Александр Райн

Песчаный колокол

Уже около сорока минут Герман неподвижно сидел на табурете. Если бы кто-то увидел его со стороны, то решил бы, что это его очередная скульптура, которую он оставил сушиться перед обжигом. По всей мастерской были разбросаны влажные тряпки, чьими запахами пропиталось всё помещение, включая самого Германа.

Кувшин, что недавно покинул печь обжига, нахально улыбался создателю своей свежей трещиной. Как он мог допустить такую нелепую ошибку? Если бы это увидели люди, что платят по тысяче за мастер-классы Германа, они бы уничтожили его своими отзывами в интернете.

Он отчётливо представлял эти злобные буквы:

«Мастер „бьёт по рукам“ новичкам при том, что свои у него растут из задницы».

И всё в таком духе.

Над кувшином Герман трудился дольше всего, ведь семьдесят процентов цены всей композиции состояло в основном из этого изделия. Набор кружек он слепил за один вечер, даже сложный рисунок был нанесён достаточно быстро, а вот кувшин отнял два дня. Теперь эти два дня были прожиты впустую.

Он не сводил глаз с проклятой трещины и, погрузившись в молчаливый траур, не заметил, как в мастерскую зашли.

– Вы его гипнотизируете, что ли? – раздался голос, и это было так неожиданно, что Герман, вскочив, опрокинул табурет. Тот прилёг прямо на ногу посетителя, но мужчина, кажется, даже не обратил на это внимания.

– С ума сошли – так пугать?! – от неожиданности у ремесленника прорезался фальцет. Он держался за сердце, перепутав лево и право, и жадно втягивал воздух ноздрями.

– Я стучал.

– Не слышал, – уже своим хриплым басом буркнул Герман и вернул табурету вертикальное положение. – Мы закрыты, звоните завтра, а лучше – в понедельник.

– Прошу прощения, но мне нужно сейчас, – слова эти не сопровождались нахальным тоном, но сами по себе были крайне беспардонны.

– Сейчас я занят, и у нас по записи, – Герман старался сохранять самообладание, но после выходки кувшина сделать это было крайне сложно.

– Я заплачу Вам, сколько скажете, – произнёс мужчина, но его лоснящийся на свету пиджак, подобные которому надевают разве что охранники в супермаркете, и выпирающий наружу облезлый ремень говорили: «У меня есть ровно столько, сколько это стоит, плюс скидка».

– Нет времени, у меня уборка.

– Я заметил, – мужчина уронил свой взгляд на большую мокрую тряпку, прикрывающую засохшую лепёшку глины на полу. Герман лишь хмыкнул в ответ.

– Вы, насколько я слышал, самый уважаемый скульптор в городе, мне Вас рекомендовали как настоящего профессионала, мастера своего дела, и я позволил себе решить, что свою работу могу доверить только лучшему, то есть Вам. Но раз у Вас нет времени, я, пожалуй, пойду в «Старую вазу», – мужчина развернулся на пятках и шагнул в сторону двери.

– Они тоже закрыты, – слукавил Герман, не желая демонстрировать слабость.

Этот наглец только что сделал две вещи, которые взломали Германа как отмычка – дешёвый замок. Во-первых, он похвалил его, даже не так – он назвал его лучшим. А потом сказал, что другие, кто бы они ни были, тоже считают его лучшим. Подобная похвала всегда действовала на Германа как блесна на голодную рыбу: стоит поманить блестяшкой, и крючок уже плотно сидит внутри жертвы. А во-вторых, он заговорил о конкурентах, а это был серьёзный удар под дых самолюбию скульптура.

– Я смотрел в интернете, написано, что работают до восьми – как и Вы.

Герман небрежно вытер руки очередной тряпкой и, смахнув с глаз шторку из редких сухих каштановых волос, достал мобильный.

До восьми оставалось ещё полчаса.

– Что там у Вас? – без особого интереса, но уже гораздо приветливее поинтересовался Герман.

– Пустяк, мне нужно вылепить одну фигурку, вот такого размера, – обозначил гость габариты руками.

– Можно поконкретнее?

Герман сделал вид, что вернулся к уборке и ему некогда угадывать мысли.

– Конкретнее: мне нужно слепить голубя.

– Голубя? – снова повернулся скульптор лицом к гостю.

– Голубя, такого, как у Вас на настенных часах нарисован.

Герман глянул на дверь и увидел над косяком кружок старых нерабочих часов с голубями на циферблате.

– И правда, голуби, – странно, что за пять лет работы в этой мастерской он ни разу не обратил внимания на голубей, но это и неважно, – вам свисток, что ли, сделать? – он сложил пальцы в замок и дунул сквозь него так, что воздух резанула слабая трель.

– Нет, мне просто голубя. И размером с голубя, чтобы как настоящий был – с лапками и крыльями, без всяких, – мужчина показал руками свисток.

– Правильно ли я понимаю? Вы пришли сюда за полчаса до закрытия, – клиент кивнул в ответ, – и просите срочно слепить вам голубя?

– Верно.

– И до завтра никак не подождать?

– Нет, боюсь, что завтра уже будет поздно.

– Почему? – Герман не особо хотел знать, ему просто нравилось издеваться над этим странным субъектом, от которого исходил запах прелой сырости и, кажется, формалина.

– Потому что завтра он уже не сможет летать.

– Угу, – ремесленник сделал вид, что понял, а затем схватил треснутый кувшин за ручку и сделал «трёхочковый» бросок через всю мастерскую. Изделие ударилось об угол и, расколовшись на кучу уродливых черепков, ссыпалось в большое мусорное ведро.

– Зачем Вы это сделали? – задал гость вопрос.

Но в его голосе напрочь отсутствовали эмоции. Все слова звучали строго в одной тональности, напоминая плохую озвучку старых кассетных фильмов.

– Потому что это – брак, – отчеканил Герман и продолжил собирать тряпки с пола и рабочего стола.

– Жаль такую красоту. Разве нельзя было починить, замазать?

– Нет, я не занимаюсь ремонтом бракованных вещей. Всё должно быть идеально с первого раза. Больше это не повторится, – набивал себе цену мастер и в то же время давал обещание самому себе.

Он подошёл к гончарному кругу и принялся очищать его от засохшего сырья.

– Вы очень строги к себе, – мужчина не сводил взгляда с Германа, наблюдая за его приготовлениями.

– Если бы Господь был так же строг к себе, то в мире не было бы больных и уродливых детей с хроническими заболеваниями и неправильно сросшимися конечностями, – сказал Герман, не поворачивая головы и продолжая заниматься своими делами.

– Сравниваете себя с Господом? – голос клиента заметно изменился, теперь в нём проклюнулся азартный задор и насмешка.

– Нет, просто привёл Вам пример отношения к работе, – совершенно спокойно ответил Герман и, открыв дверцу верстака, достал оттуда пакет с чем-то красным внутри, а затем звонко шлёпнул его об стол.

– Не думаю, что Господь считает свои создания браком.

Эта тема, кажется, была больной для нежданного посетителя.

– Что ж, у него нет конкурентов, он вправе делать что угодно. Давайте закроем эту тему? Я сделаю Вам вашего голубя и не возьму с Вас больше положенного, – немного раздражённо оборвал философскую дискуссию Герман.

– Жест неслыханной щедрости.

– А Вы взамен оставите мне хороший отзыв на всех сайтах, по рукам? – Герман протянул свою раскрасневшуюся от работы ладонь, и гость пожал её.

Кисть у этого мужчины была омерзительно холодной, даже влажной – должно быть, проблемы с давлением. Герман хотел вытереть руку о фартук, но сдержался.

Он уверенно вскрыл пакет одним движением и вывалил на стол кирпичик красной глины.

– Нет-нет, подождите, – остановил его посетитель, когда в руке мастера блеснул нож.

– Что такое?!

– Мне нужно, чтобы Вы сделали фигурку из моего сырья.

– В каком это смысле – из Вашего?! – возмутился Герман, – я заказываю самую лучшую глину, уж поверьте, мне не нужна грязь с Вашего заднего двора.

Горло Германа садануло возмущение вперемешку с надменностью, но гость никак не отреагировал на эти вибрации в голосе хозяина мастерской.

– Я Вам верю, но мне не подходит Ваш материал, я попрошу всё-таки сделать из того, что принёс я. Поверьте, это самое главное.

«Лучше бы он пошёл в „Старую вазу“», – Герман ругал сам себя за слабость, глядя на свалившегося на его голову психа.

– Ладно, показывайте, что у Вас там за «чудо-глина» такая, – скульптор делал сегодня над собой просто невероятные усилия.

Мужчина холодно улыбнулся краешком рта и достал из кармана пиджака кусок сухой бесформенной глины, что просачивалась через его пальцы и ссыпалась на пол. Не обращая внимания на недоумевающего Германа, он достал точно такой же кусок из другого кармана и сложил их оба на столе.

– Это что? – покосился мастер на инородную субстанцию цвета топлёного молока.

– Глина, – совершенно невозмутимо ответил тип и заправил карманы.

– Яс-с-с-но, – просвистел скульптор и, надув впалые щёки воздухом, медленно выпустил его через бантик губ.

Он поставил рядом с собой миску с водой и сгорбился над столом. Какое-то время он молча смотрел в одну точку, не меняя позы и представляя в голове конечный результат. Годы подобных размышлений сказались на осанке мастера, придав его спине профессиональную сутулость. Наконец, цокнув языком, он тронул глину тёплой влагой. Затем Герман потянулся к её сердцу, чтобы сделать ему прямой массаж и оживить на своём операционном столе. На удивление, глина оказалась вполне себе податливой, и тесто привычно переминалось в руках, выдавливаясь между пальцами.

Глина как глина – ничего особенного, даже запах более чем привычный, но чем дольше мастер подготавливал сырьё, там больше ощущал в нём что-то странное. Каждый раз, когда пальцы Германа погружались в размягчённую «плоть» будущего голубя, создавалось ощущение, что глина – это часть самого Германа, его собственная плоть и кровь. Он получал странное незнакомое удовольствие от соприкосновений с ней. А потом он начал слышать голоса. Тысячи голосов. Сначала это был просто отдалённый шёпот, но чем сильней мастер давил, тем звонче тот становился, пока не перерос в настоящий хор. Слов было не разобрать – сплошная какофония звуков, но скульптору казалось, что он понимает, о чём идёт речь. Герман закрыл глаза, словно те мешали ему сосредоточиться. Это было похоже на песню на иностранном языке – ты не знаешь, о чём поётся в тексте, но переживаешь всем сердцем, чувствуя, что эти слова были написаны специально для тебя. Герман был возбуждён и взволнован, его дух парил. Тело скульптора то и дело пробивала дрожь, и каждый новый разряд был внезапным и приятным как порыв сырого ветра, несущего грозу жарким летним днём. Сердце неистово колотилось, а волоски на руках и спине вставали дыбом.

Останавливаться не хотелось, но Герман знал, что это нужно сделать, иначе клиент решит, что он ненормальный или, что ещё хуже, – наркоман, которого в данный момент накрывает волна «прихода». Наконец Герман размял глину. Он выдохнул и, как мог, скатал её в сферу. Затем он кинул шар на гончарное колесо и начал медленно крутить, разглядывая со всех сторон.

– А эскиз делать не будете? – прервал молчание посетитель.

– Мне не нужно, это всего лишь голубь. Но если у Вас есть чёткий рисунок, можете дать его мне, и я постараюсь его повторить.

Гость повернул к потолку ладони, показывая, что рисунка у него нет.

– Тогда я буду делать так, как считаю нужным, – с этими словами Герман начал тянуть, лепить, отсекать, резать и стачивать.

Работа заняла около часа. Герман был дотошным до мелочей и каждую деталь старался довести до идеала. Он словно получил вызов от своих конкурентов и доказывал всему миру, что нет смысла сомневаться в его способностях, ведь действительно хорошее качество способен выдать только он один. К тому же эта работа была расценена им как наказание самому себе за кувшин. Он должен был реабилитироваться в собственных глазах.

– Голубь¸– оповестил об окончании работы ремесленник, вытирая руки тряпкой. – Вот только Вы всё равно сегодня его забрать не сможете, – сообщил он плохие новости, и в голосе его слышалось лёгкое злорадство.

– Почему?

– Ему нужно сохнуть несколько дней перед обжигом, влага должна полностью выйти, иначе… – он указал взглядом на мусорное ведро.

– Это лишнее, – совершенно спокойно ответил мужчина и подошёл к колесу.

Он осторожно взял голубя в руки и разглядел со всех сторон.

– Это превосходно, – даже бровь не дёрнулась на его лице, и восхищение было настолько сухим, что не вызывало никакой гордости.

– Спасибо, две пятьсот.

– Конечно-конечно, вот здесь три, сдачи не нужно, – протянул клиент новенькие купюры. Затем его рука снова исчезла в кармане пиджака, но на этот раз – во внутреннем.

Герман убрал вознаграждение и продолжил наблюдать за странным гостем. Дальше начало происходить что-то совсем невероятное и жуткое.

Мужчина извлёк из своего пиджака ещё одного голубя, но на этот раз настоящего, только мёртвого. Кажется, у бедолаги был раздроблен клюв. Жестокая смерть – даже для летучей крысы.

Рот Германа невольно открылся, издав губами громкое чмоканье. Мужчина, не обращая на это внимания, поднёс птицу к её глиняной копии и, как только два тела соприкоснулись, они тут же вспыхнули ярким белым светом. Герман резко отвёл глаза, боясь ослепнуть. Вспышка продлилась всего несколько секунд. Скульптор проморгался и, убедившись, что по-прежнему зряч, повернулся к кругу. Оба мёртвых голубя были на месте, ничего не изменилось, разве что поделка теперь выглядела так, словно её уже обожгли в печи.

– Что это?.. – он не успел закончить вопрос, как послышался хруст. Паутина трещин медленно расползалась по керамическому голубю, который, судя по всему, обрёл твёрдость. Скульптура трещала и вибрировала, слегка подпрыгивая на столе. Герман готов был поклясться, что сходит с ума. Хвост голубя зашевелился. Медленно его маленькие лапки появлялись из-под отлетающего от кожи слоя глины. А потом голубь вспорхнул и через секунду уже сидел на дверце шкафа в углу. На том месте, откуда он стартовал, остался лишь песок. Птица была как настоящая, вернее, это и был обычный голубь, который живёт в вентиляционных продухах под крышей и гадит на машины возле дома Германа.

– Какого чёрта?.. – прошептал мастер, не сводя глаз с ожившей статуэтки.

– Чёрт здесь ни при чём.

– А кто тогда при чём? Кто Вы такой? Фокусник?! – Герман быстро переводил взгляд с мужчины на голубя, стараясь не упустить обоих из виду. Над ним пошутили, решили выставить дураком. Наверняка где-то здесь спрятался ещё один человек, который снимает всё происходящее на камеру телефона. Скульптор окинул взглядом помещение, но этого не требовалось: мастерская была слишком открытой – все столы хорошо просматривались, за ними было невозможно спрятаться.

– Я – просто клиент, который заплатил за услугу, – флегматично ответил мужчина.

Скульптор нахмурился. Он совершенно не терпел шуток в отношении себя, даже самых безобидных. По взгляду было видно, что он требует объяснений, но ещё больше – извинений.

– Видите ли, я совершил небольшую ошибку, – начал мужчина, и Герман почувствовал облегчение. – Этот голубь не должен был умереть. Я недоглядел за ним, и его тело стало непригодным для жизни.

Герман снова взглянул на мёртвую тушку птицы.

– Ему нужно прожить ещё три дня, а после он сможет обрести покой, – закончил своё нелепое объяснение гость.

– Три дня?! Хотите сказать, что Вы оживили его…

– Это Вы оживили его, – поправил посетитель.

– Да чёрт возьми, неважно! Если он должен был умереть через три дня, зачем его оживлять?! И я спрошу ещё раз: кто Вы такой?

Мужчина, понимая, что разговор затягивается, присел на гостевой стул и, закинув ногу на ногу, начал по порядку, всё тем же спокойным размеренным голосом:

– Вы часто произносите это слово: «чёрт». У Вас с ним какие-то проблемы или дела?

Герман не ответил.

– Да, голубь будет летать ещё три дня, пока его время не придёт – таков закон Вселенной. Каждому отведено его собственное время, и я слежу за тем, чтобы всё шло точно по расписанию.

Голубь сорвался с дверцы, и та протяжно скрипнула. Раскидывая по мастерской свой пух и крупицы песка, он приземлился на ботинок гостя, который висел в воздухе, и начал клевать его подошву.

– Кто. Вы. Такой? – жёстко повторил свой вопрос хозяин мастерской.

– У меня нет имени, потому что у меня не было матери, чтобы мне его дать. Есть целый список прозвищ, придуманных людьми: Смерть, Костлявый, – здесь он впервые позволил себе лёгкую усмешку, – ещё были: Мара, Хель, Танатос, Осирис и много-много других, которые я не хочу перечислять. Все они неправильно описывают суть моей работы, но в целом схожи по смыслу, а потому – я не обижаюсь. Раз людям так угодно… В общем, Вы можете выбрать любое из этих, какое понравится. Несмотря на то, что некоторые – женские, я не обижусь.

Герман нервно улыбнулся, но слова не лезли наружу, застряв где-то в желудке.

– Хотите сказать, что Вы – Смерть? – иронично хмыкнул скульптор, но это было больше похоже на скулёж.

– Смерть – это переход из одного состояния в другое, я лишь слежу за…

Герман посмотрел на него умоляющим взглядом.

– Хорошо, – поднял мужчина руки кверху, словно сдаваясь на волю невежества. – Я – Смерть. И я рад, что мы с Вами сработались.

– Я… Я тоже, наверное, – ответил Герман, всё ещё сомневаясь в том, что в его мастерскую заглянул кто-то с той стороны мира, что человек называл «загробным». – Признайтесь уже, наконец, Вы ведь шутите, так?

– Я похож на юмориста?

«Вы похожи на моего мастера с архитектурного факультета», – хотел сказать Герман, но в ответ лишь коротко помотал головой.

– А что с этим? – качнул он подбородком в сторону мёртвого тела.

– Ничего, – мужчина наклонился к обездвиженному голубю и махнул рукой.

Та прошла сквозь тело, которое тотчас превратилось в чёрный дым, что шлейфом потянулся за рукой мужчины, а через несколько секунд растворился в воздухе.

– Будем считать, что его никогда не было. Что ж, мне пора идти, огромное спасибо за то, что задержались после работы и сделали для меня эту… кхм, статуэтку, – он встал, и голубь вернулся на дверь.

– Отзывы я Вам напишу самые лестные, не сомневайтесь – они дадут толчок к новым клиентам. У таких мастеров должны быть клиенты – это заслуженно. Единственное, уборку я вам всё-таки советую закончить и проветрить помещение тоже не помешает.

– Подождите!!!

Мужчина посмотрел на Германа, который с трудом перебарывал шок, боясь запутаться в собственных мыслях и словах.

– Вы должны мне всё объяснить! – требовал мастер, который почему-то считал, что им незаслуженно воспользовались в таком серьёзном деле, как воскрешение, пускай и обычного голубя.

Он хотел знать, что это была за чудесная глина и почему этот тип – Смерть, как он сам себя позиционировал, не сделал голубя сам.

– Я должен Вам отзывы на сайтах и две пятьсот, но деньги Вы уже получили, отзывы, кстати, я только что закончил, можете проверить. Всего хорошего.

– Нет! Нет, не всего хорошего, стойте, что за глину Вы принесли? Откуда она?

