжая рассматривать лавочки.

— Тебе разве не следует прикрыть лицо?

— Лицо? — она наконец обернулась.

— В Пасроэ, конечно, торжество сейчас в самом разгаре, только празднуют ведь не все. Многие жители деревни бывают в городе — вдруг встретим кого ненароком и тебя узнают?

— Хе, вот ты о чём...

Холо вдруг помрачнела, расправила плечи. А затем вновь повернулась к Лоуренсу, сдвинула капюшон к затылку так, что уши едва не показались из-под плаща.

— Не признают, даже если уши открыть. Они, знаешь ли, совсем забыли обо мне.

Она сердито сверкнула глазами, казалось, ещё чуть-чуть — и закричит. Лоуренс выставил вперёд ладонь, словно успокаивая испуганную лошадь. И хоть Холо и не была лошадью, жест подействовал. Фыркнув, она оставила капюшон в покое и села, как раньше, надув губы.

— Столько столетий там прожила! Неужели в деревенских преданиях ни слова о тебе не осталось? Или ты ни разу не показалась людям в человеческом облике?

— И в преданиях я есть, и в человеческом облике меня видели.

— О твоей внешности в преданиях тоже говорится?

Холо с кислым видом покосилась в сторону и со вздохом ответила:

— Помню, было как-то так... «Юная красавица, на вид лет пятнадцати. Волосы у неё длинные, гладкие и блестящие, а ещё уши волчьи есть и хвост — весь коричневый, только на кончике белый. В таком облике наведается Холо в деревню, и знать о том будут одни местные. За то, что крестьяне помалкивают, волчица подарит им богатый урожай хлеба».

Закончив говорить, девушка посмотрела на Лоуренса.

«Теперь доволен?» — прочёл он во взгляде из-под полуопущенных век.

— Тут ведь все твои приметы. Думаешь, обойдётся?

— Ты же сам глазам не поверил, когда уши с хвостом увидел. Вот и они также, только и всего. Узнать всё равно не узнают.

Холо просунула ладонь под капюшон, завозилась, — наверное, ушам стало неудобно, когда капюшон сдвинулся на затылок.

Лоуренсу всё это не нравилось, однако торговец решил держать при себе тревогу за спутницу. Настаивать не стоило: рассердится ещё...

Кажется, разговоров о деревне вообще лучше избегать. Кроме того, портрет из предания не очень конкретный. Ну кто узнает Холо без ушей и хвоста? В конце концов, предание не церковный указ о розыске.

Лоуренс уже совсем успокоился, но тут Холо, до того сидевшая молча, словно погрузившись в размышления, заговорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом:

— Как, по-твоему...

— А?

— Они точно не узнают меня... когда увидят?

Казалось, Холо желала обратного, и эта душевная перемена бросилась в глаза.

Однако у Лоуренса всё же есть голова на плечах — он уставился на хвост лошади и протянул, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица:

— Лучше бы не узнали.

В ответной усмешке Холо послышалось презрение к самой себе.

— Ну, пожалуй, не сто́ит волноваться, — сказала она наконец, желая, наверное, успокоить в первую очередь себя. Но торговец понял это лишь после того, как девушка вновь издала радостный возглас, рассматривая лавочки.

Только проверить догадку не получилось бы: нрав у Холо упрямый. Она уже позабыла о своих печалях. При виде вкусных фруктов и прочей еды на прилавках у неё загорелись глаза. Лоуренс не удержался и хмыкнул.

— Смотри, как фруктов много! Они все в здешних местах выросли?

— Здесь перевалочный пункт, через этот город везут товары из южных краёв. А в хороший сезон что-то и прямо здесь продают.

— Славно на юге: так много фруктов!

— Фрукты ведь и на севере растут?

— Растут, только жёсткие и терпкие. Надо их высушить и хранить некоторое время, чтобы сладкими стали. Волкам такое не под силу. Только и остаётся, что у деревенских одалживать.

Пожалуй, в деревне волк позарится прежде всего на домашнюю птицу, лошадей или овец. В голове не укладывается, что этот хищник может прибежать туда полакомиться сладким. Другое дело — медведь: бывает, подвесит крестьянин бурдюк с виноградом к крыше дома, а потом не найдёт, — значит, косолапый зверь постарался.

— Говорят, волкам подавай чего поострее да покрепче, чем кусок сахара. Это медведи на сладкое падки.

— Острое не люблю. Помню, однажды мы среди обломков разбитого корабля нашли плоды, похожие на красные клыки. Поели — такое началось!

— Ха-ха, да это же красный перец! Товар высшего сорта.

— Долго потом стояли, окунув головы в реку, и ругались, что люди — жуткие существа.

Холо хихикнула пару раз, замолкла и обвела взглядом лавочки. Светлые чувства, навеянные воспоминаниями, не отпускали её. Но вот уголки губ опустились вниз, Лоуренсу послышался тихий вздох: прошлое, оживая в памяти, приносит и радость, и печаль.

Наверное, стоило сказать девушке пару слов, но она вдруг стряхнула оцепенение и заговорила первой:

— Из красного мне по вкусу больше вот что.

Потянув его за одежду, Холо указала на какой-то прилавок — там, за снующими по дороге повозками и людьми, высилась гора яблок.

— О, какие хорошие яблоки.

— Ага.

Глаза Холо сверкали под капюшоном. Послышался шелест — интересно, заметила ли она, что виляет хвостом, точно собака? Видно, яблоки для неё большое лакомство.

— Скажи, они вкусные?

— Пожалуй, вкусные.

Холо намекала, что хочет яблок — не заметить этого было невозможно, — однако Лоуренс притворился, что ничего не понял.

— Вот, кстати, о яблоках. Знаю я одного торговца, который однажды закупил яблок, вложив половину своих денег. Не знаю, что это были за яблоки, однако сейчас мой знакомый вдвое богаче, чем тогда.

Вздохнув, он пробормотал:

— Жаль, я так не сделал.

На красивом лице было написано, что Холо ждала совсем других слов от Лоуренса, но разве можно показать ей свою догадливость? Видно, его спутница не в силах сообщить о желании напрямую, а значит, поддразнить её сам бог велел.

— А... Да уж, жалко.

— Только очень много пришлось бы поставить на карту. Пожалуй, я бы провёз товар водным путём.

— Водным... путём?

Пока они разговаривали, лошадь шла вперёд, цокая копытами, и тянула за собой телегу.

Холо сидела как на иголках (ей хотелось яблок, но, похоже, претила сама мысль о том, чтобы попросить напрямик) и, слушая Лоуренса, ёрзала на месте.

— Несколько торговцев заключают договор и на общие деньги нанимают судно. Сколько груза возьмёшь, зависит от доли вложенных денег. Однако на суше легче — только за вещи боишься. А вот если корабль разобьётся, тут уже не до них: самому бы спастись. Чуть ветер усилится — готовься к худшему. И всё же дело это выгодное. Правда, мне всего два раза довелось по воде с товаром переправляться...

— А...

— Что такое?

Горка яблок осталась позади, и теперь повозка удалялась от заветного прилавка — скоро он должен был скрыться из виду. До чего же приятно знать, что на уме у собеседника! Лоуренс улыбнулся Холо ещё любезнее, чем прежде.

— Так вот, про корабль...

— А... яблоки...

— Да?

— Яблок... хочу...

Лоуренс думал, что девушка будет держаться до последнего, но, раз уж Холо отбросила упрямство, так почему бы не дать ей желанное?

— Смотри, еду будешь отрабатывать.

Холо грызла яблоко и волком смотрела на Лоуренса, в ответ он с показным равнодушием пожал плечами.

Обаяние сделало своё дело: тронутый её словами и милым личиком, Лоуренс расщедрился и вытащил дорогую серебряную монету, известную как торени.

Холо истратила всё без остатка, так что еле донесла до повозки все купленные яблоки, — видно, об умеренности эта девушка не слыхала.

Она съела три яблока и принялась за четвёртое. Глядя на измазанные соком руки и подбородок, так и хотелось упрекнуть её в неопрятности.

— Ам... Ты ведь... хрум... притворялся... хрум... что не заметил...

— До чего же приятно видеть чужую душу насквозь, скажи? — заметил Лоуренс.

Он потянулся к красной горке в дальнем углу телеги, желая полакомиться, но Холо ударила его ладонью. В другой руке девушка держала пятое яблоко, уже надкушенное, и, похоже, собиралась сгрызть его до косточек, как и первые четыре.

— Моё!

— Вспомни, на чьи деньги куплено.

Холо широко открыла рот и заработала челюстями, растягивая щёки, а когда доела яблоко, наконец заговорила:

— Я Холо, Мудрая Волчица. Разве для меня это деньги? Оглянуться не успеешь, как я их верну.

— Ты уж постарайся. Той монетой я рассчитывал расплатиться за наш ужин и крышу над головой.

— Хрум... Только... мфе... хрум... фнаеф, мфе...

— Прожуй сначала.

Она кивнула, а вновь заговорила лишь после восьмого яблока. Интересно, вспомнит ли потом про ужин?

— Ох...

— А поела ты хорошо.

— Яблоки, верно, творение дьявола. Мы не в силах противиться их сладкому соблазну.

Лоуренс не удержался от смеха, слушая пафосную речь Холо:

— Ты ведь Мудрая Волчица. Попробуй же себя обуздать.

— От алчности можно потерять многое, но от воздержания проку совсем никакого.

С блаженной улыбкой она слизывала сок с пальцев, и, глядя на неё, трудно было не согласиться, что добровольно лишать себя такого счастья в высшей степени глупо. Впрочем, вряд ли этот довод можно назвать достойным.

— Кстати, чего же ты сказать-то хотела?

— Ах да. Денег у меня сейчас нет, а добыть их из воздуха мне не под силу. Так вот, когда станешь покупать что или продавать, я вставлю пару слов и принесу тебе прибыль. Что скажешь? По рукам?

По рукам торговец сразу не ударит. Прежде выяснит, что ему предлагают, что от него скрывают, а также возможные последствия, как велит ему благоразумие. Дать слово — значит заключить самый настоящий договор, а договор нужно исполнить, хоть из кожи вон лезь.

Потому Лоуренс и молчал, не в силах понять, что у Холо на уме.

— Тебе ведь скоро шкурки продавать, так? — Девушка оглянулась на телегу, будто угадав его мысли.

— Если всё сложится, то продам сегодня, если нет — завтра.

— Когда выдастся случай, я своё слово вставлю. И если благодаря мне удастся продать шкурки подороже, то вот он, мой заработок, — сказала она как бы между делом, облизывая мизинец.

Лоуренс призадумался. Послушать Холо, так за шкурки она сумеет выручить больше него. Пусть Холо — Мудрая Волчица, но и он торговлей уже семь лет промышляет.

В переговорах искушён, так что вряд ли человеку со стороны под силу вмешаться и тем самым поднять цену. Кроме того, какой же покупатель по своей воле отдаст за товар больше, чем предложил?

И всё же, по словам Холо, для неё это — пара пустяков. Любопытство Лоуренса перебороло неверие.

— По рукам, — отозвался он, на что девушка, рыгнув, ответила:

— Стало быть, уговор. Одно учти: может статься, со шкурками у меня дело не выйдет. Тебе ли не знать, что трудно сказать наперёд, удастся ли мне слово вставить.

— Ловко же ты.

— Мудрость — это умение рассчитывать свои силы.

Слова её прозвучали бы более убедительно, не оглянись она с таким сожалением на горку яблок.

Выбор Лоуренса пал на Милоне — торговый дом, который по значимости считался в городе третьим. Большей известностью тут пользовались лишь два подобных заведения, и хозяева обоих были родом из Пассио. Милоне же принадлежал знатному торговцу с юга — на родине аристократа располагалась головная контора, в Пассио же находился один из филиалов.

Милоне — покупатель щедрый, этим он и приглянулся Лоуренсу: в других местах за шкурки дадут меньше, ведь местным торговцам незачем идти на какие-то уступки. Милоне же в городе чужие, вот и приходилось задабривать продавцов, чтобы добиться их расположения. Кроме того, торговлю дом вёл чуть ли не по всему свету, потому Лоуренс и предпочёл именно его — надеялся услышать немало полезного. Может, кто-нибудь здесь слышал о том, что Зерен рассказал в церкви. Ведь если деньги меняются в цене, первыми об этом узнают менялы и люди, торгующие в разных странах.

Лоуренс снял комнату на постоялом дворе, пригладил бородку и вышел на улицу вместе с Холо. Разумеется, лицо её по-прежнему скрывал капюшон.

Речной порт располагается совсем рядом с Милоне, всего четыре постройки отделяют торговый дом от гавани, а по величине магазин Милоне второй в городе. Они соорудили много ворот для гружёных телег, и все расположены напротив деревянной пристани.

Поэтому кажется, будто нет в Пассио магазина крупнее, чем у Милоне. А главное, каждому прохожему бросится в глаза изобилие всевозможных товаров, которые привозят на склад торгового дома, отчего станет ясно, что дела здесь идут лучше некуда. Скорее всего, такой уловкой надеются привлечь покупателей и обойти соперников.

У торговцев из Пассио всё обставлено не так пышно. Долгие годы упорного труда обеспечили этим людям прочные связи, известность и доверие, так что роскошными местные лавки не назвать: им это ни к чему.

Стоило остановить лошадь перед складом, как к ним вышел человек.

— Добро пожаловать в торговый дом Милоне!

Разве увидишь где-нибудь ещё кладовщика с аккуратно подстриженной бородкой, подтянутого и опрятно одетого? Лоуренс привык к тому, что на складах торговых домов хлопочут забулдыги, похожие на грабителей, а ругань стои́т до небес.

— Однажды я уже был у вас, продавал хлеб. Сегодня вот пушнину хочу предложить. Товар привёз с собой. Не уделите ли мне немного времени?

— Да-да. Разумеется, мы только рады. Прошу, проезжайте внутрь, там слева и найдёте того, кто вам нужен.

Лоуренс кивнул, вновь взялся за поводья, и телега проехала через ворота. В глазах зарябило от изобилия хлебных колосьев и соломы, булыжника и древесины, фруктов и прочего добра.

Жизнь вокруг кипела: казалось, тут у людей каждая минута была на счету. Пожалуй, любой странствующий торговец, оказавшись в таком месте, сразу поймёт, какова цена успеха в чужой стране. Холо сидела рядом. Похоже, эта картина произвела впечатление и на неё.

— Постойте-постойте, господин. Вы куда едете? — донеслось до Лоуренса.

Лошадь тянула телегу торговца за собой, рядом от повозки к повозке сновали с поклажей грузчики. Лоуренс обернулся на голос и заметил крупного мужчину: кожа его загорела до черноты, от него словно веяло мощью. Конечно, тяжести таскать должны не привратники приятной наружности, а те, кому это под силу, и всё же окликнувший был чересчур крепкого сложения, так что Холо даже спросила шёпотом, не воин ли он.

— Пушнину приехал продавать. Сказали повернуть налево — там будет тот, кто мне нужен.

Тут до Лоуренса дошло, что собеседник его стоял на левой стороне склада; мужчины встретились взглядами и рассмеялись.

— Тогда вот что: ступайте сюда, а о повозке вашей я позабочусь.

Лоуренс послушно тронул поводья, телега сдвинулась с места, а мужчина протянул к лошади руки и сделал знак остановиться. Животное фыркнуло: видно, воодушевление человека пришлось не по нраву.

— Хо-хо, какая лошадь. Она у вас крепкая и выносливая, да?

— Служит верой и правдой, не жалуется.

— Пожалуется, так сто́ит её всему свету показать.

— А как же, — и они вновь рассмеялись.

Работник взял коня под уздцы, привязал к добротной деревянной изгороди, простиравшейся вглубь склада. Затем громко кого-то позвал.

Чуть позже к ним подошёл мужчина, по ви́ду которого нельзя было сказать, что он здесь грузы носит: ему больше подошли бы пергамент и перо. Похоже, оценщик.

— Вы господин Крафт Лоуренс? Позвольте поприветствовать вас от имени хозяина.

Учтивым приветствием Лоуренса встретили не в первый раз, но как подавить смущение, когда называют по имени прежде, чем успел представиться? Он три года не заезжал в Милоне, с тех пор как зимой продал тут пшеницу, — неужели привратник в тот раз его запомнил?

— Вы сказали, пушнину продать желаете?

У местных торговцев принято сначала поговорить о погоде, здесь же сразу перешли к делу. Лоуренс кашлянул и подобрался, отбросив посторонние мысли.

— Именно так. Товар лежит сзади, всего семьдесят шкурок.

Он ловко спрыгнул с козел, жестом пригласив мужчину следовать за собой. Холо чуть помедлила, затем тоже спустилась на землю.

— О, куньи шкурки, и какие хорошие! Земля в этом году дала богатый урожай, так что куниц нам почти не привозят.

Из куниц, что поставляют на продажу, каждая вторая поймана земледельцем. Когда выдаётся урожайный год, работа в поле отнимает у крестьян всё время, и тут уже не до охоты. Лоуренс решил, что настало время приступить к делу.

— Мех этот редкого качества, такой попадается раз в несколько лет. В пути нас застал дождь, шкурки намочил изрядно, а блестят они по-прежнему. Взгляните сами.

— О, ваша правда, у шкурок прекрасный блеск. И мех, вижу, хорош на удивление. Посмотреть бы ещё, большие ли, маленькие...

Лоуренс тотчас выбрал шкурку побольше и передал её оценщику: до продажи покупатель может прикасаться к товару только с разрешения продавца.

— Хо-хо... Что говорить, и здесь всё превосходно. Так... вы сказали, всего семьдесят?

Разумеется, Лоуренса не попросят показать все шкурки — такая беспардонность при переговорах недопустима. Здесь и начинается торг: всякий покупатель желает увидеть товар целиком, но какой же продавец с охотой исполнит это желание? Вот где противостоят друг другу лицемерие, приличия и интересы обеих сторон.

— Ну что же, господин Лоуренц... ох, простите, господин Лоуренс. Поскольку нам уже приходилось иметь с вами дело, устроит ли вас следующая сумма...

Одно и то же имя по-разному звучит в устах людей из разных земель. Такое было не впервые, потому Лоуренс лишь рассмеялся и перевёл взгляд на деревянные счёты, которые мужчина вынул из кармана. В каждой стране, в каждом краю цифры пишут по-своему, оттого торговцы во время переговоров почти не переводят бумагу с чернилами — усложнять дело ни к чему. А сумму видно сразу, сто́ит лишь взглянуть на деревянные костяшки счётов. Правда, важнее всего монета, которой предлагают расплатиться, и здесь нужно быть начеку.

— Наша цена — сто тридцать два торени.

Лоуренс изобразил мучительное раздумье:

— Видите ли, такую пушнину ещё поискать. И привёз я её к вам, потому что вы меня прежде с хлебом выручили...

— Тут мы вам очень признательны.

— Правду сказать, я хотел бы упрочить наше сотрудничество, — тут Лоуренс кашлянул. — Что скажете?

— Мы разделяем ваше желание. Что же, принимая в расчёт наши тёплые отношения... Устроит ли вас сумма в сто сорок монет?

Угадать исход переговоров не составляло труда, но тем и увлекательны сделки: за ворохом любезных, лживых и пустых слов легко отыскать истинные намерения.

Сто сорок торени — большего и пожелать нельзя. Дальше набивать цену не сто́ит, а кроме того, хорошее знакомство тоже выгода.

— Этого достаточно, — сказал Лоуренс, но тут притихшая было Холо осторожно потянула его за рукав.

— Мм? Прошу прощения, — извинившись, он наклонил голову к спутнице.

— Я в монетах не смыслю. Много вышло?

— Большего и не пожелаешь, — ответил Лоуренс и любезно улыбнулся дельцу.

— Итак, полагаю, мы пришли к соглашению?

Похоже, покупатель тоже посчитал, что переговоры окончены. Улыбка играла на губах мужчины, и Лоуренс уже хотел ответить на его вопрос, однако совершенно неожиданно вмешалась Холо:

— Погодите.

— Что... — вырвалось у Лоуренса.

Больше он сказать ничего не успел: девушка подхватила нить разговора с ловкостью, достойной настоящего торговца.

— Сто сорок торени — это ваше предложение?

— Да... Всё верно. Сто сорок монет, — мужчина со счётами в руках подобрался, вспомнив о приличиях.

Вмешательство Холо, до сих пор не проронившей ни звука, привело его в некоторую растерянность. Кроме того, женщины в переговорах участвуют редко. Да, такое случается, но зрелище и впрямь непривычное.

— Гм. Так вы не заметили? — беспечно сказала Холо, словно бы коря торговцев за их невежество или невнимательность.

Мужчина с деревянными счётами слушал затаив дыхание и всё же вопроса, видно, не понял. Лоуренс понял не больше его.

— Про... Прошу прощения. Неужели мы что-то упустили?

Мужчина со счётами в руках был примерно одних лет с Лоуренсом. Торговец из далёких земель. За свою жизнь он, судя по всему, успел провести великое множество переговоров и людей повстречал не меньше. И этот человек, мастер своего дела, теперь искренне извинялся перед Холо.

Впрочем, такое замечание никого не оставит спокойным. В конце концов, по словам девушки, выходило, что знаток допустил промах, простительный лишь новичку.

— М-да. А ведь с виду вы опытный торговец. Постойте... Так вот в чём причина вашей притворной непонятливости! Что ж, тогда с вами нужно быть начеку.

Из-под плаща донёсся весёлый смех. Лоуренс похолодел, представив, как открылись волчьи уши, однако сильнее страха было желание резко осадить свою спутницу. В конце концов, ему уже предложили приличную сумму, и, кроме того, окажись слова Холо правдой, выходит, что его тоже подвели глаза. А это вряд ли было возможно.

— Как же так? Остаётся только стыдиться, что я не в силах понять вас. Не будете ли вы так добры указать на мою оплошность? После чего мы с готовностью назначим новую цену...

Впервые человек, ведущий переговоры о цене, вёл себя так кротко. Лоуренс вдоволь повидал притворно уступчивых дельцов, однако на этот раз о наигранности не шло и речи. Казалось, не только слова девушки обладали удивительной силой, но и её манера речи. Холо вдруг кинула быстрый взгляд на Лоуренса, прервав его размышления:

— Хозяин, а вам не к лицу потешаться.

Непонятно, чем он заслужил «хозяина»: то ли она насмехалась, то ли решила, что такое обращение здесь будет уместно. Но за неумелый ответ сейчас можно было схлопотать едкое словцо потом. Хорошенько подумав, он произнёс:

— И в мыслях этого не было. Но теперь уж ничего не поделаешь, сама расскажи.

Холо оскалилась в улыбке, показав Лоуренсу левый клык. Похоже, вышло у него именно то, что нужно.

— Хозяин, дайте мне шкурку.

— Угу.

В ответ на учтивое обращение нужно было вести себя с достоинством, и Лоуренсу казалось, что потуги выглядеть внушительно только выставляют его на смех. Однако ничего не поделаешь: Холо взяла всё в свои руки.

— Благодарю. А теперь смотрите.

Она показала шкурку мужчине со счётами. Лоуренс наспех взял достаточно большую и с хорошим блеском, однако вряд ли этого хватит, чтобы запросить цену побольше. Можно в красках расхвалить мех, и тогда готовься показать товар целиком. А ведь в телеге, вероятно, и шкурки с изъяном найдутся. Цену, наверно, не снизят, но до чего же неприятная будет ситуация!

— Сами видите, мех хороший.

— Да, тут не поспорить.

— Вот. Такой мех можно увидеть лишь раз в несколько лет. Или следует сказать иначе: такой мех можно... понюхать всего лишь раз в несколько лет.

Слова повисли в воздухе. Что она имела в виду?

— Немудрено, что глаза ваши просмотрели запах, — рассмеялась Холо.

Лоуренс и мужчина со счётами выглядели совершенно беспомощными: столь нелепое заявление обескуражило обоих.

— Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Прошу, возьмите и понюхайте сами, — с этими словами она протянула шкурку мужчине, и он озадаченно посмотрел на Лоуренса.

Лоуренс хотел бы ему посочувствовать, но пришлось только медленно кивнуть.

Зачем нюхать шкурки? На переговорах Лоуренс ни разу не упоминал о подобном и ни разу о таком не слышал. Второй торговец вроде бы понимал не больше, однако продавцу не откажешь, так что мужчина со счётами медленно поднёс шкурку к лицу и осторожно потянул носом воздух.

Тут же выражение его лица из растерянного сменилось слегка озадаченным, а стоило понюхать мех второй раз, и, казалось, он уже не мог скрыть своего изумления.

— Что скажете теперь? Почуяли?

— А... да. Пахнет фруктами, кажется?

Лоуренс в недоумении уставился на шкурки. Пахнет фруктами?

— Именно. Вы ведь сказали, что из-за богатого урожая в этом году и куниц-то не привозят. Зато лесные деревья гнутся под тяжестью созревших фруктов, а шкурки эти принадлежали куницам, которые совсем недавно бегали по лесу. Питались зверьки очень хорошо, поэтому от их шерсти исходит сладкий аромат.

Слушая Холо, мужчина вновь понюхал шкурку, а затем кивнул, соглашаясь: и правда.

— Что греха таить, со стороны не так уж и заметно, блестит мех чуть больше или чуть меньше. А вот при выделке, когда мех пойдёт на одежду, разница себя и покажет. Хорошая вещь прослужит долго, у плохой же век короток.

— Всё верно.

Лоуренс был готов присвистнуть от восхищения. Вот так Волчица, да сколько же всего она знает?

— Мех этот принадлежал куницам, которые питались такой вкусной пищей, что от их тел исходил сладкий аромат. А снимать каждую шкурку приходилось двум крепким парням — иначе с такой упругой кожей не справиться.

Мужчина взялся за шкурку и попытался её растянуть. Однако, пока товар не куплен, в полную силу тянуть его не станешь, и Холо это хорошо понимала. Торговец из неё был загляденье.

— Эти шкуры прочны, что медвежьи, от меха тепла не меньше, чем от весеннего солнца, а дождь им не страшен — воду не пропускают. И не забывайте об аромате. От вони обычных куньих шкурок нос зажать хочется. Только представьте себе одежду, сшитую из ароматных шкурок! Вам такую цену за них предложат, что голова закружится!

Лицо мужчины застыло, будто он представлял заманчивую картину. Не удержался и Лоуренс, после чего пришёл к выводу, что, пожалуй, вид таких денег и вправду вскружит голову. Их вид... или их запах?

— Ну что же, на какую цену мы можем рассчитывать?

Мужчина словно очнулся ото сна, выпрямился и защёлкал счётами. Деревянные костяшки мелодично застучали, и Лоуренс увидел итоговую сумму.

— Двести торени вас устроят?

На мгновение у него перехватило дыхание. Сто сорок торени — цена весьма высокая, а о двухстах он не помышлял даже и в мечтах. И всё же Холо в ответ прогудела что-то невнятное. Лоуренс уже хотел вмешаться — мол, довольно. Но разве она бы послушалась?

— За каждую шкурку по три монеты — что скажете? В целом выйдет двести десять.

— Ох... Как же...

— Хозяин, а если предложить товар другим...

— А, посто... Хорошо! Пусть будет по-вашему — двести десять монет!

Холо довольно кивнула и обернулась к Лоуренсу:

— Вы слышали, хозяин?

Всё-таки хозяином она его называла в насмешку, не иначе.

Жизнь на этой улице не бьёт ключом, однако в местную таверну «Йоренд» заглядывают все — от мастеровых до господ: здесь уютно и чисто. Сюда и зашли Лоуренс с Холо. Едва торговец присел, как на него навалилась усталость, а девушка, напротив, разве что не пела. Станет она грустить, когда заткнула за пояс двух опытных дельцов!

Время было раннее, так что таверна пустовала, и путников обслужили быстро. Решено было взять выпивки, чтобы отпраздновать успех, и, когда принесли наполненные кружки, Холо мигом осушила свою, Лоуренс же только пригубил. Вино принесли отличное, но он будто воды хлебнул.

— Мм... Виноградное вино, так и знала.

После звучной отрыжки Волчица немедленно подняла кружку над головой, требуя добавки. Молоденькая служанка приветливо улыбнулась бойкой гостье.

— Что такое? Почему не пьёшь? — спросила Холо, щёлкая поджаренный горох.

Непохоже было, что она упивается победой, поэтому Лоуренс решился спросить напрямик:

— Ты раньше торговала?

Уплетая горох, Холо приняла деревянную кружку из рук служанки и усмехнулась:

— Неужто я тебя задела? — (Так оно и было.) — Уж не знаю, сколько переговоров на твоём счету, но я в деревне сделок повидала великое множество. Помню, давным-давно меня удивил один хитрец, и сегодня перед вами я лишь повторила его выдумку. Не сама придумала.

Правда, что ли? Он вопросительно посмотрел на Холо. Пусть это и было проявлением слабости, но, когда девушка, прихлёбывая, смущённо рассмеялась и кивнула, Лоуренс вздохнул с облегчением.

— Однако... Я ведь совсем ничего не заметил. И вчера, когда на шкурках спали, фруктами не пахло.

— А вспомни купленные яблоки. От них и запах.

Лоуренс лишился дара речи. Как же он мог упустить такое из виду? И тут же кольнула тревожная мысль: да ведь это мошенничество!

— Не скажу, что виноват тот, кто попался, однако партнёр, наверное, воздаст должное нашей смекалке.

— Может, ты и права.

— Злиться на обман неразумно. Человеку с головой на плечах он всегда служит уроком.

— Вот так проповедь. Ты словно старый опытный торговец.

— Любой старец для меня как дитя, даже если прожил двести лет.

Лоуренс лишь рассмеялся в ответ, пожал плечами и приложился к кружке. На этот раз вкус у вина был отменный.

— А теперь скажи-ка: ты узнал, что хотел?

Речь шла о предложении Зерена.

— Расспросил у людей из Милоне, не намечается ли в какой стране перечеканка монеты. Рассказали мне всё, что знают. Я так и думал: скрывать что-то следует лишь тогда, когда можно заработать в одиночку и забрать всю прибыль себе. А если нет, то почему бы не поделиться с приезжим, ведь от его признательности будет одна польза.

— Ясно.