Мужчина остановился:

– Эта глина из того места, что многие народы называют «царство мёртвых» или «земля мёртвых». Хотя я лично не вижу в этих названиях никакой логики.

– И что, всё вот так вот просто? Слепил из глины голубя, коснулся другим – тем, что умер, и всё? Получается, можно воскрешать мёртвых? Я могу вернуть свою маму? – голос Германа дрогнул от зарождающейся надежды.

– Нет, не можете. После смерти тело держит душу ещё несколько часов, потом она уходит – этот процесс необратим.

– Куда уходит? – Герман заметно огорчился, но интерес лишь возрос.

– Она уходит в это самое «царство мёртвых» и становится там глиной, из которой жизнь лепит новые тела, но этот процесс происходит сам по себе, мы никак не можем на это повлиять – ни Вы, ни я.

– Хотите сказать, что все мы – какая-то глина?

– Человеческое тело не зря называют сосудом. Душа – это то, чем сосуд наполнен. Согласитесь, что делать сосуды из глины куда проще, чем, скажем, из стекла или пластика. К тому же этих материалов не было сто веков назад. Честно говоря, все тонкости мне неизвестны. Я лишь слежу за тем, чтобы всё шло по правилам, остальное меня мало интересует.

– Но это невозможно! Тело формируется в утробе матери! Оно состоит из плоти! – не унимался Герман, крича в спину уходящему мужчине.

«Это всё какой-то бред», – крутилось в голове Германа.

Тут под потолком пролетел голубь, сбросив на плечо мастера грязный «снаряд».

Герман открыл дверь нараспашку и, выбежав в поздний осенний вечер, крикнул на всю улицу: «Эй, вы забыли птицу!» Но не застав адресата своего сообщения, принялся самостоятельно выгонять голубя наружу. Тот никак не хотел покидать место своего воскрешения. Но Герман был не намерен оставлять проклятую птицу в своей обители, и спустя минут десять голубь уже топтался на тротуаре, набивая желудок разогретой за день асфальтной крошкой и бог знает чем ещё.

Скульптор последовал совету необычного посетителя и принялся наводить порядок в мастерской, раскрыв нараспашку все окна. Официально уборка проходила в помещении, но на самом деле Герман разбирался в своей голове, раскладывая мысли по полкам. Он закончил в третьем часу ночи, и результат радовал взгляд. Правда, в голове по-прежнему творился бардак. Хорошо, что хоть мастерская приняла божеский вид. Жаль, что эта чистота продержится лишь до следующего мастер-класса, которые Герман организовывал каждые два дня.

Ночью скульптору приснились голуби. Он был одним из них, но при этом – чужаком, что постоянно пытался прибиться к стае. Пернатые собратья его не пускали, грозно вскидывая кверху крылья и распушая хвосты, потому что Герман был слеплен из глины и жутко пугал свою родню.

Весь следующий день Герман занимался кувшином. Он должен был сдать композицию до конца недели, иначе придётся отвечать за полученный аванс. К тому же заказчик был иностранцем, скульптор был обязан переправить своё имя через океан вместе с этим набором для вина.

Воодушевлённый отзывами, которые оставил на всех сайтах тот, кто называл себя Смертью, Герман закончил работу за один день. Его похвалил, пожалуй, самый требовательный человек в истории, если, конечно, его можно назвать человеком. Это воодушевляло. Правда, Герман не был уверен в том, что у Смерти были особые требования – он принял поделку слишком легко. Возможно, глина доделывала всё сама и ей неважно, что мастер мог допустить некоторые неточности или ошибиться с габаритами и природным рисунком на теле птицы. Возможно, важны были только контуры и размеры, но Герман решил всё-таки, что всё дело в его мастерстве. Именно поэтому голубь получился таким замечательным. Он не мог допустить ошибок, кто угодно, но только не он.

В воскресенье мастерскую заполнила толпа «вшивых». Именно так мастер называл людей, которые вели здоровый образ жизни, вследствие чего у них постоянно чесались руки слепить себе кривую кружку, нарисовать отвратительный натюрморт и изнасиловать гитару своим стремлением к творчеству.

Он терпеть не мог учить и объяснять основы тем, кто не собирался углубляться в суть искусства. Люди бесили его своими неудачами и смехом, который эти неудачи вызывали, но при этом касса приятно разбухала от наличности. Иногда такие курсы и мастер-классы приносили дохода больше, чем сами изделия. Герман натужно улыбался и старался быть максимально терпеливым, но часто срывался, за что имел в народе репутацию зануды, но к нему всё равно шли. У Германа было дёшево, и сам скульптор считался достаточно сильным профессионалом, пока несколько лет назад не открылась «Старая ваза». Она значительно проредила толпы клиентов, Герману пришлось выпускать различные скидочные купоны и даже устраивать розыгрыши бесплатных часов посещения. Но сегодня проблем с народом не было.

Безвкусные кружки, тарелки, горшки, простейшие фигуры негабаритных животных и людей быстро заполняли столы и полки мастерской. И им не было конца. Люди дуром пёрлись с самого утра, и это было так же прекрасно, как и ужасно. Шум и толкучка в тесном помещении раздражали и мешали сосредоточиться, но всё можно стерпеть, когда пальцы касаются денег.

Только за сегодняшний день Герман собрал больше, чем должен был получить за набор из кувшина и кружек, но ближе к вечеру голова и руки были совсем обескровленными от усталости. Он делал длительные перекуры, и многие посетители покидали мастерскую, так и не дождавшись своей очереди.

В тот же вечер пришёл Он. Осирис, – так всё-таки решил называть странного гостя Герман, – был в том же костюме и с тем же безразличием на лице. Он пришёл незаметно и затесался в толпе студентов. Герман завидел его не сразу – лишь когда кто-то из толпы обратился к мастеру, Герман заметил на себе этот холодный взгляд и, прослушав суть задаваемого вопроса, просто кивнул в ответ парню, который позвал его.

– А когда можно записаться? – снова раздался надоедливый голос, который вывел Германа из ступора.

– Что? – переспросил он у лопоухого юноши с таким сальным лбом, что тот отбрасывал солнечные зайчики.

– Когда можно будет записаться к Вам в подмастерья? – повторил он.

– Я не беру подмастерьев, – брезгливо бросил Герман.

– Но Вы же только что кивнули, когда я спросил об этом, – не унимался паренёк.

– Я не расслышал вопроса. Простите, но ученики мне не нужны.

– Очень жаль, Ваш талант нужно передавать молодому поколению. Сами понимаете, время мастера не вечно, – совершенно спокойно произнёс Осирис, и Германа тут же прошиб сильнейший озноб.

Вся спина и руки его покрылась гусиной кожей, словно в помещение проник январский сквозняк.

Голос мужчины в чёрном пиджаке, казалось, расслышал только сам Герман, потому что никто не обратил внимания на этот странный и жуткий комментарий. Эти слова так напугали и озлобили мастера, что, запутавшись в собственных эмоциях, он сам не заметил, как выдал вслух следующее:

– Пусть заканчивают институт как все нормальные люди, а не лепят всякую фигню, из которой не то что пить или есть, но и другим показывать стыдно.

А вот этот комментарий расслышали абсолютно все. В воздухе повисло неловкое молчание, и только звук монотонно крутящегося гончарного колеса царапал слух.

Люди молча покидали мастерскую – один за другим. Герман хотел было извиниться, но понял, что словами сейчас можно всё сделать только хуже. Спустя пять минут в мастерской остались только он, Осирис и ещё несколько человек, которые пропустили всё мимо ушей.

– Зачем же Вы так сурово? – нарушил тишину мужчина в пиджаке. – Теперь о Вас оставят кучу негативных отзывов.

Герман лишь пожал узкими плечами. Сейчас его волновал совершенно другой, более острый, вопрос.

– Почему Вы сказали, что время мастера не вечно? Мне что, скоро на покой? – не обращая внимания на других людей, словно те были парой залётных мух, произнёс скульптор.

– Ну как Вам сказать, – Осирис постучал себя по карманам и, обнаружив в одном из них то, что нужно, извлёк это и поставил на стол.

– Песочные часы?

– Да – Ваши. Показывают, сколько Вам осталось.

Герман замолчал. Он словно почувствовал невидимую руку, сдавливающую горло. Во рту так сильно пересохло, что он открыл его и начал ловить воздух, но тот не хотел проникать внутрь и лишь издавал хлопающий звук в дрожащей глотке.

Люди, что ожидали продолжения уроков, наконец поняли, что происходит какая-то ерунда, и, не потребовав назад свои деньги, быстро вышли прочь.

Герман не сводил взгляда с маленьких стеклянных часов. Подумать только, вся его жизнь умещалась в обычном кармане. Песок в часах сыпался медленно. Тонкой, практически невидимой, струйкой. Чтобы рассчитать количество лет, потребовалось бы немало времени, но, судя по наполненности стеклянного сосуда, у Германа была примерно половина от общего количества. От осознания этого он протяжно выдохнул. Хватка на горле ослабла.

– Что Вам? Снова голубя слепить? – обиженно произнёс Герман, чувствуя вину гостя в том, что произошло с учениками.

– Нет. На этот раз я к Вам с деловым предложением.

Герман попытался скопировать безразличное выражение Смерти, но у него это выходило слишком наигранно.

– Видите ли, Вы – не единственный мастер, к которому я обращался. На протяжении всего времени сотни людей помогали мне сохранять баланс между жизнью и смертью. Последний скульптор, с кем я работал, умер буквально вчера. Он прожил достойную и светлую жизнь. Я был безгранично щедр с ним, и, благодаря нашей сделке, этот человек занимался исключительно любимым делом и ни в чём никогда не нуждался. Он творил. Творил не просто сложные и красивые фигуры – он творил саму жизнь. Вы понимаете, о чём я. Вы сами попробовали сделать то же самое.

Герман слушал очень внимательно. Каждое слово его гипнотизировало и рисовало в голове различные картины и пути, куда этот разговор мог привести.

– Мне нужен новый мастер. Вы подходите идеально, – наконец подошёл к сути тот, кого люди именовали «старуха с косой».

– Я? Лепить тела для воскрешения?

– Именно так. Машина жизни не идеальна, и часто случаются всякие конфузы, за которые я в ответе. Но я – не скульптор. Я – не создатель и не имею права уродовать ту оболочку, что была дана существам богом.

– То есть бог существует?!

– Этого я, к сожалению, точно сказать не могу. Мои знания и возможности небезграничны. У меня есть лишь мои обязанности, и я строго выполняю их. Таковы были условия моего появления на свет. Вас, правда, всё это не касается.

Герман задумался. Мир за окном медленно терял яркость и цвета, погружаясь в ночь. Он взглянул на часы собственной жизни и явственно ощутил, что она тоже идёт к неминуемому закату, который гораздо ближе, чем иногда кажется. Вот он, прямо перед ним, его собственный секундомер. Это было гадко – вот так вот ставить перед ним часы, но дело сделано, и теперь Герман лишний раз убедился, что он смертен. Или нет?

– Какой смысл в богатстве, если нельзя жить вечно?

– Разве мало прожить то, что отведено, занимаясь исключительно любимым делом и получая за это хорошие деньги? Никаких больше мастер-классов, никаких привередливых клиентов – только Вы и Ваши скульптуры, которые оценит само мироздание.

– Это очень здорово. Уверен, что такая жизнь прекрасна, но она закончится рано или поздно, а если верить Вашим часам, то, скорее, рано, – он боялся глядеть на струящийся песок, но, сделав над собой усилие, снова стрельнул глазами туда, где медленно заканчивалась его жизнь.

– Но зачем Вам жить дольше?

– Чтобы совершенствоваться, – Герман произнёс это твёрдым как сталь голосом, словно это была непоколебимая истина.

– Вы хотите стать лучшим скульптором всех времён и народов?

– Почему бы и нет? Потому что гордыня – это грех? Разве это кому-то навредит? Да, я этого хочу!

– А вам? Не навредит?

– Мне хорошо только тогда, когда я творю, – несмотря на пафосные слова, он произносил их так неистово и горячо, что воздух вокруг становился тяжелее. – Я посвятил этому всё своё время и отдал очень многое за возможность совершенствоваться.

От каждой фразы голос его немного вздрагивал, он делал небольшие паузы, чтобы дать прочувствовать гостю всю сочность слов:

– Поверьте, я готов творить вечно. Но Вам не понять, Вы же – всего лишь служитель времени и сроков.

Последние слова, по мнению Германа, должны были оскорбить Смерть, но тот никак не изменился в лице.

Снова повисло молчание, которое прервалось голосом гостя:

– Значит, хотите быть бессмертным?

Тут сердце Германа застучала как-то неровно. Это слово – бессмертие – оно пробежалось по всему его телу мелкой колючей дрожью. Он попробовал его на вкус. Беззвучно произнёс, размыкая и смыкая губы. Оно было прекрасным, самым сильным словом из всех, и Герман ощутил лёгкую эйфорию, услышав это слово от самой Смерти.

– Да, было бы здорово стать бессмертным…

– Я не могу дать вам вечную жизнь, – быстро отрезвил его Осирис, забив эти слова, словно ржавые гвозди, в самое сердце Германа, хоть тот и не предполагал другого ответа. – Но мы можем заключить договор. Скажем так. Всегда можно сделать одно исключение из правил, тем более что у меня есть постоянная потребность в Ваших услугах. Да, пожалуй, есть один вариант, – его лицо приняло задумчивый вид. Указательным пальцем Осирис бил себя по челюсти, словно проверяя, на месте ли зуб.

Герман терпеливо ждал продолжения, чувствуя себя ребёнком в магазине игрушек, который вот-вот услышит от родителей заветные слова: «дайте нам вон ту машинку», и боясь спугнуть этот миг.

Смерть, сидевший напротив Германа, внезапно застыл. Его грудь не вздымалась от дыхания. Палец повис на половине пути к челюсти. Веки не смыкались, а зрачки не бегали по своему белому полю с красными уголками возле переносицы. Герман не знал, что делать и как себя вести. Он осторожно, чтобы не обидеть собеседника, помахал рукой, позвал его голосом, но гость никак не отреагировал. Герман ощущал себя ужасно неловко, но оставался на месте, надеясь, что это скоро закончится. Прошло несколько минут, прежде чем Осирис снова начал двигаться.

– Я всё узнал. Вы можете сделать себе новое тело и, как только Ваша жизнь подойдёт к концу, Вам будет позволено занять его. Новое тело – новый срок.

Герман снова подумал, что его разыгрывают. Только что это было невозможно, и вот Осирис говорит о новом теле и новом сроке, о продолжении жизни, о вечности…

– Вы ведь не?..

Мужчина коротко мотнул головой.

– Я смогу слепить себе новое тело? Какое захочу? Ещё лучше прежнего?

– А это имеет значение? Я думал, что вас интересует лишь время.

– Да – время и возможность творить. Но ведь создание самого себя – это тоже искусство, и оно требует самой большой отдачи, – Герман чувствовал, что голос его дрожит, но не мог сдержать радость.

Это был великий дар, и он был готов на всё что угодно, на всё…

– Я согласен!

Не в силах сдержать возбуждения, скульптор вскочил с места и начал ходить туда-сюда по мастерской, перебирая в голове варианты собственной оболочки.

– Рад, что Вы так скоро согласились, но есть ряд условий.

– Каких ещё условий?!

Мир Германа в данный момент был похож на карточный домик, и любое «но» воспринималось как порыв грозного ветра.

– Если я даю Вам заказ, Вы должны немедленно выполнять его, а не продолжать работать над собственной фигурой или чем-то другим.

– Безусловно! – обрадовался Герман.

Того песка, что находится в часах, хватит на десятки собственных скульптур помимо других – он всё успеет.

– Я не буду платить Вам, раз вы выбираете другую валюту, а это значит, что вам придётся самому разбираться со своим финансовым положением.

Тут Герман задумался. Получается, что загруженность его увеличится в несколько раз, но деньги будут те же самые, а скорее всего, и меньше, так как времени будет не хватать. Но, с другой стороны, он всегда может урезать свои расходы – это малая плата за дополнительную жизнь.

– Это всё? – спросил скульптор, сгорая от нетерпения и надеясь не увидеть перед собой список требований.

– Вы сами будете добывать сырьё для своей скульптуры. Я вам помогать в этом не стану.

– А что, с этим какие-то проблемы?

– Нет. Проблем никаких. Вся глина находится в одной бескрайней пустыне, куда я перенесу вас одним щелчком, – он щёлкнул пальцами для убедительности. – Там Вы можете собирать её столько, сколько захотите, и сможете унести, но собирать глину можно лишь раз в сутки и на сборы Вам будет даваться только одна минута – ни мгновением больше. Потом Вас автоматически выбросит назад. Инструменты брать нельзя, как и сумки, рюкзаки, мешки и любые посторонние предметы. Только предметы одежды. Для сбора можете использовать карманы.

Герман вдруг вспомнил, как Осирис достал из карманов пиджака два куска сухой глины.

– Почему так? Что за дурацкие правила?!

– Правила придумал не я. Я лишь Вам их озвучил. Для своих скульптур я сам соберу необходимое количество глины. Ну что, по рукам?

Герман потянул было вспотевшую пятерню, но тут же отдёрнул её назад, словно боясь обжечься о только что вскипевший чайник.

– Мне нужно подумать.

Не в силах скрыть вселенскую тоску в своём голосе, Герман попросил отложить вопрос до завтра. Нисколько не возражая, Осирис молча покинул мастерскую, оставив на её стенах, полу и потолке налёт хрупкой надежды и жирный слой отчаяния.

Герман не смог принять решение за вечер и, водрузив на стол для раздумья литровый кофейник и коробку шоколадных конфет, встретил первую бессонную ночь за последние три года.

«Много ли глины унесёшь в кармане и на руках?» – этот вопрос заставил скульптора вспомнить школьную программу. Он пытался высчитать объём одного кармана, затем прикидывал общую площадь фигуры, предугадывал, сколько будет обрезков:

– Нет, никаких обрезков и излишков – всё в дело, – бубнил он, обращаясь к настольной лампе.

«Теоретически, если ходить за глиной каждый день, набивать ею все карманы и заодно нести в руках, то за полгода можно управиться с черновой версией».

Герман даже не рассматривал вариант – лепить чистовик сразу. Он должен сделать несколько скульптур, чтобы был выбор, которого ему не дали при рождении. Теперь-то он сам решит проблему плоскостопия, изменит ненавистную ему форму колен, выправит таз, сделает колесом впалую грудную клетку, уменьшит лоб и расширит лисьи глаза, доставшиеся ему по наследству от отца. Но больше всего Герману хотелось победить хроническую худобу, что, как уродливый шрам, напоминала о том, что он давно предан только работе и своим изделиям. Такие вещи, как сон, еда и свежий воздух, терялись по тёмным углам, заседали в мешках под глазами, таились в ранних морщинах на ещё достаточно молодом лице, а находились лишь тогда, когда мастер чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Он был сухим как лавровый лист и каждый раз, взглянув на себя в зеркало, понимал, что с этим нужно что-то делать, но шли годы, а Герман продолжал усыхать, как забытая на столе корка хлеба. Пожалуй, он даже может сделать три достойных копии, затем выбрать наилучшую и довести её до идеала.

Это будет несложно. Герман сотворил десятки человеческих скульптур – и не только из глины. Он отлично справлялся с камнем, деревом и даже пробовал работать с бетоном. «Нет плохого материала – есть плохие руки», – часто вспоминались ему слова мастера с архитектурного факультета, которого Герман боготворил и ненавидел одновременно.

Но оставался ещё один вопрос, самый главный ― то рабство, на которое его обрекает договор со Смертью. Герман ненавидел себя за слабость. Он так легко поддался на все эти правила, ослепнув от собственной жадности. А ведь он был принципиальным до боли в зубах. Да, Герман работает по заказу. Он потакает всем требованиям и капризам клиента, меняет формы или переделывает рисунок изделий, даже вопреки собственному мнению, но он – не слуга своих заказчиков. Он способен отказываться от сделки независимо от цены или статуса человека в обществе. Если Герман не хочет, никто не смеет его заставлять, ведь в своей мастерской он ― царь и бог. Подобная свобода многого стоит, и он отдал за неё слишком много. А теперь ему предлагают добровольно надеть на себя поводок, и, если хозяин прикажет лаять, Герман будет лаять, хотя, признаться, не без удовольствия. Награда была невероятных размеров, но и цена ― велика. Он просидел до самого рассветного зарева, взвешивая все за и против, но это было лишь показательное размышление. Герман всё решил ещё в самом начале. В действительности эта ночь была поминками по его принципам и тем идеалам, что он для себя определил много лет назад.

Утром Осирис пришёл точно к открытию, и Герман уже ждал его, облачившись в плотную джинсовую жилетку с кучей открытых карманов на молнии, которые напоминали голодные рты.

– Я смотрю, Вы подготовились, – произнёс Осирис вместо приветствия.

Внешний вид Германа и острая уверенность в его взгляде, о которую можно было порезаться, говорили о том, что мужчина сделал над собой титаническое усилие и лишних вопросов задавать не следует.

Осирис подошёл ближе, и Герман заметил в его руках зонт.

Он хотел было сказать, что погода чудесная и дождей не обещают, но потом вспомнил, что они направляются в пустыню, и решил, что Осирис просто хочет укрыться от солнца, пока Герман собирает сырьё. Когда он подумал о пустыне, то понял, почему выбрал именно такое имя для нового знакомого. Осирис, пустыня, земля мёртвых – кажется, всё сходилось и было вполне созвучно.

Герман молча протянул руку Осирису и тот сжал её. Договор был заключён без слов.

– Как будем переме?.. – Герман не успел договорить, потому что стены мастерской исчезли. Без всякого предупреждения или шумового сопровождения. Бац – и всё. Нет никакой мастерской, нет оплаченного им электрического света, нет потолка над головой и обшарпанного паркета. Только бескрайние пустые земли до самого горизонта и хмурое грозовое небо, с которого на землю летели холодные капли. Осирис отпустил руку Германа и распахнул зонт.

Шокированный такой резкой сменой обстановки скульптор не шевелился.

Лишь громкий и внезапный взрыв заставил его выйти из ступора. Это был гром. Небо ударило в свой колокол, и в ушах зазвенело.

– Советую поторопиться, – голос Осириса прозвучал глухо, как клавиша расстроенного пианино. Мужчина постучал пальцем свободной руки по запястью другой, где обычно висят наручные часы. Намёк был ясен. Оглядевшись по сторонам, Герман понял, что требуется делать, и, упав на колени, впился в землю своими короткими ногтями, которые постоянно стриг перед работой.

Несмотря на прохудившееся небо, земля под ногами была сухая и жёсткая. Герман вхолостую царапал верхний слой, как царапает кот линолеум, пытаясь скрыть свои «следы». Постепенно глина начала отслаиваться, и как только скульптор погрузил пальцы чуть глубже, то снова услышал их.

Голоса разнеслись громким эхом по всему его сознанию, но вот радости он не испытал. Герман жадно наполнял глиной голодные рты отяжелевшей от дождя куртки и почему-то ощущал себя вором. Гадкое чувство скручивало в узел кишки, но он не останавливался. Всё это происходило совершенно не так, как он представлял себе изначально. Это был адский и наинеприятнейший труд. Но больше всего раздражал совершенно бесполезный дождь, который, по всей логике, не должен был вообще идти в пустыне. Минута, казалось, длилась вечно, но карманы при этом набивались неохотно и требовали добавки. Не привыкшие к такому ногти молили о пощаде, но Герман продолжал рыть. Он чувствовал, что подобная работа унижает его как профессионала, но цель не давала остановиться. Скульптор остервенело погружал пальцы в землю и, рыча от усталости и злости, тащил её на себя, оставляя на поверхности еле заметные борозды. Так продолжалось до тех пор, пока он в очередной раз не погрузил пальцы по вторую фалангу в землю и не потянул на себя. Когда тонкие костяные грабли вышли наружу и Герман потянулся, чтобы собрать самую большую порцию драгоценного материала, он вдруг понял, что колени его больше не упираются в жёсткую почву, а проминают под собой доски.

Он стоял на четвереньках, промокший до костей от дождя и пота, посередине своей мастерской, напоминая пса, пришедшего с прогулки. Зайди сюда в этот момент кто-то из его клиентов, Герман бы умер от стыда. Но здесь были только он и Осирис.

Скульптор медленно встал с колен, на которых блестели тёмные грязевые пятна. Скрипя зубами, он взглянул на свои дрожащие от напряжения руки. Пальцы не разгибались от усталости, а пороги ногтей были забиты сухой землёй и изнывали от боли.

Осирис сложил зонт и застыл мрачной статуей возле рабочего стола, видимо, ожидая комментариев.

– Откуда в пустыне дождь? – этот вопрос Германа стал первым в очереди после продолжительного молчания.

Он снял куртку и повесил её возле окна, чтобы солнце просушило одежду.

– Там всегда дождь.

– Как такое возможно?! И почему глина такая сухая?!

Герман ощупывал добычу, засунув руку в пасть одного из карманов, словно врач, изучающий внутренности желудка при помощи специального устройства.

– Вы ведь слышали про небеса? Все души отправляются на небо, помните? – Осирис неторопливо перебирал слова, словно вёл лекцию, которую ему оплачивают по часам.

Герман молча потрошил джинсовые желудки и складывал их содержимое на столе. Вопрос уже был задан, ни к чему его дублировать.

Осирис продолжил, нисколько не смутившись молчанием собеседника:

– Души поднимаются на небо вместе с тёплыми потоками, там они перемешиваются с водой, становятся облаками, затем превращаются в тучи и несутся туда, где мы с вами были пару минут назад.

– В царство мёртвых, – устало уточнил Герман.

– В царство мёртвых, – подтвердил Осирис, хотя было видно, что это название для него как гость в горле. – Это очень сложный момент. Чтобы понять суть, нужно знать, что такое жизнь. Я попытаюсь дать объяснение научным языком, но не уверен, что оно будет точным.

– Я готов выслушать.

Осирис погрузился в размышления на несколько секунд, а затем начал объяснять:

– Вода, что льётся с неба над той пустыней, наполнена частицами миллионов душ. Смешавшись с землёй, влага становится её частью – химическим составом. Такая смесь является тем самым материалом, из которого и лепится новая жизнь. Лишь в руках мастера глина становится податливой и способна приобретать форму.

– Хотите сказать, что моя куртка, мои волосы и руки – всё это усеяно чьими-то душами?! – Герман с ужасом смотрел на капли, которые падают на пол и разлетаются на части.

– Нет. Ну разве что частично. В каждой капле лишь небольшой процент душ, не переживайте, все они всё равно попадут в пустыню. Вы же знаете про круговорот воды? – мужчина кивнул в сторону куртки, которая еле заметно парила от нагревающего её солнца.

– Души намного, намного легче воздуха – они моментально отрываются от любой поверхности, кроме земли в той пустыне, и сразу же стремятся к небу, чтобы вновь пролиться дождём.

– Да, но я наглотался этой воды!

– Не страшно, не забывайте, что вы – такая же часть всего этого.

– Хотите сказать, что наши тела сделаны из частиц миллионов душ?

– Именно так. В каждом существе содержится история и знания всего живого – это и есть круговорот жизни. Вы думаете, что существуете отдельно друг от друга, но на самом деле всё вокруг – одно целое.

Осирис был прав. Всё это звучало безумно сложно, и, чтобы разобраться в подобном, нужно как минимум сойти с ума.

– А как же скелет?

– А что скелет?

– Для глины нужен каркас, иначе она не будет держаться. Я же не должен собирать ещё и кости?

– А что обычно используется для каркаса скульптур?

– Для таких больших – железо.

– Вот его и используйте. Глина сделает своё дело.

– Но как? Как такое возможно?!

– Возможно. Просто поверьте.

Но Герман не мог поверить в подобное. А ещё его возмущала та лёгкость, с которой Осирис говорил обо всём этом.

День только начался, а Герман уже чувствовал себя выжатым как лимон. Хотелось упасть в мягкую кровать и не подниматься до самого вечера, но он ограничился жёстким табуретом.

– Что ж, мне пора. Завтра в то же время? – спросил Осирис перед уходом и, бесцеремонно стряхнув зонт, направился к выходу.

Герман внимательно наблюдал за тем, как на грязный пол небрежно слетали капли.

– Да, до завтра!

Дверь негромко хлопнула. Герман просидел, уставившись в одну точку ещё с десяток минут и переваривая всё, что он испытал и узнал за сегодня, пока, наконец, не был разбужен звонком. Он принял вызов, но ничего не запомнил из того, что ему сказал голос в трубке.

Набив желудок конфетами и растормошив крепким кофе взопревший мозг, Герман, наконец, подошёл к столу, где лежала собранная им глина.

– Это никуда не годится. Тут даже на одну стопу не хватит, – говорил он со своим одиночеством, собрав сырьё в скромную горку.

– Это первый раз. Ты не был готов, – ответило одиночество, но легче от этого не стало. – Ты же не думал, что всё будет легко и просто?

Герман помотал головой.

– Зато теперь ты знаешь, что тебя ждёт. Можно подготовиться.

После непродолжительной беседы с самим собой мастер, наконец, успокоился и даже повеселел. Завернув добычу в мокрую тряпку, он сложил её обратно в ящик стола.

Сегодня в планах было ещё много дел, но скульптор был не в состоянии даже думать – не то что творить.

Остаток суток он посвятил рисункам заказанных изделий и раздумьям над тем, как ему улучшить сбор глины, которая являлась, пожалуй, самым дорогим материалом во всём мире. И этот материал лежал завёрнутым в грязную тряпку в его рабочем столе. Герман всем своим нутром прочувствовал, что прикоснулся к божественному, и это чувство накрыло его с головой.

***

Отоспавшись, Герман спешил на работу, окрылённый мыслями о грядущем бессмертии. Никто, конечно, не обещал ему вечную жизнь. Осирис лишь согласился на ещё один срок, но где один, там и второй, не так ли?

Сегодня Герман планировал собрать в два раза больше глины и начать мастерить каркас будущего тела. Он уже давно не практиковался в сварке, и его руки приятно зудели от нетерпения. На подходе к мастерской Герман обнаружил толпу людей, дежуривших возле входной двери. Яркие безвкусные цвета одежды, громкий смех, странные слова, которые скульптор не понимал и потому ненавидел, – это были студенты, пришедшие на мастер-класс.

«Эти идиоты всегда приходят, когда захотят. Для кого, спрашивается, на сайте висит объявление о предварительной записи?»

В планах Германа были лишь два занятия на вечер, всё остальное время мастерская работала как магазин. Но студентов мало волновали правила. Для них работала только одна истина: кто платит, тот назначает время.

Герман не так давно сам окончил институт – всего каких-то пятнадцать лет назад, но он чувствовал огромную пропасть между собой и теми людьми, что оккупировали его порог. Словно они были из разных эпох, и, как все брюзги, Герман постоянно отзывался о современной молодёжи как о потерянном поколении, не упуская случая намекнуть об этом юным дарованиям. Но студенты несли ему больше всего денег, а ещё – разведённые мамаши и влюблённые парочки. Последние вообще были помешаны на всякой совместной ерунде, поэтому покупали мастер-классы в подарок друг другу.

Герман потеснил толпу и, открыв дверь, впустил живую массу внутрь.

Среди пёстрого макияжа и сальных волос он заметил серый силуэт Осириса. В той же неизменной одежде, с тем же зонтом в руках и пришитым к лицу выражением.

– Вы не могли бы подождать? – обратился скульптор к Смерти максимально вежливо.

– Вы серьёзно? – Осирис поднял вопросительно бровь, намекая на абсурдность вопроса.

Герман пожал плечами.

– У меня занятия, я не могу сейчас выгнать толпу, может быть, после обеда?

– Вы хоть понимаете, с кем разговариваете и о чём просите? – голос Осириса звучал так глухо, что не было понятно: возмущён он или нет, но Герман решил, что всё-таки возмущён.

– Мы поступим следующим образом. Раз в день Вы можете призывать меня по одному из тех имён, что я вам назвал, без разницы – каким, просто произнесите вслух пять, нет, три раза, и я приду. Но лишь на минуту, чтобы Вы могли собрать материал, а после я уйду. Лучше вам быть подготовленным к моему появлению, а на сегодня ваш лимит исчерпан. До свидания.

Герман хотел остановить его, вставить слово, но Осирис исчез так же стремительно, как отец-алиментщик в день зарплаты.

«Чёрт с ним, времени ещё полно». Герман глянул на песочные часы, что ему оставил новый знакомый. Риска песка не сместилась даже на йоту. Десятки лет были в его запасе, и какой-то там день ничего не изменит. Тем более он собирался начать мастерить каркас.

Мастер-классы продлились до самого вечера, без перерыва на обед. Люди шли и шли, словно на бесплатную дегустацию вина. Большинство из этих лиц были Герману незнакомы – сплошные новички. Он спрашивал их: откуда они узнали про «Песчаный колокол»? И все, как один, отвечали, что начитались отзывов в интернете. Кажется, всё вставало на свои места. Сомнений быть не могло – это дело рук Осириса. Его отзывы заставляли людей нести свои тела и деньги в логово Германа. Смерть умеет убеждать.

Закрыться пришлось на час позже. Последняя семейная пара никак не могла победить обычную салатницу. Их пальцы не чувствовали глину и постоянно превращали изделие в крутящийся сгусток малоприятного на вид теста. Правда, когда салатница всё же получилась, Герман не увидел особой разницы.

«Господи, на что я трачу время?» – думал он, глядя на то, как люди смеются над собственной криворукостью. Он бы давно выгнал их, закончив работу самостоятельно, но эти двое упорно шли к финалу сами, их не смутил даже тройной ценник за дополнительное время. Наконец, салатница заняла своё почётное место для сушки в «галерее уродцев» – так Герман называл работы своих клиентов. Благодарная парочка была выпровожена с самой фальшивой улыбкой, какую Герман смог достать из своего загашника.

Закрыв дверь, он почувствовал себя выбитым ковром, распластавшимся на грязном снегу. Сил не было, но было желание, и Герман поспешил в кладовку за сварочным аппаратом и проволокой.

Уже на подходе к двери он вспомнил, что аппарат находится у бывшего тестя, а запас проволоки иссяк на последней выставке.

Рухнув обессилено на табурет, он выдвинул шкаф, где хранилась глина из царства мёртвых. Разложив её на столе, Герман добавил воды. Ему ужасно не терпелось начать и он посвятил остаток дня созданию пальцев левой ноги.

На следующий день Герман с самого утра отправился за покупкой нового сварочного аппарата. От одной только мысли, что ему придётся видеться с родственниками бывшей жены, Герману хотелось принять ванну с серной кислотой.

По дороге он заскочил к своему арендодателю и оплатил аренду на полгода вперёд. Мастер был расчётлив и скрупулёзен в вопросах финансов. Пока деньги есть, лучше сразу избавить себя от будущей головной боли и подготовиться на случай голодных времён. Он также прикупил новый инструмент и дополнительное освещение. Для работы над собственным телом требовался хороший свет и удобные приспособления. Проволоку доставили прямо к мастерской. Герман полностью освободил свой кошелёк от наличных ближе к обеду, а сам освободился лишь через час, разгрузив металл.

Когда он поменял табличку с «закрыто» на «открыто», в мастерскую тут же хлынула толпа людей, которая требовала от Германа получения готовых изделий.

Он совсем забыл загрузить первую партию в печь, и ему пришлось бросить все остальные дела, иначе это всё могло обернуться катастрофой.

Чуть позже приехала машина с материалом. Взмыленный скульптор носился по мастерской, раскидывая ящики с глиной, которую заказал ещё две недели назад и благополучно про это забыл. Параллельно он умудрялся встать за кассу и пробить покупки. Несколько человек пришло с подарочными сертификатами, и Герману пришлось расстаться с хорошими товарами, которые были оплачены ещё бог знает когда. Он с грустью глянул на значительно поредевшие полки и сделал пометку в невидимом дневнике: «пополнить запасы в магазине».

В воздухе мелькнули скидочные купоны на мастер-классы, которых Герман выпустил около тысячи и сразу же пожалел об этом.

Мастерская напоминала детский сад. Всё вокруг шевелилось, издавало звуки, запахи и требовало внимания.

В какой-то момент Герман даже открыл пачку успокоительного, но, посмотрев на грустные белые колёсики, положил их назад. Он не собирается поддаваться стрессу, нет, только не это. Герман только что пробил чек на очередной чайный набор, когда его нос учуял стойкий запах сырости и формалина. Он уже хотел закрыть кассу и провести час мастер-класса, когда к его прилавку подошёл Осирис.

– Я вас ещё не вызывал, – устало шепнул Герман, вытирая со лба тёплый пот.

– Пришло время исполнять условия договора. Мне нужно слепить фигуру пса.

– Сейчас?! – в груди у Германа ёкнуло. – Это не может потерпеть пару часов?

Он перевалился через прилавок, чтобы спросить как можно тише.

– Нет, – холодно ответил мужчина и начал вываливать глину из своих карманов прямо на стол, рядом с кассой. С его рукавов ручьями стекала вода.

Герман нервно оглядел помещение, до того наполненное людьми, что не хватало воздуха. От двери к кассе снова тянулась очередь. Рядом с гончарным кругом грустно кружили две пожилых дамы, которым мастер обещал изготовить миски для фруктов ещё полчаса назад. Какие-то дети носились рядом с дорогим кувшином, что стоял на полу, практически задевая его своими острыми локтями.

Осирис тем временем продолжал молча вытаскивать из пиджака новые куски рассыпающейся глины, не отводя взгляда от Германа. По каменному лицу мужчины стекали частые струйки, которые напоминали пот. Но Герман знал, что камни не могут потеть, они мокнут лишь от дождей.

– У Вас что, бездонные карманы? – не в силах сдержать раздражение спросил Герман, глядя на растущую гору глины, что уже занимала половину его стола.

– Это всё, – звучно плюхнул последнюю лепёшку мужчина и, потерев ладони, достал из кармана фотографию собаки.

– Самого пса, я надеюсь, не притащили? – с нервным смешком поинтересовался Герман.

– Он на улице, у чёрного входа.

Позади Осириса уже поднимались волнения. Люди требовали, чтобы тот не задерживал очередь.

– Но я не могу сейчас всех выгнать, – жалобно простонал Герман, пытаясь найти во взгляде Смерти огонёк понимания.

– Вам нужно нанять помощника.

– Мне нечем ему платить.

– Это не мои проблемы. У нас договор с Вами, и я искренне не советую его нарушать, иначе новое тело Вам уже не пригодится.

Последние слова Смерти встали комом в горле скульптора, и он почувствовал, как этот ком не даёт воздуху проникнуть в лёгкие.

– Хорошо.

С видом полной капитуляции Герман покинул прилавок и, заняв единственное свободное место в мастерской, прочистил горло для объявления:

– По техническим причинам мы вынуждены закрыться сегодня пораньше. Прошу прощения за причинённые неудобства и прошу приходить завтра. Мы начинаем работать с самого утра – по стандартному графику. Большое спасибо!