— Правда, пожалуй, сто́ит об этом деле услышать, и сразу поймёшь, что да как. И варианты просчитать можно, их ведь здесь немного.

Он не льстил себе — таково было действительное положение вещей. Когда монеты меняются в цене, они либо дорожают, либо дешевеют, по-другому не бывает. Здесь сто́ит хорошенько пораскинуть умом — и любая, сколь угодно сложная ситуация прояснится.

Однако...

— Впрочем, меня не сам замысел интересует, мне бы свою прибыль получить да не прогадать. А большего и не нужно.

Он выпил вина и бросил горсть горошин в рот. Куплено всё было на деньги Холо, так что грех не полакомиться вволю.

— Только вот хозяина я тут что-то не вижу. Наружу вышел, что ли?

— «Загляните в таверну „Йоренд“, так меня и найдёте»... Выходит, хозяин с Зереном хорошо друг друга знают?

— Да нет, обычно торговцы встречаются в торговой гильдии из своих земель либо же в какой-нибудь таверне. Да и мне надо бы сходить в гильдию, но что-то хозяина таверны нигде нет...

Лоуренс вновь огляделся. В просторной питейной было пятнадцать круглых столов, около стойки выстроились пятнадцать стульев. Кроме Лоуренса с Холо здесь сидели ещё двое, на вид ремесленники. Люди в возрасте, они, похоже, удалились от дел и теперь коротали освободившееся время за кружкой. Не у них же спрашивать, и Лоуренс решил обратиться к служанке, когда та принесла ещё вина, солёной сельди и копчёной баранины.

— Вы хозяйка таверны?

Девушка ловко поставила напитки и закуску на стол (и как только тонкие руки удерживали столько всего на весу?), повернулась к Лоуренсу и с улыбкой ответила:

— Хозяин ушёл за покупками. А вам что-то нужно?

— Передайте ему, что я хотел встретиться с человеком по имени Зерен.

Если Зерена в таверне не знают, не беда. Множество торговцев выбирают таверны местом встречи, и, наверное, всякий здесь решит, что эти двое разминулись.

Впрочем, о трудностях Лоуренс думал напрасно. Стоило ему упомянуть Зерена, как личико девушки просияло.

— А, вам нужен господин Зерен? Знаю, мне говорили.

— Мне бы с ним встретиться...

— В город он пришёл вчера, ближе к ночи, и теперь, наверное, каждый вечер будет сюда захаживать.

— Ах, вот как.

— К нам он заглядывает обычно после заката, и вам, надо думать, лучше его тут дождаться.

Девушка оказалась довольно хитрой. Правда, здравая мысль в её словах тоже была. До захода солнца оставался час-другой, и, казалось, можно не спеша провести время в таверне за выпивкой, а там того и гляди подойдёт Зерен.

— Хорошо, так и сделаем.

— Пожалуйста, располагайтесь.

Девушка поклонилась и ушла к столу, где сидели двое стариков.

Лоуренс приложился к кружке. Чувствовался свежий, чуть кисловатый запах напитка, сладость обволакивала язык. Крепкий ром хорош, однако Лоуренс предпочитал сладкую выпивку вроде виноградного или медового вина, а временами вино яблочное или грушевое.

Хлебное пиво тоже напиток хоть куда, но не всегда оно вкусное, да и не всем нравится. Хорошее вино можно узнать по высокой цене, с пивом же иначе: от цены его качество не зависит, так что придумано оно явно не для торговца. Только коренной житель в этих краях может найти пиво себе по вкусу. Поэтому лучше его и заказывать, когда желаешь сойти за местного.

Тут Лоуренс заметил, что Холо застыла, будто погрузившись в размышления. Он окликнул спутницу и чуть погодя услышал:

— Тебе сказали неправду.

Видно, она помедлила с ответом, потому что ждала, пока служанка скроется на кухне.

— Как?

— Непохоже, что тот юноша, Зерен, бывает здесь каждый день в одно и то же время.

— Интересно... — протянул Лоуренс, кивнул и уткнулся взглядом в свою кружку.

— Скорее всего, Зерен явится, как она говорила.

Видно, девушка виделась с ним постоянно, иначе бы не смогла так легко солгать: и Зерену, и Лоуренсу это бы доставило неудобство.

— Да, и мне так кажется.

Одного торговец не понимал: зачем ей было хитрить? Впрочем, если связаться с Зереном ей нетрудно, то она, похоже, попросту выбрала удобное для себя время, желая подольше продержать посетителей в таверне, чтобы они раскошелились на новые заказы, пока ждут. В торговом деле лгать так или иначе приходится каждому, и незачем усложнять себе жизнь, подозревая повсюду недоброе.

В конце концов Лоуренс решил забыть о тревоге, и, похоже, спутница его пришла к такой же мысли. Остаток дня они провели в тишине, разве что Холо бурно радовалась, когда принесли мёд в сотах.

С наступлением темноты таверну заполнили посетители; сто́ит ли говорить, что в их числе оказался и Зерен.

— За нашу встречу, — кружки стукнулись с приятным звуком.

Зерен, протянувший свою кружку первым, не преминул спросить:

— Как ваша пушнина?

— Дали за неё немало. Да ты сам видишь — вон какое у нас вино.

— Да уж, мне бы так! И всё же, как вам это удаётся?

Лоуренс не спешил с ответом — сначала приложился к кружке.

— Не скажу.

Холо с громким щёлканьем поедала горох, — может быть, старалась скрыть улыбку.

— Так или иначе, я рад, что ваш товар купили по высокой цене. Ведь легче получить большую прибыль, когда на руках много денег.

— Не знаю, вложу ли я больше в это дело только потому, что стал чуть богаче.

— Что вы! Неужели, по-вашему, я из корысти молился за ваш успех?

— Значит, не на то ты молился. Надо было надеяться, что я отложу больше денег именно ради сделки.

Зерен поднял голову к небу и закрыл глаза ладонью.

— Ну да ладно, к делу.

— Ах да.

Молодой торговец расправил плечи и посмотрел на Лоуренса. Однако и на Холо успел кинуть быстрый взгляд: похоже, решил, что с ней тоже нужно быть начеку.

— Скоро кое-какую монету выпустят заново, увеличив в ней долю серебра, и ты скажешь мне, какую именно, а взамен хочешь часть моей прибыли. Так?

— Так.

— А правда это? — спросил Лоуренс с нажимом, и лицо Зерена дрогнуло.

— Как бы сказать... Я кое-что узнал в городе около горного рудника, после чего и пришёл к мысли о перевыпуске. Положиться на мои выводы можно... Но, знаете, в торговле ни за что нельзя поручиться головой...

Зерен сжался от бесцеремонного вопроса и цепкого взгляда, но, удивительное дело, Лоуренс довольно кивнул, а затем, положив в рот кусочек сотового мёда, пояснил:

— Я думал отказаться, если скажешь, что дело верное. Так ведь не бывает.

Зерен с облегчением вздохнул.

— Ну, а себе сколько просишь?

— За то, что вы от меня узнали, — десять торени. А после — десятую долю вашей прибыли от этого дела.

— Немного же ты хочешь. Ведь дело обещает золотые горы!

— Всё так. Просто я о себе думаю.

— Убыток берёшь в расчёт?

— Да. Может статься, господин, вы потерпите неудачу, и здесь уж моему кошельку не возместить вам убытка, а если и хватит денег, то я останусь без всего. За то, что требую не больше десятой доли прибыли, рассчитываю вернуть вам десять монет в случае неудачи, и чтобы спросу с меня больше не было.

Хмель из Лоуренса уже давно вышел, и теперь торговец напряжённо размышлял. На что рассчитывал Зерен? Вариантов тут было два: либо убыток Лоуренса каким-то образом принесёт Зерену выгоду, либо Зерен надеялся честно заработать и говорил правду.

Однако монеты не подорожают, и серебра в них больше не станет. Остаётся предположить, что монеты подешевеют, Лоуренс потеряет деньги, и Зерен думает нажиться на его убытке. Одно неясно: как тут можно нажиться.

Отсюда напрашивался вывод, что Холо ошиблась, указав на ложь Зерена. Помнится, сама она говорила, что точности не обещает, да и сам Зерен дал слово вернуть «залог». Впрочем, он мог ещё попросту обманывать Лоуренса ради десяти монет, однако мысль эта казалась до того нелепой, что её и брать в расчёт было глупо.

Пожалуй, дальше ломать голову не стоило. Лучше узнать, о какой монете идёт речь, а там что-нибудь да станет ясно. Кроме того, свои деньги можно вернуть, даже если дело окажется совсем невыгодное, — достаточно вложить самую малость для вида. Но больше всего ему хотелось узнать, что замышлял Зерен.

— Ну что же, я согласен.

— Ох, хорошо... Благодарю вас.

— Напоследок, для ясности: ты требуешь десять торени за свой рассказ и сверх того десятую долю моей прибыли. Если же я останусь ни с чем — десять монет возвращаешь, и больше с тебя спросу нет.

— Верно.

— То же мы расскажем заверителю.

— Верно. Ах да, нельзя ли нам окончательно рассчитаться за три дня до весенней ярмарки? Думаю, за год новая цена установится.

До весенней ярмарки оставалось примерно полгода. К этому сроку скачки в цене выпущенной заново монеты должны будут сойти на нет. Если монета в самом деле подорожает, то и доверять ей станут больше, а значит, пользоваться станут охотнее, и тогда цена её возрастёт неимоверно. Так что лучше подождать с продажей монет, иначе прогадаешь.

— Хорошо. К тому времени всё и решится.

— Тогда вы согласны пойти завтра к заверителю?

Почему бы и нет? Лоуренс кивнул и потянулся к выпивке:

— Выпьем же за успех дела.

Холо жевала горох, взгляд её где-то блуждал, но, едва заметив, что мужчины взялись за кружки, девушка поспешно схватила свою.

— Что ж, до дна!

И вновь раздался глухой приятный стук.

Работа заверителей — заверять заключённые договоры. Правда, пусть на письменном договоре и стои́т печать заверителя, стражи порядка не схватят того, кто нарушил обязательство, — такого не случится даже в процветающей стране.

Зато пострадавший может рассказывать о виновнике, ссылаясь на заверителя, и тогда обманщику конец: все его начинания будут обречены на неудачу, а о крупных сделках можно смело забыть. Даже если торговец явился из чужого края, то хотя бы в одном городе — городе, где был составлен договор, — никто с ним дела иметь не будет.

Правда, если делец решит заняться чем-то другим, толку от такой меры немного, но для состоявшегося дельца устрашение хуже некуда.

Новоиспечённые партнёры составили письменный договор у заверителя, после чего Зерен поделился обещанной информацией и получил свои десять монет. На этом торговцы распрощались, и Лоуренс с Холо отправились на рынок. В городской толчее таскать с собой пустую повозку ни к чему: можно нарваться на неприятности, а то и покалечить кого-нибудь, — так что телегу оставили на постоялом дворе.

— Об этой он говорил?

На ладони у Холо лежал серебряный торени. Здесь ими пользовались чаще всего — отчасти потому, что высоко ценили среди сотен существующих монет и считали надёжными, отчасти по более простой причине: город Пассио и его окрестности располагались в стране Торени. Государство, в котором не ценят собственные деньги, обречено на скорую погибель или потерю независимости.

— Здесь эта монета считается надёжной.

— «Надёжной»? — эхом откликнулась Холо, перекатывая в пальцах светлый кругляшок и вглядываясь в выгравированный на нём профиль одиннадцатого короля Торени.

— Разных монет на свете сотни, их то и дело выпускают заново — то повышают, то понижают долю серебра или золота. Так что каждая монета известна своей надёжностью, высокой или низкой.

— Надо же. А я совсем немного монет знаю. При мне больше звериными шкурами платили.

«В каком же веке такое было?» — пронеслось в голове у Лоуренса, но вслух он не стал ничего говорить.

— А теперь что? Монету ты знаешь. Прояснилось дело хоть чуточку?

— Прояснилось не прояснилось, а кое-что сообразить можно.

— Что же? — спросила Холо, оглядывая прилавки, и вдруг встала как вкопанная.

Следом шёл мужчина, на вид ремесленник, и, наскочив на неё с разбегу, открыл было рот — хотел накричать, наверное. Девушка, слегка приподняв капюшон, извинилась. Грубое лицо здоровяка порозовело, он смог выдавить только: «Ты уж смотри по сторонам», после чего удалился. Лоуренс решил отметить в памяти этот случай и постарался убедить себя, что с ним такое не пройдёт.

— Чего встала?

— Мне вон того хочется, — Холо показала на прилавок с выпечкой.

Полдень ещё не наступил. У горок свежего хлеба стояла женщина, с виду служанка. Покупала она, похоже, на всё хозяйское семейство — набрала много, столько в одиночку не съесть.

— Хлеба хочешь?

— Угу. Вон тот, с мёдом.

Речь шла о длинных булках, подвешенных над прилавком. Булки эти поливали тонкой струйкой мёда до тех пор, пока корка не пропитывалась полностью; они везде считались отменным лакомством. Говорят, в одном городе некий продавец поливал хлеб мёдом на глазах у покупателей, стараясь привлечь побольше народу, отчего крепко разругался с хозяевами других хлебных лавок. Завершилась история тем, что на продажу разрешили выставлять только готовые, уже пропитанные мёдом булки.

Что и говорить, в хорошем вкусе Холо не откажешь.

«Но всё же какая сладкоежка эта Волчица», — подумал Лоуренс и не сдержал усмешки.

— У тебя ведь есть деньги — покупай что хочешь.

— Вряд ли хлеб дороже яблок. Я одна столько булок не удержу. Ты возьмёшь остальное? Или желаешь посмотреть, как хозяйка будет искать медяки и морщить нос?

Тут до него дошло, что у Холо на руках лишь торени — для хлеба деньги слишком крупные. Помнится, даже яблок вышло столько, что она еле в руках унесла.

— Хорошо-хорошо, дам помельче... Руку протяни. Вот, гляди: этой чёрной монетки хватит на одну булку.

Он послушно забрал торени, вложил в узкую ладошку почерневший серебряник и коричневый медяк и, указав на один из них, пояснил, что и как.

Пристально посмотрев на полученные деньги, девушка выдала:

— Надеюсь, не положил лишнего в свой карман...

Лоуренсу захотелось дать ей подзатыльник, но Холо уже повернулась к нему спиной и зашагала к прилавку.

— Язык бы ей отрезать, — буркнул торговец, хотя на самом деле ему было даже весело.

Вернулась Холо, кусая хлеб на ходу, лицо её напоминало мордочку кота, нализавшегося сметаны. Лоуренса от такого зрелища разобрал смех.

— Смотри, не столкнись ни с кем. Только драки мне тут не хватало.

— Что ты со мной как с маленькой?

— На большую ты совсем не похожа: в медовый хлеб вцепилась, весь рот вымазан.

Она вдруг притихла, и Лоуренсу показалось, что это от обиды, но эта хитрая Волчица и не думала обижаться.

— Скажи, я милая? — спросила Холо, склонив голову набок и потупив глаза. Лоуренс не удержался и легонько стукнул её по голове.

— Да я ведь в шутку, что же ты так.

— А я человек серьёзный.

К счастью, его смущение, кажется, осталось незамеченным.

— Значит, ты что-то понял?

— Ах да. И правда, — он решил, что лучше начать разговор о деле, не дожидаясь колкостей от Холо. — Может быть, Зерен не солгал о торени.

— О, даже так?

— Мысль эта, в общем-то, здравая — серебра в монету добавить. А всё потому, что... вот, смотри, это серебряный филлинг. Выпускают его в стране, что к югу отсюда, через три реки. Доля серебра в нём довольно высокая, и в торговле им пользуются охотно. Можно сказать, что торени и филлинг борются за место под солнцем.

— Деньги страны — мерило её мощи, так было всегда, — изрекла Мудрая Волчица, разжёвывая мякиш.

— Так и есть. Не только мечами и копьями воевать можно. Если чужая монета завоюет внутренний рынок какой-то страны, королю её впору признать поражение перед более успешным правителем: сто́ит тому попридержать оборот своих монет, и торговля в стране зачахнет — без денег ведь торговля не делается. Можно сказать, что власть над рынком перейдёт в чужие руки.

— Другими словами, затем и нужно в монету серебра добавить, чтобы одержать победу? — Холо уже успела доесть булку и теперь облизывала пальцы.

Пожалуй, Лоуренсу и объяснять не обязательно — она и сама поймёт.

— Что ж, и моим ушам не всё под силу.

Точно, дошла своим умом.

— Не исключено, что Зерен сказал правду.

— Угу, не спорю.

Надо отдать ей должное: пусть Холо и не обещала попасть в яблочко, Лоуренс ждал, что она обидится, однако Мудрая Волчица повела себя достойно.

— Думал, я обижусь?

— Угадала.

— Пожалуй, это обиднее всего! — Она лукаво рассмеялась.

— Впрочем, пока ещё непонятно, на чьей стороне правда.

— Как знать. А теперь мы куда идём?

— Что за монета, мне уже известно. Попробую выяснить о ней побольше.

— На монетном дворе? — спросила Холо с совершенно серьёзным лицом.

Он не выдержал, прыснул. Видно, ей это не понравилось: девушка надула губы и сердито глянула в ответ.

— Сходить-то туда можно, да только простых торговцев стражники на месте копьями проткнут. Мы идём к менялам.

— Гм. Что ж, и мне не дано знать всё на свете.

Казалось, Лоуренс понемногу начал понимать, что она собой представляет.

— Так вот. Сходим к менялам и посмотрим, что с серебряными монетами творится.

— А какой от этого толк?

— Монеты в цене меняются не сразу — непременно бывает какой-нибудь знак.

— Как порыв ветра перед бурей?

Живописное сравнение вызвало у Лоуренса улыбку.

— Похоже на то. Монеты чуть дорожают, когда серебра или золота в них становится больше, и чуть дешевеют, когда наоборот.

— Ну и ну...

Похоже, его слова ничего не объяснили Холо, поэтому Лоуренс прокашлялся и, покопавшись в памяти, принялся излагать то, что когда-то перенял от своего учителя:

— Видишь ли, денежные системы, можно сказать, держатся на одном доверии. Если сравнить цену монеты — золотой ли, серебряной — с ценой золота или серебра, которое в ней есть, то монета, разумеется, будет стоить дороже. Конечно, когда монете присваивают достоинство, стараются тщательно всё учесть, но в цену входит и то, что не должно стоить ни гроша. Думаю, можно сказать, что оценивают прочность доверия. Кроме того, если состав монеты немного изменить, никто этого не заметит. Даже менялы вряд ли поймут. Надо переплавлять её. Кстати, поскольку деньги держатся на доверии, за известную монету нередко дают больше, чем она должна стоить. Бывает и обратное. Этой самой известностью управлять можно по-разному, но чаще всего меняют чистоту монеты. Так что люди удивительно внимательны, когда дело касается денег. Порой крохотную перемену, которую не увидеть глазами и не обнаружить даже на весах, принимают за огромную.

Он немного разошёлся, но вот его речь подошла к концу, и Холо, приняв задумчивый вид, устремила взгляд вдаль. Видно, понять всё сразу не сумела даже она, так что Лоуренс приготовился отвечать на вопросы. Однако девушка не проронила ни звука.

Стоило присмотреться к Холо, как стало ясно: она не в слова его пыталась вникнуть, а будто что-то высчитывала. Не хотелось думать, что ей хватило одного объяснения.

— Гм. Выходит так: перед тем как приступить к перечеканке, следует прибавить или убавить немного чистого металла и проследить за реакцией людей, а там уже выводы делать, что лучше: примесей добавить или того же серебра и золота?

Окажись Холо в учениках у торговца, тот испытывал бы смешанные чувства: с одной стороны, одарённый ученик — повод для гордости, с другой — сильный противник в будущем. Правда, у Лоуренса сейчас была забота поважнее: скрыть горькую досаду, ведь сам он до этой истины добрался лишь через месяц.

— Мо... Можно и так сказать.

— До чего же у людей всё затейливо.

И эти слова исходили от девушки, сообразительность которой напугала бы любого!

Увлёкшись разговором, они сами не заметили, как добрались до узкой речки. Дорогу путникам преградила не Шрауд, а канал, проложенный поблизости, — его прорыли, чтобы без разгрузки доставлять товар прямо к рынку. Вот почему заполненные до отказа лодки всё время плавали туда-сюда, а ветер то и дело доносил крики перевозчиков.

Над каналом перекинули мост — он-то и был нужен Лоуренсу. Издавна повелось, что менялы и золотых дел мастера трудятся на мосту. Им для работы многого не нужно: расстелить циновку и поставить стол с весами. Разумеется, в непогоду они отдыхают.

— Смотри-ка, сколько людей! — вырвалось у Холо.

Мост отличался небывалыми размерами — самый большой в Пассио. Он мог бы быть поменьше, как на других реках, но страх паводков заставил горожан перегородить реку громадной плотиной. Лавочки менял и золотых дел мастеров будто сплелись навесами, тесня друг друга. Все они приносили немалую прибыль: к первым со всех краёв света несли деньги на обмен, вторые делали гравировку или отливали фигурки из металла. Конечно, плавильного котла они в лавке не держали, но запросто могли обработать что-то по мелочи. Порой на мосту можно было столкнуться с казначеями или сборщиками пошлин, так что, казалось, деньги в этом месте жили какой-то своей бурной жизнью.

— Глаза разбегаются — не знаешь, к кому подойти.

— Какой же торговец обойдётся без знакомого среди городских менял? Идём.

В толчее Холо еле поспевала за Лоуренсом.

Зазывалам с недавних пор запретили голосить на мостах, но раньше подмастерья менял и чеканщиков надрывались изо всех сил, перегораживая и без того людный проход. Гомон стоял, как во время праздника, однако у царившего здесь веселья была и другая сторона: в суете очень легко одурачить кого-нибудь, и мошенничество тут цвело пышным цветом. А страдали, разумеется, вовсе не менялы.

— Вот он!

Лоуренса то и дело обманывали, пока он не обзавёлся знакомыми среди менял, в том числе и в Пассио. Его приятель был ещё молод, на год-два младше его самого.

— Здорово, Вайс. Давно мы с тобой не виделись, — обратился он к светловолосому парню, который только что распрощался с заказчиком и теперь убирал монеты с весов.

Меняла поднял голову, увидел Лоуренса и тут же расплылся в улыбке:

— Да это же Лоуренс! Вот уж верно, давненько. Как тебя сюда занесло?

Приятельствовали они с давних пор, а всё потому, что и учителя их знали друг друга. Пожалуй, для знакомства с Вайсом слово «обзавёлся» не подходило, скорее само собой вышло, что они сблизились и стали почти друзьями.

— Вчера в город приехал. Кружным путём из Йоренса завернул, поторговать успел.

— Да уж, узнаю Лоуренса. Как поживаешь-то?

— Не жалуюсь. А ты?

— Хе-хе, а я, кажись, на заду мозоли натёр. Учитель сглазил, не иначе. Сидеть больно.

Говорил Вайс с усмешкой, однако, выходит, как меняла он уже состоялся: когда заказчики всё прибывают и нет даже минутки встать со стула, то недолго и закостенеть.

— Ну, говори, что ко мне привело? Раз в таком часу пришёл, стало быть, деньги поменять хочешь?

— Да вот, дело тут одно, по твоей части... Ты чего?

Вайс будто очнулся от оклика и посмотрел на друга, но затем вновь впился взглядом во что-то совсем рядом с Лоуренсом.

— Кто эта девушка?

— А, вот что тебя тревожит. Подобрал её по дороге из деревни Пасроэ.

— Надо же... Постой-ка, подобрал?

— Подобрал, как ещё скажешь. Правда ведь?

— А? Мм... Сказать можно и повернее, пожалуй, но неправдой это не назовёшь.

Холо крутила головой по сторонам (всё вокруг её занимало), но на слова Лоуренса обернулась и с неохотой подтвердила.

— И как звать-то?

— Меня? Меня зовут Холо.

— Холо... Славное имя, — похвалил Вайс, улыбаясь во весь рот.

Ответная улыбка Холо — надо отметить, почти благосклонная — слегка испортила Лоуренсу настроение.

— Послушай-ка, если тебе идти некуда, хочешь, у меня поработай. Мне как раз служанка нужна. Глядишь, передам тебе своё мастерство, а то и женю...

— Вайс, я по делу пришёл, — вклинился Лоуренс, и приятель недовольно скривился:

— Ты что, уже с ней спутался?

За языком Вайс следить не привык, что верно то верно. Да только где там спутываться с Холо, когда Лоуренс постоянно попадается на её уловки? Поэтому и ответил он чёткое «нет».

— Тогда почему мне нельзя за неё взяться? — спросил Вайс без обиняков и повернулся к Холо с улыбкой.

— Что вы, как можно, — проговорила она, заламывая руки.

Скорее всего, она лишь забавлялась, однако Лоуренсу действительно стало неприятно, хотя, конечно, он и виду не подал.

— Оставь это на потом. Сначала моё дело.

— Эх, ладно. Чего там?

Холо рядом посмеивалась.

— У тебя есть недавно отчеканенные торени? Хорошо бы ещё глянуть на более старые — понадобится штуки три разных лет выпуска.

— Услышал где, что они подорожают или подешевеют?

Всё-таки Вайс знал толк в своём деле — сразу понял, что к чему.

— Можно и так сказать.

— Ну, ты смотри — поосторожнее. Быть быстрее всех не каждому под силу.

Судя по его словам, даже менялы ничего не заметили.

— Так что, есть у тебя, нет?

— Есть, есть. В прошлом месяце проходил церковный праздник, тогда и выпустили самую новую. А старые... Так. Вот.

Вайс протянул руку к ящику сзади, вытащил четыре монеты из выдолбленных в деревянном дне выемок. Перед каждой выемкой был написан год выпуска. Все четыре на вид казались совершенно одинаковыми.

— У нас о переменах никто и не заикался, а мы ведь дни напролёт со звонкой монетой возимся. По мне, всё как прежде: по форме монета та же, что раньше, чеканят её из того же металла. Вон, даже чеканщики не меняются: уж сколько лет одни и те же лица. Да и перемен в стране не предвидится, так что монетам меняться незачем.

Вайс наверняка уже оценил монеты на вес и цвет, поэтому знал, о чём говорит, однако Лоуренс рассматривал металлические деньги на солнце, щурился и всячески примеривался, пока наконец не убедился, что новая монета была точь-в-точь как старые.

— Где там. Будь всё так просто, разве мимо нас прошло бы? — рассмеялся Вайс, облокотившись на свой стол и подперев лицо кулаками.

Выходит, оставалось лишь смириться.

— Хм... В чём тут дело, хотел бы я знать... — сказал Лоуренс со вздохом и вернул деньги Вайсу.

Меняла подставил ладони, и монеты с приятным звоном упали ему в руки.

— А расплавить не желаешь, чтобы узнать?

— Скажешь тоже. Я бы о таком не попросил.

Расплавлять монеты запрещено — это каждый знает. Вайс усмехнулся: о таком и думать нечего. Лоуренс же теперь совершенно растерялся. Вряд ли какие-то изменения в монетах могли укрыться от Вайса. Тогда в чём же дело?

Внезапно его размышления были прерваны:

— Нельзя ли и мне взглянуть?

Услышав голос Холо, Вайс тут же поднял голову, просиял — улыбки приветливее Лоуренс на этом лице ещё не видел — и протянул деньги девушке:

— Конечно-конечно.

Едва монеты упали в руки девушки, как нахальный юнец обхватил её узенькую ладонь и всё не хотел отпускать.

— Постыдились бы, — с улыбкой укорила его Холо, окончательно очаровав.

Вайс ответил влюблённым взглядом.

— Заметила что-нибудь? — спросил Лоуренс, хотя и не верил, что можно на глаз измерить чистоту монеты, даже Холо такое не под силу.

— Поглядим, — ответила девушка.

Торговец озадаченно смотрел, как она поднесла к уху сведённые вместе ладони и встряхнула, отчего зажатые в них деньги зазвенели.

— Ха-ха, да говорю же, не получится так, — Вайс только усмехнулся.

Его можно было понять: говорят, если опыт менялы измеряется не годами, а десятками лет, то он, мастер своего дела, способен определить чистоту монеты до ничтожных долей — по одному лишь её звону. Но то лишь молва, больше похожая на легенду. Всё равно что рассказ о торговце от бога, у которого купленный товар всегда дорожает.

Однако почему бы не попытать счастья? В конце концов, уши Холо — волчьи.

— Гм...

Девушка разжала ладони, выложила деньги на стол, оставив у себя две монеты. Их она ударила друг о друга несколько раз, затем проделала то же с остальными — проверила таким образом все шесть пар.

— Нет, не пойму, — призналась она наконец.

Её пристыженный вид, похоже, очаровал Вайса ещё больше; Лоуренс даже забеспокоился, уж не потерял ли его друг голову — до того расслабленным было лицо парня, когда тот кивнул:

— Это ничего, ничего.

— Ну что ж. Пожалуй, мы тогда пойдём, и так тебе помешали. Может, в ближайшие дни сходим пропустить стаканчик.

— По рукам. Уговор, слышишь?

Куда денешься от такого напора? Пришлось дать слово. С тем и распрощались, и торговец с девушкой тронулись в путь. Однако неугомонный меняла всё махал рукой девушке, так что она то и дело оборачивалась — помахать ладошкой в ответ.

Но вот фигуру Вайса скрыла толпа, и Холо наконец зашагала, глядя только вперёд.

— А с ним не соскучишься, — прыснула она.

— Да уж, он тот ещё волокита.

Лоуренс не соврал. Кроме того, не мешало немного принизить Вайса.

— С серебром-то что? Больше его стало, меньше?

Смех тут же умолк, улыбки как не бывало, на девичьем лице отразилось удивление:

— А ты, я вижу, многому научился.

— Я-то знаю, где у тебя уши. Мне не почудилось, они слегка шевельнулись?

— Какой зоркий! — хмыкнула Холо.

— Странно только, что ты сразу всего не сказала. Вот уж не ожидал от тебя такого лукавства.

— Поверил бы он мне или нет, важно другое: люди вокруг вряд ли пропустили бы это мимо ушей. Чем меньше людей знает тайну, тем лучше. Вдобавок мне хотелось тебя отблагодарить.