«Надеюсь, ты доволен».

Герману показалось, что он был максимально вежлив и люди поймут всё правильно. Так и случилось. Толпа быстро и организованно рассосалась. Если бы во время пожарных тревог люди действовали так же слаженно, то, несомненно, жертв всегда было бы меньше.

Выдохнув и поменяв таблички на двери местами, Герман подошёл к прилавку, где была неаккуратно свалена глина. Под ботинками Осириса скопилось небольшое озерцо, но он, кажется, не чувствовал дискомфорта.

Собака на фотографии казалась просто огромной, несмотря на то, что это был простой дворовый пёс средних размеров. Герман даже обрадовался, что вовремя приобрёл сварочный аппарат и проволоку, ведь без каркаса такую фигуру уже не слепить. Работа затянулась до глубокой ночи.

Пёс вышел славный. Герман был доволен проделанной работой и даже не думал о том, что пропустил второй день сборки материала. Осирис сухо поблагодарил его за мастерство и, воскресив собаку, отпустил её на волю.

– Сколько ему осталось? – зевая, поинтересовался Герман.

– Две недели. Если быть точным – пятнадцать дней.

– Что?! Две недели?! Да это же здоровый молодой пёс, почему он должен умереть через две недели?! – от сонливости Германа не осталось и следа.

– Таков закон времени. Я не…

– Да что за чушь?! – Герман пнул табурет, и тот звонко шлёпнулся о паркет, выбив одну из дощечек.

Он только что дал жизнь этому псу, слепил его буквально из кучи грязи, которую наживил на проволочный скелет. Он с таким трудом выводил каждый сантиметр этой невинной морды и всё ради каких-то жалких пятнадцати дней.

– Я понимаю Ваше негодование. Но так устроен мир, я не могу ничего изменить.

– Бред! Если всё работает по определённой схеме, то почему пёс умер раньше срока?!

– За всеми уследить не так-то просто. Сегодня из миллиардов существ не в срок умер лишь он. Мне кажется, это хороший показатель, а Вам разве нет?

– Что, из всех живых существ на планете умер один только этот пёс?

– Да. Только он. Такое бывает. В мире ничто не идеально, даже сам замысел жизни порой попадает под сомнения. Но мы с Вами всё исправили, вернули псу его законное время, что жизнь отвела ему, верно? Думаю, что он это заслужил.

– Да… – Герман немного успокоился, но всё ещё чувствовал саднящую боль за грудиной.

– Вы сделали хорошее дело и должны гордиться собой.

Герман коротко кивнул.

«Подумать только, каких-то жалких пятнадцать дней…»

***

Утром Герман не стал заходить с главного входа, а сразу направился к чёрному, даже несмотря на то, что прибыл на работу за десять минут до открытия.

Сегодня первым делом он соберёт сырьё для собственного тела, а уж после этого займётся всем остальным. Все мысли мастера были заняты лишь одним вопросом: как быстрей собрать ту глину, что оживляет мёртвых, но когда он оказался в мастерской и взглянул на электросчётчик, то вдруг понял, что совсем забыл про ту глину, что поставил вчера на обжиг.

Ватные ноги было понесли его бегом к печи, но он остановился и выдохнул. Смысла в суете не было. С момента загрузки изделий прошло слишком много времени, и он прекрасно знал, что его ожидает на выходе. Герман спокойно подошёл к своему старенькому агрегату, который не имел функции таймера, и вытащил на свободу то, что гарантировало ему небольшой кредитный заём.

«Есть и пить из этого уродства всё равно было нельзя», – оправдывал он собственный промах, глядя на испорченные кружки и тарелки, но его высокомерие не стоило и гроша, а значит, придётся платить деньгами.

Герман искоса глянул на полупустые полки магазина, затем перевёл взгляд на вторую партию изделий, требующую обжига, и понял, что ближайшую неделю придётся поработать в минус. Хорошо, что он всё предусмотрел и нет нужды покупать материал или оборудование, а аренда и вовсе проплачена наперёд – это придало ему немного уверенности.

– Осирис, Осирис, Осирис, – даже находясь в полном одиночестве, Герман чувствовал себя полным идиотом, произнося подобное вслух.

Как ни странно, не прошло и секунды, а мрачный и тяжёлый на вид, словно гроб, Осирис уже стоял перед ним.

– Это имя вам понравилось, – он сказал это с такой интонацией, что было неясно: вопрос это или утверждение.

– Больше всего подходит по смыслу.

– Не буду спорить, Вы готовы?

– Да, готов.

Герман стоял, облачённый в ту же куртку со множеством расстёгнутых карманов, в высоких рыбацких сапогах, которые нашёл в кладовке, и старых спортивных штанах, что не надевал со студенчества.

– Вижу, что Вы подготовились.

– Угу, – скульптор кивнул и не подал виду, что подготовился чуть основательней, чем выглядело на первый взгляд.

Мастерская, улица, да и весь город растаяли как бывший брак Германа, – в одну секунду, – когда жена прислала СМС: «я беременна».

Это было прощальное письмо. Ведь после последней ссоры Герман не прикасался к ней уже два месяца.

С тех пор прошло четыре года, но Герман по-прежнему не мог смириться с жестокостью жены и сторонился женщин в целом. Он погрузился в работу с головой и добился высоких результатов. Но создавая прекрасные, утончённые предметы искусства, Герман полностью разрушал себя как человека. Вместе с мастерством росло его эго, и меньше всего на свете Герман хотел ползать на коленях перед кем-то, пусть даже этот кто-то – сама Смерть.

Перед выходом на сбор глины скульптор потратил некоторое время на модификацию обуви. Внутрь сапога, под стельку, он вложил металлическую пластину с шипами, которые вошли в заранее просверленную подошву так, что выпирали снаружи. К ним он приварил другую пластину с точно такими же отверстиями, чтобы было плотное прилегание к подошве сапога. Получилось что-то вроде сэндвича – с железным хлебом и резиновой начинкой. Нижняя пластина немного выпирала за пятку, словно ковбойская шпора, и была заточена. Такое нехитрое приспособление должно было помочь Герману быстро ковырять сухой пласт и свести к минимуму соприкосновения его колен с землёй.

Хмурое небо без конца поливало безжизненные поля, словно надеясь вырастить здесь новый Эдем. Но за тысячи лет здесь не выросло даже травинки. Это место угнетало скульптора, и, несмотря на то что он понял, как всё устроено, ему не хотелось участвовать в круговороте. Он мечтал лишь о том, чтобы вечно оставаться самим собой. С этими мыслями скульптор сделал первый замах, и пластина врезалась в сухую сморщенную кожу, которая пока была обычной глиной. Кусок земли отлетел от поверхности и дал Герману знак, что всё получилось.

Он неистово рубил землю пяткой, взрыхляя её и отламывая жирные куски. Угрюмый Осирис молча наблюдал за ним, стоя как памятник под большим чёрным зонтом с таким видом, словно это были похороны здравого смысла.

Когда Герман нарыл достаточно, он взглянул на водонепроницаемые часы на руке, что взял с собой, и, поняв, что время на исходе, сел на корточки, чтобы собрать глину. Вцепившись в самый большой кусок и оттопырив карман куртки, он уже хотел положить его внутрь, но ком лопнул на пути, как стеклянный ёлочный шар, что был сжат слишком сильно. Осыпавшись, он моментально растворился в земле, словно никогда и не существовал отдельно. Герман ужаснулся, но сразу же продолжил. Он схватил следующий ком, но ситуация повторилась точь-в-точь.

Раздосадованный, он негромко взвыл от отчаянья и, посмотрев на часы, стал собирать обеими руками разрыхлённую почву, но та просачивалась сквозь тончайшие щели между пальцами, словно песок, только что поднятый со дна реки.

Злость и отчаянье захлестнули Германа. Он сыпал проклятьями и бил кулаками безжалостную землю. Напоследок скульптор провёл ногтями обеих рук по разрыхлённой поверхности и сжал в кулаках всё, что смог собрать. Пустыня исчезла.

Герман снова стоял на коленях посреди своей мастерской, так крепко сжимая кулаки, что костяшки пальцев изнывали от боли.

– Почему я не смог собрать глину?! – накинулся он на Осириса, но у мужчины не дёрнулся даже краешек брови.

– Вы прекрасно знаете, что нельзя пользоваться посторонними предметами для сбора сырья.

– Но это не предмет для сбора, это часть одежды! – не унимался Герман, всё ещё не разжимая кулаков, которыми он, кажется, намеривался добиться справедливости. Лицо его пылало жаром, несмотря на стекающие с головы холодные водопады.

– Не нужно юлить, – Осирис сложил зонт и направил его пику в грудь скульптора, – Вы можете собирать глину только при помощи собственных рук. Пытаться обмануть жизнь – то же самое, что пытаться обмануть банк. И там и там Вам выдаётся кредит, за который нужно расплачиваться. И Вы не можете диктовать свои условия, Вы можете только надеяться, что банк даст вам больше, если посчитает нужным, но мухлевать – бессмысленно.

– У меня уйдут годы на то, чтобы собрать необходимое количество!!! – Герман сделал замах и шлёпнул кусок глины об пол. Он тяжело дышал, обнажив зубы как загнанный волк.

– А Вас никто не торопит. Времени полно. Не мне Вам объяснять, что такое терпение, – Осирис обвёл зонтом мастерскую, уставленную великолепными поделками.

– Но… – жаркие слова обжигали грудь изнутри и просились наружу, но это были слова капризного ребёнка, и Герман не стал давать им волю, чтобы окончательно не пасть лицом перед своим могущественным партнёром.

– Будьте терпеливы, и Вам воздастся, – без намёка на надменность сказал напоследок мужчина в старом пиджаке и покинул Германа ещё на одни сутки.

Всё ещё вне себя от злости, хозяин мастерской снял походную одежду и, собрав в комок, запулил в самый тёмный угол. Затем он оторвал лист картона от какой-то упаковки и, вооружившись чёрным маркером, нацарапал послание. На двери его мастерской сегодня впервые появилась новая надпись: «Санитарный день».

Герман подобрал с пола тот кусок глины, что припечатал к нему в порыве гнева, но сырьё не было больше пригодно для работы. Оно превратилось в жёсткий природный камень с рваными острыми краями, о которые легко можно было расцарапать руки до крови. Герман постучал по нему молотком, но не добился появления даже тончайших трещин. Это была настоящая горная порода, чьё сердце теперь не размягчит даже океан.

Герман ещё раз глянул на песочные часы, показывающие, сколько ему осталось, над которыми у него не было власти. Песок ссыпался невидимой струйкой, и скульптору показалось, будто его стало чуточку меньше. Дёрнув головой, словно отгоняя дурные мысли, он достал из ящиков на полу рабочую глину и принялся воссоздавать «галерею уродцев», что стали жертвами его беспечности.

Скульптор исплевал весь гончарный круг, повторяя то убожество, что создали руки его однодневных учеников. Запасы материала заканчивались быстрей, чем терпение мастера, но он должен был держать марку, иначе весь бизнес грозился пойти на дно. Подтверждением тому были новые отзывы, которые Герман читал в перерывах между работой.

Впервые за столько лет общий рейтинг его мастерской потерял целый балл. Люди осуждали всё, начиная от обслуживания клиентов и заканчивая скоростью изготовления поделок. Германа называли хамом и тормозом, но если это он ещё мог стерпеть, то слова о том, что его собственные работы – это безвкусная и посредственная фигня с раздутым ценником, заставляли руки мастера дрожать от гнева.

Ближе к ночи все тарелки, чашки, горшки и свистульки были выложены для сушки на стеллажах и накрыты специальной ветошью.

Герман восстановил все потери, но теперь у него значительно убавилось количество материала для будущих мастер-классов и собственных изделий на продажу.

Меньше всего ему хотелось забивать перед сном голову дурными мыслями, и остаток дня он посвятил созданию металлического скелета своей будущей статуи.

Герман заснул прямо за рабочим столом, а когда разомкнул слипшиеся за ночь веки, то понял, что опоздал на работу на сорок минут, хотя и не покидал стен мастерской.

Не тратя время на водные процедуры и причёску, он снял картонную табличку с двери и выкинул её в уличный бак. Новый день встретил его абсолютным одиночеством. Ни одного следа от ботинок перед входом. Ни одного бледного студента или группы активных пенсионерок на пороге. Лишь пара школьников с безразмерными ранцами за спиной пинала листву на другой стороне улицы. Герман впервые получил необходимое время для самого себя, и это обстоятельство грызло его изнутри.

Все, кого он перенёс на сегодняшний день, либо уже приходили и увидев, что мастерская закрыта, разворачивались. Либо просто решили не возвращаться сюда.

«Возможно, оно и к лучшему», – с этими мыслями Герман достал из угла свёрток одежды, что запулил туда несколько часов назад, и призвал Осириса. Скомканные куртка и штаны не успели просохнуть и теперь источали тошнотворный грибной аромат.

«Кто бы мог подумать, что души тоже могут плохо пахнуть».

Дырявые сапоги пришлось выбросить. Герман надел обычные сланцы, в которых обычно работал летом, и отправился на сбор глины. Вылазка получилась намного продуктивней вчерашней, но ненамного лучше первой. Сегодня он царапал землю своими уже немного подросшими ногтями и за всё время не произнёс ни единого слова. Кажется, их обоих это вполне устраивало. По возвращении он сразу занялся изготовлением железного скелета, не тратя время на перекусы или отдых.

Форму каркаса и самой будущей статуи Герман решил частично перенять у Витрувианского человека да Винчи. Ноги были расставлены чуть шире плеч, а руки разведены в стороны. Так мастер надеялся детально поработать над каждым участком тела, нарастить себе достойную мускулатуру и соблюсти все необходимые пропорции. Ростовая фигура требовала много места, и Герман выделил ей самый хорошо освещённый угол в помещении – напротив гончарного круга. Для этого пришлось накормить мусорные баки распиленным столом и сделать кое-какую перестановку в мастерской. Места стало меньше, но зато у Германа не было больше нужды постоянно перекладывать всё с места на место и теперь он мог посвятить себя исключительно работе, не отвлекаясь на лишние телодвижения.

Ближе к обеду в дверях появились первые посетители. Обычные покупатели, кажется, туристы из соседних городов. Герман отпустил несколько покупок и, ещё раз с горечью взглянув на пустующие полки, пообещал сам себе, что начнёт их заполнять в ближайшее время.

Два дня затишья не принесли в магазин ни единого гроша, зато пошли на пользу скульптуре. Герман полностью закончил работу над каркасом и теперь бегал с рулеткой, измеряя все изгибы будущего тела. Скульптор успел примерить на себе роли кучи специалистов: сварщика, слесаря, замерщика, художника. Он творил с аккуратностью хирурга и точностью портного. По итогу всё было идеально до самого последнего миллиметра. Со стороны эта конструкция напоминала грустный икс или голое двуногое дерево, собранное из ломаных и переплетённых между собой кусков проволоки, но совершенно не напоминала скелет человека. Зато Герман видел в этом переплетении бездушного железа нечто прекрасное – то, что, по его задумке, должно было стать самым великим произведением искусства. Именно с такими мыслями он теперь подходил к будущей статуе, других вариантов быть не могло.

Скульптор был доволен собой как никогда. Теперь можно было накидывать «мясо», которое он складывал в своём столе, доставляя его прямиком из «пустыни мёртвых». Ему самому это название уже казалось далеко не самым удачным. Царство именовалось мёртвым, но при этом каждый раз, когда Герман возвращался оттуда, он творил только жизнь. Да и сам Осирис никого не убивал – наоборот, он следил за тем, чтобы никто не умирал раньше времени. Люди всё переврали так, как им было удобно, но вот зачем? Этот вопрос был пока непостижим обычному скульптору, но теперь, чтобы понять, у него было достаточно времени.

Отныне глина собиралась ежедневно, без пропусков. Герман слепил две ступни и постепенно насаживал на прутья пальцы, что изготавливал отдельно. Он доводил до идеала каждый ноготок, каждый изгиб и настолько погрузился в процесс, что не заметил, как прошёл месяц, а между тем число его клиентов сократилось почти вдвое. Мастер-классы снова стали вестись строго по записи, и, даже если кто-то приходил посреди дня, а мастерская была пустой, Герман не принимал его, если напротив фамилии не стояли дата и точное время.

Все заказные позиции разошлись по старым клиентам, а новые не спешили делать заказы, начитавшись отзывов в интернете. Бизнес-корабль под названием «Песчаный колокол» медленно шёл ко дну, и Герман понимал это, но особо остро смог ощутить лишь тогда, когда ему выкатили счёт за электричество и отопление. В этот день он обнаружил, что у него кончились все запасы материала, а новый он так и не заказал. Полки магазина были по-прежнему пусты, и все люди, что заходили с улицы, лишь обстукивали свои грязные ботинки о его паркет и тут же покидали мастерскую, не найдя в ней ничего, кроме затхлого запаха и погружённого в собственные дела скульптора. Необходимо было что-то решать, пока имя «Герман» ещё не стёрлось с языков постоянных клиентов, а реклама по-прежнему приводила новых, хоть и с меньшим энтузиазмом.

Тут-то Герману и пришла в голову идея, о которой он потом сожалел всю оставшуюся жизнь.

Поздняя осень топила улицы своими бесконечными дождями.

Все ливнёвки были забиты листвой и грязью. Дороги, точно вены, разбухали от воды, заполняющей их до краёв бордюров, город напоминал измученное варикозом тело. Безликие серые плащи перемещались по улицам перебежками: от кофеен и булочных – до офисов и магазинов.

Город превратился в бесцветную размазню, и всё живое пыталось спрятаться от этой природной болезни, что называлась октябрём.

Герман вышагивал уверенной походкой, не глядя под ноги и не обращая внимания на то, что те периодически тонули в лужах или увязали в грязи. Он настолько привык к вечной осени, никогда не кончавшейся в «царстве мёртвых», что не заметил, как она пришла на его родные улицы. Для него всё происходящее на улицах не казалось чем-то отвратительным – наоборот. Вода и грязь были прекрасны – они напоминали ему о круговороте жизни, и он улыбался, чувствуя себя частью этого действа.

Радость его была недолгой. Она закончилась, как только колокольчик над дверью оповестил о его приходе. Герман хотел зайти незаметно, словно сквозняк, но как только он ступил на вражеский порог, ему тут же пожелали доброго дня и предложили чашку горячего чая.

– Спасибо, я на минутку, – рассеянно ответил скульптор, чувствуя, как глаза выдают его волнение.

Воздух в помещении был разогрет до треска, и Герман тут же почувствовал, как его щёки залились багровым румянцем. Правда, он ещё не разобрался, отчего покраснел: от резкой смены температуры или от стыда.

– Проходите, у нас сегодня мастер-класс, лепим тарелки в виде монстеры, – никак не отставал от него улыбчивый юноша в фирменной рубашке и с неправильным прикусом.

– Нет. Спасибо. Мне. Купить. Где? – Герман выдавал слова одиночными выстрелами, словно боясь промахнуться мимо слуха настырного администратора.

– Магазин у нас в той части зала, – пацан показал рукой за своё левое плечо. Он хотел было провести экскурсию, но Герман стремительно обошёл его по кривой, всем своим видом показывая, что на экскурсию он не настроен.

«Старая ваза» была открыта по франшизе пару лет назад и имела филиалы в сотнях городов. Всё здесь было стилизовано и подогнано под концепт фирмы. Герман неохотно признавал явные преимущества этого сервиса и был поражён размаху, с которым работает обычная гончарная мастерская.

Филиал занимал два этажа плюс задний двор, на котором проводились летние выставки и различные творческие вечера. Герман разглядывал всё вокруг, аккуратно крутя головой, словно мышь, впервые проникшая в хлебную лавку.

Полки на стенах были плотно заставлены жавшимися друг к другу глазурованными горшками, кружками, пиалами, кашпо и различными статуэтками, выполненными вполне достойно и…

– Без души, – ляпнул Герман чуть громче, чем следовало, и тем самым обратил на себя внимание продавца.

– У нас здесь не весь ассортимент. Всё, что найдёте в зале, тоже можно купить или заказать. А также у нас есть каталог…

Парень жужжал как назойливая муха, и Герман даже пару раз махнул перед носом рукой, словно отгоняя его. Такой подход ужасно бесил, неужели человек не может просто прийти и посмотреть на всё в тишине, а когда понадобится – задать вопрос? К чему эта напористость? Это мастерская, а не базар с турецкими джинсами.

– Доставка у вас есть? – вклинился Герман посреди монолога.

– Да, конечно! Упакуем и доставим, куда скажете. Вы также можете сделать заказ на нашем сайте, – кажется, парень и сам уже устал от надменности неразговорчивого посетителя и теперь тактично отходил от презентации.

– Прежде чем заказывать такие вещи, нужно посмотреть своими глазами. Это всё – «китай»?

Герман обвёл взглядом полки.

В глазах продавца промелькнул недобрый огонёк, который кричал Герману: «Ты, козёл, сам прекрасно знаешь, что никакой это не „китай“. Чего ты из себя строишь?», но он быстро погас и в ответ прозвучало лишь: «Нет, это всё работы наших мастеров. Вы можете пронаблюдать, как мы изготавливаем наши изделия. На первом этаже у нас мастер-классы, на втором – своя собственная „лаборатория искусств“», – от последних слов у Германа свело челюсть. «Лаборатория искусств» – что ещё за пафосная чушь?»

Герман изучил оба этажа, вышел на террасу, осмотрел каждую полку и угол и не нашёл ни одной скульптуры. В основном «Ваза» делала всякую стандартную ходовую мелочёвку. Несмотря на качество и скорость изготовления, здесь не было ничего уникального.

«Теперь понятно, почему Осирис пришёл именно ко мне. Эти люди – никакие не мастера. Обычные бизнесмены. Коммерсанты, торгаши, кто угодно, но только не творцы. То, что они умеют делать красивые и аккуратные изделия, ещё не означает, что они хотя бы близки к тому, чего достиг я».

Герман никогда не работал на поток. Всё, что продавалось в его лавке, делалось в одном-единственном экземпляре и никогда не повторялось, если, конечно, его об этом не просили. Каталог? Он даже не задумывался над подобными вещами. На его сайте не было цен, только фотографии проданных работ. Каждое изделие было уникальным, и цену Герман писал от руки, выставляя товар на полку.

Он прогуливался по «Вазе», как Наполеон-победитель. Всё здесь было картонным, ненастоящим. Чистота раздражала, музыка, льющаяся из колонок, бесила. А ещё чай и кофе… Если бы это видели великие творцы или хотя бы преподаватели, что учили Германа ремеслу, они бы точно попросили кусок мыла и кран с холодной водой, чтобы вымыть глаза.

Но люди любят подобное… Им нравится, когда их облизывают с ног до головы. Когда усаживают в кресло, когда в руки пихают кучу всякой сопроводительной дряни вроде буклетов и бесплатного печенья. Здесь даже велась фото- и видеосъёмка. Кому какое дело до искусства, когда ты можешь просто сидеть и пить какао, а потом купить сувенир – ненужную тебе безделушку, что будет пылиться где-то в кухонном шкафу, пока однажды не разобьётся. Нет, ему не будет стыдно перепродавать местные поделки. Раз люди охотно покупают это, значит, нет смысла пытаться приучить их к чему-то возвышенному и настоящему.

Его лицо расплылось в широкой, немного пугающей, улыбке, когда он вернулся к торговой стойке. Продавец посмотрел на внезапно подобревшего клиента и улыбнулся ему в ответ, но лицо Германа не выказывало добродушия, скорее, наоборот. Это было похоже на презрение или даже на насмешку.

– Я бы хотел сделать заказ по каталогу. Вы карточки принимаете?

Выбор занял в общей сложности около часа. Герман долго всматривался в каждую картинку, читал характеристики и задавал всякие заковыристые вопросы, на которые продавец не мог ответить в силу своего непрофессионализма, доставляя Герману невероятное удовольствие.

Вдоволь потешив своё эго и расплатившись кредиткой, Герман написал на бумажке адрес соседней с его мастерской улицы, чтобы никто не узнал, для чего всё это заказывается. Там жил старый друг Германа – человек, совершенно далёкий от всех этих дел, связанных с керамикой и другим искусством. Герман бы никогда не начал общаться с этим простым, словно табурет, типом в нынешней жизни, если бы их не связывало общее детство. В то время они были пустыми сосудами, ещё не успевшими заполниться мечтами, целями и проблемами, просто радовались бессмысленности своего существования и жили ради того, чтобы жить.

– Уж не Герман ли Цапля это? – раздался за спиной голос, от которого всё тело Германа словно покрылось чешуёй.

Он понятия не имел, кто это. Но это точно был один из двадцати идиотов, которые учились с ним на одном факультете. Дурацкое прозвище было присвоено Герману за особенность вытягивать шею с задних рядов, где он обычно сидел. Плюсом к шее шёл серый шерстяной костюм, в котором Герман щеголял с самого первого дня в институте и в нём же вышел на вручение диплома. Этот костюм ему вручил учитель рисования, когда Герман окончил школу. На выпускном вечере, когда его объявили единственным талантливым учеником, ведь он занимался оформлением абсолютно всех мероприятий, стенгазет, плакатов и транспарантов. Эта похвала стала отправной точкой для молодого художника. Герману пророчили шикарное будущее, полное известности, денег и признания. А теперь он стоит здесь, у прилавка своих конкурентов, и заказывает чужие изделия на фальшивый адрес для последующей перепродажи. Одним словом – позор и разочарование.

Герман не хотел поворачивать голову. Возможно, если сделать вид, будто обращаются не к тебе, и выйти полубоком, наискосок, то получится избежать нежелательной встречи. Так он и сделал. Не оборачиваясь, стремительно шагнул в сторону двери, сделав небольшой крюк через стойку, за которой бариста перемалывал ароматные зёрна.

Буквально врезавшись в дверь, Герман толкнул её грудью и поспешил в сторону остановки. Он не хотел прогуливаться. Всё, о чём он мечтал, – это забраться в самый дальний угол своей лавки и, закутавшись в темноту, нашёптывать самому себе, что это всё ерунда и у него великая цель. Только у него одного.

«Песчаный колокол» встретил Германа как незнакомца, и сама мастерская была ему незнакома. Стены сузились, почернели. Потолок стал невыносимо низким и ужасно давил, а паркет напоминал пол в кочегарке, исцарапанный углём и лопатами.

После «Старой вазы» с её запахами кофе и костра в камине; с её широкими, во всю стены, полками, забитыми разнообразной посудой, игрушками, копилками и прочей симпатичной мелочёвкой; с отдельным пространством под мастер-классы и этой чёртовой «лабораторией искусств» родная мастерская выглядела как гараж, в котором занимаются подпольным производством одежды.

Герман был подавлен своей экскурсией, а ещё ненавидел себя за то, что поддался отчаянию. Он снова начал тратить деньги с кредитной карты, хотя обещал себе несколько лет назад, что это не повторится. И ведь всё это настроение образовалось из-за какой-то дурацкой встречи, которая даже не состоялась.

Он не стал щёлкать выключателем и, стоя в полумраке, наблюдал за тем, как за окном мелькают фары проезжающих мимо машин. Их свет отражался от его металлической «копии», стоявшей у окна. Безголовая, она смотрела в его сторону и просила не поддаваться унынию. Он не должен опускать руки, ведь именно ими будет сотворена самая важная и самая невероятная вещь в его жизни.

Да! Он не будет сдаваться. Сначала реанимирует магазин, сделает цены на все товары ниже себестоимости, пусть это будет минусом в бюджете, но так он сможет привлечь клиентов. Им в руки он будет совать скидочные купоны на мастер-классы, которые снова закажет завтра утром. Да, это не принесёт ему удовольствия, но это, в конце концов, работа, она не всегда бывает в радость. Пора браться за ум. Иначе он потеряет свою мастерскую, а без неё не получится сотворить новое тело, да и смысла в нём никакого тоже не будет, если Герман останется ни с чем. Он облокотился на прилавок и перевалился через него, чтобы достать свою рабочую тетрадь и занести в неё всё, что только что родилось в его голове. Как только его пальцы разгладили середину между двумя девственными листами в клеточку, за прилавком возникла тень. Герман взвизгнул как щенок, которому наступили на хвост, и отпрыгнул назад, больно взрезавшись поясницей в ручку входной двери. Он не заметил, как Осирис вошёл. А может, он и не входил вовсе, а появился из воздуха – это было неважно. Важно было другое – то, что сегодня глаза Смерти впервые транслировали эмоции, в них, несмотря на царивший в помещении полумрак, Герман увидел холодный огонёк страха, который пылал как олимпийский факел.

Герман щёлкнул выключателем, и лампы тут же залили своим жёлтым светом всё вокруг, обнажив непривычно потрёпанный вид Осириса.

И без того тёмный костюм сегодня напоминал смолу. Виной тому была влага, которая пропитала его до последней нитки. От веса воды и глины в карманах, которая выпирала через края и сыпалась на пол, плечи мужчины были опущены, словно костюм висел на крючке. Наполовину седые волосы на голове мужчины свалялись и были небрежно разбросаны по всему черепу. Колени сияли свежей грязью, как и ботинки, как и морщинистые руки, что сжимали странного вида свёрток.

Челюсть Осириса слегка подёргивалась, словно он что-то жевал или говорил про себя, но вслух произнести не решался. От него за километр несло несвойственными ему сомнениями, и Герману пришлось заговорить первому.

– Что-то случилось?

Эти слова послужили педалью газа, и машина общения, наконец, сдвинулась с места.

– Мне нужно, чтобы Вы сделали фигуру, – несмотря на внешний вид, слова Осириса прозвучали с наработанной тысячелетиями сухой интонацией.

– Хорошо, – дёрнул плечами Герман, удивляясь этой странной таинственности.

– Кто там у Вас? – он уже привык видеть трупы, которые Смерть приносит ему по два-три раза на неделе, потому не боялся увидеть что-то неприятное.

Осирис медлил. Подобная таинственность была ему не свойственна.

– Да что же это? – не выдержал Герман и, преодолев расстояние до гостя в один шаг, развернул конверт.

– Что за?! – отдёрнул руку скульптор и отшатнулся на то место, где был пару секунд назад.

– Это же ребёнок! – он указывал на конверт и смотрел на Осириса так, словно тот без него не понимал очевидного.

– Да, – всё, что смог выдавить из себя Осирис.

– Я-я-я не могу, чёрт, да как же так? Теперь мы будем воскрешать людей? Я думал: кошечки-собачки, ну, может, какие-нибудь муравьеды или шимпанзе, но не люди. Разве можно их, то есть нас, воскрешать? – Герман тараторил как заведённый, он чувствовал, что здесь явно кроется какая-то нездоровая, совершенно противоестественная ерунда.

– Вы вправе отказать, – еле слышно произнёс Осирис. В его голосе слышалась незнакомая нота, кажется, это было отчаянье.

– Что? – Герману показалось, что он ослышался или это Смерть так над ним подшучивает, но тогда это очень странная шутка.

– Я не пони…

– Вы. Имеете. Право. Отказать, – повторил медленно Осирис, – это не будет считаться нарушением нашего контракта.

– Хотите сказать, что воскрешение этого малыша – ваша личная просьба?!

Осирис медленно кивнул.

– Но зачем?!

– Так надо. Он не заслужил этого и должен жить.

– Но люди умирают каждый день, каждый час, каждую минуту, они все этого не заслуживают, – Герман выплёвывал слова, ощущая себя псевдофилософом, который пытается умничать перед настоящим знатоком мироздания. Кто он такой, чтобы объяснять Смерти суть смерти? С таким же успехом он мог бы объяснять повару, что людям свойственно есть и они это делают не только тогда, когда тот лично приготовит что-то для них.

– Мать несла его в приют, но умерла по дороге от кровопотери. Никто никогда его не видел, кроме неё. Вы можете сделать его каким пожелаете, даже сменить пол, никто Вам слова не скажет.

– Хорошо, я сделаю, но у меня есть два условия, – Герман чувствовал, что это отличный шанс пободаться за свои права и, исходя из ситуации, у него есть все шансы на победу.

– Вы ставите условия? Мне?

– Думаю, я имею полное право, учитывая, что это никак не связано с нашим договором, а значит, всё это будет считаться совершенно новым соглашением.

Осирис молчал – это означало, что он готов слушать.

– Вы должны объяснить мне причину. Это первое условие.

– Вас это не касается, – проскрежетал сквозь зубы мужчина.

Герману нравилось, что ему удаётся заставить Смерть проявлять хоть какие-то чувства и эмоции – это очеловечивало его и делало равным Герману.

– Хорошо. Он не должен был родиться, – сдался, наконец, мужчина.

– Что это значит?

– Должен был случиться выкидыш. Я проследил за тем, чтобы всё шло так, как должно идти. Но ребёнок выжил. Такое бывает раз в сотни лет.

– Но он умер.

– Да, но тут есть одна деталь.

– Какая же?

– Ему не отведён срок.

– Что?!!! – лицо у Германа вытянулось от изумления. Он и представить не мог, что такое возможно. – Разве такое бывает?

– Бывает, когда ты перебарываешь смерть и ломаешь стрелки часов отведённого тебе времени.

– Хотите сказать, что у этого малыша нет срока жизни? И если его оживить, он сможет просуществовать хоть целую вечность?! – Герман чувствовал толику зависти и возмущения, которые шли параллельно с восторгом и радостью за младенца.

– Нет. Никто не имеет права жить вечно, – эти слова резанули скульптора прямо по обнажённому чувствами сердцу.

– Я заберу его жизнь, и он станет частью круговорота, когда конец будет логичным в соответствии с его жизненной ситуацией.

– Это нечестно…

– Что именно?

– Да всё. Почему кто-то должен жить по часам? – Герман снова взглянул на стекло, внутри которого на дно ссыпалось его личное время, – а кто-то может жить столько, сколько логично по Вашему личному усмотрению?

– Знаешь, ты ведь можешь его не воскрешать – его жизнь сейчас полностью зависит от тебя.

– Не смейте перекладывать на меня этот груз! – Герман был вне себя от злости, ему ещё никогда не навязывали чувство вины так беспардонно. Он даже не заметил, как Осирис перешёл на «ты».

– Вы что-то говорили о втором условии. Думаю, оно является ключевым в вашем решении, не так ли?

Герман хмыкнул. Он молча ковырял мыском ботинка щель в паркете и тем самым успокаивался.

– Вы должны дать мне час на сбор глины.

– Исключено, – отрезал Осирис, когда Герман заканчивал произносить последнее слово.

– Серьёзно?! Час сбора глины за жизнь? Это много?!

Осирис глубоко вздохнул. Свёрток в его руках, кажется, ничего не весил, но было видно, как тяготит его ноша.

– Дело не в том, что мне жалко. Эта земля не просто так называется «царство мёртвых». Вы вообще не должны там находиться. Минуты достаточно, чтобы вас не засосало навечно. Пустыня просто-напросто не отпустит Вас. Вы останетесь там и умрёте быстрее, чем осознаете, что пришёл конец.

– Но у меня же есть срок! – Герман снова бросил взгляд на часы.

– Ваш срок действителен здесь. В мире живых. Там – это просто песок.

– Но… Но!.. – обида встала комом в горле Германа. Он чувствовал, что им собираются воспользоваться, даже несмотря на то что это – благое дело.

– Неужели ничего нельзя придумать?

– Что ж. Я могу собрать для Вас немного глины.

Герман засиял и хотел было высыпать гору благодарностей.

– Но только то, что я успею собрать за ту же минуту, что и Вы. Мы будем делать это вместе.

Глаза скульптора защипало от обиды. Он понимал, что большего ему всё равно не предложат, а это уже лучше, чем ничего.

Быстро освободив рабочее место, Герман поставил чайник и умылся холодной водой. Ему требовалась концентрация. Осирис тем временем вываливал из своих бездонных карманов собранную им глину на «операционный» стол.

Нужно было взбодриться и немного расшевелить мозг. У себя в мастерской, в отличие от «Старой вазы», Герман пил только растворимый кофе, так как на кофеварку не осмелился раскошелиться, зато эффект был не хуже. Кофейник был опустошён, и Герман почувствовал себя намного лучше.

Он стоял над небрежно развалившейся на его столе сухой землёй и никак не решался начать. Кажется, только сейчас он осознал всю ответственность, которую на него возлагали всё это время. Герман засомневался. Страх сковывал его, и по рукам периодически пробегала незнакомая дрожь.

«Я не имею право делать подобное», – думалось ему, когда он начал разминать глину.

– Это ведь имеет право делать только Он, разве нет? – не поворачивая головы в сторону Осириса, рассуждал Герман, желая найти оправдание своим действиям.

– Возможно.

– А что если я сейчас совершаю самый сильный грех в своей жизни?

– Вы не задумывались над этим, когда лепили собственное тело, а сейчас вдруг решили?

– Это другое…

– Поздно бояться переступить черту старта, когда ты уже зашёл на второй круг.

Больше они не разговаривали.

Герман закончил разминать глину и осторожно развернул свёрток, боясь коснуться бледного тельца. Он положил его так, чтобы можно было как можно точнее просмотреть все детали. Направив на него самую яркую лампу, Герман прищурился, отчего его лицо стало выглядеть на десяток лет старше, и начал задавать пропорции будущей фигуры.

Ручки малыша были прижаты к телу. Осирис убедил скульптора, что, если он сделает так же, те не прирастут, когда ребёнок оживёт, и это немного облегчило задачу.

Самым сложным было лепить маленькие скрюченные пальчики на руках и ногах, но эти детали было необходимо делать как можно точнее. Глаза, нос, губы, каждая складочка на теле – всё выводилось с филигранной точностью и заняло немало времени.

Герман несколько раз просил Осириса поставить чайник, но тот, видимо, в силу своего особого статуса молча оставался стоять на месте. Тогда операция прерывалась, и, бросая надменные взгляды на своего гостя, Герман шёл готовить кофе, так как время давно перевалило за третий час ночи и его глаза смыкались от усталости.

В стёкла окон нещадно лупил дождь. Герман представлял себе миллиарды душ, что стремятся стать частью этого маленького человечка на его столе, но тот дождь был самым обычным и мог стать лишь частью луж возле мастерской, внутри которой происходило самое настоящее чудо.

Сутки тянулись целую вечность и в то же время летели. Никто не заметил, как взошло солнце, – оно поднялось где-то далеко за городом и утонуло в гранитных тучах.

Герман был полностью опустошён, когда у него оставалось всего 10 минут до назначенного часа, а он ещё не закончил рисунок левого уха.

– Оставьте, – подошёл к нему Осирис.

– Что? Но я не закончил: раковина неровная и не хватает хрящей – это будет уродство.

– Никто не идеален. У нас нет времени.

– Но мне нужно всего несколько минут, – протестовал скульптор.