— «Отблагодарить»? — эхом отозвался Лоуренс, гадая, чем же заслужил её благодарность.

— За то, что приревновал. Мне не почудилось? — Холо смотрела на него с ухмылкой.

Стало очень неуютно: да как же она могла такое заметить? Или не в проницательности дело, а в её умении играть словами и вводить в заблуждение?

— Да будет тебе. Ревность — свойство всех самцов, пусть и очень глупое.

До того метко это было сказано, что хотелось заткнуть уши.

— А глупое свойство самок — радоваться этой ревности, — добавила Холо, подавшись ближе. — Нигде от глупости спасения нет.

Видно, она знала толк не только в торговле.

— Хе-хе. Все вы, люди, для меня что птенчики.

— Сама-то ты сейчас в человеческой шкуре. Смотри, не показывай клыки, если увидишь красавца-волка.

— Да что ты, сто́ит мне вильнуть хвостом, никто не устоит — ни волк, ни человек.

Холо подбоченилась, качнулась из стороны в сторону, будто выставляя своё тело напоказ.

В её слова почему-то верилось, так что он даже не нашёл что сказать.

— Ладно, довольно шуток, — заключила она, и Лоуренс встрепенулся. — Новые монеты звенят чуть глуше: чем новее, тем глуше.

— Глуше?

Холо кивнула.

Звенят глуше, значит, серебра поубавилось. Когда счёт идёт на ничтожные доли грамма, вряд ли кто-то это заметит, но даже человек несведущий отличит звон старой монеты от новой, если новая потемнела от избытка примеси. Окажись слова Холо правдой, в торени скоро станет меньше серебра.

— Хм... Но теперь получается, что Зерен солгал — иначе не объяснишь, да?

— Как знать. Скажу лишь, что твои десять монет, думается мне, он добросовестно вернёт.

— Это я и сам знаю. Охотник за быстрой наживой не хлопотал бы с таверной и плату за свой рассказ запросил бы ещё в церкви.

— Ну и загадку же он тебе загадал! — рассмеялась Холо.

Лоуренс напряжённо размышлял и с каждой минутой находил в деле всё больше непонятного. Что затевал Зерен? Несомненно, у него был какой-то замысел, а от чужого замысла до собственной прибыли недалеко. Нужно лишь обратить его себе на пользу — вот почему Лоуренс согласился на эту сделку. Однако времени прошло уже изрядно, а планы Зерена были всё так же непонятны.

Взять хоть сами монеты: как получить прибыль, если они упадут в цене из-за снижения доли серебра? Пожалуй, долгосрочное вложение — хороший способ. Если монеты дешевеют постепенно, то вначале можно продать их, а после, когда стоить будут меньше прежнего, скупить вновь. В итоге монет этих на руках окажется столько же, сколько и вначале, а кроме того, будет ещё сумма, вырученная от их продажи.

Поскольку золотые и серебряные монеты то и дело меняются в цене, сто́ит выждать, пока накопленные деньги не подорожают вновь: когда за них будут давать не меньше, чем до рокового перевыпуска, прибыль наконец-то даст о себе знать. Однако на такое требуется очень много времени, полгода здесь никак не хватит.

— Сделка должна принести Зерену прибыль, иначе он не стал бы её предлагать.

— Разве что он чудак. Тогда почему бы и нет.

— И за убыток он не отвечает. А значит...

Холо вдруг прыснула.

— Ты чего?

— Послушай, да тебя ведь провели, — проговорила она сквозь смех.

Её слова оглушили, так что на миг он даже обо всём забыл.

— Провели?

— Ещё как.

— То есть он, мошенник, обманом выманил у меня десять монет?

— Хи-хи-хи. Будто бы обман мошеннику лишь для того, чтобы деньги выманивать.

Лоуренс торговал уже семь лет и мошенничества повидал достаточно, а наслышан о нём был и того больше. Однако слов Холо всё же не понял.

— Скажем, втянешь человека в такую игру, где он вынужден поставить на карту что-то ценное, а ты ничего не потеряешь при любом раскладе. Чем не мошенничество?

У Лоуренса перехватило дыхание, кровь прилила к лицу.

— Юноша ведь ничего не потеряет. Разве что при своём останется. Сам подумай: подешевеют монеты — тебе убыток, а он лишь вернёт то, что получил. Подорожают — положит себе в карман долю прибыли. Вот как можно торговать, не имея за душой ни гроша. Не заработаешь, так хоть при своём останешься.

Словно ноги его не держали: мысль о том, как глупо и легко он попался, была опустошающей.

А ведь Холо права! Он-то решил, что в этом деле непременно есть великий замысел. Впрочем, чего ещё ждать от торговца, которому довелось обманывать других и попадаться в сети обманщиков? Другого ему бы и в голову не пришло.

— Да, некоторым людям ума не занимать, — сказала Холо.

Похоже, Лоуренса к их числу она не относила, и тут оставалось только вздохнуть. К счастью, торени он ещё не закупил, хотя в кошельке они водились. В письменном договоре с Зереном не оговаривалось, сколько монет нужно приобрести. Значит, остаётся надеяться на то, что цена их останется прежней. Тогда можно будет уличить Зерена во лжи и вернуть свои десять монет. Впрочем, удешевление приведёт к тому же. Так или иначе, Зерен обвёл Лоуренса вокруг пальца.

Торговец, угодивший в западню, зачастую теряет всё.

Однако Лоуренс попался в сети Зерена (того Зерена, которого сам же называл юнцом), и эта горькая правда больно ранила самолюбие торговца.

Холо улыбалась, он же съёжился, не в силах посмотреть ей в глаза.

— Только вот...

Лоуренс бросил на неё взгляд, в котором читалась мольба о пощаде, но на красивом лице появилось хищное выражение, как у охотничьей собаки, заметившей дичь.

— Часто ли серебра в монетах убавляется, пусть и на самую малость?

Казалось, перед ним появилась спасительная соломинка; он расправил одеревеневшие плечи.

— Да нет. За чистотой сплава внимательно следят.

— Гм. И тут вдруг откуда ни возьмись такая сделка. Случайно вышло?

— О...

Холо ухмылялась, будто происходящее её чрезвычайно радовало. Впрочем, так оно, вероятно, и было.

— Но ведь ты со снопом хлеба тоже по случайности оказался на том самом месте в тот самый миг. Случайность с неизбежностью — вот две великие тайны. Непонятные и тягостные, как любовь угрюмого молчуна.

— Чудно́ у тебя выходит, — только и смог он ответить.

— Послушай, ты ведь сейчас совсем запутался в мыслях. В такое время нужно взглянуть на всё по-новому. Волки во время охоты иногда залазят на деревья, ведь сверху лес видится совсем по-другому. Иначе говоря... — Мудрая Волчица Холо оскалилась в улыбке, показав левый клык, — а вдруг замышляет тут что-то вовсе не юноша?

— Ох...

Эта мысль поразила его как гром среди ясного неба.

— Положим, выгоду свою он получит не от того, с кем заключил сделку. Скажем, по чьей-то просьбе он ходит со своим предложением, работая за обещанную награду.

Холо сейчас казалась ему исполином, хотя была ниже его на две головы.

— Возьмём засохшее дерево. Кажется, будто для леса оно большая потеря, но, подумай-ка, ведь это самое дерево станет пищей для других деревьев и сделает их крепче. Так что, выходит, от такой потери одна польза. Бывает, когда посмотришь на мир с другого боку, всё может показаться иным. Что теперь скажешь? Есть соображения?

На миг Лоуренсу почудилось, что Холо уже знает, в чём дело, но таким тоном не допытываются верного ответа, скорее уж просто советуют. Знание торговцу нужно как воздух, но знание — это не информация о ценах на товары, нет. Торговец должен знать, как дойти до причины того, что происходит перед глазами. И Лоуренс размышлял, будто прозрев.

Если выгоду Зерен получит не от партнёра по сделке... Если его прибыль из другого источника... Если Зерену платят за то, что кто-то покупает монеты по его наводке...

От этой мысли у Лоуренса перехватило дыхание. Ведь он уже тогда знает, как связать всё в единое целое.

Способ ему как-то раз поведал один странствующий торговец за стаканом вина, и услышанное открывало столь широкие горизонты, что Лоуренс в тот миг не поверил, списав рассказ на хмельные фантазии.

И всё же теперь бессмысленному на первый взгляд делу — скупке дешевеющих монет — нашлось простое объяснение. А ложь Зерена перед лицом заверителя и согласие заключить письменный договор, его известность в таверне — словом, странные для мошенника поступки — стали вполне понятны. Он не скупился на средства, желая заставить Лоуренса выполнить то, что нужно.

Если Лоуренс рассуждал правильно, то Зерен по чьей-то указке пытался собрать как можно больше монет. Причём старался выполнить всё как можно тише и незаметнее.

Тайную скупку тех или иных монет следует оставить алчным торговцам — никто здесь не справится лучше. Жажда наживы и нежелание делить прибыль с кем-либо обеспечат их осторожность и молчание, а после можно подгадать время и выкупить у них собранное. В итоге на общей известности монеты (следовательно, и на её стоимости) это не скажется, а кроме того, едва ли организатор, он же главный скупщик, привлечёт к себе чьё-либо внимание.

Способ, который часто применяют, чтобы дёшево приобрести товар, а затем поднять на него цену, не опасаясь конкурентов.

Всё учтено: когда цена на монеты снизится, торговцы пожелают поскорее избавиться от них, пока убыток ещё не слишком большой. Поэтому купить у них деньги удастся без труда, а прогадавшие дельцы не станут распространяться о неудачной сделке: вряд ли им нужна такая слава.

И тогда все монеты удастся собрать в одном месте. В итоге замысел принесёт баснословную прибыль. Во всяком случае, по подсчётам Лоуренса. У него даже вырвалось что-то нечленораздельное — до того разволновался.

— О, неужто догадался?

— Идём.

— А? Как? Постой, куда же?

Лоуренс уже сорвался с места и, обернувшись на возглас Холо, нетерпеливо бросил:

— В торговый дом Милоне. Теперь я знаю замысел: чем больше дешевеющих монет удастся скупить, тем выше прибыль.

Верно угадав чужую стратегию, можно добиться выгоды для себя. И чем грандиознее замысел, тем лучше.

Действие 4

В Милоне торговца не ждали и поначалу не горели желанием выслушать, но стоило рассказать о монетах, как недоуменные лица дельцов прояснились, а взгляды стали цепкими и настороженными. Немудрено: всё-таки предлагалось перехитрить Зерена и извлечь таким образом выгоду из сделки, которую тот предложил Лоуренсу. И если легко было заподозрить неладное в планах Зерена, то в предложении самого Лоуренса обернуть дело на пользу торговому дому Милоне не усомнился бы только наивный глупец. К тому же не стоило забывать о недавней продаже шкурок. И хотя это едва ли повлияет на их торговые отношения, однако оценщик не смог сдержать горькой усмешки при виде Лоуренса, и удивляться здесь было нечему.

Тем не менее, чтобы подогреть интерес Милоне, Лоуренс решил показать договор с подписью нотариуса. Он добавил, что надо бы разузнать, кто стои́т за Зереном, намекая, что дело серьёзное.

Действительно, мелкий мошенник не пойдёт с договором к заверителю. А если речь идёт о крупной махинации, то Милоне мимо такого не пройдёт, хотя бы из любопытства, — вот на что рассчитывал Лоуренс. И, как оказалось, не зря.

От этой сделки торговый дом мог получить огромную прибыль. Милоне же ухватится за любую, пусть и весьма сомнительную, возможность извлечь для себя выгоду из желания — нет, скорее, даже не желания, а готовности — обставить соперников.

Итак, полдела было сделано: предложение заинтересовало возможного партнёра. Оставалось доказать существование Зерена. Не теряя времени, Лоуренс и Холо вечером наведались в таверну и у той самой девушки с подносом спросили про их общего знакомого.

Зерена не было. Неудивительно: едва ли он заглядывал сюда как по расписанию. Однако служанка сообщила, что молодой торговец обычно раз в день да покажется. И в самом деле, едва зашло солнце, как тот появился на пороге.

Лоуренс завёл с ним разговор, а из-за соседнего стола в это время следили за их беседой. Через несколько дней в торговом доме Милоне должны были решить, верить ли истории о монетах, а для этого требовалось разузнать о Зерене побольше.

Молодой торговец не сомневался в том, что предприимчивый юноша работает на какого-то крупного дельца. Если это подтвердится, значит, Лоуренс верно угадал скрытый замысел, и тогда Милоне без труда убедится в его искренности и правоте.

Одно лишь тревожило торговца, Холо будто прочла его мысли.

— Успеют ли? — спросила девушка тем же вечером, когда они вернулись на постоялый двор.

Что и говорить, время решало всё. Может статься, что Лоуренс нигде не ошибся, но и тогда нельзя было ручаться за успех: кто знает, как дело сложится. Впрочем, какая-никакая прибыль выйдет при любом раскладе. Но, возможно, для Милоне этого окажется маловато, и люди оттуда ничего не станут предпринимать. А в одиночку Лоуренсу вряд ли удастся добиться желаемого. И напротив: быстрое согласие торгового дома приведёт к баснословной прибыли.

Вот какими были сильные и слабые стороны плана Лоуренса.

— Должны успеть. Я не зря пошёл именно к Милоне: знаю, что им это по силам.

В полумраке комнаты, освещённой свечами, он налил себе купленного в таверне вина, заглянул в кружку и одним духом опустошил её почти наполовину. Холо приложилась к своей, забравшись на кровать с ногами.

Выпив всё до дна, девушка взглянула на Лоуренса:

— Они и вправду так хороши в деле?

— Для торговли в чужой стране нужны прежде всего чуткие уши. Чтобы знать, о чём говорят торговцы в трактире за стаканом вина, о чём толкуют горожане на рынке. Собирать новости нужно быстрее соперников, иначе чужестранцам об успехе и думать нечего. А Милоне это удаётся превосходно. И узнать чью-нибудь подноготную (вот хоть бы и Зерена!) для них пара пустяков.

Пока Лоуренс объяснял, Холо успела осушить ещё одну кружку вина и вновь протянула её за добавкой. У девушки как будто было два горла.

— Надо же...

— Что? — откликнулся он.

Отрешённый взгляд, безучастный голос — Лоуренс едва не решил, что она о чём-то задумалась, но, похоже, виной всему был хмель, ударивший в голову. Холо с кружкой в руках, казалось, вот-вот клюнет носом.

— Однако, пьёшь ты за двоих... Я даже наливать не успеваю.

— Вино начнёшь пить — остановиться невозможно...

— Особенно это. Оно дорогое, я такое нечасто пью.

— Да? Неужели?

— Когда с деньгами туго, в кружке у меня плещется виноградная жижа. Она горькая — без сахара, мёда или имбиря и глотка не сделаешь. А вино — чистое, как слеза, когда в бокале даже дно видно, — считается роскошью.

Холо тут же заглянула в кружку и пробормотала:

— Ну и ну. Я-то думала, такое каждый день отведать можно.

Лоуренс усмехнулся:

— Ха-ха. Ну да, ты же у нас особа голубых кровей!

Холо не разделяла его веселья. Наоборот, лицо её застыло, сама она как-то съёжилась, поставила кружку на пол и свернулась на кровати калачиком. Лоуренс совсем не ожидал такого. Он уставился на стройную фигурку, пытаясь понять, в чём же дело. Решил было, что её одолела сонливость, но тут же отмёл эту мысль: очень уж непохоже.

Возможно, он сделал или сказал что-то не то, сам того не заметив? Торговец порылся в памяти, но тщетно.

— Что с тобой? — сдался он наконец.

Холо никак не отреагировала, даже уши — и те не шевельнулись. Кажется, она всерьёз обиделась. Допытываться дольше Лоуренс не стал, а вместо этого сосредоточился, изо всех сил перебирая в уме произошедшее недавно, и в конце концов вспомнил разговор с девушкой ещё до её превращения в волчицу.

— Неужели за слова о крови рассердилась?

На его просьбу показаться в облике волка девушка тогда ответила, что не желает больше видеть в чужих глазах трепет и страх; не желает, чтобы ей поклонялись как какому-нибудь особому существу.

Есть у бродячих музыкантов песня о богах: якобы каждый год они требуют праздника в свою честь, надеясь хоть как-то скрасить собственное одиночество. Эта песня и вспомнилась вдруг Лоуренсу.

— Прости. У меня и в мыслях не было ничего плохого...

Однако Холо по-прежнему лежала, не двигаясь.

— Ты... Как бы это сказать... Ничем ты от других не отличаешься... Нет, не то говорю. Девушка как девушка... Тоже не то. Девушка, каких сотни? Снова не то...

Лоуренс пришёл в смятение, безуспешно пытаясь подобрать подходящее слово. Всего-то и хотелось объяснить Холо, что она ничем не хуже других, но нужное сравнение никак не шло на ум. Он напряжённо размышлял, а острые уши тем временем шевельнулись, послышался тихий смешок. Наконец Холо повернулась к Лоуренсу, приподнялась на кровати и удивлённо хмыкнула:

— Красноречием не блещешь, где там... От самок благосклонности не жди: так они в твою сторону даже не посмотрят.

Лоуренс чуть не поперхнулся. Перед глазами тут же встала горничная из таверны, где он однажды застрял из-за сильного снега. Горько вспоминать, как его тогда отвергли. А всему виной неумение связать двух слов — тут Холо попала не в бровь, а в глаз.

Похоже, проницательная Волчица заметила его замешательство.

— Да, так и есть! — в голосе её слышалось изумление. — Хотя и я хороша, — повинилась она, чуть подумав, — Обиделась, будто мне нет и десяти лет от роду.

Слова её живо остудили пылавшие щёки Лоуренса, и он вновь неловко попросил прощения.

— Только мне ведь и правда это опротивело. Немногие из старых волков встречали меня ласково, а все прочие считали чужой. Я не вынесла этого и ушла из леса. Можно сказать... — На миг Холо застыла, глядя куда-то вдаль, затем опустила глаза и уставилась на свои руки. — ...отправилась искать себе друга, — сказала она наконец и усмехнулась.

— Друга, говоришь...

— Ага.

Лоуренс испугался было, что задел за живое, однако Холо ответила без тени грусти, даже напротив. А раз так, почему бы не удовлетворить своё любопытство, расспросив её.

— И как, нашла?

Она не сразу откликнулась, только смущённо рассмеялась, выдав себя с головой: тотчас стало ясно, что вспомнила своего друга.

— Нашла, — лицо Холо просияло.

Впрочем, Лоуренс не разделил её радости.

— Он был из деревни Пасроэ, мой друг.

— Это тот, что попросил о поле позаботиться?

— Он самый. Пожалуй, ума ему недоставало, зато жизнелюбия хватило бы на двоих. А увидев мой истинный облик, он ни капли не испугался. Чудаковат он был, не без того, но доброй души человек.

Она будто предавалась воспоминаниям о своей любви, и Лоуренс невольно сморщил нос. Однако не хотелось, чтобы Холо это заметила, потому пришлось поднести кружку ко рту и отпить немного.

— Но до чего же он был глупый... Диву даюсь.

Говорила она весело и в то же время застенчиво, словно ей было от чего краснеть. Не глядя на Лоуренса, притянула к себе хвост и потеребила шёрстку, а затем вдруг рассмеялась, словно ребёнок, вспомнивший о какой-то тайне, известной лишь ему да другу. Всё ещё улыбаясь, девушка опустила голову на подушку и свернулась калачиком. Наверное, её попросту сморило, и всё же Лоуренс почувствовал себя одиноко. Ему казалось, что во власти воспоминаний Холо забыла обо всём на свете. Но не будить же её из-за того, что самому грустно стало...

Вздохнув, он осушил свою кружку до дна.

— Друг... Друг, говоришь... — пробормотал он.

Торговец поставил кружку на стол, поднялся со стула, подошёл к кровати и накрыл одеялом изящную фигурку. От личика с разрумянившимися щеками было не отвести глаз, однако беззащитный вид спящей Холо только расшевелил тоску в душе, поэтому Лоуренс решительно повернулся к своей кровати.

Он задул жировые свечи и уже прилёг на бок, думая уснуть, но вдруг поднял голову с подушки от накатившей досады. И почему не выбрал комнату с одной кроватью? Холо бы объяснил, что денег больше ни на что не хватило. Крякнув про себя, он повернулся спиной к спящей спутнице и тяжело вздохнул, успев подумать, что, будь здесь лошадь, она бы заржала.

— Мы решили принять ваше предложение, — сообщил Маархайт Рихтен, управляющий филиалом Милоне в Пассио.

Лоуренс со своим предложением пришёл в торговый дом всего два дня назад, и расторопность работников его восхитила. Впрочем, других тут не держали бы.

— Очень рад такому решению. Значит ли это, что вы узнали, на кого работает Зерен?

— Он работает на торговый дом Медио. Здесь об этом доме знает каждый: он второй по величине в городе.

— Значит, Медио...

В Пассио располагалось главное отделение Медио, имелось и несколько филиалов в других городах. Основное занятие Медио — торговля пшеницей, тут им не было равных. Также этому торговому дому принадлежало немало грузовых судов.

Одна загвоздка: организацию, конечно, мелкой назвать нельзя, и всё же Лоуренс ждал, что это будет фигура покрупнее, например кто-нибудь из королевской семьи.

— И мы полагаем, что все нити ведут не к Медио, а дальше. Такой торговый дом не справится в одиночку: не хватит сил и средств осуществить замысел, который вы, господин Лоуренс, увидели за историей Зерена. Поэтому мы решили, что руководить ими должен кто-то из знати. Правда, у Медио многочисленные связи с аристократами, и пока что нам не удалось выявить среди них того самого заказчика. Но, как вы и подметили, главное — быть расторопнее противника.

Рихтен говорил с весёлой улыбкой, как будто и не сомневался, что всё сложится как нужно.

«Ещё бы ему сомневаться», — подумал Лоуренс. Речь шла о Милоне — торговом доме с такими финансовыми возможностями, какие и не снились простому торговцу. Да и во главе у них сплошь знать и высокопоставленные священники. Такому дому сделка с монетами ничем не угрожает. Однако робеть перед торговой мощью Милоне нельзя. В переговорах малейшая слабина приведёт к поражению, потому Лоуренс заявил без обиняков:

— А теперь я бы хотел обсудить свою долю в сделке.

Что и говорить, после переговоров мечты его расцвели пышным цветом.

Помощник управляющего проводил Лоуренса до порога, и, очутившись на улице, тот не выдержал и замурлыкал какую-то песню. Он потребовал себе двадцатую часть прибыли, которую Милоне получит от покупки и продажи торени, — в двадцать раз меньше, чем достанется самому дому, но и при таком раскладе счастливая улыбка не сходила с лица Лоуренса.

Ещё бы, ведь раз Милоне возьмётся за дело по его плану, то ожидать следует не тысячу или две, а двести-триста тысяч монет. При грубом подсчёте общая прибыль составит десятую часть от этой суммы, и тогда успех Милоне обеспечит Лоуренсу не меньше тысячи монет. А если выйдет больше двух тысяч, можно и о лавке подумать — на скромную, без излишеств, этого хватит, да ещё немного останется.

Правда, доля Лоуренса — крохи со стола Милоне. Торговый дом гонится за иной прибылью, ради пары-другой тысяч монет они и пальцем не шевельнут.

Но простому торговцу об их баснословной прибыли остаётся только мечтать, таким деньгам в его маленьком кошельке места не хватит. Зато если они попадут в карман Милоне, то Лоуренс окажет дому огромную услугу, а это пригодится: можно будет попросить что-нибудь в ответ, когда захочется открыть свою лавку.

Он и мурлыкал не переставая — разве можно тут удержаться?

— Весело тебе, как я погляжу, — в голосе шагавшей рядом Холо послышалось удивление.

— А кто станет грустить на моём месте? Сегодня у меня лучший день в жизни.

Он распростёр руки. Лоуренсу на самом деле казалось, что сейчас нет ничего невозможного. Ведь о собственной лавке он раньше лишь грезил, а теперь до мечты было рукой подать.

— Что ж, главное, всё идёт как по маслу. Вот и хорошо, — вяло отозвалась Холо, прикрыв рот ладонью (наверное, сказывалось похмелье).

— Говорил же: останься и полежи, раз тебе плохо.

— За тебя тревожно было — ещё оставят в дураках.

— То есть как «оставят в дураках»?

— Ох... Так и оставят. Уй...

— Ну и ну... Слушай, потерпи ещё немного. Я знаю поблизости одно местечко, куда можно зайти посидеть. Там и передохнём.

— Ох... Ладно, — кивнула Холо.

Голос её настолько ослабел, что он подумал: не притворяется ли? Но капюшон не давал разглядеть. Дальше она шла, опираясь на руку Лоуренса, он шагал вперёд и думал, что, хотя мудрости этой Волчице не занимать, самообладания у неё нет и в помине.

— Ну и ну, — пробормотал он вновь, но не дождался от Холо слов протеста.

Они зашли в дом, где под одной крышей расположились и пивная, и ночлежка. Подают в таких местах скорее лёгкую закуску, чем выпивку, а входные двери с утра до вечера не знают покоя из-за гуляк, странствующих торговцев и простых путников, желающих отдохнуть. Сама пивная оказалась довольно тесной, и около трети мест было уже занято.

— Нам бы сока из каких-нибудь фруктов на одного и хлеба на двоих.

— Угу, ждите, — хозяин за стойкой деловито кивнул и повернулся к кухне, чтобы передать заказ.

Слушая его краем уха, Лоуренс отвёл Холо в дальний угол и усадил на свободный стул. Плюхнувшись на место, девушка тут же навалилась грудью на стол и уронила голову. Будто она кошка, а не волчица.

— Слабой тебя вроде бы не назовёшь... Просто выпила вчера лишнего, вот оно и сказалось.

В тот же миг под капюшоном Холо шевельнулись уши, но поднять взгляд было, кажется, выше её сил. Она повернула голову, касаясь стола щекой; Лоуренсу послышался то ли вздох, то ли стон.

— Яблочный сок и хлеба на двоих, как и просили. Пожалуйста.

— Сколько с меня?

— Вперёд заплатите? Всё вместе тридцать два рюта.

— Да, подождите немного.

Рюты, отчеканенные из серебра, легко спутать с медными монетами — до того они тёмные, — и, пока Лоуренс искал нужные деньги в кошельке для мелочи, пристёгнутом к поясу, хозяин пивной успел приглядеться к Холо и рассмеялся:

— Похмелье?

— Выпила лишнего.

— С кем не бывает, дело молодое. Рано или поздно за всё приходится расплачиваться — и за опьянение тоже. Молодые торговцы всегда уходят от нас изрядно набравшимися, еле на ногах держатся.

Каждый странствующий торговец, пожалуй, испытал это на себе. Сам Лоуренс тоже не без греха — бывало и с ним такое, не раз и не два.

— Вот, тридцать два рюта.

— Угу... Все до одной. Ну что же, останетесь тут ненадолго? Отдохнёте. Верно, до дома вам добраться сил не хватит?

Лоуренс кивнул, и хозяин, рассмеявшись, вернулся к стойке.

— Ты бы горло промочила. Разбавили сок хорошо, он вкусный.

В ответ Холо подняла взгляд. Даже страдальческая гримаса не испортила её лицо. Напротив, даже придала ему какую-то особую прелесть. Видел бы её сейчас Вайс, — наверное, бросил бы всю работу и принялся ухаживать, как за больной, не требуя благодарности и радуясь одной улыбке. Лоуренс рассмеялся, едва представив такую картину, и Холо, потягивавшая сок, одарила спутника холодным взглядом:

— Ох... Вспомнила, что такое похмелье. Сколько же веков прошло...

Осушив кружку наполовину, Холо с заметным облегчением вздохнула:

— Волку похмелье как-то не к лицу. Вот медведь ещё может напиться...

Жители деревень подвешивают к крыше домов бурдюки с виноградом, чтобы сок ягод перебродил и превратился в вино. Запах от них изумительный, и медведи иногда утаскивают их в лес. Рассказчик порой прибавит, что кое-кто шёл по следам мохнатого вора и в конце концов натыкался в лесу на пьяную зверюгу.

— Так с этим медведем вместе мы и пили больше всех. Хотя порой люди делали подношения.

О попойках медведей и волков услышать, пожалуй, можно только в сказках. Интересно, что бы тут с казали служители Церкви?

— И всё же похмелье меня от выпивки не отвадит.

— Человека тоже, — рассмеялся Лоуренс.

Веселье передалось и девушке — её губы сложились в ухмылку.

— Кстати... Постой, как же это... Хотела тебе сказать что-то... но из головы напрочь вылетело. Только дело, кажется, было важное...

— Если и впрямь важное, ещё вспомнишь.

— Да... — протянула Холо. — Правда ведь? И правда. Но куда там. Голова гудит как колокол.

Головка её с каждым словом клонилась всё ниже и, наконец, снова опустилась на стол. Холо вздохнула и закрыла глаза. Тяжело ей пришлось. Хозяин пивной, конечно, хватил через край, предположив, что они не смогут добраться до своей гостиницы, но хорошо всё-таки, что уезжать им ещё не скоро, ведь телегу в дороге сильно трясёт.

— Ну, теперь дело за Милоне, а я уже сделал всё, что мог. Говорят ведь: удачу можно только ждать, силком её не поймаешь.

— Ух... Вот стыд-то...

Голос стал жалобнее прежнего, — наверное, Холо нарочно говорила таким тоном, однако казалось, что ей всё ещё нездоровилось.

— Похоже, ты ещё день отходить будешь.

— У... Ух. Самой противно, только что же поделаешь? — пробормотала она, не поднимая головы, а затем приоткрыла один глаз и взглянула на Лоуренса. — У тебя дела есть?

— А? Ах да, думал заглянуть в гильдию, а потом за покупками отправиться.

— За покупками? Тогда ступай один. Я здесь побуду, передохну — и домой, на постоялый двор.

Она с трудом подняла голову со стола, дотянулась до кружки и пригубила сока.

— Или ты что, хотел меня с собой взять?