– Всё и так сойдёт. Вы справились, наш договор в силе.

– Но!.. – Герман не успел договорить, так как Осирис всё сделал очень быстро.

Через несколько секунд всё помещение содрогнулось от звонкого детского плача, который впервые слышали эти стены. Сердце Германа пылало огнём, он плакал от счастья, не в силах остановиться. Ребёнок был жив и прекрасен. Это было настоящим чудом.

Осирис исчез с новорождённым на руках и не появлялся до тех пор, пока Герман не призвал его, отоспавшись после тяжёлой ночи.

– Как он?

– Жить будет.

– Куда вы его отдали?

– Туда, откуда за последние пятьдесят лет не вышло ни одного преступника или заядлого негодяя. У него нет судьбы или цели. Это чистый лист, который будет жить так, как сам захочет, и я надеюсь, что в том приюте ему помогут определить хорошую тропу.

Осирис был сегодня излишне многословен, видимо, теперь у них с Германом было что-то общее, о чём они могли иногда пообщаться.

– Вы не боитесь, что, несмотря на приютское воспитание, он станет настоящим злом? Каким-нибудь новым Гитлером? Дети в таких местах жестокие, душевные раны могут вскрыться много лет спустя, – Герман сам не понимал, зачем ему эти разговоры. Наверное, так он искал расположения в глазах Смерти.

– Я всегда могу его остановить, у меня есть полное право вмешиваться.

– А если вмешается кто-то ещё?

Осирис промолчал, но Герману этого было вполне достаточно.

– Вы обещали помочь мне собрать глину, – решил, наконец, скульптор перейти к обсуждению их нового договора.

– Обещание будет исполнено, вы уже готовы?

– Думаю да, но…

Он не успел договорить, так как стены мастерской уже исчезли, точно краски с холста, что попал под дождь. А дождь действительно лил. Он лил всё так же нещадно и бесконечно, посылая души к земле, словно смерти не было конца, но это означало лишь то, что жизнь не останавливается и каждую секунду в мире раздаётся стук тысячи новых сердец.

– …Где ваш пиджак? – закончил свой вопрос Герман, когда уже было поздно.

Осирис медленно опустил на землю одно колено, затем – второе. Крупные бесцветные капли обрушивались на его череп, придавливая волосяное поле и обнажая кожный покров.

Осирис поднял обе руки к небу, словно воздавая ему молитву. Пальцы его были скрючены и напоминали когти стервятника. Он опустил их резким движением одновременно с ударом молнии, которых Герман здесь раньше никогда не видел, хотя гром гремел постоянно. Весь десяток пальцев до корней вошёл в земляное плато. Осирис взревел голодным зверем и потянул землю на себя. После первого же погружения у его колен собралась приличная горка глины. Загипнотизированный этим представлением Герман чуть было не забыл, зачем он здесь, и, как только увидел, что Осирис делает второй замах, сам упал на колени и вцепился в тело пустыни. Ногти до сих пор не смогли привыкнуть к этой работе, но Герман уже научился не обращать внимания на боль и спокойно переносил все тяготы. Они стояли наравне, друг напротив друга: скульптор и Смерть – оба на коленях – и погружали пальцы в сухую землю. Несмотря на дождь и ломоту в спине, Герман чувствовал себя как никогда прекрасно – он был первым человеком в истории, кто сделал одолжение высшим силам и они платили ему в ответ, не стесняясь трудиться с ним бок о бок.

– Дайте мне свою куртку! – скомандовал Осирис, не вставая.

– Что?!

– Куртку, живее!

Герман стянул с себя одежду, впопыхах выворачивая рукава наизнанку.

Осирис бросил её на землю и начал сгребать на ткань всё, что смог оторвать от священной плоти. Герман последовал его примеру. На последних секундах Осирис свернул куртку конвертом, и пустыня тут же исчезла.

Мокрые и взъерошенные, словно воробьи, мужчины стояли, молча глядя друг на друга и переводя дыхание. Пухлый узелок в руках Осириса, наконец, опустился на пол.

– Условия договора исполнены, – как всегда холодно произнёс Осирис, под которым быстро росла лужа. Хлюпая ботинками, полными воды, он молча вышел из мастерской, провожаемый взглядом Германа. На улице его снова ждал дождь, но вряд ли он собирался провести так весь свой день и, наверняка, был уже где-то в тёплых краях. Как только дверь лавки захлопнулась, Герман тут же снял с себя всю одежду и, оставшись в одних трусах, развесил её в мастерской, правда, обсохнуть ему так и не дали. Зазвонил телефон. Курьер из «Старой вазы» сообщил, что прибудет с товаром через десять минут.

Стремительно переодевшись, Герман бросился на улицу через чёрный ход, который вёл к нужному адресу. Когда он прибыл на место, его друг уже расписывался за получение товара, стоя в одних трусах на лестничной площадке.

Курьер задержал взгляд на промокшем насквозь Германе, а затем обратился к «заказчику»:

– Куда вам столько этих горшков?

– Родственникам на подарки.

– Большая у вас семья.

– Это не у меня. Родителям жены родственников раньше вместо зарплаты выдавали, а те потом начали множиться как проценты. Теперь что ни праздник – готовь кошелёк для подарков.

Курьер улыбнулся и, заполучив подпись, умчался вниз по лестнице.

– Ты же развёлся, – усмехнулся Герман.

– Это в том году было, в этом снова сошлись. А плюсом к жене ещё два новых племянника добавилось.

– Счастливый ты человек, Вить, – похлопал Герман товарища по пивному пузу, словно по баскетбольному мячу.

Вцепившись в один из ящиков, он ухнул от натуги и, как мог, поволок его в мастерскую.

– А ты не надорвёшься? – крикнул Витя в спину другу.

– Нет, но если… – Герман не успел договорить, потому что дверь захлопнулась.

На все манипуляции с перемещением груза у Германа ушло около двух часов. Аккуратно поставив последний ящик на пол, он рухнул без сил рядом с ним.

В этот самый момент перед ним возник Осирис, в руках он держал мёртвого ежа.

***

Постепенно дела начали идти в гору. Герман потрошил кредитку, вкладываясь в рекламу, материал и купоны. Клиенты быстро возобновили свой поток. Большой ассортимент дал свои плоды. Работа над статуей временно приостановилась, но сбор глины продолжался непрерывно.

Поначалу Германа мучил стыд за то, какой путь он выбрал, но уже на третьем заказе из «Вазы» чувства начали атрофироваться, и скульптор втянулся. Он больше не ходил туда самостоятельно, боясь снова повстречаться с таинственным знакомым, и все заказы делал на сайте или по телефону.

Постепенно собственные изделия Германа потеснили товары конкурентов. Они стоили чуть дороже, но всегда раскупались охотнее. Как ни крути, но мастерство Германа было неоспоримо и, хоть от его высокой оценки собственного дара и веяло кислым пафосом, но тем не менее отрицать великий талант было глупо. Такой нехитрой схемой он планировал полностью возобновить собственные запасы и слезть с этой спекулянтской иглы.

Глины из царства мёртвых заметно становилось всё больше. После каждой вылазки карманы Германа наполнялись под завязку и выпячивали внутрь куртки свои набитые животы. Скульптор грезил о том, чтобы как можно скорее вернуться к созданию нового Аполлона, но был терпелив. По его собственным прикидкам материала уже хватало на обе ноги и таз. Такими темпами он мог бы закончить первый черновой вариант уже к середине следующего года, если будет точно придерживаться своего плана.

А ещё он часто думал о судьбе того малыша, что совсем недавно получил второй шанс – прямо на его столе. Герман хотел узнать, как его приняли в приюте, хорошо ли с ним обращаются и что с его ухом. Но каждый раз, когда он справлялся об этом у Осириса, тот либо отмалчивался, либо выдавал слишком скупые обрывки информации, а то и вовсе делал вид, что никакого ребёнка не было. Но однажды он всё-таки расщедрился на слова и рассказал Герману о том, что у малыша всё в порядке, хоть он и вызывает некоторые опасения своим поведением, но вряд ли можно делать какие-то выводы лишь по тому, что ребёнок укусил нянечку или плевался невкусной кашей.

После этого откровения Герман стал чувствовать связь между собой и Смертью ещё острее. Он так возвысился в собственных глазах, что пару раз даже попытался обратиться к своему партнёру на «ты», но тот всегда в ответ смотрел так, словно Герман наступал ему на ногу грязным ботинком. Герман тут же ударялся в извинения и списывал всё на усталость, но внутри он всегда надеялся, что эта официальная стена между ними рухнет, и тогда он сможет добиться гораздо больших результатов в плане увеличения собственного срока жизни.

А пока… а пока он был бы не против ещё парочки детишек без срока. Герман стыдил себя за подобные мысли каждый раз, но в глубине души ему было всё равно.

Одним тёплым погожим вечером, проведя последний за день мастер-класс, Герман уселся за свой старенький ноутбук, чтобы сделать последний заказ в «Старой вазе». На главной странице сайта его встретило яркое объявление об изменении каталога продукции. В связи с этим все товары были недоступны. Заказать предлагалось по номеру телефона, что Герман и поспешил сделать. Доброжелательный до боли в зубах голос в динамике предложил приехать к ним в мастерскую и сформировать заявку на месте, так как все старые позиции уже сняты с продажи, а новые ещё не были занесены в каталог.

– Но я не могу приехать, а товар мне нужен срочно! Вышлите мне фото с ценами на имейл, – настаивал скульптор, страшась очного посещения места, где была хоть и небольшая, но вероятность нежеланной встречи.

– Я очень сожалею, но мы не можем выслать вам фото на почту. Каталог ещё не сформирован до конца, и все продажи осуществляются только в режиме личного посещения. Мы очень надеемся на ваше понимание.

– Не надейтесь! – рявкнул Герман и, сбросив вызов, кинул телефон на стол.

Больше всего на свете он боялся ни отсутствия денег, ни злобных отзывов в интернете, и даже ни смерти. Больше всего Герман переживал за то, что авторитет художника – конструкция весьма шаткая и она может рухнуть, стоит кому-то посильней подуть. Вся его жизнь, все жертвы, на которые он пошёл, были только ради его имени. А смешать имя с грязью мог лишь другой художник или группа таковых. А потому нельзя было давать повод для лишних обсуждений. Кто знает, какие выводы сделает человек, увидев Германа в гнезде своих конкурентов. А если вдруг кто-то узнает, что он перепродаёт чужие работы, выдавая их за свои? Это равносильно смерти. Чёрт возьми, да он сам попросит пристрелить его прямо на месте.

Герман сидел за столом и пальцами выстукивал барабанную дробь по засаленной клавиатуре. От собственных мыслей было невероятно тошно, но он должен был подумать.

Конечно, можно было сделать паузу, за неделю заполнить проплешины на полках собственным товаром и спокойно торговать только тем, что изготовил сам. Но тут была одна малюсенькая загвоздочка, которая создавала большую проблему. Дело в том, что Герман поддался всеобщей волне безумия, маркетинговой истерии, наречённой в народе «чёрной пятницей». Неделя скидок обещала толпы голодных до покупок посетителей, которым совершенно неважно: что и за сколько ты продаёшь, главное, чтобы на ценнике рядом с цифрой стоял заветный знак «минус», а какая цена у товара была прежде – не имеет значения. Герман оплатил рекламный баннер на своём сайте. Каждому клиенту в течение всего месяца вместе с покупкой он вручал натужную улыбку и информацию о заветных скидках – даже фасадные окна мастерской – и те были обклеены рекламой. Эта неделя должна была наконец стабилизировать его финансовое положение и позволить вернуться к созданию собственного Аполлона. Он даже подумывал найти себе в помощники слащавого студента по типу того, что трудился в «Вазе», и скинуть на него часть своих забот. Что тут думать – он собственноручно лишил себя выбора. Завтра с самого утра он отправится в «Старую вазу» и сделает контрольную закупку – в последний раз. А сегодня он насладится тихим приятным вечером, лишённым всяких забот и проблем, даже не подозревая о том, что это – в последний раз.

Будильник вырвал Германа из прекрасного сна и заставил вспомнить о том, что ему предстояло.

«Может, я просто накручиваю себя?!» – думал он за завтраком, когда овсяная каша никак не хотела проталкиваться по сжавшемуся от волнения пищеводу. Всё утро он был сам не свой. Дурное предчувствие кусало его – то за сердце, то за голову. Пришлось выпить половину содержимого аптечки, чтобы хоть как-то унять головную боль и успокоить сердцебиение, но от таблеток стало только хуже. Германа клонило в сон от излишне выпитой валерьянки, мозг превратился в клейстер и плохо соображал. Нужно было срочно взбодриться, но, как назло, банка с кофе была вылизана до блеска. До открытия «Вазы» оставалось всего ничего, и Герман решил, что закажет кофе прямо там.

Им двигала ничем не подкреплённая уверенность в том, что к открытию приходит мало народу и шанс столкнуться со знакомыми значительно ниже. Закутав шею и лицо в шерстяной шарф и подняв повыше ворот пальто, он вызвал такси и направился прямо в логово своей неуверенности, повесив на собственной двери табличку с надписью: «Закрыто по техническим причинам».

Как ни странно, Герман оказался прав. Людей внутри и правда было немного. Лишь сонный продавец, лениво маркирующий на полках новые изделия, о которых говорилось по телефону, и бариста, протирающий своё рабочее место и оборудование одной и той же тряпкой.

Кстати, о тряпках. Герман вдруг сделал для себя очень важную пометку касаемо работы здешних мастеров и атмосферы в целом. Он вдруг понял, что его больше всего раздражает в местной манере работы: всё здесь сияло чистотой и аккуратностью, от которых желудок то и дело сокращался.

В его родной берлоге порядок был явлением, скорее, внезапным и настолько редким, что, когда он возникал, Герману становилось не по себе и он чувствовал себя настолько некомфортно, что пропадало желание работать. Здесь же всё лежало на своих местах, и даже запах стоял какой-то химический, видимо, ароматизаторы, которые ещё не успел оттенить крепкий кофейный аромат.

Герман бродил по залу в гордом одиночестве. Недавно пришедшие мастера подготавливали свои рабочие места, разжигали камин и разминали глину. Никого из этих ребят Герман не знал, все были очень молоды, а некоторые, судя по разговорам, и вовсе приехали откуда-то из ближайших городков или соседних областей.

Он опустил ворот и размотал колючий шарф, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание глупым видом. Напряжение быстро отпускало его, и он легко перемещался от полки к полке, фиксируя мелким почерком в блокноте названия изделий, которые собирался добавить в заказ.

От старой коллекции, и правда, ничего не осталось. Продавец объяснил Герману, что по условиям франшизы «Ваза» обязана менять весь каталог раз в полгода, и сейчас как раз происходило то самое обновление товара. Разумеется, он может заказать изделия, которые мастерская продавала раньше, но это будет индивидуальным заказом, и каждое такое изделие займёт время. Сейчас мастера работают исключительно на склад и не берут дополнительные заказы. По большому счёту Герману было неважно, что выставлять на своих полках. Он заметил много достойных экземпляров, которые вполне подойдут для его магазина, осталось только подсчитать нужное количество и подбить сумму. Он решил сделать это за одним из столиков, за которыми посетители наслаждались местным кофе, помолотым и сваренным вручную.

Повесив пальто на вешалку и заказав порцию капучино с творожным десертом, Герман упал на мягкую скамью в самом дальнем углу кафе, между стеной и окном. Идеальная позиция, чтобы наблюдать за всем, что происходит в помещении, практически слившись с интерьером.

Разложив перед собой блокнот, ручку и телефон с включённым на нём калькулятором, Герман принялся сводить и разводить между собой цифры, подбирая идеальные пары друг другу.

– Ваш капучино и десерт, – бариста, он же официант, аккуратно поставил два блюдца на стол и пододвинул их к Герману.

Тот кивнул, не отрывая глаз от своих записей, и небрежно помешал ложкой напиток, размазав по стенкам кружки рисунок из пенки. Сделав глоток, Герман поморщился то ли от вкуса, то ли от обжигающей температуры напитка.

Иногда он сам спрашивал себя: «Когда я стал таким брюзгой? До того, как ушла Катерина, или намного раньше? Может, она ушла из-за этого? И моя одержимость работой тут вовсе ни при чём?»

Вот и сейчас он погрузился в эти мысли, захмелев от кофе, сладкого десерта и воздуха, пропитанного смолой горящих в камине дров.

Колокольчик над дверью звякнул, и на пороге появилось несколько новых лиц. Постепенно воздух стал вибрировать от разговоров и наполнился новыми запахами, принесёнными клиентами. В зоне мастер-класса начался первый урок. За барной стойкой то и дело противно трещала электрическая кофемолка и деловито шипел парообразователь. Скинувшие с себя верхнюю одежду посетители приземлялись за соседние столики и потягивали кофе из своих кружек. Магазин тоже начал отпускать первые покупки, и Герман понял, что уже засиделся. Пора было возвращаться в родное гнездо и творить собственную атмосферу.

Он вернулся к цифрам. Оставалось определиться с количеством тарелок, чтобы денег на кредитке хватило в аккурат.

– Ну, рассказывай, – раздался перед ним хрипловатый голос, который так напугал своей внезапностью, что Герман подпрыгнул на месте, саданув коленом по столу. Ему повезло, что от кофе осталась только молочная пена на дне кружки, которая теперь была перевёрнута.

Напротив Германа появился НУС (неопознанный улыбающийся субъект), который выглядел так, словно всю ночь проспал лицом на столе. Кроме лица измята была также рубашка в красную клетку, застёгнутая через одну пуговицу.

– Простите, я уже ухожу, – изобразил Герман что-то отдалённо напоминающее улыбку и попытался встать.

– Цапля, ты чего такой серьёзный?

После этих слов внутри Германа что-то громко ухнуло и, звеня, устремилось куда-то в область подошвы ботинок.

– С-сам ты цапля! – предпринял он жалкую попытку обратить всё в неуместное оскорбление незнакомца, но та потерпела полный провал.

– Герман, плешивый ты пёс, совсем что ли зазнался?! – ещё шире улыбнулся мужчина, чьё лицо было размером с половину арбуза и таким же красным.

– Я не знаю, кто Вы, простите, у меня дела.

– Знаю я твои дела, – злобно усмехнулся помятый, – вон они, стоят, – махнул он рукой в сторону полок с новыми изделиями.

– Что Вы хотите этим сказать?!

– А чего ты мне выкаешь, словно я какой-то Парфёнов?

Вот и всё. Фамилия Парфёнов принадлежала старосте в студенческой группе Германа. Этот странный, вечно лохматый парень с деревенским акцентом и стареньким отцовским Volvo всегда требовал, чтобы к нему обращались на Вы – как от одногруппников, так и от преподавателей. Сомнений быть не могло – перед Германом сидит один из тех, с кем он получал когда-то диплом. Такой же профессионал, как и он сам. Вся его группа окончила институт с отличием. О них тогда даже писали в газетах: «Самый одарённый выпуск десятилетия».

Нервный комок медленно раздувался в горле Германа. Всё его тело покалывало сломанными уголками, а ладони и подмышки резко покрылись плёнкой холодного пота.

– Вакс? – неуверенно произнёс Герман, всматриваясь в покрытое морщинами, отёкшее лицо. В мешках под глазами этого человека можно было спрятать небольшое состояние. Где-то там за этой болезненной маской, которую создали проблемы с внутренними органами, пряталось лицо, хорошо знакомое Герману. Лицо, что всегда бесило его своей надменностью и бахвальством.