Видно, у Холо вошло в привычку подтрунивать над ним вместо прощаний. Но, чего таить, угадала она верно, и Лоуренс кивнул.

— Фи, скука...

Он и бровью не повёл, и девушка со скучающим видом надула губы. Могло показаться, что Лоуренс просто не нашёл достойного ответа, однако торговец решил, что не сто́ит горячиться: обидные слова Холо произнесла безучастным голосом, без особого удовольствия отхлёбывая из кружки. Он принялся за свой кусок хлеба и усмехнулся, глядя, как Волчица вновь уткнулась в стол лицом.

— Только вот хотел купить тебе гребень и шапочку. Потерпит до следующего раза?

Тут же под капюшоном шевельнулись уши.

— Ты что это задумал? — Она приоткрыла веки и настороженно посмотрела на Лоуренса. Раздался шорох — то ожил волчий хвост. Как знать: быть может, его хозяйка совсем не умела скрывать своих чувств.

— Чем я заслужил такие слова?

— А про мужское племя есть присказка: опасайся их не тогда, когда они за добычей гонятся, а когда они ею лакомятся.

В отместку за язвительную речь Лоуренс наклонился к Холо и в самое ухо прошептал:

— А у благоразумной волчицы хвост с ушами не должны безобразничать.

Она ойкнула и поспешно вскинула руку к голове, чтобы удержать спадающий плащ.

— Считай, что теперь мы в расчёте, — гордо заявил Лоуренс.

Холо ответила ему раздосадованным взглядом, обидевшись.

— Твоим волосам любая красавица позавидует. Я и подумал: жаль, что гребня нет.

Он чуть ли не ликовал оттого, что сумел отразить её колкость. Однако не стоило радоваться на глазах у Холо, иначе потом достанется, так что Лоуренс быстро направил разговор в другое русло. Но в ответ на его слова девушка фыркнула:

— А, ты про волосы. Фи, — и вновь улеглась на стол.

— Ты ведь их просто завязываешь. Даже не расчёсываешь.

— Что мне волосы... А гребёнка — вещь хорошая, только я для хвоста её хотела.

Лоуренс снова услышал шелест.

— Ладно, будь по-твоему.

Волосы Холо изящно спадали на плечи. Упомянув о зависти красавиц, Лоуренс лишь искренне восхитился. Кроме того, не каждый может позволить себе отрастить длинные локоны — разве что аристократы станут мыть голову каждый день. Так что выходит, что длинные пряди говорят о высоком происхождении их хозяина.

Поэтому Лоуренс, как всякий простолюдин, зачарованно смотрел на длинные роскошные волосы, обрамлявшие девичье личико. Однако Холо, их обладательнице, было и невдомёк, что природа наделила её богатством, которому бы позавидовали и знатные девушки.

Прикрыть бы её уши не плащом, а накидкой и вместо грубой одежды торговца одеть бы Холо в платье — чем она тогда не монахиня, воспетая в балладах? Но то были лишь мечты, которые Лоуренс ни за что не осмелится высказать вслух: уж Холо обязательно воспользуется его промашкой.

— Ну так что?

— А?

— Когда за гребнем пойдём?

Голова Холо по-прежнему покоилась на столе, однако устремлённый на Лоуренса взор горел нетерпением.

Торговец же склонил голову набок и простодушно ответил:

— Да на что он тебе? Сама ведь сказала...

— Про гребень разговора не было. Гребень мне совсем не помешает, особенно с частыми зубьями.

Зачем нужен гребень, если к волосам он и не притронется? А чтобы хвост вычёсывать, нужен не он, а щётка скорняка.

— Ладно, куплю тебе щётку для меха. Я знаю хороших скорняков, познакомить?

За выделкой мехов нужно обращаться либо к самим скорнякам, либо к ремесленникам, что мастерят для них инструменты.

Хотя Лоуренс предложил это в шутку, но Холо так сверкнула глазами, что он смешался и замолк. Казалось, она вот-вот бросится на него и укусит.

— По-твоему, мой хвост — что шкура для выделки? — спросила она тихо и безучастно — явно не из страха, что какой-нибудь прохожий услышит про хвост.

Вышло так внушительно, что Лоуренс даже опешил. Но тут же сообразил, что Холо просто не в духе, а значит, бури не предвидится.

— Всё... Сил моих нет...

Так и есть, ничего страшнее Холо придумать не смогла. Пожалуй, ей оставалось разве что пустить слезу, и Лоуренс, желая сразу это пресечь, поднёс кружку с соком к губам и как бы между прочим спросил:

— Будешь капризничать?

Он подумал, что уязвлённая девушка растерялась, однако эту мысль решил держать при себе. Неизвестно, вправду ли Лоуренс задел Холо, но она приоткрыла глаза, уставилась на него, а затем резко отвернулась.

Жест этот, совсем детский, почему-то вызвал умиление — в ответ оставалось лишь рассмеяться, а ещё пожелать, чтобы её недовольство всегда заканчивалось таким образом.

Помолчав ещё немного, Холо тихо выдавила:

— Не могу больше. Тошнит.

Лоуренс вскочил со стула, чуть не расплескав сок, и крикнул хозяину пивной, чтобы принесли бадью.

Когда солнце зашло и дневной гвалт стих, а из-за окна уже не доносилось ни звука, Лоуренс наконец поднял голову от стола.

Он расправил плечи и потянулся, не выпуская пера из пальцев. От хруста в онемевшем теле на душе стало весело. Бодрости только прибавилось, когда он покрутил головой, разминая шею.

Затем Лоуренс перевёл взгляд на стол, на котором лежал лист бумаги с наброском торговой лавки — хоть и грубо сделанный, но понятный каждому чертёж. Сбоку от рисунка было подробно расписано, какой город лучше всего подошёл бы для торговли, какие товары следует продавать, как расширять дело.

Отдельно подсчитывались расходы разных видов: сюда вошла как стоимость помещения для лавки, так и плата за право поселиться в городе, а кроме этого, ещё множество более мелких трат.

Мечта Лоуренса — собственная лавка, а точнее, её план — взирала на него с клочка бумаги.

Неделю назад казалось, что ещё долго ему строить воздушные замки, но вот судьба подбросила сделку с Милоне. Если удастся выручить тысячи две торени, останется лишь продать украшения и драгоценные камни, которые он хранил как сбережения.

Прибыль от сделки и деньги от продажи нажитого добра покроют все расходы на лавку. Закончится жизнь странствующего торговца Лоуренса, и начнётся новая — городского лавочника Лоуренса.

— Мм... Что там за шум...

Залюбовавшись рисунком, Лоуренс не заметил, как поднялась Холо. Она тёрла веки: видно, ещё не проснулась, зато чувствовала себя хорошо. Моргнув пару раз, девушка посмотрела на него и неуклюже приподнялась на кровати. Кажется, глаза у неё припухли за время сна, но на лице появился здоровый румянец.

— Ну, как ты?

— Уже лучше. Только есть хочется...

— Проголодалась — это хорошо, — рассмеялся он и добавил, что хлеб на столе.

Этот ржаной хлеб стоил довольно дёшево, так как был низкого сорта, к тому же довольно жестковатым и горьковатым, однако Лоуренс часто его покупал — любил его горчащий мякиш.

Распробовав, Холо что-то недовольно промычала, но, поскольку другой еды всё равно не было, пришлось смириться.

— А попить...

— Миску видишь?

Заглянув в миску, что стояла рядом с хлебом, Холо глотнула немного воды и подошла к Лоуренсу, жуя кусок булки.

— Это что, лавка нарисована?

— Ага, моя работа.

— Ого, неплохо же у тебя выходит, — с набитым ртом выдала она, разглядев картинку поближе.

Когда в чужой стране от слов нет толку, выручают рисунки. Бывает, что никак не выходит верно назвать нужный товар и толмача[1] найти не всегда удаётся. Поэтому каждый торговец сносно рисует.

Лоуренс, как только ему удавалось получить большую прибыль, непременно брался за перо и чертил план своей лавки, получая от этого удовольствие даже больше, чем от вина. Хотя он и сам считал, что рисует прилично, чужая похвала обрадует любого.

— А что за буквы вот тут?

— Здесь я расписал, что буду делать и сколько денег придётся потратить. Навскидку, конечно.

— Надо же. А вот ещё город какой-то вижу. Какой это город?

— Я не настоящий город рисовал, а тот, что больше всего подошёл бы моей лавке.

— Хм. Но раз так обстоятельно принялся за дело на бумаге, то, выходит, скоро думаешь лавку открыть?

— Если с Милоне дело выгорит, пожалуй, открою.

— Надо же...

Холо безрадостно кивнула, затолкала в рот остатки хлеба и повернулась к столу. Послышалось хлюпанье: похоже, она пила воду.

— О собственной лавке мечтают все странствующие торговцы. И я не исключение.

— Как же, понимаю. Даже подходящий город у тебя там есть. Стало быть, рисуешь не впервые.

— Всё кажется, что однажды нарисованное станет явью.

— Похожие слова я слышала из уст одного художника, давнего моего знакомого. Он говорил, что хочет перенести на картину весь мир и тогда тот будет принадлежать ему.

Принявшись за второй ломоть хлеба, Холо присела на кровать:

— Его мечте, наверное, сбыться пока что не суждено. Зато твоей недолго ждать осталось, да?

— Наверное. Как представлю, так на месте не сидится. Подмывает пойти в Милоне и поторопить их, чтобы быстрее работали.

Тут Лоуренс, пожалуй, хватил лишнего, но не соврал. Наверное, поэтому Холо лишь одобрительно хихикнула:

— Что тут сказать? Удачи в делах. И всё-таки, неужели лавку держать так выгодно? По городам ездишь и торгуешь — тоже ведь прибыль?

— Да если бы дело было в одной прибыли...

Холо склонила голову набок:

— А в чём? Мешает что-то?

— Обычно странствующий торговец два-три десятка городов объезжает. Проку нет оставаться на одном месте, ведь так ни гроша не заработаешь. Вот и получается, что почти круглый год дом заменяет гружёная телега.

Он взял кружку со стола и осушил её — вина там оставалось чуть-чуть.

— При такой жизни и друзей толком не заведёшь, разве что знакомых, — объяснил Лоуренс.

Лицо Холо омрачилось, как будто она поняла, что спросила что-то не то. Всё же она хорошая девушка. Он заговорил вновь, стараясь выдержать шутливый тон и показать, что волноваться тут незачем:

— Вот открою я свою лавку — стану горожанином, как все. Тогда и друзей смогу завести, и жену себе поискать. А ещё, самое главное, невесть где меня точно не похоронят — отведут место для могилы. Хорошо бы, конечно, и жена моя после своей смерти там же оказалась, да только удастся ли мне найти такую... как знать.

Холо негромко рассмеялась. Действительно, когда странствующий торговец приезжает в новый город и высматривает редкие товары, принято говорить о нём, будто жену себе ищет. В присказке кроется мысль, что делец нечасто бывает доволен находкой.

На самом же деле открыть лавку в городе — полдела, так сразу расположения местных горожан не завоюешь. Но всё равно оседлая жизнь для странствующего торговца — верх мечтаний.

— И всё-таки, если лавка у тебя появится, для меня в этом хорошего мало.

— Что? Почему же это?

Лоуренс обернулся: Холо по-прежнему улыбалась, но теперь эта улыбка казалась вымученной.

— Ты из своей лавки и шагу ступить не сможешь. Так что дальше мне либо странствовать в одиночку, либо нового попутчика искать.

Лоуренс вспомнил, что Холо хотела поездить по свету, прежде чем вернуться на северную родину. Однако девушка она очень умная, да и деньги при себе имеет — те, что заработала на продаже шкурок. Неужели одна не справится?

— Ты ведь и в одиночку не пропадёшь? — спросил он беззаботно.

Холо, всё ещё разжёвывая хлеб, слегка потупилась, а потом выдохнула:

— В одиночку надоело.

Она вдруг показалась ему совсем ребёнком. А всё этот тон и манера болтать ногами в воздухе. И её фигурка на кровати вдруг стала совсем маленькой — вот-вот растает от свечей.

А ведь совсем недавно Холо просто светилась от радости, когда вспомнила давнего друга.

Старые привязанности лелеют те, кого гложет одиночество. И когда девушка свернулась калачиком на постели, она словно хотела укрыться от нахлынувшей тоски.

Лоуренс же слегка растерялся: он не привык к тому, чтобы перед ним выворачивали душу наизнанку. Он заговорил осторожно, боясь задеть резким словом:

— Знаешь, я смогу проводить тебя до северных краёв. Почему бы нет.

Согласился скорее вынужденно, но девушка вскинула на него глаза, будто не веря своему счастью, и этот взгляд стал ему наградой за всё. Сердце торговца забилось сильнее, чем в предвкушении крупной сделки, и уже с лёгкой душой он признался:

— Кто знает, как всё сложится: быть может, и деньги будут, но с лавкой придётся повременить.

— Правда?

— Зачем же мне врать?

Он невольно фыркнул от смеха, после чего не выдержала и Холо, хотя она смеялась больше от облегчения, а в её потупленном взгляде читалась грусть. Лоуренсу вдруг некстати подумалось, что у девушки на удивление длинные ресницы.

— Ну, послушай... Не унывай!

Торговец-горожанин, пожалуй, проявил бы больше обходительности, да вот беда: жизнь странника лишила Лоуренса общества женщин, и вести себя с ними он так и не научился. Правда, обошлось: Холо подняла взгляд и кивнула со светлой улыбкой.

От этой кротости девушка, и так-то худенькая и невысокая, внезапно стала совсем хрупкой: казалось, тронь — и разобьётся. Волчьи уши, которые ещё недавно стояли торчком, теперь поникли, а роскошный хвост беспокойно ходил из стороны в сторону.

Стало тихо. Лоуренс не отрываясь смотрел на Холо, она же уставилась куда-то в сторону, словно встретиться с ним взглядом сейчас было выше её сил. Решилась только один раз — и тут же опустила глаза. Ему вдруг показалось, что эту картину он видел раньше, и стоило чуть напрячь память, как вспомнился первый день в Пассио и лицо Холо, когда та просила яблоки.

Тогда она хотела яблок — чего же ей не хватает сейчас? Если торговец не может угадать, чего от него хотят, то какой же он торговец?.. Лоуренс сделал глубокий вдох и поднялся со стула. Раздался скрип, уши с хвостом встрепенулись: видно, она чуть испугалась и кинула взгляд на Лоуренса, а едва заметила, что он приближается, поспешно отвела глаза. Встав прямо перед ней, он протянул вперёд руки — жест неуверенный, робкий.

— У тебя глаза припухшие. Во сне плакала?

Он взял Холо за руку, сел рядом, притянул к себе худенькую фигурку и приобнял. В ответ не последовало и звука, она лишь кивнула.

— Глаза...

— А?

— Вот я... глаза открою... а рядом никого нет. Ни Юэ, ни Инти, ни Паро, ни Мюра. Нигде нет.

Кажется, говорила она о снах. Лоуренс услышал, как Холо хлюпнула носом, и погладил её по голове. Скорее всего, она говорила о друзьях-волках, и, возможно, те тоже были богами. Правда, уточнять он не стал, уважая её чувства.

— Я ведь прожить могу десятки, сотни столетий. Потому и пустилась в путь по всей земле. Верила, что непременно вновь с ними увижусь. Но... нет их. Никого нет.

Холо крепко вцепилась в одежду Лоуренса. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали.

Помнится, и ему порой виделось такое по ночам. В своих снах он не раз приезжал на родину, а там торговца по имени Лоуренс никто и не помнил. Впрочем, можно приехать в родную деревню спустя два-три десятка лет и не найти её на месте. Говорят, такое нередко случается: войны, эпидемии и голод стирают с лица земли целые поселения. Потому-то странствующий торговец и мечтает о собственной лавке, ведь для него это надежда обрести новую родину, новый дом.

— Невыносимо даже думать, что как-нибудь вновь глаза откроешь — и никого... Надоело одиночество. В одиночку холодно. В одиночку... тоскливо...

Холо всё изливала душу, а Лоуренс только и мог, что поглаживать её по голове. Решил ничего не говорить: вряд ли бы она услышала его в таком состоянии, а самое главное — разве смог бы он отыскать верные слова утешения?

Временами, когда Лоуренс сидел на козлах или когда он приезжал в новый город, тоска накатывала и на него. Торговец по себе знал, что тут ничего не поможет, — оставалось только пережить этот миг, ожидая, пока буря в душе уляжется сама собой.

И верно: они ещё постояли вот так, прижавшись друг к другу, но Холо, кажется, наконец успокоилась, разжала пальцы и подняла голову. В ответ Лоуренс опустил руки, а она, продолжая сопеть, высвободилась из его объятий.

— Стыд какой... — Голос её стал уже прежним, хотя глаза и нос были ещё красные.

— Дурные сны и у странствующих торговцев бывают.

Холо смущённо хихикнула и шмыгнула носом.

— Ну и ну, да у тебя же всё лицо липкое! Погоди-ка.

Лоуренс поднялся с кровати и протянул Холо лист бумаги со стола, весь исписанный и разрисованный. Однако чернила уже высохли, так что утереться им было можно.

— Ну... А как же...

— Я всё равно их не храню. Да и кто знает, как пройдёт сделка. Шкуру неубитого медведя делить не вредно, только нужно знать меру, — рассмеялся Лоуренс.

Холо фыркнула, заразившись его весельем, затем взяла протянутый лист бумаги, тут же высморкалась, протёрла глаза и заметно посвежела. Выдох, глубокий вдох — и она хихикнула, словно стараясь скрыть смущение. Лоуренсу даже вновь захотелось её обнять, но он решил, что не сто́ит: Холо ведь уже пришла в себя и, наверное, ни минуты не сомневаясь, отвергла бы его поползновения.

— Теперь я у тебя в большом долгу.

Было непонятно, догадывалась ли Холо о его мыслях. С невозмутимым видом она подобрала раздавленный кусочек хлеба и сунула в рот. Лоуренс же смотрел на неё, в душе радуясь, что на сей раз избежал колкостей. Девушка доела хлеб, стряхнула крошки с ладоней и чуть заметно зевнула. Кажется, слёзы порядком истощили её силы.

— Поспать бы ещё. А ты спать будешь?

— Да, пора бы. Зачем тянуть — только на свечи зря тратимся.

— Хе-хе. Типичные мысли торговца, — улыбнулась Холо и легла в кровать.

Взглянув на девушку напоследок, Лоуренс задул свечу. От внезапной темноты глаза, привыкшие к свету, будто ослепли. Ночь ожидалась ясная, на небе должны были сиять звёзды, однако в щель между закрытыми ставнями не проникало ни лучика. Лоуренс не стал ждать, пока глаза привыкнут к мраку, и решил на ощупь пробраться к своей постели, которая стояла прямо у окна в дальней части комнаты.

Он осторожно переступал ногами, стараясь не ушибиться о кровать Холо, а когда добрался до собственной, то в темноте нашарил руками её края и медленно опустился на неё, подобрав ноги.

Помнится, однажды он свалился на кровать со всего маха и ударился об угол так, что потом долго ходил, потирая больное место. С тех пор стал осторожнее, хотя сам того не замечал.

Когда Лоуренс подвигался на кровати, желая устроиться поудобнее, оказалось, что на ней уже кто-то лежал.

— Эт-то ещё что...

— Придержи язык.

Сердитые нотки лишь добавили очарования приятному голосу, а руки потянули Лоуренса вниз, так что в конце концов он устроился на кровати, тесно прижимаясь к Холо.

Это ли хрупкое тело он обнимал чуть раньше? Сейчас оно казалось крепким, сильным и вместе с тем мягким и податливым. Одно слово — девичье.

Сердце забилось чаще (и тут он ничего не мог поделать; в конце концов, Лоуренс — мужчина), он и сам не заметил, как крепко обнял Холо.

— Задушишь.

От её упрёка Лоуренс словно очнулся и чуть ослабил объятья, но освободить девушку и не подумал.

Правда, Холо не вырывалась, лишь подвинула голову ближе и прошептала на ухо:

— Глаза у тебя к темноте привыкли?

— То есть...

Слово «как» не успело сорваться с языка: тонкий палец прижался к губам Лоуренса.

— Накануне я хотела тебе кое-что сказать, да из головы вылетело. Теперь вспомнила.

Свистящий шёпот чуть ли не резал уши, но прозвучал бы нежной музыкой, если бы не странный тон Холо. Впрочем, тон этот не дал ему обмануться: на самом деле о нежности и речи не было.

— Поздно я заметила. За дверью стоят трое. Кажется, гости пожаловали непростые.

Только сейчас он заметил, что Холо лежала в плаще. Она чуть поёрзала, и вот уже вещи Лоуренса оказались свалены ему на грудь.

— Мы сейчас на втором этаже. Счастье, что на улице безлюдно. Ты готов?

Сердце его вновь забилось от волнения, но волнения другого, чем прежде. Лоуренс с головой накрылся одеялом, под ним оделся и натянул на себя плащ, а когда приторочил кинжал к поясу, Холо громко — так, чтобы услышали за дверью, — сказала:

— Пусть луна осветит мою красоту... для тебя!

В тот же миг раздался хлопок — распахнулось деревянное окно. Холо поставила ногу на подоконник и спрыгнула, не медля ни секунды. Лоуренс поспешил встать с кровати и последовать примеру девушки. Вниз он соскочил в тот же миг — скрип открывшейся двери и последовавший за ним топот бегущих ног будто подтолкнули его в спину.

Торговцу показалось, что он парит в воздухе, и стало не по себе, но тотчас твёрдая земля ударила по пяткам. Не удержавшись на ногах, Лоуренс по-лягушачьи подскочил на месте, резко покачнулся и упал. К счастью, ничего не подвернул и не ушибся, однако Холо так и покатилась со смеху. Впрочем, смех смехом, а руку она ему всё же протянула:

— Бежим. Телегу придётся бросить.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, и Лоуренс потрясённо посмотрел в сторону конюшни. Сразу вспомнилось, до чего крепкая и ладная была у него лошадь и как дёшево ему досталась, но всего важней, что эта лошадь служила ему чуть ли не с самого начала странствий.

При одной лишь этой мысли хотелось сию же минуту побежать к конюшне, но умом он понимал, что этого делать не сто́ит. Холо верно говорила, с этим бы любой согласился.

Скрепя сердце Лоуренс сдержал свой порыв.

— Убивать лошадь им незачем. А когда всё поутихнет, за ней можно будет вернуться, — добавила Холо.

Похоже, она не заметила, что он одумался, иначе промолчала бы, но только и оставалось надеяться на её слова. Лоуренс кивнул, с глубоким вздохом взялся за протянутую руку девушки и встал на ноги.

— Да, чуть не забыла.

Она сняла с шеи кожаный мешочек, развязала шнурок и вытащила примерно половину того, что было внутри.

— Придержи у себя, а то неизвестно, как всё обернётся.

Лоуренс и рта раскрыть не успел, а Холо уже засунула ему в грудной карман зёрна из мешочка. От них шло тепло, и, возможно, то было тепло её тела. В конце концов, ведь в них, в пшеничных зёрнах, Волчица и жила.

— Ну, чего стоишь? Бежим.

Холо улыбнулась ему, как верному другу. Лоуренс хотел сказать что-нибудь в ответ, но смог лишь молча кивнуть, и они бросились бежать.

— Так вот, о чём я вспомнила. Если для торгового дома пара пустяков узнать подноготную юноши, то и обратное возможно, правда? Противники, нанявшие Зерена, ведь тоже должны быть настороже — как же без этого? И раз твоё предложение сулит выгоду их сопернику, им придётся заткнуть тебе рот.

При лунном свете по мостовой бежать было нетрудно. Пустынная дорога впереди сворачивала направо, и, хотя в кромешной темноте Лоуренс не разбирал пути, Холо тянула его за руку, так что оставалось лишь поспевать следом, спотыкаясь на ходу.

Они миновали одну улочку, и тут откуда-то сзади высыпала горстка людей. В их невнятных выкриках Лоуренс различил слово «Милоне». Похоже, преследователи тоже понимали, что беглецам одна дорога — в чужеземный торговый дом.

— Вот беда. Дороги не разберу, — пробормотала Холо.

Они стояли на развилке, не зная, в какую из трёх сторон повернуть. Лоуренс поднял голову, взглянул на созвездия, мысленно сверился с календарём и представил в уме карту Пассио.

— Сюда, — бросил он.

Они повернули на запад — дорога вела в старую часть города, где дома щеголяли множеством пристроек, а улочки извивались, как змеи. И всё же Лоуренс бывал там не раз и посчитал, что сейчас нужно петлять по переулкам, изредка выглядывая на широкие улицы, чтобы проверить, не сбились ли они с пути. Так он рассчитывал добраться до Милоне, но и преследователи, похоже, поняли, что к чему.

— Стой. За нами следят.

Сто́ит повернуть за угол направо, пройти немного — и перед глазами предстанет широкая улица. А там, через четыре постройки по левую руку от беглецов, и находится Милоне. Склад крупного торгового дома должны караулить денно и нощно. Успеть бы добежать, тогда преследователи останутся ни с чем. В городе, где процветала торговля, лучшей охраной служило имя на вывеске, ведь каждый знал, сколько денег за каким именем стоит.

— Немного осталось, совсем пустяки.

— Хи-хи. Давно я за дичью не гонялась, а уж сама ею оказалась впервые.

— Что-то ты разговорилась не вовремя. Делать нечего, пойдём в обход.

Лоуренс повернул назад, чуть погодя — направо. Рассчитывал нырнуть в соседнюю улочку, а оттуда кружным путём вновь подобраться к Милоне. Однако в подворотню направо он шагнул, а дальше уйти не вышло — Холо схватила его за одежду и прижала его к стене.

— Видели их? Они здесь, точно здесь! Ищите!

Однажды в лесу на него напали волки, и сейчас было страшно в точности как тогда. По соседней улочке, совсем близко, пронеслись двое, что-то яростно выкрикивая на ходу. Лоуренс наткнулся бы на них, не останови его Холо.

— Проклятье, как же их много! И город знают отлично.

Волчица спустила капюшон с головы, приоткрыв уши, и огляделась по сторонам.

— Да уж, — протянула она. — Нам не позавидуешь.

— Разделимся?

— Есть у меня мысль, и мысль хорошая.

— Какая же?

Вдалеке слышался топот. Видимо, большую улицу рядом оцепили со всех сторон, и Лоуренс вместе с Холо окажутся в тесном кольце, сто́ит лишь высунуть нос из переулка.

— Я выйду на большую улицу, отвлеку их на себя, а ты тем временем...

— Постой, да как же?..

— Слушай, если мы просто разбежимся, тебя первого и поймают. Я-то сумею ускользнуть, а ты попадёшься. Кому же тогда вести переговоры с торговым домом? Если я не побоюсь обнажить хвост и уши перед всеми, спасёшь ли ты меня потом? Или даже надеяться не сто́ит?

Лоуренс безмолвно смотрел на неё. Он уже сообщил Милоне, какую монету выпустят с пониженной долей серебра, и теперь любой проступок мог стоить ему их поддержки.

Оставалось лишь поставить на карту самого себя и Холо, пригрозив переметнуться на сторону противника. Действительно, говорить с Милоне мог лишь Лоуренс.

— Только всё это бесполезно. Даже наши союзники при виде твоих ушей с хвостом подумают, не отдать ли тебя Церкви. Про Медио я и не говорю.

— Так за чем же дело стало — всего-то нужно от них ускользнуть. А если не получится, я могу на день спрятать уши с хвостом от чужих глаз. Вот тебе время, чтобы меня спасти.

Лоуренс не хотел, совсем не хотел отпускать Холо, она же улыбнулась ему так, будто бы твёрдо знала, что всё будет хорошо.

— Я Холо, Мудрая Волчица. Если увидят уши с хвостом, разыграю перед ними бешеную — никто и пальцем не тронет.

Она рассмеялась, блеснув клыками, но Лоуренс вдруг живо вспомнил, как обнимал девушку, плачущую от одиночества. До чего же изящное, хрупкое у неё тело. Разве можно отдать её в руки разбойников?

И всё же Холо со смехом продолжила:

— Ты ведь наживёшь денег и откроешь лавку. А я ещё недавно сказала, что теперь у тебя в большом долгу. Желаешь меня совсем унизить?

— Не глупи, — яростно прошептал Лоуренс. — Попадёшься — убьют ведь. Неужели оно того сто́ит? Тогда уже я у тебя в долгу окажусь, да в таком долгу, что до конца жизни не расплачусь!

Холо лишь слабо улыбнулась, покачала головой и легонько ткнула его тонким пальчиком в грудь.

— Одиночество — смертельная болезнь. Ещё как сто́ит.

Она смотрела, улыбаясь лучезарно и будто бы благодарно, — он же не мог подыскать нужных слов в ответ.

Воспользовавшись его молчанием, Холо сказала:

— Да будет тебе. Уверена в твоей смекалке. Верю, что быстро сообразишь, как быть. Приди за мной. Как хочешь, а приди.

Тут она вдруг прижалась к Лоуренсу. Он тут же попытался заключить её в объятия и удержать, но она ловко увернулась и бросилась прочь.

— Вот они! На Лойма! — донеслось с широкой улицы, едва Холо выпорхнула из переулка, а затем послышался топот.

Звук шагов по мостовой становился всё тише; Лоуренс крепко зажмурился, постоял так немного, потом открыл глаза и рванул вперёд.

Что, если он упустит выигранное время, а с ним и возможность когда-либо вновь увидеть Холо? Эта мысль подгоняла торговца, и он, то и дело спотыкаясь, бежал в темноте мимо домов.

Лоуренс пересёк большую улицу, выскочил на соседний переулок и повернул на запад. Издалека ещё доносились крики, но преследователи вряд ли станут долго шуметь: если вмешается городская стража, они окажутся в сложной ситуации. Впрочем, у Лоуренса была одна задача — бежать. Он вновь выскочил на какую-то широкую улицу, а с неё в переулок. Теперь оставалось двигаться вперёд, потом свернуть направо на большую улицу, а там по левую руку от Лоуренса окажется Милоне.

— Одного нашли? Второй где?! — послышалось где-то сзади.

«Неужели Холо поймали? Или она смогла вырваться? Хорошо бы так. Нет, надеюсь, что это так».

Он вылетел на освещённую улицу и не глядя свернул налево. Тут же из-за спины донеслось:

— Вот он!

Этот выкрик не остановил Лоуренса, он бежал изо всех сил и, домчавшись до склада Милоне, заколотил в ворота что было мочи:

— Это я, Лоуренс! Я был у вас утром! Помогите! За мной погоня!

Работники склада проснулись, услышав шум, и высыпали наружу. Они отперли железный засов, а затем распахнули ворота. Лоуренс проскользнул внутрь, и тут из темноты вынырнули люди с палками в руках.

— Стойте! Отдайте его нам!

Ворота с грохотом захлопнулись перед самым носом у незваных гостей, те заколотили палками по решётке и схватились за створки, изо всех сил пытаясь их отворить. Однако с другой стороны стояли кладовщики, каждодневная работа которых требовала недюжинной силы, так что снаружи ворваться было непросто. В самый разгар борьбы из склада вышел усатый мужчина средних лет и разразился гневной речью, обращаясь к ломившимся внутрь наёмникам:

— Вы хоть знаете, что творите, подлецы?! Ломитесь в торговый дом Милоне! Тридцать третий правитель герцогства Раондир, великий герцог Раондирский, признал за домом маркиза Милоне право на торговлю в Пассио! Всякий, кто оказался в его владениях, — гость маркиза Милоне! И гость этот будет под защитой самого великого герцога! Ворота, что вы ломаете, принадлежат маркизу! А значит, ваши палки бьют не по воротам — они бросают вызов престолу Его Величества!

Громкий голос мужчины заставил преследователей отпрянуть от ворот. В тот же миг издалека донёсся резкий звук, и Лоуренс узнал свисток городской стражи. Недоброжелатели, видимо, приняли его за сигнал уносить ноги. Миг — и они растворились в темноте. Ещё пару минут люди за запертыми воротами боялись пошевельнуться, но вот шаги стихли, замолк и свисток, и мужчина, произнёсший великолепную речь, обратился к Лоуренсу:

— Шуму подняли среди ночи... Говори, что стряслось.

— Прошу простить меня за бесцеремонность. И прежде всего прошу: примите мою благодарность за то, что не оставили в беде.

— Благодари нашего маркиза. Ты лучше скажи-ка, кто они такие.

— Думаю, их нанял торговый дом Медио. Наверное, там узнали о нашей сделке.

— Хо-хо, ну и ну. Лихой из тебя торговец. Таких сейчас не встретишь.

Лоуренс утёр мокрый от пота лоб и рассмеялся:

— Только вот мой спутник ещё безрассуднее будет.

— Да, не позавидуешь!

— Но, видите ли, этот самый человек (хотя я и в мыслях не хочу допустить подобного), похоже, оказался в руках тех негодяев. Нельзя ли сообщить господину Маархайту о том, что произошло?

— Нам не привыкать к набегам и поджогам — чужая страна всё-таки. Господину Маархайту уже сообщили, а вы как думали?.. — мужчина хохотнул. Похоже, управляющий торгового дома держал всех в ежовых рукавицах, оттого работник склада и был так спокоен.

«Сумеет ли едва знакомый торговец добиться защиты для себя от такого управляющего?» — вот что мучило Лоуренса, но недолго: обязан добиться. И добиться не только защиты, но и подтверждения, что получит свою долю прибыли. Иначе позор ему как торговцу, а Холо зря поставила свою жизнь на карту.

Лоуренс сделал глубокий вздох и кивнул.

— Тогда внутри не подождёте? Как говорят, вину нужно настояться.

Но как можно согласиться, когда не отпускала тревога о Холо? Однако то, что Лоуренса выбило из колеи, складскому работнику, похоже, было не в новинку, и он спокойно продолжил:

— Если выберется, так или иначе к нам прибежит. Скажите, как его зовут и каков он с виду. У нас в обиду не дадут, даже от Церкви укроют.

Тут он, пожалуй, хватил через край, однако эта речь сделала своё дело: Лоуренс хоть немного, но успокоился.

— Вы так добры. Она наверняка... Нет, она точно придёт сюда. Её зовут Холо, невысокая девушка в плаще.

— Так это девушка? А хороша собой? — спросил грузчик, явно желая отвлечь Лоуренса от невесёлых мыслей.

Торговец оценил его участие и рассмеялся:

— Перед её красотой никто не устоит.

— Хо-хо-хо. Взглянуть бы хоть глазком.

Не переставая хохотать, мужчина проводил Лоуренса внутрь.

— Полагаю, можно не сомневаться, что это дело рук Медио, — сказал Маархайт вместо приветствия.

Скорее всего, он уже видел сны, когда прибежали с тревожной вестью, однако выглядел таким же бодрым и свежим, как днём.

— Мне тоже не на кого больше подумать. Похоже, они выяснили, что я узнал о монетах и предложил вам сделку, чтобы обернуть ситуацию себе на пользу. Выяснили и приняли меры.

Лоуренс не хотел выдать своего волнения во время разговора, но тревога за Холо не отпускала его. Казалось, уж ей-то ускользнуть будет нетрудно, однако всегда следует готовиться к худшему. А сейчас необходимо было обеспечить защиту себе и Волчице.

— Не исключено, что они схватили мою спутницу. Тогда одними переговорами дела не уладить, сами понимаете. Не могли бы вы помочь мне её вернуть?

В пылу Лоуренс подался вперёд, наседая на Маархайта, но тот не шелохнулся: сидел за столом и о чём-то размышлял. Потом поднял взгляд:

— Вы сказали, не исключено, что вашу спутницу схватили?

— Да.

— Тогда всё сходится. Едва заслышав шум на улице, наши люди решили проследить, что там стряслось. Доложили, будто бы видели, как куда-то силой уводят молодую девушку.

Хотя Лоуренс отчасти представлял себе нечто подобное, но, услышав из чужих уст, что его опасения подтвердились, он лишился дара речи. Однако продолжалось это недолго. Он заставил себя вздохнуть, проглотил комок в горле и выпалил:

— Наверное, мою спутницу они и видели. Помните её, Холо зовут? Она отвлекла их на себя, чтобы я смог прибежать к вам.

— Понимаю. Только для чего же им понадобилось её ловить?

Лоуренс, едва сдержав вспышку гнева, с усилием выдавил из себя:

— Для того, чтобы остановить нас. Ведь мы, договорившись с вами, стали им помехой, верно?!

Быть не может, чтобы Маархайту, человеку такого ума, этого не приходило в голову. И всё же на разъярённый выкрик управляющий и бровью не повёл, лишь слегка кивнул. Он опустил взгляд к столу и, похоже, сосредоточился на какой-то мысли.

Взвинченный, Лоуренс не мог унять дрожь в ногах. Не выдержав душевного напряжения, он наконец вскочил со стула и открыл было рот, чтобы призвать Маархайта к ответу, но его опередили:

— Не странно ли всё это, как, по-вашему?

— Да с чего же?!

Он всё-таки вскочил, и тут даже управляющий моргнул от неожиданности, хотя быстро овладел собой. Выставив руку вперёд, он жестом удержал Лоуренса — торговец, казалось, вот-вот вцепится ему в горло.

— Прошу вас, успокойтесь. Тут действительно что-то не так. Странное тут что-то.

— Да почему же... Как вы разведали, на кого работает Зерен, так и в торговом доме Медио смекнули, что от вас им ждать убытка... А там уже нехитрое дело — узнать, от кого всё пошло!

Чуть помедлив, Маархайт заговорил:

— Вы правы, что им это не составит труда, ведь хозяин Медио всё-таки родился в Пассио, но...

— Да что же... что не так-то?

— Ах, вот оно. Теперь всё встало на свои места. В самом деле, странно.

Маархайт поглядел на Лоуренса в упор, так что тому оставалось только замолчать и слушать.

— Для начала скажите-ка: почему они решили, что у нас с вами договор?

— Так я часто к вам заглядывал. А тут вы ещё и торени принялись скупать. Сложите первое со вторым — сразу поймёте.

— Тут-то и не сходится. Дело ведь в чём: вы, господин Лоуренс, просто странствующий торговец. Кто усмотрит тайный умысел в том, что вы по торговым домам ходите?

— Но я же объяснил: зная, что вы, помимо прочего, принялись за скупку торени, а кроме того, прибавить сюда торговца, с которым Зерен сделку заключил... и всё ясно.

— Не до конца.

— Почему же?

Лоуренс злился, не в силах понять, и раздражение его неизбежно отражалось в голосе.

— Дело ведь в чём: если мы начали скупку торени, то, надо полагать, с вами у нас переговоры окончены. А иначе как? Вот представьте: пришли вы в торговый дом и с порога заявили: «Скупайте торени, и будет вам прибыль, какая — не скажу, но точно будет». В таком случае мы делать ничего не станем, согласны?

— Да... правда.

— Другими словами, мы примемся за скупку монет лишь в том случае, если положение вещей нам известно достаточно хорошо. Разумеется, в торговом доме Медио тоже должны это понимать. А потому вы, господин Лоуренс, как пленники не представляете для них никакой ценности.

— Как... Как же так...

На лице Маархайта отразилось сожаление, он легонько кивнул и ответил:

— Именно. Всё, что требуется для успеха предприятия, мы уже узнали, и вы, господин Лоуренс, нам больше не нужны.

Лоуренс покачнулся и чуть не упал. Что ж, так и есть: он всего-навсего странствующий торговец, и вступиться за него некому.

— Прошу, поймите: мне тяжело говорить вам такие слова. Но благодаря вам мы вложили в дело довольно большую сумму, с которой рассчитываем получить огромную прибыль. И если передо мной стои́т выбор: навлечь на себя ваш гнев либо выпустить из рук прибыль торгового дома...

Со вздохом Маархайт заключил:

— ...Увы, прибыль важнее. Однако...

Дальше Лоуренс уже ничего не слышал.

«Так вот как чувствуют себя разорившиеся торговцы...» — мелькнуло у него в мыслях. Руки, ноги, язык — всё тело словно отказалось подчиняться. Лоуренс даже засомневался, сможет ли дальше дышать.

Казалось, что в эту минуту торговый дом Милоне захлопнул перед ним дверь. И Холо тоже очутилась за порогом. А ведь она, можно сказать, приняла удар на себя. Побежала навстречу неволе, веря, что Лоуренс обязательно придёт ей на помощь и договорится с Милоне. Она всецело положилась на Лоуренса, и вот что получит в итоге.

Перед глазами вдруг встало её лицо в тот миг, когда девушка сказала, что хочет сначала поездить по миру, а потом вернуться в родные края на севере.

А если пленница не пригодится в переговорах, то нетрудно предсказать, что с ней могут сделать. Мужчин обычно продают на галеры, женщин — в «весёлые дома». И даже волчьи уши с хвостом не помешают: одержимые девушки в почёте у тронувшихся умом богачей. У торгового дома Медио наверняка найдутся ценители такого товара.

Лоуренс представил, как Волчицу продают толпе сыплющих деньгами безумцев. Как будут обращаться с девушкой богачи, помешанные на тайных обрядах? Нет, такого допустить нельзя. Ни за что.

Он собрался с силами и выпрямился на стуле, затем принялся размышлять, как быть. Пока он знал лишь одно: Холо надо спасти во что бы то ни стало.

— Постойте-ка, — заговорил он спустя пару мгновений. — Противник ведь должен догадываться, что вам всё это также известно?

Медио славился своей дальновидностью, следовательно, за Лоуренсом с Холо наёмников послали не по глупости. Кроме того, преследователей оказалось довольно много, несмотря на угрозу попасться на глаза городской страже.

— Именно так. Вот почему я говорил, что многое не сходится. Я ведь не всё успел сказать. Хотелось лишь сразу поставить вас в известность, что, если придётся выбирать из двух зол, ваша ненависть будет для нас меньшим.

Тут Лоуренс вспомнил, что речь Маархайта он прервал после слова «однако». Кровь бросилась ему в лицо — он в смущении склонил голову.

— Вижу, спутница вам дорога. А всё же горячиться не сто́ит, в спешке многое можно проглядеть.

— Извините.

— Ну что вы. Думаю, и я бы места себе не находил, случись такое с моей женой, — рассмеялся Маархайт.

Лоуренс вновь вежливо склонил голову. Правда, сравнение с женой его ошеломило. В самом деле, о простых спутницах так не пекутся, да и кто же пожертвует собой ради попутчика?

— Тогда вернёмся к делу. Против нас торговый дом Медио, люди хитрые и беспринципные. Пусть они собирались вас похитить и не для выкупа, но ведь и не для забавы. Зачем же вы им понадобились, не догадываетесь?

Ничего вразумительного Лоуренс на это не мог ответить, только подумал, что у похитителей должны быть какие-то причины. Поразмыслив ещё немного, он нашёл одну.

— Да нет, это чушь...

— Неужели есть соображения?

Лоуренс тут же отверг возникшую идею из-за её невозможности, и всё же на ум больше ничего не приходило.

— Нас ожидает огромная прибыль, и мы изо всех сил стремимся достичь цели. Прошу вас, поделитесь догадкой, даже если она кажется вам пустяком.

Маархайт был прав, и всё же у Лоуренса язык не поворачивался произнести такое вслух.

Дело в том, что цепь размышлений привела его к Холо. Как ни посмотри, а человеком Холо не назовёшь, в лучшем случае «одержимой». Ну а одержимых либо держат под замком до самой смерти, либо отдают Церкви, где их казнят. Этим несчастным спокойной жизни не видать. Холо же на вид ничем не отличается от какой-нибудь нечисти, так почему бы Медио не угрожать с её помощью торговому дому Милоне?

Противникам достаточно будет лишь потребовать, чтобы у них не стояли на пути, иначе дело кончится судом за помощь приспешнику дьявола. А на церковном суде людей из Медио будут чтить как защитников веры, поскольку те поймали одержимую и донесли о вероотступниках из Милоне, заключивших гнусный договор со злом. Тут и гадать не нужно, что решит суд: и Лоуренса, и работников Милоне отправят на костёр. Холо, разумеется, ждёт та же участь.

Но Лоуренсу ещё не верилось, что всё так и есть. В конце концов, кто мог заметить волчьи уши и хвост у Холо? И когда? Вряд ли предусмотрительность и ум Волчицы позволили бы ей выдать себя незнакомым людям. Лоуренс и сам считал, что он один знает её секрет.

— Господин Лоуренс, — оторвал его от размышлений голос Маархайта. — Так вы о чём-то догадались?

Торговец не удержался и машинально кивнул в ответ. Теперь отступать ему было некуда — надо было поделиться своими соображениями. Однако, если они неверны, Маархайт попросту узнает то, чего ему знать не следовало.

Воображение мгновенно преподнесло худший сценарий: Милоне опередит противника с доносом, обвинив его в том, что наводил порчу на торговый дом при помощи одержимой девушки. Погибель ждала Холо и здесь.

Лоуренс чувствовал на себе тяжёлый взгляд Маархайта, но не видел выхода. Внезапно до него донеслось:

— Прошу прощения.

Затем в комнату вошёл служитель Милоне.

— Что у тебя?

— Тут письмо забросили с улицы. Кажется, оно связано с делом.

Вошедший протянул аккуратно запечатанный конверт. Маархайт взял его, осмотрел с двух сторон. Похоже, на бумаге не написали имени отправителя, зато адрес имелся.

— «В лес, где живёт Волчица»?..

Тут Лоуренс понял, что не ошибался.

— Не позволите ли мне первому взглянуть?

Его просьба как будто насторожила Маархайта. Мужчина помедлил, но всё же передал конверт.

Лоуренс поблагодарил, сделал глубокий вдох и сломал печать. Внутри оказался обычный на вид лист бумаги и клок бурой шерсти, похожей на шерсть Холо. В письме была пара коротких строк:

«Волчица у нас. Церковь ждёт с распахнутыми воротами. Не всякому верь, запирай покрепче дверь!»

Ушли последние сомнения. Лоуренс протянул письмо с конвертом Маархайту и тяжело произнёс:

— Моя спутница, Холо, на самом деле Волчица, богиня урожая.

Стоило ли говорить, что глаза Маархайта стали круглыми, словно блюдца?

Действие 5

Любому владельцу лавки в чужой стране стоило бы поучиться у Маархайта.

Управляющий торговым домом Милоне поначалу лишился дара речи — так его ошеломило признание Лоуренса, — однако быстро овладел собой. Он ни словом не упрекнул Холо, попавшую в руки наёмников Медио. Не винил он и торговца за спутницу, которая навлекла на них такие беды. В конце концов, сейчас гораздо важнее было спасти Милоне от нависшей угрозы и обернуть всё себе на пользу — вот что занимало ум Маархайта.

— Разумеется, письмо — это угроза. Требование ничего не предпринимать и не выходить на улицу, иначе вашу спутницу, господин Лоуренс, отдадут Церкви.

— Кажется, от нас хотят, чтобы мы держались в стороне, пока они не закончат свои дела с монетами. Однако кто знает, что они с ней сделают потом.

— Именно так. Кроме того, мы скупили довольно много торени. Если отступим сейчас, нас ждут чудовищные убытки, поскольку монеты упадут в цене.

Таким образом, оставалось либо сидеть сложа руки и ждать гибели, либо напасть самим. Выбрать первое не представлялось возможным.

— Значит, нам тоже придётся действовать.

Маархайт сделал глубокий вдох и кивнул.

— Но, видите ли, вернуть её — это полдела. Спрячем девушку у нас, а потом служители Церкви явятся по доносу и всё здесь перероют — закон разрешает им проводить обыск. Нам придётся быть тише воды ниже травы. В городе вашей спутнице убежища не найдётся.

— А если сбежать из города?

— За городскими воротами до самого горизонта одна степь, а потому, сами понимаете... Разве что везения у вас на десятерых. Да и там поймать могут — тогда всё пропало: вас, наверное, отвезут в другой город, где и будут судить. Тогда мы уже совсем ничего не сможем сделать.

Казалось, остаётся только опустить руки. Если согласиться с требованием противника и ничего не предпринять, тогда те получат свою прибыль, а потом отдадут Холо Церкви. В самом деле, почему бы не разрушить дело соседа?

Но их замысел сулил всевозможные трудности. Впрочем, «трудности» слишком мягкое слово, потому что любое решение, приходившее в эти минуты на ум, требовало невозможного.

— Должен быть выход... — пробормотал Маархайт себе под нос. — В противном случае нам не избежать суда, что уж говорить об убытках.

Эти слова иглами кололи Лоуренса, но ради спасения головы он не устал бы гнуть шею перед кем угодно. У торговцев нет гордости, свойственной рыцарям и аристократам. Ради прибыли они готовы унижаться, целуя чужие ноги. Так что Маархайта Лоуренс слушал без неприязни или осуждения, не принимая сказанное на свой счёт. Впрочем, управляющий и в самом деле всего лишь рассуждал, как обстоит дело.

— Главное тут что? Вам необходима козырная карта, которая даст преимущество перед Медио?

— Можно и так сказать. Но, видите ли, денежного запаса Милоне и близко не хватит, чтобы покрыть прибыль от монет, скупленных и перепроданных домом Медио. Потому деньгами дела не решить. Кроме того, мы можем опередить недруга и донести Церкви, что ваша спутница в руках у Медио. Но в таком случае вы, господин Лоуренс, вряд ли останетесь довольны, а то и хуже, выступите свидетелем против нас.

— Выступлю... скорее всего, — согласился Лоуренс.

Он знал, что кривить душой нет смысла. Бросить Холо он не мог, хотя предательство положило бы конец всему делу. Маархайт, наверное, тоже это понимал.

«Примется уговаривать, как же иначе», — подумал Лоуренс и решил, что согласия от него не дождутся — лучше разделить смерть вместе с Холо. Разумеется, это вовсе не то, к чему он стремился. Оставалось только напрячь ум и отыскать выход из положения, казавшегося безнадёжным.

— Могу предложить вот что, — наконец заговорил Лоуренс. — Вы поторопитесь завершить сделку по продаже тех монет, что купили, до того, как на вас донесут, а затем на переговорах с Медио предложите поделиться прибылью.

Лоуренс замолк, а Маархайт посмотрел на него, вытаращив глаза. Расставаться с Холо первый не желал так же сильно, как второй, думая об интересах торгового дома, не хотел расставаться с прибылью, — с прибылью немыслимо огромной, волшебной прибылью от игры на снижении ценности монет. Пожалуй, прибыль эта — удача, какой не бывает дважды за тысячу лет, что уж говорить о человеческой жизни. Но потому и не найти козырной карты сильнее, а торговый дом Медио при таком раскладе с готовностью отдаст Холо.

Однако Маархайт прикрыл глаза ладонью, и его можно было понять: управляющему всё равно что предложили отдать собственного сына в чужую семью. Партнёром в этой волшебной сделке был король целой страны — страны Торени. Прибыль ожидалась просто баснословная.

— Самая большая прибыль здесь — привилегии от короля. Нам удалось узнать, что королевская семья сейчас остро нуждается в деньгах. Другими словами, если сделка пройдёт успешно, мы добьёмся значительных торговых привилегий от королевской семьи, и отказаться от них...

— Вы ведь понимаете, что обмен привилегий только на Холо никак нельзя назвать равноценным.

— По-вашему, следует потребовать ещё и денег?

Лоуренс кивнул. Правда, о сделках огромного размаха, вроде нынешней, он знал только понаслышке, а потому не мог сказать наверняка, удастся ли выполнить задуманное. Однако собственный опыт в торговле позволял Лоуренсу надеяться на удачу.

— Предположим, перед Медио встанет выбор: разгромить торговый дом Милоне или же перекупить его привилегии. Если исходить из того, что противник предпочтёт второе, нетрудно ведь будет получить с них всё, что вы сочтёте нужным?

Эта мысль только что пришла ему в голову, но показалась вполне обоснованной. В конце концов, сама затея — собрать как можно больше монет и нажиться на их удешевлении — строилась на соображении, что накопленные таким образом монеты выкупит отчеканившая их страна. Она выкупит имеющиеся в ходу монеты затем, чтобы расплавить их и выпустить новые — с меньшей долей серебра. Из одной и той же массы серебра получится больше монет, если увеличить долю примеси в каждой, и чем больше старых монет расплавить, тем больше новых, «уценённых», удастся сделать. Выходит, из десяти серебряных монет, к примеру, можно изготовить тринадцать и таким образом получить треть от прежней суммы практически из ниоткуда!

Если необходимо срочно достать денег, то лучше способа не найти. Однако долгосрочный ущерб от подобных мер превосходит временную выгоду — страна не скоро оправится от чудовищного удара по своему авторитету. И всё же королевская семья решилась на такое, не страшась последствий. Видно, с деньгами у них огромные проблемы.

Однако получить желанную передышку, выпустив новые монеты, не удастся без необходимого на то количества серебра. Вот это и есть слабое место всей затеи. И в торговом доме Медио наверняка не преминули им воспользоваться: подготовились к переговорам, собрав большое количество торени, а при удачном раскладе, похоже, рассчитывали скупить все монеты, что были в ходу. После чего дельцы из дома Медио явились бы к королю и смиренно обратились с такими словами: «Мы готовы продать вам монеты, но и вы нас не обидьте. Надеемся на подобающую цену и желанные привилегии».

Как правило, королём в стране становится тот из аристократов, чьи владения больше и кто умело добивается поддержки у населения, не сомневающегося в его праве на трон. Однако и громкий титул не даёт королю прав на все государственные земли, а потому он не может единолично распоряжаться всем богатством страны. Так что состояние короля не намного больше, чем у остальной знати. А вот что выделяет правителя государства, так это различные привилегии, будь то монополия на добычу руды, чеканку монет, право устанавливать пошлины или законы торговли на рынках, назначать градоначальников, — неосязаемые вещи, из которых, однако, выгоду можно извлечь немалую. Такие привилегии — настоящее золотое дно. Похоже, что люди из дома Медио рассчитывали на одну из этих привилегий. Какую именно — остаётся загадкой, но при успешном исходе можно было бы забрать себе сколь угодно большой кусок.

Лоуренс предложил Милоне увести добычу прямо из-под носа соперника. Другими словами, собрать больше монет, чем Медио, и первыми предложить королю сделку.

Примет ли король предложения обоих торговых домов? Может статься, что одна и та же привилегия приглянется обеим сторонам. Тогда монарху придётся выбрать кого-то одного, а представитель второго дома вернётся ни с чем.

Если Милоне успеют вовремя завершить сделку, Медио уже не видать привилегий: на двоих их не разделишь. Соперники, надо думать, отдали бы за желанные права сколь угодно большие деньги. То же касалось и союзников Лоуренса, однако в одном шаге от краха их обрадует и выкуп.

— Но вот беда... У наших противников на руках сильная карта, пустят её в ход — и не только погубят наше предприятие, но и нас самих на костёр отправят. Полагаете, они примут предложение выкупить привилегии?

На этот вопрос у него уже давно был готов ответ. Лоуренс придвинулся ближе к управляющему и выдохнул:

— Несладко придётся королю, если выяснится, что он заключил сделку с людьми, приговорёнными к казни. Как думаете?

Похоже, такое Маархайту даже не приходило на ум, и сейчас он был потрясён до глубины души. Власть Церкви не знает государственных границ. Отказать ей могут разве что венценосные правители огромных стран или грозных империй, но глава небольшого королевства Торени подчинится беспрекословно. Однако в первую очередь следовало помнить, что этот король сейчас отчаянно искал способа добыть денег, забот у него было предостаточно.

— Сто́ит заключить договор с королём, и торговый дом Медио уже не станет доносить на Милоне. Ведь после того, как Церковь вцепится в нас, король тоже не останется без внимания, раз он связался с еретиками. Представить трудно, какой гнев навлечёт на себя Медио таким подарком государю.

— Хорошо. Однако наш соперник не станет сидеть сложа руки. Скорее, отчаявшись, он утопит нас и себя заодно.

— Да.

— И здесь, вы говорите, надо предложить привилегии в обмен на деньги и вашу спутницу, так?

— Да.

Поглаживая подбородок, Маархайт кивнул, будто сказанное произвело на него большое впечатление, и опустил глаза. Лоуренс уже знал, какие слова услышит в следующий миг, поэтому глубоко вздохнул и подобрался, готовясь поведать свой замысел. Замысел, который позволит вырваться из западни и принесёт прибыль торговому дому и самому Лоуренсу.

Правда, задача перед ними стояла нелёгкая, но, если её не решить, придётся выбрать одно из двух: бросить Холо или вместе пойти на костёр. О первом, конечно, не могло быть и речи.

Маархайт поднял голову:

— Предложение ваше, быть может, и неплохое, но вы, верно, и сами заметили: кое-что выполнить будет весьма трудно.

— Вопрос в том, как же опередить торговый дом Медио, так?

Маархайт кивнул, взявшись за подбородок.

Лоуренс с готовностью выложил то, до чего додумался ранее:

— У меня есть основания предполагать, что в торговом доме Медио ещё не собрали нужного количества монет.

— Это почему же?

— Потому что они схватили Холо, но не поспешили сразу же отдать её Церкви. Предположим, что монет у них уже достаточно. Тогда надо немедля убрать вас с дороги. Однако ничего подобного они не сделали, а постарались сковать вас по рукам и ногам. Не из страха ли, что помешаете и успеете заключить сделку с королём до суда и до вынесения приговора? Вот почему я осмелюсь объяснить поступок ваших соперников их уверенностью в том, что торговый дом Милоне собрал достаточно монет, чтобы отправиться на переговоры к королю. Медио движет страх проиграть — другого объяснения ситуации нет.

Маархайт внимательно слушал, закрыв глаза.

Лоуренс перевёл дыхание и продолжил:

— К тому же люди из Медио, кажется, собирались скупить монеты втайне ото всех. В самом деле, эта сделка ведь играет на слабости короля. Потому хорошо хотя бы для виду соблюсти приличия: пусть со стороны выглядит так, будто они вознамерились продать излишки своих монет. Кроме того, какую роль играл Зерен? Цель его сделок — заставить странствующих торговцев собирать торени, с тем чтобы можно было их перекупить, когда пробьёт час. Никакой торговец не станет держать у себя монеты, зная, что они падают в цене. Только обрадуется, если выпадет случай сбыть эти деньги с рук, пусть и не поймёт, что у Зерена на уме. Это лишь мои предположения, но готов поручиться, что они верны. Добавлю также, что замысел Медио требует секретности, поэтому вряд ли они бросятся скупать монеты у всех на виду. А бросятся — прочие торговые дома заметят суету вокруг торени.

Маархайт склонил голову в знак согласия:

— Да, в ваших словах есть смысл, — после чего сокрушённо вздохнул и зажмурился.

Казалось бы, Лоуренс привёл разумные доводы, но не более того. Возможно, Холо ещё не отдали Церкви лишь из боязни навлечь на себя гнев хозяина Милоне. Впрочем, так или иначе, но что-то сдерживало людей из Медио, и грех сидеть сложа руки в ожидании, когда же противник решится напасть.

— Хорошо, предположим, что наши соперники ещё не готовы. Как тогда следует поступить, господин Лоуренс?

Сейчас важней всего было показать твёрдость духа, поэтому Лоуренс, не дрогнув лицом, глубоко вдохнул, выдохнул и произнёс тоном, не допускающим возражений:

— Надо найти Холо и забрать её, после чего мы переждём в укрытии, пока вы не закончите переговоры.

Маархайт чуть не поперхнулся:

— Как?! Это безумие!

— Долго скрываться от погони нам вряд ли удастся, но у вас появится немного времени. Надеюсь, его хватит, чтобы собрать недостающие монеты и приступить к переговорам.

— Это невозможно.

— Значит, вы обратитесь в суд с доносом на Холо? Учтите, я буду свидетельствовать против вас.

Это была прямая угроза. С несчастным видом Маархайт по-рыбьи хлопал ртом, потрясённый вероломством Лоуренса. Даже донос на Медио не искупит вины Милоне за то, что они заключили договор с Лоуренсом и Холо.