– Он самый! А то, ишь ты, включил дурака. Ладно, вижу – сам ты совсем не изменился! – щёки его поползли к глазам, блеснули белые зубы. – Антон! – позвал он кого-то, махнув рукой за спину и не поворачивая головы.

Герман снова занял сидячее положение и молча сгорал от стыда. Он перебирал в голове сотни вариантов, как по-быстрому слинять и теперь уже точно никогда больше сюда не возвращаться. Как много было известно этому идиоту? Что он вообще тут делает? Почему он постоянно на него натыкается? От вопросов голова разболелась с новой силой.

Через несколько секунд у столика стоял бариста, сцепив руки за спиной.

– Илья Адамович, кофе? – неожиданно обратился он к собеседнику Германа.

– Кофе, да, принеси мне в кабинет. Мы сейчас освободим столик, а то, я смотрю, народ подтягивается – нечего занимать хорошие места.

– А Вашему гостю? – поинтересовался Антон, глядя на шокированного Германа.

– Цапля, ты будешь чего? У меня там, кстати, початая бутылка бренди. Ну что, отметим встречу выпускников? – каждое его слово было как удар тупого кинжала в сердце.

Всё развивалось и уничтожалось с такой невероятной скоростью, что Герман потерял дар речи. Он просто не знал, что сказать, и уже подумывал о том, чтобы просто сорваться с места и бежать со всех ног. Домчаться до мастерской, собрать вещи и первым же поездом уехать из города, из страны, покинуть континент.

Вместо этого он промямлил что-то вроде: «Чай со льдом».

– У нас нет чая со льдом, – вежливо улыбнулся бариста.

– Пойдём, весь лёд у меня, – Вакс кивнул в сторону лестницы, которая, судя по всему, вела в тот самый злосчастный кабинет.

Теперь, конечно, всё встало на свои места. Одногруппник Германа был тем самым человеком, что открыл «Старую вазу» и составил Герману здоровую конкуренцию.

Оба встали из-за стола и направились к лестнице нетвёрдой походкой, словно они только что вернулись с войны: один – контуженный, а другой – раненый.

Кабинет Вакса был не очень большой и в меру роскошный. Пара кожаных диванов, разделённых журнальным столом. Один большой рабочий стол с двумя ноутбуками и сейф, придавивший к полу тумбочку, из которой торчали уголки папок и бумаг. Один диван был весь завален журналами и буклетами с фотографиями различных гончарных изделий и мастерских со всего света. На противоположной окну стене висела белая доска, на которой небрежно был набросан рисунок какой-то посуды и вынесены размеры.

Герман глубоко вдохнул и, чтобы не показывать, насколько сильно пал духом, небрежно плюхнулся на диван, слегка расставив ноги. И всё равно он выглядел очень скованно.

Вакс тем временем уселся за свой рабочий стол, нацепил на нос очки и некоторое время что-то молча выщёлкивал на клавиатуре, иногда кряхтя и что-то шепча под нос.

Герман крутил головой, рассматривая внутренности помещения, и прикидывал арендную стоимость такой огромной мастерской. На секунду его глаз задержался на небольшом зеркале, висевшим за спиной Вакса. В нём Герман увидел отражение «Старой вазы», которая была разбита на квадратики камерами видеонаблюдения.

Вся мастерская была под присмотром, вот как Вакс постоянно обнаруживал его. Значит он всё знает. Наверняка проверял покупки Германа. В животе неприятно забурлило.

Наконец, сделав последний щелчок по клавиатуре, мужчина встал из-за стола и вытащил откуда-то полупустую бутылку и два квадратных бокала.

– Ещё же даже не обед, – попытался отказаться Герман, но Вакс молча наполнил оба бокала и сел напротив Германа.

– Ну, давай рассказывай, как сам, чем занялся после института? – заговорил, наконец, Вакс и отхлебнул из бокала.

– Да ничего особенного, открыл свою мастерскую, – ответил Герман и тут же пожалел о своих словах. Вдруг Вакс действительно не в курсе его дел.

– Да, слышал. Вернее, видел в интернете, когда ещё только собирался открыть «Вазу». Кстати, спасибо тебе!

– За что? – удивился Герман.

– Я ведь тогда весь в сомнениях был. Боялся открываться. Денег скопил, пока трудился в столице, но недостаточно, чтобы организовать такое, – он повертелся на месте, показывая руками на стены. – А когда увидел твою мастерскую и узнал, что это ты её открыл, решил, что тоже смогу, и взял кредит, – он поднял бокал для тоста, и Герман нехотя поддержал его, а затем, наконец, сделал небольшой глоток. Пойло тут же обожгло пищевод и как-то неаккуратно смешалось с кофе и десертом, зато практически сразу начало действовать, притупляя головную боль.

– Единственное, – продолжил Вакс, – я решил всё-таки работать по франшизе. Удобней, – он отпил ещё, и Герман последовал его примеру.

В этот момент в кабинет постучались, и через секунду на столе перед Ваксом уже парил кофе и красовалось несколько десертов.

– Угощайся, – доброжелательно предложил он Герману, а сам продолжил, – я ведь пять лет в такой же «Вазе» отработал и уже знал, как и что у них делается. Сначала сам работал, пока людей набирал и обучал, потом уже перебрался в кабинет.

– Не скучаешь по работе? – решил поддержать беседу Герман и, сделав глоток, закусил фруктовым чизкейком.

– Да нет. Ты знаешь, я ведь иногда веду мастер-классы. Если мне хочется повозиться с глиной. Но чаще рисую.

Герман снова поводил взглядом по кабинету в поисках мольберта.

– Я в программах рисую, – улыбнулся Вакс, и Герман заметил, что глаза у него блестят от алкоголя. «Раньше он ведь так не пил, почему начал?»

– А ты женат? – спросил он зачем-то у Германа, надавив на больное.

– Развёлся.

– Вот и я, – мужчина тяжело выдохнул и сделал глоток.

Герман его поддержал. Напряжение медленно, но верно отпускало.

– Я ведь столько всего для неё сделал, а она мне сказала, что я на своей работе помешался, представляешь?

Герман вдруг почувствовал сильную жалость к этому, казалось бы, неприятному и совершенно безразличному ему человеку, который к тому же мог его опозорить на весь город. Тут разговор шёл не о работе, а о любви – печально потерянной. Герман знал эту тему очень хорошо и никогда ни с кем это не обсуждал.

Первые бокалы, наконец, опустели. Воздух наполнился свежим перегаром, цвета вокруг стали теплее, а сам Вакс – роднее. Эмоции, наконец, возымели верх над разумом, и Герман стал сговорчивее, он охотно начал проявлять интерес к беседе и встрече в целом.

Бутылка была допита очень быстро, так как разговор лился легко и непринуждённо. Вакс, изобразив циркового волшебника, ловко выудил ещё одну из сейфа, предварительно накрыв его какой-то тканью и махнув карандашом, точно волшебной палочкой.

Они заказали доставку еды из соседнего кафе и устроили настоящий пир. Болтали обо всём на свете. В основном мужчины купались в ностальгических воспоминаниях, вытаскивая из памяти моменты студенческих лет. Были перемыты все кости особенно запомнившимся ребятам и девчонкам, а также преподавателям. Опьянённый бренди и неформальной беседой, коих у Германа не было уже несколько лет, он таял духовно и не жадничал до откровений.

Постепенно за окнами начало темнеть. День ускользал, а Герман вдруг вспомнил, что так и не сделал заказ. Он украдкой взглянул на часы, висевшие над дверью, и, вспомнив расписание на сайте «Вазы», сделал вывод, что мастерская закрывается через час.

– Где у вас тут туалет? – заплетающимся языком спросил он у уже значительно раскисшего лицом Вакса.

– На первом этаже, за магазином.

Герман знал это. Мозг его хоть и заржавел от алкоголя, но всё ещё соображал и даже мог выдавать нехитрые планы.

– Я сейчас приду.

Слегка пошатываясь, он выскользнул из кабинета. Сзади раздалось угрожающее:

– Только не смей сбежать! Мы её допьём!

Герман спустился по лестнице и, выудив из кармана блокнот, быстро подошёл к продавцу, воровато оглядываясь на потолок, разыскивая глазами камеру. Заплетающимся языком он начал объяснять детали своего заказа и спустя пять минут с кредитной карты улетела приличная сумма, которая должна была вернуться к Герману с процентами уже на следующей неделе.

Посетив на всякий случай туалет, он вернулся назад в кабинет Вакса, где застал его в странной позе у рабочего стола. Тот зачем-то застегнул все пуговицы на рубашке и заправил её в штаны. А ещё причесался и нацепил очки. В руке он неуклюже взбалтывал свой бренди и был похож на какого-то следователя из кино, только очень пьяного.

– Слушай, Цапля, а чего ты постоянно у нас закупаешься?

От этих слов Герман как будто ещё больше окосел. Он рухнул на диван и потянулся за своим стаканом. Вакс не снимал с лица маски серьёзности и явно ожидал объяснений.

– С чего ты взял?

– Ну ты же не кофе сюда ходишь пить, так? – жевал слова Вакс, болтыхая бренди чересчур сильно – так, что оно выплёскивалось на пол. От былой дружелюбности не осталось и следа.

– Я попросил, чтобы мне сообщали каждый раз, когда ты делаешь заказ.

– Следишь за мной?

– Слежу не за тобой. Слежу за конкурентом.

– Я их перепродаю, – выдал вдруг Герман с каким-то жарким вызовом.

После того как он признался, страх окончательно разжал свои клешни, словно он раскаялся в убийстве и теперь готов к чему угодно.

– А своё продавать не пробовал? Или не берут? Так ты приди к нам на мастер-класс, мы научим!

– Меня? Учить?!

Где-то внутри головы Германа загорелась лампочка с надписью «гордость». Теперь, чтобы её выключить, потребуется либо вырубить самого Германа, либо закончить спор первым, но Вакс не собирался делать ни того, ни другого.

– А что? Ты у нас всё умеешь?! Глядите-ка, лучший на курсе! Великий мастер! Сидит тут, развалился! – Вакс злобно хрипел и махал руками, нещадно поливая весь кабинет бренди.

– Да! Я всё умею! Чтоб ты знал, мне некогда заниматься всей этой мишурой! Я не могу тратить время на изготовление и продажу штампованного дерьма, мне проще купить его здесь! – Герман тоже начал разговаривать на повышенных тонах. Он скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу.

– Значит – дерьма?! – отрыгнул Вакс и, вытерев губы рукавом, звонко поставил свой бокал на журнальный стол.

Он был категорически пьян и враждебен. Налив себе и Герману почти до краёв, он упал на противоположный диван и зачесал пятернёй засаленные волосы, что лезли в глаза, набок.

– Ну так поделись, на что же многоуважаемый Цапля тратит своё драгоценное время, что вынужден приходить в нашу клоаку за так называемым «дерьмом»?

– Я… Я не могу сказать, – уверенность Германа значительно поубавилась, даже несмотря на градус в крови и то, с каким жаром он начал эти прении.

– Хо-хо-хо, – иронично посмеялся Вакс и сделал глоток победителя. – Это потому, что никакой ты не мастер, а обычный торгаш, такой же, как и я. Мы оба торгуем сделанным чужими руками, только я эти руки на зарплате держу, а ты – просто перекупаешь!

Вакс был явно доволен собой, несмотря на то, что ещё совсем недавно дружеская беседа начала обрастать грязью:

– Может, когда-то в институте ты что-то там и мог, но сейчас, судя по всему, не сможешь из пластилина шарик скатать.

Терпение Германа подходило к концу. Вакс снова стал тем, кого он недолюбливал, даже нет – теперь Герман его ненавидел и хотел если не убить, то хотя бы унизить так, чтобы тот запомнил надолго.

– Я, в отличие от тебя и твоих студентов, – Герман стал говорить спокойно, размеренно, словно намазывая слова на хлеб, потому что знал, что вытаскивает козырь, – делаю по-настоящему важные и великие вещи! Мои заказчики – Жизнь и Смерть! Они выбрали меня для того, чтобы я творил, как творит Создатель! Понял?!

Несмотря на окосевший взгляд, Вакс смотрел на Германа как на горячечного, что перебрал бренди.

– Что ты вообще несёшь?

– Я воскрешаю мёртвых! И перестань называть меня Цаплей! Меня зовут Герман! – плевался скульптор словами и непроглоченным бренди.

– Тебя зовут не Герман. Тебя зовут – псих! – смеялся Вакс.

– Мне пора, – Герман встал с дивана, и тот издал неприличный скрип.

– Конечно, тебе пора! Пора проверить голову! Таким не место среди людей! – Вакс разошёлся не на шутку.

Слова и смех лились из него, как вода из сливного бачка, и звучали примерно так же:

– Спекулянт и бездарность! – крикнул он перед тем, как Герман открыл дверь.

Это было последней точкой, пределом кипения, финальной стадией. Герман развернулся и уже протянул руки, чтобы вцепиться в горло обидчика. Вакс заметил это и, убрав улыбку, встал в стойку. В этом бою Герман не выстоял бы и десяти секунд, даже несмотря на полуобморочное состояние противника.

– А я если я докажу?!

– Докажешь что?!

– Что мои скульптуры воскрешают мёртвых?! Что тогда?

– Ты что, серьёзно, что ли?!

– Да!

Вакс снова засмеялся, хотя этот смех больше походил на блеянье. Он явно наслаждался всей этой ситуацией. Снизу начал часто доноситься звон колокольчика, оповещающего о том, что люди покидают «Вазу» и мастерская вот-вот должна закрыться.

– Я дам тебе тысячу!

– Тысячу? Серьёзно?! Можешь подтереться своей тысячей.

Лицо Вакса стало похоже на застывший бетон. Кажется, Герман тоже перешёл черту и теперь будет вынужден ответить за свои дерзкие слова.

– Иди сюда! – приказал Вакс, отставив полупустой бокал в сторону.

Герман стоял, не шелохнувшись. Ему следовало уйти немедленно. Пока этот конфуз не перерос во что-то катастрофическое.

– Иди, не бойся, я тебя не трону, – глаза мужчины недобро блестели, намекая на то, что верить его словам не стоит.

Вакс пошарил какое-то время в разных карманах и, наконец, выудил из одного ключ. Споткнувшись по пути о диван, он подошёл к сейфу и с четвёртой попытки вставил ключ в личину. С очень задумчивым видом он крутил им туда-сюда, пока, наконец, дверца не открылась, неприятно лязгнув металлом.

– Вот, смотри сюда. Если ты реально сделаешь то, о чём говоришь, я отдам тебе всё.

Герман медленно поплыл в сторону сейфа, опасаясь внезапной атаки. Но Вакс, кажется, не был настроен драться. Ему, как и Герману, не терпелось унизить оппонента, а не избить.

Сейф наполовину был забит купюрами. Сложно было сказать на первый взгляд, сколько денег было внутри, но этого явно было вполне достаточно, чтобы год не работать и жить вполне себе достойно.

– Здесь деньги, которые я откладываю на открытие второго магазина в центре города, – голос Вакса звучал официально, словно у них проходила деловая встреча.

– Я отдам тебе их все плюс всё, что захочешь из зала. Любое оборудование или изделие, ха, да я готов отдать тебе что угодно, если ты докажешь мне, что я не прав! Воскрешает он мёртвых! Нету у него времени на всё остальное! Ну что, ответишь за свои слова, Цапля?! – он дыхнул Герману в лицо так, что того затошнило.

Герман коротко кивнул.

– Но если не докажешь, то завтра же закрываешь свою шарашку и приходишь работать сюда учеником гончара. М-м? Ну что скажешь? Язык проглотил?! – он давил как мог, но Герману это было не нужно, он уже решил, что обязан поставить этого «козла» на место.

Герман первый протянул руку, и Вакс тут же сжал её так сильно, словно хотел раздробить кости своему оппоненту.

– Как ты с такими когтями работаешь? – поинтересовался хозяин «Вазы».

Герман взглянул на отросшие и огрубевшие ногти, которыми ему приходится добывать глину, и тут же спрятал руки в карманы.

– Хочешь увидеть прямо сейчас?!

– А чего ждать-то? Предлагаю спуститься и начать. Мы уже пять минут как закрыты, – взглянул он на часы, – всё оборудование свободно.

– Здесь не получится.

– Ну начинается…

– Нужна специальная глина, собранная в царстве мёртвых.

– А ещё бутылка бренди и волшебная палочка, – язвил Вакс, но Герман смерил его таким надменным взглядом, какой смог изобразить, находясь в состоянии, близком к нокауту.

– Не проблема, я сейчас вызову такси, и мы поедем в твоё царство мёртвых. Только сначала заглянем в магазин, наши запасы иссякли, – тон его снова сделался дружелюбным – сказывался азарт.

– А ещё нам нужна душа, – вставил своё слово Герман и на секунду задумался: «А не собирается ли он сделать что-то ужасное?»

– Душа?! – удивился Вакс, словно речь шла не о воскрешении мёртвых, а о простом походе.

– Да, того, кого мы будем воскрешать.

– Нам на кладбище, что ли, ехать? У меня здесь в подсобке есть пара лопат, одна, правда, снеговая, но мы можем меняться, – он был поразительно невозмутим.

Словно речь действительно шла о походе за картошкой. Герман искренне надеялся, что это всё проделки алкоголя, а не воспалённый мозг Вакса.

– Нет, тело не должно быть мертво больше суток.

– Предлагаешь убить кого-то?! Цапля, да ты чёртов маньяк-сатанист! Я в этом не буду участвовать, извиняй.

– Я же не говорю, что нам нужен человек. Вполне сойдёт крыса, голубь, собака или какая-нибудь кошка, – Герман сам не верил своим словам. Но отступать было поздно.

– Кошка, говоришь, – Вакс изобразил что-то вроде задумчивости. – Кошку я организовать смогу. Пошли.

Директор «Старой вазы» накинул на плечи пальто, которое висело на напольной вешалке, и небрежно застегнул его на три пуговицы. Какое-то время он пытался повязать поверх шеи шарф, но, не справившись с ним, плюнул и бросил вещицу на пол.

Герман всё это время стоял в дверях, подпирая плечом косяк. Он мечтал о том, чтобы Вакс по дороге упал с лестницы и сломал себе шею, но этого не произошло. Через десять минут к дверям «Вазы» подъехало такси, и два пьяных тела вывалились наружу, чтобы отправиться в путь. Холодный ветер приятно обдувал разгорячённое алкоголем лицо, и Герман вдыхал полной грудью, желая напиться ночной свежести, которая немного отрезвляла.

Машина отвезла их в один из спальных районов города.

Вакс попросил таксиста дождаться их и, взяв под руку Германа, потащил его в подъезд одной из многоэтажек, видимо, боясь, что тот сбежит от него. На лифте они добрались почти под крышу дома, где Вакс ткнул пальцем в звонок двери с номером 100 и не отпускал его до тех пор, пока дверь не открыли.

– Ты чего припёрся?! – раздался очень нервный голос изнутри квартиры. Он был женским, и Герман, кажется, догадывался, кому он принадлежит.

– Я за котом, – прорычал шатающийся Вакс.

– Ты совсем больной? Какой кот? Ты же еле на ногах стоишь!

– Я его купил, живо давай сюда, иначе я тебе…– он не договорил, так как в коридор выбежала маленькая девочка, что была Ваксу чуть ниже пояса. Как заведённый, детёныш кричал без умолку и прыгал вокруг разопревшего от бренди Вакса, дёргая его за пальто: «Папа! Папа пришёл!»