Простит ли это Церковь иноземному торговому дому? Скорее уж наоборот: два против одного, что вынесут обвинительный приговор. И даже если признают невиновными, заплатить всё равно придётся. Кроме того, Лоуренс ясно дал понять, что в суде переметнётся на другую сторону. Маархайт явно мучился, не в силах принять решение, и Лоуренс попытался его подтолкнуть:

— С вашей помощью мы сумеем скрыться на целый день, а то и на два. В конце концов, моя спутница — волчица и бегать должна так, что человеку вовек за ней не угнаться.

Разумеется, знать это наверняка Лоуренс не мог, но звучало правдоподобно.

— Гм.

— Она ведь из-за меня попалась. Нарочно к ним выбежала, отвлекла внимание, чтобы я смог ускользнуть и добраться до вас. Если бы требовалось лишь бежать без остановки, разве её поймали бы? Прошу, ответьте же мне: сколько времени вам нужно, чтобы собрать монеты и приступить к переговорам?

— Сколько... Сколько времени, говорите...

Под сокрушительным напором Лоуренса Маархайт растерялся. Впрочем, вскоре он погрузился в размышления — напряжённый взгляд говорил об этом лучше слов.

Если торговый дом Милоне не откажет в помощи, то Лоуренс, освободив Холо, сможет скрываться вместе с ней не меньше двух суток. В самом деле, Пассио — старый город, домов много, улочки извилистые и запутанные — будто специально для беглецов построен.

От поисков одного лишь торгового дома Медио спрятаться будет нетрудно — в этом Лоуренс не сомневался. Маархайт открыл глаза:

— Если послать гонцов к замку короля Торени сию же минуту, то они прискачут к месту только вечером, никак не раньше. Удастся быстро завершить сделку — вернутся на рассвете, а затянутся переговоры — и того позже.

— Сию же минуту послать гонцов... А вы можете себе это позволить? Вы ведь ещё не знаете, сколько монет куплено.

— Видите ли, монеты далеко не везде можно приобрести, а потому большое ли дело подсчитать, какую же сумму нам удастся собрать? На переговорах предложим чуть меньше, успеем приготовить деньги к условленному сроку — и дело сделано, к нам претензий нет.

Пообещать можно сколь угодно большую сумму, если сумму эту удастся собрать вовремя. Казалось бы, всё верно, но, пожалуй, на столь дерзкий план мог решиться лишь делец из крупного торгового дома, ведь предстояло вести переговоры с самим королём. Кроме того, вероятно, понадобится назвать точное число монет — такое, чтобы король не рассчитывал купить товар подешевле, пустив в ход своё влияние. Из-за всевозможных препятствий Лоуренс счёл бы замысел чересчур дерзким, но Маархайт, очевидно, собирался претворить его в жизнь, иначе не стал бы говорить о подобном безрассудстве.

— Признаюсь, я думал для начала выяснить, кто же стои́т за Медио. Сто́ит узнать, к кому ведут все нити, — сразу станет ясно, где и как закупают монеты. Тогда мы бы смогли вставить противникам палки в колёса, а заодно и подсчитать, сколько монет им уже удалось собрать. Смогли бы, да сейчас не до того: нет времени над этим думать, как нет времени строить предположения и добывать сведения.

Лоуренс понимал, что тут ничего не поделаешь, и всё же попробовал прикинуть в уме все возможные варианты. Но за пару мгновений нельзя догадаться о том, что требует долгой кропотливой работы ума, — ничего у него не вышло, и мысль о собственном бессилии заставила тяжело вздохнуть.

Однако нужно было напомнить о насущных задачах. Он выпрямился и взглянул на Маархайта:

— Скажите, а сумеете ли вы быстро заключить сделку с королём, переговоры не затянутся?

Затянутся ли, завершатся ли в мгновение ока — всё равно Лоуренсу убегать от погони. От ответа зависела не его судьба, а расположение духа.

Маархайт кашлянул и отрезал:

— Мы, торговый дом Милоне, при необходимости от любого добьёмся быстрого согласия в переговорах.

Молодой человек невольно усмехнулся, хотя на душе стало спокойнее от этих слов. Он протянул Маархайту руку и ровным голосом, как будто осведомлялся о погоде, спросил:

— Так, значит, вам известно, где держат Холо?

— Напомню: вы имеете дело с торговым домом Милоне.

Пожимая руку управляющего, Лоуренс думал о том, что не ошибся с выбором.

— Нам не привыкать к тайным нападениям и поджогам. Так что приходится знать город лучше всех. Торговый дом надёжно подготовлен ко всякого рода сложностям. Пожалуй, при осаде здешних мест только мы и остались бы в живых. Однако и у нас есть соперники.

— Вы о Церкви?

— Да. Служителям Церкви, как и работникам нашего торгового дома, приходится бывать в разных уголках света. Особенно миссионерам — тут они преуспели, пожалуй, даже больше нашего. Но что я вам рассказываю? Вы и так ведь всё это знаете?

— Да уж, они вездесущи.

— Так что, если Церковь всерьёз возьмётся за поиски, мы убегать не станем, лишь запрём двери и ворота. Правда, рассчитываем положить конец всему раньше, чем нас коснётся угроза. И вот ещё, пароль: «Пиреон, нумай».

— Две золотые монеты, самые дорогие из всех?

— На удачу. Ну что же, ни пуха ни пера!

— Спасибо. Я вас не подведу.

Лоуренс ещё раз пожал Маархайту руку и забрался в ничем не примечательную с виду повозку. Правда, она оказалась крытой, так что прохожему было не разглядеть, кто едет внутри, однако такой экипаж выбрали не для того, чтобы спрятать Холо, а чтобы отвезти к ней Лоуренса. Даже больше: не для того, чтобы его отвезти, а, скорее, чтобы скрыть от всех, куда он отправился.

Точно так же, как накануне люди из Милоне проследили за нарушителями ночного покоя и, ещё не зная даже, в чём дело, выяснили, куда увели Холо, так и люди из Медио, вероятно, наблюдали за своими соперниками. Нельзя было обвинить их в чрезмерном усердии, ведь в таком деле оно никогда не бывает лишним. Торговцы не ждут честности друг от друга. Иногда они на такие хитрости пускаются, что и вообразить страшно.

Вместе с сопровождающим из Милоне Лоуренс сдвинул доски, из которых был сделан пол повозки, и спросил, глядя на бегущую под ним ленту мостовой:

— Когда спущусь под землю, нужно подойти к стене с правой стороны и двигаться вперёд, держась за неё рукой?

— Придёте к тупику — значит, добрались. Получится девушку спасти — наверху откроется дверь. Услышите слово «лаххе» — ждите свою спутницу. А когда скажут «перосо» — тут же бегите вдвоём по проходу, как условились.

— «Успех» и «крах»?

— Запомнить проще простого, правда?

Лоуренс усмехнулся и кивнул: мол, всё ясно. Похоже, в Милоне любят такие пароли.

— Ну что же, пора, — сказал сопровождающий.

Секунда-другая — и возница снаружи лязгнул чем-то по стенке повозки, подав знак, что они уже близко. В тот же миг лошадь заржала и резко остановилась, до сидевших внутри повозки донёсся сердитый окрик державшего поводья.

Лоуренс немедля соскочил на землю и сдвинул в сторону каменную плиту мощёной дороги. Открылась тёмная дыра, и он не раздумывая спрыгнул вниз. Вода со звонким плеском брызнула из-под башмаков, но на ногах Лоуренс всё же устоял. Кажется, сверху за ним наблюдали — сдвинутая плита тут же вернулась на своё место, и он остался в кромешной тьме.

Спустя пару секунд послышался стук колёс: это повозка тронулась с места.

— Надо же, как всё продумали, — Лоуренс покачал головой.

Торговец осторожно двинулся вперёд, держась за правую стену. Шёл он по руслу бывшего подземного канала, забытого и заброшенного с тех самых пор, как к городскому рынку протянули наземный. Большего Лоуренс об этих местах рассказать бы не смог, однако Милоне, похоже, их знали досконально и без чьего-либо на то ведома прорыли туннели, соединив несколько домов подземными коридорами.

Преуспела в подобных делах и Церковь. Говорят, она по всему городу копает под землёй проходы, объясняя это нехваткой мест для погребения. Назначение у ходов разное: пригодятся они и для тайной слежки за еретиками, и для того, чтобы уклоняться от уплаты пошлин, и для всего прочего.

Власти у Церкви много, врагов тоже в достатке. А если придётся вдруг пуститься в бега, туннели окажутся как раз кстати.

Говорят, что появление кафедрального собора или головного отделения торгового гиганта, как Милоне или крупнее, превращает город в паучье логово. Знакомые торговцы рассказывали, что жители ощущают себя мухами, угодившими в паутину.

Лишь теперь он понял, до чего тонко было подмечено, даже мороз пробежал по коже.

В подземном проходе царил глубокий мрак и тянуло сыростью, однако дорога под ногами оказалась даже ровнее, чем на улицах, так что о запущенности говорить не приходилось. Потому Лоуренс не ощущал тревоги — могущество торгового дома Милоне обнадёживало его.

«Здесь, что ли?» По звуку воды под ногами он решил, что добрался до тупика, и, вытянув руку вперёд, наткнулся на стену.

Всё же не зря он странствующий торговец, привыкший безлунной ночью спасаться на горных тропах от диких собак. Казалось, даже забудь он об осторожности и пустись бегом вперёд — и тогда бы безошибочно угадал, где стены.

Судя по всему, наверху, справа от подземного прохода, располагалась бакалейная лавка — «хорошие знакомые» торгового дома Медио. Под одной крышей устроили и жильё для работников, и склад, на котором сейчас держали Холо. Рядом с ним, почти над головой Лоуренса, стоял пустующий дом, припасённый Милоне на чёрный день. Внизу без чьего-либо ведома и втайне ото всех вырыли туннель, соединявший это убежище с соседними постройками. Продумали всё до мелочей, даже в дрожь бросало от такой доскональности, однако крупным торговцам в чужой стране, видимо, по-другому нельзя.

— Надо бы взять себе на заметку, — пробормотал Лоуренс.

Тут где-то далеко ударили в колокол — звон разнёсся по всему городу, сообщая, что открылись ворота рынка. По этому сигналу люди Милоне условились ворваться на склад. Вероятно, сейчас наверху идёт ожесточённая борьба, и нужно успеть расправиться с врагами и забрать Холо до того, как второй колокол возвестит начало рабочего дня всем жителям города. Лучше успеть до него, потому что потом в бакалейную лавку придут покупатели.

Похоже, Медио оказывает покровительство этой лавке, но, пусть торговый дом и дорожит пленницей, не верится, что бакалейщикам желание услужить знакомому торговому дому важнее собственной выгоды. Своего дела они не оставят — это можно сказать наверняка.

Проблема здесь с теми, кто сторожит Холо. Поставить их побольше — Милоне сразу догадается, в чём дело, поскупиться на людей — немного от такой охраны толку. Лоуренсу оставалось лишь изо всех сил надеяться, что Медио побоятся привлечь к себе внимание и это скажется на числе сторожей.

Если людей к Холо приставили немало, то без борьбы девушку не вернуть. Возможно, не удастся просто связать охранников и в ход придётся пустить оружие — ножи и палки. Схватка только усугубит и без того непростое положение вещей — такого нужно избегать всеми силами.

Сколько времени он провёл здесь, размышляя и томясь в ожидании? Поначалу он и не думал беспокоиться, затем вдруг заметил, что вода под башмаками плескалась от того, как дрожали его ноги.

Лоуренсу показалось, что сильнее тревоги он в жизни не испытывал, и он постарался унять дрожь в ногах, но тщетно. Стоило ему несколько раз потянуться, как сердце забилось, будто в припадке, и успокоиться стало ещё труднее.

Лоуренс взглянул наверх: не открылась ли уже крышка? И застыл как громом поражённый. Вдруг он перепутал место?

— Нет, быть не может...

Он уже решил проверить, в самом ли деле стоял у тупика, но не успел.

— Лаххе, — послышалось сверху, потом заскрипели доски.

Кто-то вновь произнёс «лаххе», и Лоуренс отозвался:

— Нумай.

Открылась крышка, в проём хлынул свет, а с ним донеслось:

— Пиреон.

— Холо! — невольно воскликнул Лоуренс, увидев девушку.

Она будто не слышала: подняла голову от проёма и что-то сказала, обращаясь к людям наверху. Затем перевела взгляд вниз, на Лоуренса, и коротко бросила:

— Отойди, мне не спуститься.

Холо ничуть не изменилась: говорила в обычной своей манере, однако после этих слов Лоуренс вдруг понял, что, оказывается, надеялся увидеть радость на её лице и услышать оживление в голосе. Он послушно отошёл от проёма и ждал, пока волчица спрыгнет вниз, но разочарование ощущалось сильнее, чем радость встречи.

Разумеется, глупо упрекать Холо, что повела себя не так, как ему того хотелось. И всё же, пока девушка спускалась вниз и принимала сверху какие-то вещи, будто не замечая Лоуренса, его тревога росла.

— Не стой разинув рот. Держи, это твоё. Спрячь куда-нибудь к себе.

— Ох. А, да...

Лоуренс взял вещи у Холо — вернее, Волчица впихнула ему свою ношу — и поспешил в коридор вслед за девушкой. Мешок позвякивал у него в руках: видимо, работники дома Милоне прихватили какие-то ценности, чтобы утреннее нападение было принято за грабёж. Вскоре сверху спустился мужчина, и крышка закрылась. Вновь стало темно — то был знак тронуться с места. Лоуренс зашагал вперёд, не сказав Холо ни слова.

Дальше следовало повернуть направо и, держась рукой за стену слева, идти до нового поворота. Затем они ненадолго выберутся на поверхность, сядут в ожидающую повозку и, проехав до другого туннеля, вновь спустятся под землю. Трое безмолвно шагали вперёд и наконец очутились у тупика.

По уговору от Лоуренса требовалось подняться по приставной лестнице и трижды легонько стукнуть по плите над головой.

«А если наверху не рассчитали время и не успели подогнать повозку?» — вдруг пришло ему в голову. В тот же миг в потолке открылся лаз, и Лоуренс через распахнутое днище повозки увидел её нутро.

После короткого диалога — двух реплик, «пиреон» и «нумай», — он перебрался из тёмного коридора в телегу.

— Похоже, нам всё удало... — В повозке беглецов ждал работник Милоне. Втянув Холо внутрь за руку, мужчина уставился на волчьи уши: ещё бы! Правда, он быстро нашёлся и со смехом продолжил: — В торговле чего только не увидишь, — после чего закрыл лаз, вернув каменную плиту мостовой на место.

— Но там остался ещё один человек.

— Да, он уберёт лестницу и выйдет, но уже не здесь. Передаст нашим людям то, что узнал о Медио, и покинет город.

До чего же быстро и споро у них всё вышло, даже оторопь берёт! Видно, умение продумывать и осуществлять подобные операции эти люди оттачивали годами. Мужчина вернул доски на место, пожелал Лоуренсу удачи, забрал «награбленные» вещи и вышел из кареты.

— Тпру! — раздался окрик возницы, и чуть погодя лошадь тронулась с места.

Пока что всё шло именно так, как задумывалось. Не вписывалось в планы только поведение Холо.

— Рад, что ты цела и невредима.

Сказал ровно, не запнулся — и то хорошо. Просто замечательно. Однако на большее его не хватило. У него не нашлось других слов для Холо, и оставалось лишь молча наблюдать, как она, сидя напротив, разматывает платок на шее и кутает им голову.

Откликнулась девушка позже, с недовольным видом поправив самодельный капюшон:

— Что? Цела и невредима, говоришь?!

«Да», — хотел было сказать Лоуренс, но слова застряли в горле: Холо жгла его взглядом, казалось, вот-вот вцепится в горло. Неужели в плену с ней что-то сделали?

— Ну-ка, скажи, как меня зовут?

Вселить в Лоуренса тревогу одними лишь словами было нелегко — он уже привык к резкости Холо. Но всё же чуть не поёжился: от маленькой, в два раза его меньше, девичьей фигурки веяло необыкновенной силой. Не зная, к чему ведёт Волчица, он машинально ответил:

— Холо... вроде бы?

— Холо, Мудрая Волчица.

Казалось, она вот-вот зарычит от гнева, но откуда в ней столько злости, было непонятно. Потребуй Холо извинений, Лоуренс бы просил прощения до бесконечности, пока той не надоест слушать. Оно и немудрено, ведь девушка ради него не пожалела себя. Неужели там с ней сотворили такое, о чём и рассказать невозможно?

— Хоть сейчас я могу перечислить всех, по чьей вине мне пришлось когда-либо пережить позор. Ни одного имени не забыла. А теперь и ещё одно прибавится. Твоё!

Похоже, она и правда испытала что-то ужасное. Однако спешить с выводами не стоило: похоже, что Холо злится совершенно не так, как деревенские девушки после разбойничьих набегов. Лоуренс решил, что неосторожные, бездумные слова только подольют масла в огонь, и в повозке повисла тишина. Холо, видно, разозлилась на его молчание — поднялась с места и придвинулась вплотную. Руки, сжатые в кулаки, тряслись, костяшки пальцев побелели от напряжения.

И не спрячешься: Холо стояла прямо перед ним. Её лицо оказалось в точности напротив лица Лоуренса, так что они смотрели друг другу прямо в глаза, и от пронзительного, жгучего взгляда Волчицы было некуда деться. Маленькие кулачки разжались, и девушка схватила торговца за грудки. С виду слабая, она и на деле не отличалась физической силой, так что он мог высвободиться из некрепкой хватки безо всякого труда, но всё же сидел смирно, даже не думая сопротивляться.

«До чего же длинные у неё ресницы», — мелькнула непрошеная мысль.

— Помнишь, я говорила тебе: «Приди за мной»?

Лоуренс кивнул.

— Я... Да я ни на миг не усомнилась, всё верила, что ты придёшь!.. О... Даже вспоминать противно!

Тут будто пелена спала с его глаз.

— Наточи клыки и бросайся в бой, если ты самец! Разве самец прячется в дыре?! А ты... Ты... Из-за тебя я от стыда...

— Но ведь с тобой ничего плохого не сделали? — прервал её Лоуренс.

Холо поджала губы и отвернулась, вид у неё был донельзя угрюмый. Чуть погодя она кивнула — неохотно, с трудом, будто соглашаясь выпить полынную настойку.

Наверное, ей завязали глаза и не снимали повязку весь день. Похоже, когда люди из Милоне ворвались на склад, Холо решила, что это Лоуренс, и сказала нечто, предназначенное лишь ему, потому и успокоиться не могла — стыдилась теперь. Его охватило ликование: выходит, стоило прийти за ней самому — и встреча прошла бы так, как он надеялся.

Лоуренс осторожно положил ладони на тоненькие пальцы, вцепившиеся в его сюртук, и слегка сжал их. Холо поупрямилась ещё немного, не желая разжимать пальцы, но быстро ослабила хватку. Даже волчьи уши поникли — чуть раньше они грозно топорщились из-под капюшона. На лице её, только что искажённом гневом, теперь отражалась обида.

Обладай он сокровищами всего мира, и тогда бы ничего не смог здесь поделать.

— Как я рад, что ты цела и невредима!

Глаза, ещё секунду назад метавшие молнии, медленно закрылись, и Холо слегка кивнула в ответ, лишь губы её по-прежнему были крепко сжаты.

— Пока зерно у тебя, смерть мне не грозит, — вымолвила девушка и, не отнимая у Лоуренса рук, ткнула его кулаком в грудной карман.

— Порой девушкам грозит кое-что пострашнее смерти, — он привлёк Холо к себе.

Волчица, не сопротивляясь, уткнулась подбородком ему в плечо, и только тут он понял, до чего же она лёгкая — гораздо легче джутового мешочка с зёрнами хлеба.

Шёпот, в котором слышались лукавые нотки, вдруг обжёг его ухо:

— Хи-хи. Моему очарованию подвластны и люди: всё одно — самцы. Хоть и нет среди людей достойной мне пары.

Холо отодвинулась, на губах её заиграла привычная, знакомая Лоуренсу улыбка.

— А тот, кто пожелает меня тронуть, сразу бледнеет от страха, лишь я скажу, что у него отвалится, — она хихикнула, из-под бледно-розовых губ блеснули два клыка.

В самом деле, от таких слов у любого душа в пятки уйдёт.

— Но один оказался не из пугливых.

Улыбка вдруг погасла, лицо Холо будто окаменело. Холодная ярость, совсем не похожая на прежнюю, вдруг овладела Волчицей.

— Угадай, кого я увидела среди преследователей в ту ночь.

Выражение гадливости — иначе и не скажешь — исказило красивые черты, клыки сверкнули, как наточенный клинок, дополняя гримасу. Лоуренс невольно выпустил из рук тонкие запястья Холо.

— Кого же?

На кого Холо могла так рассердиться? Давнего знакомого увидела? Пока Лоуренс строил догадки, она сморщила нос и бросила:

— Ярэя. Ты ведь его знаешь?

— Да...

Он не договорил — слова «быть не может» застряли у него в горле, а в голове будто что-то щёлкнуло.

— Так вот оно! Граф Эрендотт! Он и стои́т за Медио!

Похоже, Холо была настроена высказать всё, что скопилось на душе. Неожиданный крик Лоуренса поверг её в изумление — глаза Волчицы округлились.

— Покупатели заплатят за зерно любой монетой, какую попросят, если условия ставит не простой продавец, а владелец земель, богатых хлебом. А отмена пошлин на ввоз хлеба — небесный дар как для торгового дома Медио с графом Эрендоттом, так и для жителей Пасроэ. Да, теперь всё встало на свои места. Теперь ясно, как они узнали, что ты Волчица!

Холо недоумённо уставилась на Лоуренса, но он, недолго думая, отстранил её, подскочил к окошечку на передней стенке повозки и распахнул деревянный ставень. Один из двух возниц, сидевших на козлах, с готовностью склонил голову.

— Вы слышали? Слышали, что я сказал?

— Да.

— Граф Эрендотт — вот кто стои́т за торговым домом Медио. Монеты собирают во владениях графа, когда продают пшеницу. Передайте господину Маархайту.

— Всё сделаем, — заверил его возница, тут же спрыгнул с козел и убежал докладывать.

«Вероятно, к замку Торени уже отправили гонцов, однако переговоры могут затянуться, и тогда удастся предстать в более выгодном свете. Теперь, когда известно, откуда шёл поток серебряных монет в денежные закрома Медио, торговый дом Милоне с его именем и увесистым кошельком в силах выхватить добычу из-под носа соперника. Жаль, что я не узнал обо всём раньше: Холо не пришлось бы томиться в плену, да и сделка прошла бы без особых хлопот. Досадно, слов нет, но сожалеть поздно. Теперь всё прояснилось — и то хорошо», — думал Лоуренс, сев на скамейку и скрестив руки на груди.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — недовольно буркнула Холо.

Тут только торговец вспомнил, что прервал её, едва всплыло имя Ярэя.

— Долго объяснять придётся. Если в двух словах, то после твоего рассказа всё встало на свои места.

— Ах, вот оно что...

Пожалуй, сообразительная Холо, немного поразмыслив, вмиг бы всё поняла, но сейчас ей, похоже, это не было интересно. Она безучастно кивнула и закрыла глаза.

Видно, всё-таки не понравилось, что прервал её. Из-за такой мелочи затаить обиду — поступок совсем детский и оттого трогательный. Но Лоуренс тут же упрекнул себя в легкомыслии: вдруг Холо решила утешиться мелкой местью, поиграв его чувствами, а он и рад попасться в её сети?

— Ты уж прости. Я ведь не хотел тебя перебивать.

Однако извинился он всё же от чистого сердца. Холо в ответ приоткрыла левый глаз и тихо бросила:

— Забудь.

Видно, она не знала меры ни в ребяческом простодушии, ни в хитрости, так что Лоуренс смело продолжил:

— Вообще-то сейчас Ярэю полагается сидеть под замком в амбаре по обычаю в честь праздника жатвы. Раз он в городе, то, выходит, тоже как-то замешан в этой истории. Действительно, он ведь и с торговцами знаком, и сделки от имени деревни заключает — староста ему это поручил... А кроме того, после праздника урожая от скупщиков отбоя нет.

Холо будто бы размышляла с закрытыми глазами, но чуть погодя приподняла веки. Кажется, она немного повеселела.

— Видно, от того юноши, Зерена, моё имя узнал. А Ярэй, однако, приоделся — щеголял в наряде, каких в деревне не носят. Весь из себя важный стал.

— Выходит, он на короткой ноге с Медио? Ну и как, вы поговорили?

— Самую малость, — резко, почти зло сказала Холо. Похоже, что воспоминания о разговоре с Ярэем разожгли только что угасший гнев.

Лоуренс, однако, призадумался. Что же такого мог наговорить его старый приятель? Холо, конечно же, не скрывала своей обиды на крестьян Пасроэ, но едва ли продолжала на них сердиться так же сильно, как до побега из деревни. Волчица между тем продолжала:

— Не знаю, сколько лет я провела в том краю. Быть может, не меньше, чем волосков в моём хвосте.

Хвост под плащом шевельнулся, глухо стукнув по чему-то твёрдому.

— Я Холо, Мудрая Волчица. Лишь изредка случались у меня неурожаи: давала земле отдохнуть, чтобы в другие годы она могла радовать людей своими плодами. И всё же под моим присмотром на тех полях пшеница созревала лучше, много лучше, чем где-либо ещё.

Лоуренс уже во второй раз слышал подобные речи и всё же покорно кивал, будто просил продолжать.

— Крестьяне и правда почитали меня за богиню урожая, вот только почтения от них было меньше, чем принуждения. Помнишь, как у них? Все ловят того, кто свяжет последний сноп, и как поймают — скрутят верёвкой.

— А после запрут в амбаре вместе с угощением и зёрнами для посева в следующем году. Помню.

— Мясо, правда, вкусное было. И свиное, и утиное...

Признание Холо расшевелило его любопытство. Рассказывали, что из амбара исчезала еда, к которой запертый не притрагивался. Выходит, рассказывали правду, и таинственный едок сейчас был прямо перед Лоуренсом. Смутный страх перед неизвестной силой вдруг обрёл очертания Холо в волчьем облике, пожирающей мясо.

— Но... — девушка вдруг повысила голос.

Лоуренс напрягся — его будто окатило волной гнева.

— Знаешь, что Ярэй мне сказал?

Холо прикусила губу, запнулась и прижала ладони к глазам.

— Он ведь от Зерена обо мне услыхал и, наверное, подумал: неужели та самая?.. А я... Я... Признаться стыдно, но я так обрадовалась... — она опустила взгляд, задыхаясь от слёз. — А он вот что сказал: «Пришёл конец твоему времени. Отныне нам нет дела до твоих причуд. Не нужно больше бояться любой твоей прихоти. И раз уж Церковь так кстати тебя приметила... отдадим тебя ей и распрощаемся с прошлым». Вот так!

Лоуренс знал о том, что граф Эрендотт знаком со многими учёными и пользуется новыми методами обработки земли, успешно повышая урожайность.

Молиться можно сколько угодно, но однажды, когда станет совсем уж тяжело, волей-неволей, оставив надежду на жестоких и никчёмных богов, сделаешь всё своими руками. Это само по себе замечательно, а тут ещё, благодаря новым придумкам землепашцев, удаётся добиться большого урожая. Так нетрудно прийти к мысли, что за все неудачные, скудные годы надо винить взбалмошных богов урожая и духов земли.

Лоуренс и сам верил в бога времени и удачи, игравшего человеческими судьбами. Однако Холо, казалось, разительно отличалась от богов в его представлении.

По словам Волчицы, в Пасроэ она осталась потому, что давным-давно подружилась с одним крестьянином и обретённый друг попросил её присмотреть за деревней. Об урожае она заботилась — в этом сомнений не было.

Но минули сотни лет, о заслугах её вспоминали всё меньше, к тому же завершилось всё ударом в спину. Каково ей было услышать такое? Из глаз Холо капали слёзы, непонятное выражение — то ли горечи, то ли грусти — застыло на её лице.

Помнится, она говорила о том, как ей тоскливо одной. Возможно, если боги и заставляют людей поклоняться себе, то как раз из-за одиночества. От этой дерзкой мысли собственная неловкость вдруг показалась смешной. Теперь он был уверен в том, что утешить Холо не составит труда.

— Знаешь, взгляни на всё по-другому: ты бы не смогла вернуться на север, не покинув те края. А если тебя там уже ничто не держит, то, чем за старое цепляться, лучше оттолкни его всеми силами. И чем сильнее, тем лучше. Правда, с лёгким сердцем сделать этого не получится.

Холо уже не плакала, только хлюпала носом. Лоуренс погладил её по волосам и улыбнулся ей настолько задорно, насколько смог:

— Я... То есть мы... Мы с тобой ведь торговцы. Нам любая прибыль хороша. Смеёмся, когда получаем прибыль, плачем, когда прогорим. А потом всё равно смеёмся.

Он не преминул выделить слово «мы». Холо с секунду смотрела на Лоуренса, опустила глаза и всхлипнула. Потом девушка кивнула и лишь затем подняла голову. Он вытер ей слёзы, услышал глубокий вздох, но глаза Холо вновь увлажнились, и она ожесточённо размазала солёную влагу по лицу. Ресницы девушки засверкали.

— Ох, полегчало.

Вытерев слёзы одной рукой, Холо смущённо усмехнулась и легонько ткнула Лоуренса кулачком в грудь:

— Впервые за сотни лет наговорилась с кем-то всласть. Чувства сдерживать разучилась напрочь. Так что да, я дважды перед тобой расплакалась, но не сдержала бы слёз перед кем угодно. Понимаешь, о чём я?

Лоуренс примирительно поднял руки и пожал плечами.

— О том, что не обольщайся.

— Гм.

Холо весело ткнула его ещё пару раз. Очарованный, Лоуренс не сдержался и со смехом проговорил:

— Я ведь взял тебя с собой, чтобы нажить побольше денег. И пока у торгового дома Милоне всё не разрешилось, мы в бегах. А с плачущей спутницей далеко не убежишь. Так что ты передо мной слёзы льёшь или кто другой, но я... — Лоуренс запнулся: печальный взгляд Холо сковал ему язык. — И не стыдно тебе? Пользоваться такими уловками низко.

— Разве? Самкам это позволено, — парировала она невозмутимо, так что Лоуренс не выдержал и щёлкнул её по лбу.

Окошечко распахнулось, Лоуренс увидел подбородок и губы возницы, изогнутые в ухмылке. Казалось, тот следил за их перепалкой и подгадал удобный момент:

— Мы на месте. Вы там обо всём договорились?

— Хоть заново начинай, — лихо ответил Лоуренс и, сдвигая доску на полу, краем уха услышал смех Холо за спиной.

— Всё же те, кто приносит удачу, на других не похожи.

— Вы про мои уши? — лукаво спросила Холо.

Возница смущённо рассмеялся, будто признавая, что его раскусили.

— Вас послушаешь — так снова хочется взяться за старое и поехать торговать по всему свету.

— Не советую, — отозвался Лоуренс.

Он уже сдвинул каменную плиту мостовой, глянул вниз, в тёмный лаз, поднялся обратно и помог Холо спуститься.

— Иначе попадётся вам девушка вроде неё...

— Так что ж, на козлах одному сидеть — места многовато. Я бы только обрадовался.

Лоуренс не сдержал усмешки, подумав, что у всех людей мысли, судя по всему, схожи. Правда, отвечать вознице не стал, просто спрыгнул вниз. В конце концов, вряд ли удалось бы сказать что-нибудь путное. А кроме того, его ждала Холо.

— Можно подумать, я вне себя от радости, что ты мне попался, — голос Холо гулко прозвучал в темноте, когда возница перебрался с козел в повозку и вернул плиту на место.

Через толщу камня слабо доносилось ржание лошади. Слушая его краем уха, Лоуренс ломал голову над достойным ответом, но решил, что, так или иначе, Холо оставит за собой последнее слово, и смирился.

— До чего же ты всё-таки бессовестная.

— Но, даже если так, в очаровании мне не откажешь, да?

Ни тени смущения. Что тут ей скажешь? Хотя на то и расчёт — заставить собеседника ломать голову над метким ответом.

Догадка Лоуренса привела его к самому неожиданному решению. Почему бы не привести Волчицу в замешательство, а потом посмеяться, что она приняла это всерьёз?

Он кашлянул, отвернулся от Холо, пряча глаза, и смущённо пробормотал:

— Ну... есть немного...

Разумеется, такого она от него не ожидала. Лоуренс кое-как сдержал ухмылку в темноте, — похоже, Холо совершенно растерялась, оправдав его ожидания. Оставалось завершить начатое и насладиться последним ударом. Он уже хотел обернуться, но не успел: в ладонь его скользнуло что-то тёплое. Оказалось, это рука Холо.

— Я так рада.

Порой девушки умеют столь искусно играть голосом, что люди слышат в нём и смущение, и кокетство. Разве по силам было Лоуренсу унять сердце, затрепетавшее при словах Холо? А маленькая ладошка чуть сжала его кисть, будто Волчица стеснялась сказанного.

Так что последний удар остался за Холо.

— А ты тоже, оказывается, умеешь очаровывать.

Он снова вскипел: его задели нотки удивления в её возгласе. Вскипел, разозлившись не на Холо, а на самого себя — за то, что дал ей повод для насмешки. Правда, хоть он и стыдился того, что не сбросил руку Холо, но всё же радовался, что та его не отпускала. Однако в мыслях прошептал: «Бессовестная».

В туннеле царила тишина — только эхо негромко откликалось на приглушённый смех Холо.

Действие 6

Холо резко остановилась, но вряд ли дело было в крысе, с писком прошмыгнувшей у самых ног.

Лоуренс повернулся к Волчице. Кромешная тьма не сбила его с толку: в конце концов, они шли, держась за руки.

— Ты чего?

— В воздухе гул, слышишь?

Лоуренс не знал, куда привела их дорога и что находилось над ними, но явственно ощущал в воздухе запах чистой воды. Он решил, что река, текущая рядом с городом, далеко отсюда, а рынок где-то поблизости. Поэтому перед его мысленным взором сразу предстала оживлённая картина: люди и повозки с лошадями, снующие туда-сюда. Неудивительно, что слышен гул.

— Звук идёт сверху?

— Да нет...

Он чувствовал, что Холо беспокойно оглядывается по сторонам. Проход, однако, был прямой, без развилок.

— Жаль, сейчас усов нет — они бы тут помогли...

— Может, показалось?

— Да нет... Слышу. Слышу шум. Вода? Да, вода плещется...

Лоуренс широко распахнул глаза.

— Погоня, — сразу подумал он.

— Доносится спереди. Плохо. Нужно возвращаться.

Эти слова были излишними: он уже развернулся и побежал вперёд. Холо, опомнившись, устремилась следом.

— Дорога здесь одна, без развилок?

— Там, куда мы вначале шли, одна. А сейчас вернёмся, и впереди будет развилка. А дальше вообще лабиринт.

— Здесь и мне заблудиться недолго... Ой.

Холо вдруг встала как вкопанная. Ладонь её выскользнула из руки Лоуренса: он дёрнулся от резкой остановки, пролетел пару шагов вперёд, косолапо расставив ноги. Когда он обернулся, Холо, стоя к нему спиной, глядела назад:

— Прикрой уши.

— Что такое?

— Они спустили собак. В резвости нам с ними не тягаться.

На дороге без развилок и поворотов от гончих не убежать — жертва обречена. У собак есть нос и уши, а для погони им большего и не надо. Но если глазам Холо кромешный мрак не помеха, то Лоуренсу и защититься нечем, разве что голыми руками, да ещё, пожалуй, серебряным кинжалом, который он всегда носит с собой.

Однако и на его стороне есть сила — Холо. Мудрая Волчица не уступит собакам.

— Хе-хе. Так воют только глупцы, — вымолвила она.

Чуть погодя и в самом деле послышался слабый вой, в котором Лоуренс различил голоса по меньшей мере двух собак. Хотя не исключено, что эхо сыграло с его ушами злую шутку, подтвердив наихудшие ожидания. Что же задумала Холо?

— А вдруг они настолько глупые, что не поймут намёка? Как тогда? Ну ладно, всё равно — прикрой уши.

Лоуренс послушно прижал ладони к ушам, он догадался, что будет дальше. Вой.

— Ха-а-а...

Послышался звучный вдох, который длился так долго, что Лоуренс задался вопросом: как в слабой груди Холо могло поместиться столько воздуха? Однако в следующий миг туннель огласил волчий вой неимоверной силы:

— У-у-у!

Волосы встали дыбом. С секунду казалось, что туннель вот-вот обрушится. От такого воя даже самого крепкого мужчину вывернуло бы наизнанку. Лоуренс, изо всех сил зажав уши, скорчился на полу, забыв, что это выла Холо, а не кто-то другой.

Вспомнилось, как волки стаей преследовали его в горах и на равнине. У них было всё: и численный перевес, и знание местности, наконец, и скорость — вот уж где человеку никогда с ними не сравниться. Вместе всё это делало их сокрушительной силой, и вой был её олицетворением. Вот почему, когда некоторым деревням грозила эпидемия, их жители собирались вместе и подражали волчьему вою, надеясь отогнать несчастье.

— Кха... кхе... Кх. Ах, моё горло...

Вой стих, но его эхо, словно раскаты грома, ещё слышалось где-то вдалеке, и Лоуренс, отняв ладони от ушей, поднял голову. Холо пыталась откашляться: разумеется, её маленькое горло пересохло после такой нагрузки, но воды в подземелье было не найти.

— Яблок... хочу... Кхе.

— Потом поешь сколько душе угодно. А с собаками что?

— Убежали, поджав хвосты.

— Нам бы тоже надо ускорить шаг. Ведь теперь наши преследователи поняли, что мы тут.

— Ты знаешь дорогу?

— Немного.

Он протянул Холо левую руку, и девушка крепко сжала его пальцы. Ощутив её маленькую ладонь в своей, Лоуренс бросился вперёд. Теперь неясные выкрики вдалеке различал и он.

— Одного не пойму: как нас нашли?

— Не думаю, что они точно знали, где искать. Скорее, решили, что раз беглецов не видно наверху, то они наверняка спустились вниз.

— Неужели?

— Иначе нас бы давно уже окружили со всех сторон.

— Согласна.

Сзади донёсся неясный шум, и тут же в конце тёмного коридора — там, откуда они совсем недавно ушли, — блеснул свет.

Лоуренс не привык надеяться на лучшее, поэтому сразу отбросил мысль о внезапно подоспевшей подмоге Милоне. Он резко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и прибавил шагу.

И секунды не прошло, как туннель огласился криками:

— Милоне вас продали! Бежать нет смысла, сдавайтесь!

Лоуренс и Холо свернули на развилку, спеша укрыться от этих слов, но похожие выкрики настигли беглецов и там. От преследователей и не такое можно услышать, поэтому торговец ничуть не смутился. Холо же на бегу с тревогой отметила:

— Говорят, нас продали...

— Если и продали, то за очень приличные деньги. Ведь в руках соперника ты, смертный приговор торговому дому Милоне. Уж филиалу в Пассио точно.

— Надо же, и правда. Тогда цена должна быть фантастической.

Продать Холо с Лоуренсом мог разве что Маархайт, пожертвовав здешним филиалом. Выходило, что управляющий задумал нажиться на гибели своего детища и сбежать с полученными деньгами. Однако сомнительно, что в головной организации могли спустить ему это с рук. Да и как бы сам Маархайт рассчитывал скрыться от погони? Лоуренсу это казалось невероятным.

Другими словами, выкрики людей из торгового дома Медио — это ложь от первого до последнего слова. Впрочем, Холо, не искушённая в таких делах, всё же приняла их слова за правду. Хоть она и кивнула, выслушав объяснение, но всё же продолжала очень крепко сжимать его ладонь. А он с силой сжал тонкие пальцы в ответ, будто пытаясь прогнать тревогу, повисшую в воздухе.

— Так, сейчас свернём направо...

— Стой! — выпалила Холо.

Но он и сам, шагнув за угол, застыл на месте. Конец извилистого коридора вдруг озарился мутным светом лампы, и тишину прорезал крик: «Вот они!» Лоуренс бросился назад, увлекая Холо за собой. Группа преследователей, заметив свою долгожданную добычу, устремилась следом, но беглецы уже не слышали топота погони.

— Дорогу ты...

— Знаю. Не бойся, — бросил Лоренс отрывисто, но не оттого, что задыхался от бега.

Туннель изгибался, как причудливые ветви кустарника, а Лоуренс помнил лишь одно: как от входа добраться до выхода (этому его научили перед набегом на бакалейную лавку). Так что он не солгал Холо, но в то же время не сказал и всей правды. Если сумеет разобраться в хитросплетениях коридоров — значит, сказал правду, ошибётся хоть одной развилкой — выходит, солгал.

Всё смешалось у него в голове: Лоуренсу слышался топот тысячи мышиных лапок, похожий на шелест листьев, а также всё время чудилось, что он спотыкается о камешки, отвалившиеся от стены. О своих расписках и процентах с выплат странствующий торговец помнил всё до мелочей, хоть сейчас мог рассказать. Но вот сейчас, когда потребовалось удержать в уме множество поворотов подземного прохода, уверенность в памяти исчезла без следа: слишком запутанными оказались эти коридоры.

— Снова тупик?

На развилке они повернули направо, но через пару метров коридор окончился стеной. Лоуренс уже задыхался от бега и, не удержавшись, пнул преградившие путь каменные плиты, выплёскивая накопившуюся злость. Холо куда лучше держала себя в руках, но и она сильнее стиснула руку Лоуренса, судорожно вздохнув.

Похоже, в торговом доме Медио решили больше не терять времени и, чтобы наверняка поймать беглецов, пустили в погоню целую толпу. Звуки шагов, выкрики — всё указывало на это, но из-за сильного эха даже Холо не могла точно определить, сколько было преследователей. Тревога подстёгивала воображение беглецов: им казалось, будто враги заполонили всё вокруг, как муравьи.

— Отойдём назад. Дело дрянь: дорогу дальше никак не вспомню.

Если продолжить путь, то в голове всё вконец перепутается, и тогда пиши пропало. Правда, и сейчас не было уверенности в том, что до этого он сворачивал только в нужную сторону, но Холо кивнула, потому он решил промолчать.

— Не устала бежать?

Странствующий торговец Лоуренс гордился своей выносливостью, и пусть дышал сейчас тяжело и неровно, однако ноги его ещё держали и силы пока не оставили. Холо же в ответ лишь повернула голову — на большее её не хватило. Похоже, человеческий облик сковал её волчью мощь.

— Пока справляюсь.

Даже столь короткая фраза далась ей нелегко: говорить мешало участившееся дыхание.

— Нам бы место найти поспокойней и...

«Передохнуть», — хотел сказать Лоуренс, но взгляд Холо заставил его замолчать.

Глаза Волчицы сверкнули в темноте — глаза умного зверя, который затаился в глубокой чаще, спокойно дожидаясь своего часа. При мысли, что эта сила на его стороне, Лоренсу стало легче; он напряг слух и задержал дыхание.

Раздались чьи-то шаги. Они становились всё громче, и земля скрипела под чужими башмаками, будто пытаясь предупредить беглецов. Звуки доносились справа, от бокового прохода.

За спиной у беглецов тянулся коридор, из которого они только что выбежали. Лоуренс заметил там несколько боковых проходов, — пожалуй, лучше всего сейчас было бы бегом броситься обратно, едва наступит удобный момент, а затем свернуть в один из этих туннелей. Он поделился с Холо своим замыслом, слегка сжав её руку и потянув вперёд, и почувствовал, как Волчица кивнула.

Звук шагов слышался всё ближе. Казалось бы, тревожиться пока рано, ведь он доносился из-за стены. Однако преследователи, как нарочно, бежали с громким топотом, не затихавшим ни на миг, и в неясном хоре голосов можно было разобрать отдельные фразы, выдававшие в них людей из дома Медио. Лоуренс не мог отделаться от мысли, что они с Холо уже попались в силки и охотникам остаётся лишь подобрать добычу.

Горло саднило; он сглотнул и приготовился сорваться с места в любой удобный момент, надеясь, что знаком тому послужит крик одного из преследователей. Тут же донеслось:

— Кхе...

К скрипу башмаков по земле прибавилось сбивчивое дыхание, затем кто-то чихнул.

Лоуренс решил, что само небо благоволит ему, и крепко сжал руку Холо.

— ...пчхи!

Недруг, как видно, спохватился и приложил руку ко рту, пытаясь сдержаться, а иначе как объяснить этот сдавленный чих? Но вот он, долгожданный сигнал — и Холо с Лоуренсом тронулись с места. Бежали они осторожно и свернули в первый же боковой проход налево.

В этот самый миг перед глазами у Лоуренса промелькнуло что-то чёрное. Решил было, что это крыса, но понял, что ошибся, едва услышал рык, вероятно принадлежавший Холо.

— Р-р-р!

— А! Проклятье, они здесь! Все сюда!

В темноте, прямо перед глазами, виднелось что-то тёмное, очертаниями напоминавшее ребёнка. Щёку вдруг обожгло огнём. Лоуренс коснулся больного места, пальцами ощутил что-то липкое и лишь тогда понял: его полоснули острым лезвием. Затем он различил в тёмном комке Холо — она зубами вцепилась в руку чужака с ножом. Это было последнее, что он запомнил, — дальше молодой человек двигался уже в забытьи.

Кулаки странствующего торговца крепче серебряных монет, ведь ему не привыкать к горным переходам с тяжёлой (не меньше собственного веса) ношей. Правым кулаком Лоуренс замахнулся на недруга, кричавшего от боли, и ударил, целясь чуть выше рта. Что-то хрустнуло, и раздался мерзкий звук, как будто лягушку раздавили. Свободной рукой торговец схватил Холо за одежду и притянул к себе. Тень перед ним упала навзничь. Сам же торговец мгновенно развернулся и рванул вперёд в надежде найти другой путь.

Но не прошло и минуты, как стало ясно, что чихнул тот мужчина не случайно: его целью было выманить беглецов из убежища. Лоуренса вдруг что-то сильно ударило, а затем показалось, будто кровь в жилах побежала в обратную сторону. Он отшатнулся, попробовал обернуться и тут осознал, что его ударили чем-то острым.

— Господи, прости мне этот грех.

Новый враг замышлял убить Лоуренса — трудно было иначе истолковать слова, произнесённые шёпотом у самого уха. И похоже, поджидавший беглецов в темноте человек вправду решил, что справился с задачей. Однако Бог ещё не оставил Лоуренса: нож угодил в левую руку, чуть выше запястья.

— Прежде чем грешить... — торговец замахнулся ногой, со всей силы пнул противника ниже пояса и добавил: — О жизни бы своей подумал!

Мужчина беззвучно рухнул на пол, Лоуренс отбросил его в сторону, схватил Холо за руку и сломя голову бросился вперёд. Преследователи бежали далеко позади, перекликаясь между собой.

Поворот налево, потом вновь направо. Что будет дальше, Лоуренс и представить не мог, да и дороги не помнил. Знал лишь одно: надо бежать, останавливаться нельзя. Левая рука стала тяжёлой, будто он её не нёс, а тащил из болота, и горячей, словно в неё вонзили раскалённый докрасна прут. Только кисть была как изо льда, — видимо, из-за потери крови. Шло к тому, что бежать Лоуренсу оставалось недолго — за годы странствий его ранили не впервые, так что силы свои он знал хорошо.

Сколько он мчался так, не разбирая дороги? Мысли путались всё больше, из-за чего крики и эхо шагов сзади доносились до Лоуренса еле слышным шорохом ночного дождя. Но потом даже и эта иллюзия померкла. Торговец не знал, сколько ещё протянет его собственное тело, не то чтобы беспокоиться за Холо.

— Лоуренс...

Услышав своё имя, он решил было, что смерть явилась за его душой.

— Лоуренс, тебе плохо?

Торговец очнулся и понял, что стои́т у стены, опираясь спиной на холодный камень.

— Ох, слава небу! Я всё звала тебя, а ты не отвечал.

— Н-ничего, я могу идти. Сморило слегка.

Постарался выдавить из себя улыбку. Нельзя сказать, что ему это удалось... Но Холо сердито ткнула его в грудь:

— Соберись же. Ещё немножко.

— Что немножко?

— Ты не слышал? Свет совсем близко — почуять можно. Сам ведь сказал, что здесь есть место, откуда можно выбраться наружу.

— Ах да, верно...

Ничего подобного он не помнил, но всё же кивнул, оторвал спину от стены и шагнул вперёд, хотя ноги еле и слушались. Тут взгляд его упал на левую руку, обмотанную невесть откуда взявшейся тряпкой.

— Повязка?

— Из рукава сделала. Да неужели ты и этого не заметил?

— Почему же, заметил. Не волнуйся.

На сей раз он рассмеялся вполне правдоподобно, поэтому Холо ничего не сказала. Однако, едва Лоуренс двинулся с места, она решительно вышла вперёд, потянула его за руку и вполоборота произнесла:

— Совсем чуть-чуть осталось. В конце коридора свернём направо и...

Волчица внезапно замолкла. Сзади послышались шаги.

— Скорее, бежим!

Тихий, чуть хриплый голос торопил его, и Лоуренс из последних сил переставлял ноги.

Топот приближался, но всё-таки преследователи, похоже, изрядно отставали. Хоть бы удалось выбраться наверх.

Он серьёзно ранен, — может, горожане не откажут в помощи? Кроме того, вряд ли Медио осмелятся поднять шум на людях, так что будет самое время связаться с Милоне, а потом найти убежище для Холо. В первую очередь надо встретиться с сообщниками, а там уже вместе решить, что делать дальше.

Вот о чём думал Лоуренс, пока двигался вперёд. Каждый шаг стоил ему огромного труда, как будто приходилось толкать перед собой каменную глыбу. Наконец-то в конце туннеля забрезжил свет, о котором говорила Холо.

Лучи падали как будто со стороны правого бокового коридора. Правда, шаги за спиной раздавались всё ближе, но и надежда на спасение стала отчётливей — оставалось только дойти.

Холо с силой тянула Лоуренса за руку, он же старался как мог идти с ней в ногу. Но вот беглецы свернули направо — и их ослепил яркий свет из глубины туннеля.

— Там — выход наверх. Ещё чуть-чуть — и всё.

В голосе Холо вновь зазвучали бодрые нотки, воспрял духом и Лоуренс. Казалось, они едва избежали участи загнанной добычи... но Холо рядом жалобно выдавила:

— Как же... так?..

Он поднял голову.

Глазам, уже привыкшим к темноте, было больно от света, даже если не смотреть в упор. Некоторое время Лоуренс подслеповато щурился и, лишь когда к нему вернулось зрение, понял, в чём дело.

Раньше здесь проходил подземный канал, и, видимо, с тех времён и остался колодец, теперь никому не нужный. Из огромной дыры наверху в туннель лился солнечный свет и проглядывало небо. Но до этой синевы было так далеко... Лоуренс потянулся всем телом, вскинул вверх руку, но, если и смог бы достать до потолка, колодезная дыра располагалась гораздо выше. Без лестницы или хотя бы верёвки подняться бы никак не удалось. Лоуренс и Холо подавленно молчали.

И тут же из-за поворота послышались шаги, такие уверенные, словно гнавшиеся не сомневались, что вот-вот поймают добычу.

— Вот они!

Наконец беглецы обернулись на крик. Холо посмотрела на Лоуренса, и он правой, ещё рабочей рукой вытянул кинжал из ножен на боку и медленно, словно двигаясь в воде, встал перед Волчицей.

— Отойди.

Он хотел шагнуть поближе к преследователям, но, видно, в ногах уже не осталось сил.

Так он и застыл в неподвижности, будто врос в землю.

— Да как же это... Ты ведь не сможешь...

— Брось, я в порядке.

Счастье, что он выговорил без усилий. Одного не удалось — обернуться и небрежно бросить эти слова через плечо.

— Чтобы понять, что ты говоришь неправду, и моих ушей не нужно.

Лоуренс не слушал рассерженную Холо, только смотрел вперёд. Он насчитал пятерых противников — каждый с палкой или ножом, — а кроме того, судя по звуку шагов, скоро сюда прибежит целая толпа.

И всё же, хоть на стороне преследователей и было столь явное преимущество, они лишь показались из-за угла и остались стоять на месте.

Можно было подумать, что они ждали подмоги, но пятерых тут хватило бы с запасом. В конце концов, боец из Лоуренса сейчас никакой, а Холо всё-таки девушка. Однако пятеро оставались на месте, пока не подбежали остальные, и только тогда расступились, словно уступая кому-то дорогу.

— А! — вырвалось у Холо, едва из-за угла показался ещё один человек.

Лоуренс тоже чуть не вскрикнул: это был Ярэй.

— Ещё когда мне вас описали, я подумал: неужели это ты, Лоуренс? Вот уж не ожидал!

Загорелый мужчина не был похож ни на горожанина, коротающего свой век внутри крепостных стен, ни на пыльного и потного торговца с телеги. Выглядел он почему-то печальным.

— И я, признаться, удивлён. Не ожидал такого от деревни Пасроэ: вы из металла делаете в лучшем случае серпы да мотыги, а тут такого размаха сделка с монетами...

— Правда, лишь немногие деревенские смогли бы правильно оценить происходящее.

Ярэй говорил так, будто сам не принадлежал к числу крестьян, к тому же и наряд у него был не крестьянский. Сразу было видно, что одеждой подобного цвета и покроя он обязан сотрудничеству с Медио. Обычному же крестьянину о таких вещах оставалось лишь мечтать.

— Ладно, потом поговорим, сейчас дорога каждая минута.

— Что же ты, Ярэй, совсем как чужой. В кои-то веки я в деревню наведался, а мы с тобой даже не повидались.

— Зато ты кое с кем другим повидался, правда? — Ярэй перевёл взгляд на Холо за спиной Лоуренса и продолжил: — Я и сам не поверил, но уж больно она похожа на кое-кого из поверий. На волчицу, что живёт в хлебных полях и решает, хорошо ли будет расти пшеница.

Холо вздрогнула, однако Лоуренс не обернулся.

— Отдай её нам. Передадим её Церкви и навсегда распрощаемся со старыми временами.

Ярэй шагнул вперёд:

— Лоуренс, с ней мы избавимся от торгового дома Милоне. А если ещё добьёмся отмены пошлин, то хлеб из нашей деревни принесёт нам золотые горы. И торговцы, которые покупают нашу пшеницу, в накладе не останутся. Товар, не облагаемый пошлинами, — неужели ты знаешь более прибыльное дело?

Ярэй сделал ещё два шага, и Холо вцепилась в одежду Лоуренса. Её руки так сильно дрожали, что едва стоящий на ногах спутник почувствовал это.

— Лоуренс! Ты покупал наш хлеб в трудное время, когда от пошлин было не продохнуть, и за это мы до сих пор тебе благодарны. Хочешь, станем продавать зерно тебе первому? Только скажи! Мы же знаем друг друга с давних пор! Ну же, Лоуренс. Ты ведь торговец, подумай о возможной прибыли! Что скажешь?

Красочную картину описал Ярэй. Хлеб, не облагаемый пошлинами, — это ведь в прямом смысле золотые колосья.

Возможно, сто́ит послушаться старого приятеля: наверняка удастся заработать много денег, потом можно и собственную лавку в Пассио открыть. Жители Пасроэ в первую очередь будут продавать пшеницу ему, так что дело точно пойдёт в гору.

— Да уж, прибыль будет феноменальная.

— Вот-вот, Лоуренс!

Ярэй просиял и распростёр руки, а Холо ещё крепче схватилась за одежду Лоуренса.

Из последних сил он обернулся, чтобы встретиться взглядом с Волчицей. Печально посмотрели на него янтарные глаза и чуть погодя закрылись.

— Да, я торговец. Но хороший торговец всегда должен выполнять договор.

— Ты о чём? — подозрительно спросил Ярэй.

Лоуренс же продолжил:

— По воле судьбы я подобрал эту странную девушку, которая желает вернуться в северные края. Я заключил с ней договор и теперь должен проводить туда. Нарушить этот договор я не могу.

— Как... — поражённо выдохнула Холо.

Лоуренс пристально смотрел на Ярэя, тот в ответ покачал головой, будто отчаявшись понять друга, и с глубоким вздохом запрокинул голову:

— Что ж, прощай. Мне тоже надо держать своё слово.

Ярэй поднял правую руку вверх, и его сообщники приготовились нападать.

— Эх, Лоуренс, недолгая у нас с тобой была дружба.

— Странствующим торговцам то и дело приходится прощаться с прошлым.

— Мужчину можно убить, — скомандовал Ярэй холодным, чужим голосом. — Девушку взять живой во что бы то ни стало.

Люди торгового дома Медио двинулись вперёд.

Лоуренс сильнее сжал рукоятку кинжала и постарался сдвинуть ноги, словно приросшие к полу. Выиграть бы хоть немного времени: ещё оставалась надежда, что прибудет подмога от Милоне. Вдохновлённый этой мыслью, он неуклюже взмахнул кинжалом, но тут Холо мягко обняла его сзади.

— Х-холо, ты чего?

Тонкие руки обвились вокруг, потянули вниз, и волей-неволей ему пришлось опуститься на землю.

«И откуда такая сила в хрупкой девушке?» — подумал он, однако, скорее, дело было в его слабости. Долго Холо не могла держать Лоуренса на весу, и он приземлился на копчик, выронив от удара о землю кинжал.

Тело не слушалось приказа подобрать оружие и подняться на ноги. Он протянул руку к ножу, но и она не выдержала собственной тяжести и повисла как плеть.

— Холо... Кинжал мне...

— Довольно.

— Холо?

Она лишь положила ладонь на его неподвижную левую руку:

— Будет самую малость больно, но потерпи...

— Что ты...

Поздно: Волчица уже рвала повязку, прикрывавшую рану, а едва показалась кровоточащая кожа, наклонилась и повела носом. Тут Лоуренсу вспомнилась первая встреча с Холо, когда он пожелал увидеть её волчий облик, чтобы узнать, правду ли говорит странная девушка со звериными ушами и хвостом. Она тогда ответила, что для превращения нужно немного пшеничных зёрен или... свежая кровь.

— Чего застыли? Хватайте, живо! — крикнул Ярэй.

Его сообщники, зачарованные странным поступком Холо, в мгновение ока пришли в себя и с оружием наготове двинулись к загнанной в угол добыче.

Холо закрыла глаза, белые клыки на секунду блеснули из-под губ. Лоуренс вздохнуть не успел, как Волчица зубами вонзилась в его раненую руку.

— Да она кровь пьёт! — воскликнул кто-то.

Глаза Холо чуть приоткрылись, взгляд скользнул по лицу Лоуренса. Невесёлая усмешка тронула губы девушки, и сразу стало ясно, как в тот момент смотрел на неё торговец. Кровь пьют только демоны и чудовища.

— Чего струсили?! Перед какой-то одержимой! Хватайте, я сказал!

Однако Ярэй тщетно надрывался: подручные и с места не сдвинулись. Когда Холо медленно подняла голову от руки Лоуренса, превращение уже началось.

— Послушай...

Картина перед его глазами менялась с каждой секундой: длинные волосы всё больше начинали походить на звериную шерсть, через порванный рукав проглядывали уже не руки, а скорее лапы.

— Я никогда не забуду, что ты выбрал меня.

Кровь стекала с губ по подбородку. Холо не вытерла её ладонью — лизнула алым языком, поразив Лоуренса.

— А теперь...

Она встала, обернулась к нему и, ещё раз невесело усмехнувшись, сказала напоследок:

— Не смотри.

Тело Холо, кажется, раздулось в несколько раз: раздался треск рвущейся ткани, бурая шерсть полезла во все стороны. Послышался мягкий стук — это кожаный мешочек с зерном упал на землю.

Лоуренс машинально протянул руку к тому, что хранило в себе жизнь Холо, а когда поднял голову, перед ним стоял огромный зверь. Бурый волк исполинского размера помотал головой, словно стряхивая сон, и топнул передней лапой по земле, — видно, чтобы проверить, слушается ли тело.

На массивной лапе сверкали когти размером с серп, а клыки, когда зверь оскалился, были такими большими, что Лоуренс без труда мог их пересчитать. Казалось, в пасти мог целиком поместиться человек.

Воздух внезапно потяжелел, от звериного тела исходил невыносимый жар — Лоуренс будто очутился в плавильной печи. Однако глаза волка только холодно сверкали.

«Бежать некуда», — подумал бы здесь любой.

— А-а-а! — не выдержал кто-то.

Его крик вывел застывшую толпу из оцепенения. Большинство людей побросали ножи на землю и кинулись прочь сломя голову, двое же (видно, от страха) швырнули своё оружие вперёд, целясь в волка. Зверь ловко крутанул головой, зубами поймал клинки и перекусил металл, словно солому.

Это был настоящий бог.

В северных краях говорят: бог есть то, перед чем люди бессильны.

Раньше Лоуренс плохо понимал значение этих слов, лишь теперь смысл открылся ему предельно ясно. Такого волка не одолеть. Что бы ты ни делал.

— У! А! — только и успели крикнуть двое «смельчаков», хотя трудно было бы назвать их короткие возгласы криками.

Огромная лапа отбросила безоружных в сторону, оба с глухим звуком ударились о стену. А затем волк побежал. Побежал плавно, словно скользил по льду.

— Не думайте, что я отпущу вас живыми!

Низкий голос гулким эхом разнёсся по подземелью, а когда стих, послышался скрежет когтей по металлу и прерывистый вопль. Лоуренс сделал отчаянное усилие и поднялся на ноги, чтобы идти. Однако трагическая сцена длилась не дольше секунды. Волк остановился, и в тишине раздался голос, — похоже, заговорил последний преследователь, оставшийся в туннеле:

— Бо... Боги, все как один... несправедливы...

Голос принадлежал Ярэю. Ответа не последовало, однако волк щёлкнул зубами, и тогда Лоуренс не выдержал, крикнул:

— Прекрати, Холо!

Что-то клацнуло, — наверное, это закрылась огромная пасть.

Лоуренс с перепугу вообразил себе перекушенного пополам Ярэя, ему и в голову не могло прийти, что его бывший друг сумел сбежать. Разве у птицы хватит сил взмахнуть крыльями, когда на неё разъярённо смотрит охотничий пёс?

Однако чуть погодя Холо ловко развернулась в тесном туннеле, и на огромной волчьей морде Лоуренс не заметил следов крови, зато в глаза бросился Ярэй: он потерял сознание и висел на клыках, как на крючке.

— Холо... — выдохнул Лоуренс с облегчением.

Однако волчица, со стуком уронив свою ношу, и не взглянула в его сторону, лишь коротко бросила:

— Отдай зерно.

Глухой голос, полный мощи, был под стать телу, так что на миг у Лоуренса земля ушла из-под ног. Умом понимая, что перед ним стои́т Холо, он, однако, не мог овладеть собой и, посмотри волчица на него в упор, не поручился бы за свою выдержку. Что поделать, один вид этой волчицы повергал его в трепет.

— Отдай зерно, — повторила она.

Лоуренс машинально кивнул и хотел было протянуть ей кожаный мешочек, но внезапно передумал, почуяв неладное.

— Зачем оно тебе?

Холо промолчала, а чуть погодя вдруг выставила переднюю лапу вперёд. На Лоуренса навалилось что-то тяжёлое, и он невольно отпрянул. Волчья пасть, полная клыков, будто скривилась, и лишь тогда торговец понял, какую совершил ошибку.

— Теперь знаешь зачем. Отдай.

Хотя уже было ясно, что Холо желает забрать свою пшеницу и уйти, рука Лоуренса сама протянула мешочек, словно заколдованная. Но сил уже не осталось — ни на то, чтобы удержать на весу руку, ни на то, чтобы удержать что-то, и одеревеневшие пальцы ослабли, затем рука камнем упала вниз.

Лоуренс в отчаянии посмотрел на упавший мешочек.

— Спасибо за всё. —Волчица подошла поближе, ловко клыком подцепила драгоценную ношу.

Отступила на два-три шага, по-прежнему глядя куда-то в сторону, всё так же ловко развернулась и пошла прочь от колодца. В глаза бросился хвост с белым кончиком — гордость Холо. Величавый хвост, казалось, печально плёлся за ней, он удалялся, мерно покачиваясь в такт поступи.

Тут Лоуренс закричал. Слабо, совсем не похоже на крик, и всё-таки он вложил в голос свои последние силы:

— По... Постой!

Но Холо даже не замедлила шаг.

Он ненавидел себя за то, что отшатнулся. Не раз ведь слышал, что Холо неприятны испуганные взгляды видевших её в волчьем обличье. А тело Лоуренса, бесспорно, выдало страх перед чуждым человеку созданием, перед силой, против которой люди ничтожны. Но пусть так, пусть. Сейчас он знал лишь одно: надо удержать Холо.

— Холо! — позвал он хрипло ещё раз.

«Неужели всё пропало?» — подумал торговец, но в тот же миг волчица остановилась.

Вот он, решающий момент: казалось, если сейчас позволить Холо уйти, они никогда больше не увидятся. Но как же, как остановить? Слов на ум приходило множество, но среди них ни одного нужного. Сказать, что не боится, — ни за что не поверит, ведь страх не оставил его до сих пор. И в то же время хотелось её удержать, однако Лоуренс был не в силах выразить эти противоречивые чувства.

Но вот он нашёлся и заговорил, пустив в ход всё своё красноречие, над скудностью которого так потешалась Холо:

— Ты... знаешь, сколько стоила одежда, которую ты порвала?

Дальше слова пошли куда легче:

— Богиня ты или нет, а этого я тебе так просто не прощу. Семидесяти серебряных монет на это не хватит, — бросил ей вслед Лоуренс, стараясь вложить в слова больше гнева. Хотя он и действительно злился.

Он был убеждён, что простая просьба остаться здесь никак не поможет. И раз он боялся Холо, но не желал её отпускать, пришлось напомнить о деньгах. Когда дело касается денег, обида торговца глубже моря и вечна, как луна на небе.

— Ты знаешь, сколько лет я зарабатывал эти деньги... покупая эти вещи?.. От меня не скроешься... Я и в твоём северном лесу тебя отыщу!

Эхо слабо повторило его крик, и в коридоре наступила тишина. Холо стояла не двигаясь, но наконец шевельнула хвостом.

Повернётся ли?

Силы окончательно покинули Лоуренса, но, даже падая на пол, он не терял надежды, и грудь сдавило от тревоги.

Однако Холо вновь зашагала прочь, глухо ступая по земле. У Лоуренса всё поплыло перед глазами. Проваливаясь в чёрную бездну, он из последних сил убеждал себя, что не плачет.

Действие 7

Кромешная тьма. Непонятно, как сюда попал, и не разобрать, где именно оказался. Всюду: справа, слева, сверху и снизу — его окружала беспросветная мгла, однако своё тело он почему-то видел очень хорошо. Куда же его занесло?

Вдруг мимо что-то промелькнуло. Лоуренс машинально обернулся: вокруг, как и прежде, стоял непроницаемый мрак. Решил было, что померещилось, но когда для верности потёр глаза и прищурился, то вновь уловил какое-то движение.

Пламя? Взгляд метнулся в сторону, где показалось пятно, и тогда наконец удалось его рассмотреть.

Что-то бурое колыхалось в темноте. Нет, не пламя, понял Лоуренс, когда пригляделся.

Клок густой длинной шерсти качался, как на ветру, — рыжевато-бурый клок с белым пятном на конце. Глаза Лоуренса расширились, от волнения перехватило дыхание — изо всех сил он бросился вперёд. Белая шерсть на кончике... Это ведь Холо! Конечно, это Холо!

Бурое пятно дрожало, как пламя свечи, и таяло в темноте, удаляясь от Лоуренса. Он отчаянно старался его догнать, и крик рвался из груди, но голос будто пропал, а хвост Холо не приблизился ни на йоту.

Проклиная свои ноги, тяжелевшие с каждой секундой, Лоуренс стиснул зубы и протянул руку к далёкой цели, понимая, что пытается достать луну с неба. В тот же миг хвост Холо куда-то исчез, а вместо тёмной пустоты перед глазами возник потолок незнакомой комнаты.

Лоуренс попытался приподняться и охнул: резкая боль пронзила левую руку. С секунду он лежал так, ничего не понимая, а затем вдруг в памяти одно за другим всплыло множество событий, словно их принесла волна боли: бегство от людей из торгового дома Медио, ранение, предательский колодец... И последнее — уход Холо. Лоуренс не сдержал вздоха, вспомнив, как печально покачивался её хвост, когда она удалялась по коридору.

«Если бы я сумел подобрать слова получше...» — какой же мучительной была эта мысль! А ведь только что ум его занимала совсем другая задача — оторвать тело от ложа и хотя бы сесть. Но даже насущный вопрос о том, где он очутился, теперь казался мелочью. Сожаление об упущенном затмило собою всё остальное.

— О, вы проснулись, — послышалось сзади.

Лоуренс обернулся на голос — в проёме распахнутой двери стоял Маархайт.

— Как раны, не болят?

Управляющий, с кипой бумаг в руках, подошёл поближе и открыл деревянное окно у изголовья кровати.

— Нет... Благодарю вас...

В комнату ворвался ветер, а с ним свежесть и звуки улицы. Оказывается, Лоуренс лежал в одной из комнат филиала Милоне. Выходит, что подмога всё-таки пришла к беглецам и Милоне позаботились о Лоуренсе.

— Я должен попросить прощения. Наша нерасторопность дорого вам обошлась.

— Нет, что вы. В конце концов, началось всё как раз из-за моей спутницы.

Маархайт кивнул с непроницаемым выражением на лице. Немного помолчав, он заговорил осторожно, будто взвешивая каждое слово:

— Счастье, что служители Церкви вас не нашли. Да и то, что всё разрешилось в подземелье, — необыкновенная удача. Попадись ваша спутница кому не надо... Костёр ждал бы не только нас, но и работников головного торгового дома.

Лоуренс удивлённо спросил:

— Так вы видели Холо?

— Да. Мои люди, посланные вам на подмогу, вернулись с донесением: вас отыскали, но огромный волк не позволит вас забрать, пока не приведут меня.

Маархайту незачем было лгать. Но, выходит, когда Лоуренс потерял сознание, Холо вернулась к нему и никуда не уходила.

— Тогда... где же она сейчас?

— Ваша спутница отправилась в сторону рынка. Сказала, нужно вещи собрать в дорогу.

Похоже, Маархайт не знал подробностей, поэтому говорил беззаботно, но Лоуренс понял из его речи, что Холо пустилась странствовать в одиночку. Вероятно, в эту самую минуту она уже шагала по дороге, ведущей на север.

Его сердце сжалось при одной лишь мысли об этом, но вместе с тем пришло какое-то облегчение. В конце концов, он провёл с Холо всего несколько дней. Не так уж трудно будет убедить себя, что Волчица ему лишь пригрезилась.

Лоуренс решил вернуться к этим размышлениям позже и, пусть это далось ему нелегко, всё же сосредоточился на делах. От Маархайта он узнал не только о Холо, но и ещё кое-что важное.

— Если Холо ушла на рынок, выходит, сделка увенчалась успехом?

— Именно так. Сегодня утром наш гонец вернулся из замка Торени с подписанным договором. Удалось добиться от короля привилегии, которую желали себе наши противники. Её мы и предложили им позже, на переговорах. Торговцы дома Медио, видимо, понимали, что к чему, и ожидали полного разгрома. Всё закончилось миром и удовлетворённостью обеих сторон.

В голосе Маархайта звучала гордость.

— Вот оно как. Чудесно. Но... тогда получается, что я проспал почти весь день?

— Простите? Да, похоже на то. И кстати, отобедать не желаете? Время послеполуденное, огонь в кухонной печи ещё не потушили, так что вам разогреют — только скажите.

— Спасибо, не нужно. Знаете, с бо́льшим удовольствием я бы послушал о подробностях сделки.

— Хорошо, как скажете.

Лоуренс знал, что у южан нет привычки настойчиво приглашать к столу. Окажись Маархайт уроженцем Пассио, волей-неволей пришлось бы отобедать.

— Всего нам удалось собрать триста семь тысяч двести двенадцать монет. Король, видимо, был весьма решительно настроен, так что мы получили триста пятьдесят тысяч монет, которые на рынке ценятся не меньше торени.

Сумма чудовищная. Однако Лоуренс не растерялся, услышав о таких деньгах, а принялся подсчитывать свою долю. По договору ему полагалась двадцатая доля прибыли торгового дома Милоне, так что в целом выходило две тысячи сто монет. Если эти деньги окажутся у него в руках, то мечта о лавке станет явью.

— По договору, господин Лоуренс, мы должны вам двадцатую долю нашей прибыли. Верно?

Лоуренс кивнул, Маархайт ответил тем же, после чего вручил ему лист бумаги:

— Прошу, ознакомьтесь.

Однако Лоуренс этих слов не услышал: написанное в документе его оглушило.

— Как... Как же...

— Сто двадцать серебряных монет. Двадцатая доля нашей прибыли.

До чего же ловко Маархайт подобрал слова! Лоуренсу даже нечего было возразить: в документе обстоятельно расписывалось, как его доля превратилась в жалкие гроши.

— Плата за доставку наших монет к королю, за доставку к нам полученных от него денег, пошлины на ввоз и вывоз серебряных монет, а кроме того, сбор за составление договора. Короля, надо полагать, надоумили государственные поставщики. Вероятно, уступив нам привилегии, он решил хотя бы возместить себе материальный ущерб.

Если разобрать договор скрупулёзно, то выходило, что король, ловко воспользовавшись своим положением, задумал выжать из Милоне столько, сколько получится. Он не только заставил Милоне взять на себя расходы по перевозке собранных монет, но и настоял на оплате самими этими серебряными монетами. Перевозка десятков тысяч монет обходится в огромную сумму: нужно оплатить лошадей, возниц, сундуки и, конечно, охрану.

Кроме того, король забрал целое состояние, заставив уплатить некий сбор за составление договорной бумаги. Хотя он заключил договор с торговым домом, которым владел знатный южанин, однако выходило так, что с одной стороны выступал всего лишь торговец, пусть и с титулом, а с другой — король. Разница в их положении была слишком очевидной, так что торговый дом Милоне, не смея протестовать, был вынужден оплатить пошлину.

— Мы подсчитали прибыль и получили две тысячи четыреста монет. Вам, господин Лоуренс, полагается двадцатая доля от этих денег, другими словами, сколько видите.

Сто двадцать серебряных монет — вот цена огромному умственному напряжению и изувеченной руке. Останься Лоуренс в стороне от этого дела, возможно, ему не пришлось бы разлучиться с Холо... Мысль о том, что он потерпел крах, не отпускала: эти деньги явно того не стоили.

Однако договор есть договор. Оставалось лишь принять к сведению такой итог. Не угадаешь, где найдёшь, где потеряешь. Наверное, нужно радоваться уже тому, что остался жив и в придачу получил хотя бы сто двадцать монет. Он медленно кивнул, глядя на бумагу.

— Сожалеем, но мы не могли предположить такого конца. Признаться, результат весьма неутешительный.

— Что поделать, в торговле нужно быть готовым ко всему.

— Хорошо, что вы это сказали, — произнёс Маархайт и тут же продолжил: — Потому что...

Лоуренс невольно обернулся в его сторону. Говорил управляющий отчего-то почти весело.

— То, чего нельзя предвидеть, порой приводит к лучшему. Прошу.

Лоуренс взял из его рук два листа бумаги и пробежал глазами по коротким фразам. После чего в изумлении посмотрел на Маархайта.

— Похоже, в торговом доме Медио горячо желали полученных нами привилегий. Кроме того, они скупали монеты, заранее зная, что те подешевеют, а ведь это всё равно что брать в долг. Видимо, очень уж им хотелось иметь особые права в торговле. Поэтому они сами предложили нам достойную цену.

В документах говорилось, что Лоуренсу дарят тысячу монет как долю от дополнительной прибыли.

— Тысяча монет... Вы действительно можете себе это позволить?

— Разумеется, у нас от этого не убудет, — улыбнулся Маархайт.

Выходит, прибыль они получили довольно большую, но расспрашивать было бы невежливо, и Лоуренс, разумеется, промолчал. В конце концов, получить такую сумму сверх договорённого — всё равно что найти на дороге золотой слиток.

— Кроме того, мы возьмём на себя все расходы по вашему пребыванию здесь, пока не оправитесь от раны, а также уход за вашей лошадью и телегой.

— Неужели моя лошадь цела?

— Представьте себе. В Медио, видимо, решили, что лошадь в пленники не годится. И это правда.

Маархайт рассмеялся, и Лоуренс, не удержавшись, засмеялся вместе с ним. О таком обращении он даже и не мечтал.

— Подробнее выплату обсудим попозже, вы не возражаете?

— Ничуть. Только... не знаю, как вас и благодарить.

— Что вы! Мы лишь рады, если это послужит залогом нашей дружбы, господин Лоуренс.

Казалось, под цепким взглядом Маархайта любое дело было обречено на успех, и сейчас этот взгляд был устремлён на него. Губы управляющего вдруг тронула улыбка — та самая любезная улыбка, которая у торговца припасена для покупателей. Другими словами, человек, отвечавший за филиал торгового исполина Милоне, ценил Лоуренса столь высоко, что не жалел тысячи монет ради его расположения. Простого торговца такое не могло не обрадовать.

Сидя на кровати, Лоуренс согнулся в благодарном полупоклоне.

— Кстати, спрошу вас сразу: плату желаете получить серебряными монетами? Или можем отгрузить вам какой-нибудь товар на ваш выбор.

Тысяча серебряных монет займёт много места, однако ни гроша прибыли с этих денег уже не получишь. Любезное предложение Маархайта заставило Лоуренса призадуматься, а когда торговец представил размеры своей телеги, достойный товар нашёлся сам собой:

— Нет ли у вас чёрного перца? Он лёгкий, много места не займёт, а зимою, когда особенно в ходу мясо, он будет на вес золота.

— Чёрный перец, говорите?

— А что такое?

Маархайт рассмеялся, и Лоуренсу пришлось повторить вопрос.

— Ох, прошу меня извинить. Видите ли, недавно мне из южных краёв прислали одну пьесу. Вот разговор из неё и вспомнился.

— Пьесу?

— Да. Как-то одному богатому торговцу явился дьявол и требует: «Приведи мне самого вкусного человека, иначе я тебя съем». Торговец дорожил своей жизнью, поэтому много раз приходил с красивыми служанками и упитанными лакеями, однако дьявол всё качал головой: не то.

— Надо же.

— Под конец он уже бросался деньгами направо и налево, желая отыскать того, кто пришёлся бы дьяволу по вкусу, и однажды встретил маленького послушника, от которого пахло мёдом и молоком. Торговец купил весь монастырь вместе с послушником и поспешил к дьяволу с добычей. Но мальчик, оказавшись на месте, заговорил: «О демон, восставший против Бога! Знай, что не я вкуснее всех на этом свете!»

Лоуренс, поглощённый рассказом, молча кивнул.

— «Вкуснее всех тот, что был перед тобой всё это время. День за днём он носил на себе пряности, приумножая своё богатство, и тучная его душа пропиталась их ароматом». Вот так.

Увлёкшись, Маархайт сопровождал своё повествование жестами, а изобразив под конец испуганное лицо торговца, вдруг пришёл в себя и смущённо рассмеялся.

— Видно, что пьеса писалась по заказу Церкви. Как проповедь для торговцев. Мол, нужно знать меру в делах и не гнаться за наживой. Потому и вспомнилось: торговцу, который очень хочет разбогатеть, пряности, наверное, в самый раз.

Пожалуй, только торговец уловил бы одобрение в этих словах. Лоуренс расплылся в улыбке — до того интересной оказалась сценка из пьесы и приятной похвала.

— Поскорее бы от меня запахло пряностями.

— Вы уж постарайтесь. Отныне мы всегда будем рады принять вас, господин Лоуренс, — ловко вставил Маархайт, и оба вновь рассмеялись.

— Ну что же, чёрный перец мы вам приготовим. У меня ещё есть работа, так что прошу извинить...

Маархайт развернулся на каблуках, но тут в дверь осторожно постучали.

— Надо думать, ваша спутница пожаловала, — сказал управляющий, который не знал, что это невозможно.

Маархайт отошёл от кровати, чтобы открыть дверь, а Лоуренс взглянул в окно на ясное синее небо.

— Господин управляющий, нам пришёл счёт... — послышалось вместе с шелестом бумаги из-за распахнутой двери.

«Наверное, нужно что-то срочно оплатить», — подумал Лоуренс и с мысленным вздохом («Поскорее бы открыть свою лавку!») уставился на белые облака в вышине.

Любовался он недолго — пока не услышал голос управляющего:

— Адрес и в самом деле наш, однако...

Лоуренс поймал взгляд Маархайта.

— Господин Лоуренс, счёт на ваше имя.

На ум сразу пришли имена кредиторов и поставщиков, также вспомнилось, что близился день расчёта по долговым распискам. Но никто точно не скажет, сколько времени займёт дорога от одного города до другого. Даже если срок оплаты прошёл вчера, ни один кредитор не стал бы призывать Лоуренса к ответу в тот же день. А что важнее всего — как же его нашли?

— Разрешите взглянуть.

Маархайт взял у подручного листок и подошёл к кровати. Лоуренс принял бумагу из его рук, пропустил традиционную часть договора и сразу перешёл к списку внизу. Возможно, по названиям товаров он узнает, кто прислал счёт.

Однако товары, все до одного, были ему незнакомы.

— Хм... — Он склонил голову набок, а в следующую секунду подскочил на кровати.

Маархайт и слова сказать не успел, как Лоуренс оказался на ногах. Он подскочил к двери, забыв о раненой руке.

— По... Постойте!

— С дороги! — крикнул торговец.

Подручный Маархайта шарахнулся в сторону, изумлённо вытаращив глаза, однако Лоуренсу было не до извинений. Он выскочил в коридор и помчался было дальше, но вдруг застыл на месте:

— Где у вас склад?

— Так... До конца коридора, потом налево, а дальше прямо — там увидите.

— Спасибо, — коротко бросил Лоуренс и кинулся вперёд.

Он бежал, крепко сжимая в руке счёт на довольно крупную сумму. Бежал и не чуял ног под собой — вот что сотворил с ним список товаров на помятом клочке бумаги.

Счёт был за сегодняшний день, а отправили его два заведения в Пассио — лавка ткача и фруктовая. Список вышел весьма внушительным: пара роскошных женских нарядов, шёлковый пояс, дорожные башмаки и черепаховый гребень, а кроме этого, очень много яблок. Добра вышло на сто сорок серебряных монет, и всего этого, особенно яблок, ни за что не унести в руках. Однако телеги в списке не значилось, потому-то Лоуренс и бежал к остановке для телег.

Вокруг вздымались горы товаров — вповалку лежало и недавно доставленное, и то, что готовилось к отправке. Отовсюду слышались людские крики и ржание лошадей. На складе царила суматоха, будто наглядное доказательство процветания Милоне. Лоуренс же глядел по сторонам в поисках того, что непременно ожидал здесь увидеть.

Вокруг было множество лошадей и телег. Заметив в этом столпотворении своего жеребца, торговец подбежал к нему, поскальзываясь на остатках корма и соломе.

Работники склада косо глядели на Лоуренса, но он ничего не замечал, впившись взглядом лишь в одно место — туда, где на козлах, перед сваленной в телегу горой яблок, сидела маленькая фигурка и черепаховым гребнем расчёсывала великолепный мех. Облачённая в роскошный наряд, с надвинутым на глаза капюшоном, она наконец отложила гребень и вздохнула:

— Что же делать, если из-за своих денег ты грозишься меня и в северном лесу найти, — донеслось до торговца.

От этого ворчливого приветствия он только рассмеялся, а затем подошёл к телеге и протянул Холо правую руку. Всё это время девушка упрямо смотрела в сторону и только теперь скользнула по нему взглядом. Но тут же она вновь уставилась на свой хвост, после чего наконец медленно подала руку.

Лоуренс сжал маленькую ладонь, и тогда Волчица рассмеялась, словно признавая поражение:

— Вернусь домой, когда отдам долг.

— А как же, — в тон ей сказал Лоуренс и почувствовал, как она стиснула его руку.

Похоже, приключения этой странной парочки ещё не закончились. Приключения Волчицы и пряностей.

Послесловие

Участие в конкурсе, где победителю обещают денежный приз, распаляет мою фантазию, и всякий раз я представляю, что выиграл огромную сумму денег. Дальше в мечтах трачу всё на пакет акций, которые дорожают не по дням, а по часам, и вот я великий магнат, а весь мир у моих ног.

Но что касается реальных достижений, могу лишь похвастаться, что в последнее время не считаю денег, покупая талоны на большую порцию гречневой лапши в ресторане.

Здравствуйте, дорогие читатели! С вами говорит Исуна Хасэкура.

Недавно я получил серебряную награду на двенадцатом конкурсе «Литературная премия Дэнгэки»[2], а для меня это всё равно что достать луну с неба. Совершенно не верилось: я три раза видел сон, как звонят по телефону и сообщают, будто бы вышла ошибка и награда досталась вовсе не мне. Помнится, когда корпел над правками к роману, дважды приснилось, что не успел к сроку. А сколько раз я во сне побывал могущественным магнатом — и не сосчитать!..

Сейчас, когда пишу послесловие, нет-нет да и мелькнёт в мыслях: а наяву ли это со мной происходит?

Ну а теперь хочу от всей души поблагодарить тех, кто открыл мне дверь в мир таких снов: первых читателей, отдел редакции, судей. Большое спасибо и тем, кто приветствовал меня на банкете по случаю церемонии награждения. Отдельно хочу сказать об уважаемом Мицукате Юки, который подарил мне серебряную фигурку волчицы — более подходящего сувенира к роману «Волчица и пряности» не придумать. Эта волчица до сих пор величественно стои́т у меня рядом с компьютером.

Также не могу обойти вниманием Дзю Аякуру, нарисовавшего прекрасные иллюстрации к книге. Удивительно: персонажи оказались именно такими, как я их себе и представлял. И одновременно с глубокой признательностью я ощущал почти столь же глубокое потрясение.

Напоследок я хочу поблагодарить всех остальных, кому я всем этим обязан. Думаю приложить все усилия, чтобы мои сны не остались всего лишь снами.

Исуна Хасэкура

Истари комикс. Когда оживает параллельная реальность

Спасибо участникам клуба «Истари комикс»!

Том, который вы держите в руках, помогли напечатать наши читатели.

С этой книгой продолжает свою работу закрытый клуб «Истари комикс», в котором наши читатели выбирают, что нам издавать дальше. Вступить в клуб очень просто: купите наши выходящие книги у нас на сайте, и вы получите право стать членом этого клуба.

А можно поподробнее, что это за клуб и зачем он нужен?

Клуб «Истари комикс» — это нить, связывающая нас с читателями. И даже не нить, а целый канат! Голосования за новые тайтлы, обсуждения только что выпущенного, прямое общение с представителями издательства. И всё это в компании сотен единомышленников, которые так же, как и вы, сделали у нас когда-то свой первый заказ.

Вступить в него вы имеете право после оформления предзаказа на сайте, но кроме этого необходима учётная запись в социальной сети «ВКонтакте». За годы добросовестной работы мы, тесно сотрудничая с Японией и Кореей, смогли завоевать доверие крупнейших азиатских издательств. Сейчас мы можем выбирать из огромного списка тайтлов наших партнёров и покупать лицензии как на хорошо знакомую вам мангу, так и на актуальные новинки, которые только начинают выходить.

Это значит, я могу выбрать, какая манга или ранобэ выйдет в России?

Совершенно верно! Мы принимаем решение о покупке совместно с вами. Все участники предзаказа получают доступ в закрытую группу «Истари комикс» и могут принять участие в обсуждении, что нам издавать дальше. Вы предлагаете нам произведения. Потом, в обстановке демократии и радостного предвкушения, проходит голосование, а на победителей мы запрашиваем лицензию. Конечно, не все книги смогут победить, но те, которые наберут большинство голосов, будут самыми желанными для наших читателей, в этом можно не сомневаться!

Доказательство того, что это работает, — купленные и выпущенные нами лицензии, победившие в голосованиях. Для читателей открываются невиданные ранее горизонты возможностей, а мы получаем точнейшую информацию, что нам нужно издавать.

Что же мне сделать, чтобы попасть в клуб и проголосовать за любимое произведение?

Совсем немного: приобрести хотя бы одну книгу на нашем сайте. Через сайт наши книги продаются по самым низким ценам, без переплаты за доставку и с приятными бонусами.

Важно отметить, что наш предзаказ — это не сбор средств на выпуск книг.

В предзаказе появляются только те издания, выход которых уже точно запланирован. Мы знаем дату их выхода, и они, вероятнее всего, уже отправлены в печать вне зависимости от количества заказанных экземпляров.

www.istaricomics.ru

vk.com/istaricomics

Серия «Волчица и пряности» появилась как серия романов (ранобэ), но с ростом её популярности были выпущены аниме-сериал и серия манги. Все эти произведения дополняют друг друга и раскрывают новые грани персонажей. Хотя сюжеты похожи, они немного разные и перекликаются сложным и интересным образом. Чтобы читатели могли понять, как три серии соответствуют друг другу, мы составили две схемы. Первая, в нижней части этой страницы, — обзорная карта серий, общий план. По мере выхода томов она будет пополняться.

Вторая схема, на странице справа, — относящаяся к этому роману. На ней та часть общей карты, которая связана с только что прочитанной вами книгой.

Вы держите в руках первый том ранобэ, которому в манге соответствуют первые три тома серии (в третьем томе начинается новая история) и первые шесть серий аниме-сериала.

Примечания

1

Толмач (устар.) — переводчик, обычно посредник в беседе, разговоре.

2

Конкурс для начинающих писателей, работающих в малой или крупной форме в прозе. (Участвовать могут также состоявшиеся авторы.) Победители получают денежные призы, а также возможность опубликовать своё произведение на бумаге.

Content

Исуна Хасэкура
Волчица и пряности. Том I

Пролог

Действие 1

Действие 2

Действие 3

Действие 4

Действие 5

Действие 6

Действие 7

Послесловие

Истари комикс. Когда оживает параллельная реальность

Примечания