Герман был просто в шоке. Вакс ни словом не обмолвился о ребёнке. Не до конца был искренен с ним. Хотя, может, оно и к лучшему. Теперь Герман снова почувствовал, как злость и ненависть отступают.

– Сладкая моя! – крикнул Вакс уставшим голосом и начал трепать прыгающее смеющееся дитя по голове. Было неясно: рад он этой встрече или ему плевать.

– Ангелина! – рявкнула мать, – ну-ка живо в свою комнату!

– Но папа…

– Я кому сказала!

– Чего ты на неё орёшь?! Она рада видеть отца!

– Катись отсюда! От тебя несёт за километр!

Она попыталась закрыть дверь, но Вакс подставил ногу.

Герман всё это время стоял в стороне, не желая становиться свидетелем этих дурацких разборок. Он изображал из себя случайного прохожего, вот только идти ему было некуда. Тут из квартиры в коридор выбежало что-то маленькое и белое.

– Тиша, Тиша, стой, куда ты побежал, – в коридоре снова появилась девочка.

– Ангелина! Я кому сказала! – верещала женщина, но сама не решалась покидать свою крепость, всё ещё борясь с бывшим мужем за дверь.

Девочка взяла животное на руки и уже хотела отнести его домой, но тут ей на плечо опустилась тяжёлая рука отца.

– Зайка, можешь дать мне Тишу на один день? – голос Вакса звучал нежно и вежливо. Герман видел, что в этом человеке нет ни того, ни другого, и потому со стороны это выглядело просто мерзко.

– Зачем он тебе? – сжимала девочка своего питомца, с подозрением глядя на странного отца.

– Я просто соскучился по нему и по тебе. Только тебя мама мне разрешает брать лишь на выходные, а вот Тишку я могу взять тогда, когда мне это разрешишь сделать ты.

– А ты правда его вернёшь завтра?

– Правда-правда.

– Обещаешь?

– Зуб даю! – по подъезду раздался глухой звук, который способны создать только тандем ногтя и верхнего резца.

– Тогда бери, – она с трудом отцепила от себя кота, и Вакс точно так же, с трудом, прицепил его к себе.

Мать ещё какое-то время ворчала, но Вакс её уже не слушал, вышагивая как победитель к лифту. Герман семенил следом, стараясь не смотреть в глаза женщине.

– И чтоб больше сюда своих друзей-алкашей не водил, – прилетело вдогонку.

По пути, как и обещал Вакс, они заехали в круглосуточный магазин и взяли ещё одну бутылку чего-то дорогого и, судя по названию, совершенно беспощадного. Вакс был в приподнятом настроении. Он как будто забыл об их с Германом ссоре и постоянно лез обниматься, при этом стараясь не упустить кота, что вырывался и неслабо расцарапал лицо хозяину. Но тот, кажется, этого даже не замечал. По прибытии в «Песчаный колокол» Вакс оценивающе скорчил лицо и присвистнул: «А ты молодец, Цапля!»

Для Германа осталось загадкой: похвалили его или оскорбили, но он не за это переживал. Главное, чтобы на горизонте не появился Осирис с очередным заданием. Тот явно не обрадуется, узнав, что Герман треплется о своей новой должности.

Поборовшись немного с замком, Герман впустил в свою мастерскую полоску света уличных фонарей и того, кто ни под каким предлогом не должен был пересекать его порога. Когда он щёлкнул выключателем, Вакс сразу обратил внимание на полки магазина, где на виду красовались остатки товара – его товара.

Заметив это, он сразу почувствовал себя местным директором и начал расхаживать по мастерской с надменным видом, трогая и критикуя всё, что попадётся под руку.

– Ты бы хоть порядок, что ли, навёл, – морщась от тряпичного запаха, говорил человек, от которого самого пахло далеко не летним дождём.

Кот тем временем забился куда-то под стол. Вакс отпустил его, как только дверь захлопнулась. Герман никак не реагировал, несмотря на анестезирующие промилле в крови, он ощущал себя как на иголках и мечтал лишь о том, чтобы всё поскорее закончилось.

Достав из стола глину, он отсёк столько, сколько по его профессиональному мнению должно было хватить для кота – плюс-минус.

Вряд ли кто-то поднимет шум, если животное станет чуть меньше. В конце концов это будет тот же самый кот.

– О! А это что? – разинул рот Вакс, наткнувшись на железный скелет будущего тела.

– Да так, один заказ, – испуганно ответил Герман, но потом сделал вид, будто ничего важного.

– Немного же ты сделал, работаешь вразвалочку? – усмехнулся Вакс. Он провёл пальцем по глиняным ступням, и Герман тут же схватил его за локоть.

– Ты чего?! – испугался Вакс от неожиданности.

– Пойдём, ты же хотел всё увидеть.

Они подошли к столу, где Герман уже приготовил весь инструмент и настроил свет.

– Мне нужно ещё раз взглянуть на кота, я не помню, как он выглядит.

– Кот как кот, – фыркнул Вакс, но всё же бросился искать животное. Через минуту начались дикие гонки с опрокидыванием всего подряд на пол.

Герман наблюдал за тем, как рушится его мастерская, и про себя повторял: «Думай о деньгах, всё изменится, наладишь продажи, рекламу, найдёшь продавца, думай о деньгах».

Наконец бедное животное было поймано и предоставлено воочию. Герман попросил Вакса не отпускать его, так как в его состоянии простительно подглядывать, а не делать исключительно по памяти.

Когда Герман начал месить глину, он впервые не почувствовал той силы, что хранила в себе земля из царства мёртвых. Никаких голосов, никакой энергетики – сплошная чёрствая масса, переминающаяся под давлением его пальцев. Это пугало и озадачивало, но он продолжал, списывая всё на алкоголь.

Герман ни разу не занимался лепкой, находясь в подобном состоянии. Он вообще пил достаточно редко, считая подобное времяпрепровождение ужасно скучным. Алкоголь расслаблял мышцы и голову, а в таком состоянии делать что-либо становится невозможным. Толкаться в душных помещениях среди накачанных спиртом и самомнением людей, изображающих из себя танцоров или певцов, Герман не любил. Оставалось только лечь спать, чтобы как можно скорее прийти в рабочее состояние и занять мозг и руки чем-то действительно полезным и интересным. Но сейчас спать было нельзя, а потому кот получался из рук вон плохо. А ещё этот назойливый Вакс, что постоянно лезет со своим мнением и подсказками, не забывая про колющую критику.

Герман весь исплевался и несколько раз порывался бросить, но как только одногруппник напоминал о заключённом пари и о будущей судьбе Германа в стенах «Вазы», тот молча возвращался к работе. Несколько раз он добавлял глину из своих запасов из-за ошибки с изначальным количеством. Каждый раз, отрывая новый кусочек, он буквально отрывал от себя и ненавидел свой развязный язык за то, что тот втянул его в эту глупую авантюру.

Когда глаза Германа стали слипаться, а стены мастерской отражали богатырский храп Вакса, скульптура была закончена. Бедный кот, придавленный всё это время к столу тяжёлой рукой, смирился со своим положением и молча смотрел на свою копию, без конца помахивая распушившимся хвостом.

– Отлично, несмотря ни на что, получилось довольно-таки неплохо! – прочавкал Вакс и хотел было потянуться за бутылкой, чтобы отметить окончание, как вдруг вспомнил, по какому поводу они здесь собрались.

– Ну, – кисло улыбнулся он, глядя на Германа из-под сползающих, словно сломанные жалюзи, век, – давай, воскрешай.

Герман потянул носом пропитанный перегаром воздух и вытер лицо сухой ладонью, прежде чем произнести следующее:

– Нужно убить кота.

– Чего?! Тишку?!

– Именно. Иначе как мы будем его воскрешать?! – сорвался на крик уже значительно протрезвевший и взволнованный Герман.

– Послушай, Цапля, ты же…

– Хватит меня так называть!!! – Герман саданул кулаком по столу так, что кот от испуга попытался вырваться, но Вакс удержал его на месте, хоть это и стоило ему новых глубоких ран.

Лицо его снова приобрело цементный оттенок, губы сжались так плотно, что между ними было не пропустить даже иголку. Вакс, не раздумывая ни секунды, схватил кота за голову своей огромной пятернёй. Раздался негромкий хруст. Он свернул бедному коту шею так быстро, что тот даже не успел издать ни звука. Мохнатое тело безжизненно завалилось на бок прямо на рабочем столе Германа. Челюсть скульптора отвисла от такого хладнокровия. Всё произошло за одну секунду: хрясь – и всё. Герман, как загипнотизированный, смотрел на животное и не мог сдержать слёз. Впервые в стенах его мастерской произошло не воскрешение, а убийство. Это было жестоко, мерзко, нечестно и…

– Хватит ныть, – злобно и совершенно трезво проскрежетал сквозь зубы Вакс, – я убил кота дочери ради твоей упёртой глупости, его смерть на твоих руках! Завтра ты вешаешь замок на свою помойку! Собираешь вещички! И топаешь ко мне подметать полы, месить глину и!..

Герман схватил пушистый труп и прикоснулся одной из его лап к глиняной скульптуре. Яркий свет тут же ударил в глаза им обоим. Прячась от вспышки, Вакс отшатнулся назад и, споткнувшись о табурет, рухнул на пол, по дороге задев плечом угол стола. Сперва он громко взвыл, приложившись щекой о паркет, затем, долго и смачно выматерившись, наконец спросил: «Что это сейчас было?!» Свет погас.

Поднявшись и поглаживая больное место, он подошёл туда, где рядышком лежали два бездыханных кошачьих тела. Одно из них по-прежнему выглядело безнадёжно мёртвым, а вот второе, то, что было глиняным, покрылось паутиной трещин, которая быстро разрасталась. Куски глины медленно отваливались и превращались в песочные кучки на столе. Из проплешин наружу лезла белая шерсть.

Герман не смотрел. Он уставился в окно, молча наблюдая за тем, как проносится ночь и на фасадах соседних домов медленно собираются рассветные краски.

Раздался знакомый треск, кот вылез из своего кокона и, отряхнувшись, сладко зевнул.

– Т-т-т-и-и-ша? – голос Вакса стал непривычно высоким и сильно дрожал.

Кот не ответил. Он молча сидел на задних лапах, вылизывая из шерсти остатки песка.

– Этого не может быть, не может быть, ты подсунул его, когда я упал! Точно! Ты! Чёртов обманщик и псих!!! – Вакс был напуган и возмущён, он не знал, что делать, потому просто схватил бутылку за горлышко и замахнулся для удара.

– Ты что, думаешь, я поверю, будто это мой кот?! Я, по-твоему, совсем тупой?! Это не шутки, мать твою! Это… это!!!

Герман повернулся к нему лицом, и Вакс отшатнулся, ещё сильнее сжав своё оружие вспотевшей ладонью. Глаза Германа были полны злобы и тоски. Он в два шага преодолел расстояние от окна до стола и под нервные вздохи Вакса провёл рукой по безжизненному телу кота, которое тут же превратилось в чёрный густой дымок, что через пару секунд поблёк и растворился в воздухе.

Вакс хотел что-то сказать, но вместо этого хватал воздух губами, словно рыбёшка, которая только что покинула аквариум с жизненно важной водой.

– Господи Иисусе, господи… – бормотал Вакс и пытался перекреститься, но, так и не вспомнив порядок действий, прекратил. Вместо этого он сделал то, что ему казалось логичнее всего в этой ситуации – выпил. Он и Герману предложил, но тот небрежно ударил по бутылке тыльной стороной ладони.

– Тиша, котик мой, Тишенька, – лебезил Вакс перед животным, которому не было до него никакого дела.

Он настороженно протягивал к коту свои руки, но каждый раз убирал и пытался проглотить нервный комок в горле, что никак не хотел опускаться в желудок.

– Он же не зомби?! – от былой уверенности Вакса не осталось даже запаха. Теперь он напоминал напуганного щенка, что боялся подойти к своей миске.

Герман помотал головой.

– И не бросится на меня, как в том фильме про кладбище животных?

– Нет.

– Ты же понимаешь, что я должен вернуть его дочери? Ты должен пообещать мне, что она будет в безопасности с этим…

– Котом, – закончил Герман за ним. Голос его звучал очень тихо, а сам он выглядел ужасно потерянным. – Это тот же самый кот, никаких перемен в его поведении ждать не нужно. Вам пора идти.

– Как это пора идти? Ты что?! Это же просто сумасшествие какое-то, как ты это сделал?! Ты обязан мне рассказать! – Вакс бормотал без умолку. То вслух, то про себя. – Я не могу поверить, что только что увидел воскрешение! И это сделал ты – Ца… Герман! Получается, ты теперь можешь воскрешать людей! Тех, что только что умерли, спасать жизни!

– Нет…

– Как это – нет? Как – нет, если я сам только что всё видел или ты меня…

– Я не могу воскрешать людей! Хватит уже!!! – Герман начал ходить по мастерской как заведённый, запустив руки в волосы и без конца повторяя про себя: «Что я наделал? Что я наделал?!»

– У меня нет больше глины, только с помощью неё можно создать новый сосуд! – пытался он отделаться от присосавшегося к нему клещом Вакса.

– Так купи ещё, в чём проблема?! Хочешь, я стану твоим компаньоном?! Это ж какие деньги можно будет поднять! – Вакс тоже был очень возбуждён, но по-своему. Он без конца перебирал варианты монетизации этого действа, не понимая тревоги Германа.

«Зачем я ему всё это показал?! Я идиот!»

– Послушай. Этой глины больше нет, вообще. И не будет!

– Ты считаешь, что я идиот?! – голос Вакса снова начал наливаться привычностью тяжестью.

– Нет, я считаю, что ты должен мне денег. И я хочу, чтобы ты ушёл, а ещё, чтобы ни одна душа не узнала об этом! Я буду всё отрицать, ты понял?!

– Но Герман…

– Всё! Я сказал, вали! – он уже не контролировал себя, и голос его срывался на громкий хрип.

– Да как ты со мной раз?.. – он не закончил, потому что краем глаза заметил, что в мастерской есть ещё один человек. Вакс не помнил, чтобы дверь в помещение открывалась. Мужчина словно вырос из паркета – прямо посреди зала.

Герман его ещё не заметил и продолжал свои краткосрочные нервные походы из угла в угол.

– У тебя, похоже, клиенты, – окрикнул его Вакс, не сводя взгляд со странного и очень хмурого типа, что не двигался с места и не разговаривал. Руки мужчины канатами свисали по швам, ноги были расставлены на ширину плеч то ли для баланса, то ли для демонстрации агрессии, а ещё – подбородок, опущенный вниз как у зверя перед тем, как броситься на жертву и перегрызть ей сонную артерию. Но он не двигался с места и, кажется, даже не дышал. Словно это был экспонат, отлитый из бронзы для последующей установки на постамент, а не человек. Если бы не грязные сальные пятна на коленях и рукавах, Вакс решил бы, что это одна из работ Германа, которую он каким-то чудом не заметил, но это однозначно был человек.

– Оси… – Герман остановился, словно врезался в невидимую стену.

Застывший в одной позе мужчина смотрел на него кукольными зрачками, безжизненно застывшими в одной точке. Герман ощетинился, спину атаковали марширующие мурашки размером с виноградины, выбивающие пот из спины. Он снова попытался проглотить комок, но в горле так сильно пересохло, что оно просто болезненно сжималось и разжималось, хлюпая, как пустая клизма. Скульптор впервые ощутил тот благоговейный ужас, который надобно ощущать перед Тем, кто явился к нему на порог. Теперь он видел в Осирисе не гостя, не друга и не коллегу – он видел в нём хладнокровного исполнителя воли суда. Жизненного суда.

– Ты его знаешь? – негромко спросил Вакс, заметив реакцию Германа и то, как сильно он побледнел.

– Знает, – от голоса Осириса как всегда несло бесчувственной февральской стужей, но сегодня он звучал громче обычного, словно он говорил в микрофон.

– Тебе пора, забирай кота и уходи, – процедил Герман, не глядя в сторону Вакса.

Страдающий от похмелья мозг хозяина «Вазы», наконец, пусть и со скрипом, но начал соображать, что происходит что-то неладное. Эта была бомба замедленного действия, и глупо было выжидать, пока она не сдетонирует и не зацепит своей взрывной волной.

Взяв под мышку вырывающегося кота, Вакс молча прошагал в сторону выхода, ни разу не взглянув на таинственного пришельца. Когда дверь за его спиной щёлкнула замком, он протяжно выдохнул, почувствовав, как внутри груди рассосался зажим, что поселился там с появлением странного мужчины. Почти зимнее солнце уже потихоньку начало прогревать воздух. Сонные люди спешили на работу, гонимые лёгким ветром, он же покачивал голые деревья, высаженные вдоль тротуара. Кот был жив и здоров, и всё было хорошо. Вакс улыбнулся, подозревая, что спасся от чего-то очень страшного, чего-то такого, что он не хотел бы даже представлять. Он поймал такси и поехал отсыпаться в свой кабинет, надеясь, что Герман уже никогда не заявится к нему на порог, чтобы потребовать свои деньги, а тот странный человек ему в этом деле поможет.

Зрительный контакт затянулся. Герман понимал, что Смерть в курсе того, что произошло, но, если вдуматься, он не сделал ничего плохого.

– Я ничего плохого не сделал, только лишь потратил немного своей собственной глины, – голос Германа был твёрд и даже несколько самодоволен, ведь он искренне верил в свою невиновность.

– Что Вы сделали? Потратили немного глины?

А вот Осирис удивлял. У него прорезались интонации, паузы, игра громкости и даже губы его слегка подёргивались.

– Я не убил кота, я, наоборот, воскресил его!

– Воскресил? Вы вообще осознаёте, что говорите? Кто Вы такой, что говорите о воскрешении как о своём даре?

– Но…

– Вы решили почувствовать себя богом?!

Герман молчал. Голова его раскалывалась от мыслей и похмелья. Он не знал, какое из оправданий хуже: то, что он хотел заработать денег, или то, что он хотел утереть нос Ваксу. А может, он просто хотел потешить своё самолюбие? Доказать значимость? Или всё-таки почувствовать себя богом? Скорее всего – всё сразу, но ни одна из этих причин не могла оправдать его.

– Этого больше не повторится, – виноватое выражение лица, осознание вины – этого должно быть достаточно.

– Конечно, не повторится, потому что вы не сможете это повторить.

– В каком смысле?! – Герман почувствовал, что пол под ногами стал поролоновым и решил присесть.

Осирис оставался стоять на месте. Он медленно запустил руку во внутренний карман пиджака и некоторое время что-то очень усердно искал там.

– Вот, – подкинул он в воздух небольшой предмет, который звонко упал на пол и покатился, срикошетив от занятых дрожью пальцев Германа. Скульптор потянулся за ним, опустившись на колени. Глазами он нашёл стеклянную фигурку песочных часов, что остановилась возле ножки табурета. Он потянулся за ней и тут же отпрянул.

– Что это?!

Верхняя часть часов была практически пустой. Тонкая полоска песка быстро стремилась к центру прибора.

– Это ваше время, – слова Осириса прозвучали словно гром среди ясного неба.

– Как это – моё время?! Нет, не может быть!!!

У Германа заложило уши, их пронзил шум – так бывает, когда резко падает давление и ты чувствуешь, что вот-вот отключишься. Не в силах сдержать рвотный позыв, он окрасил паркет в цвет не успевшего перевариться бренди.

Вытерев губы, он схватил часы дрожащей рукой и перевернул их вверх тормашками, но ничего не изменилось. Теперь песок ссыпался наверх. Задыхаясь от волнения, он вертел часы в различных плоскостях, но результата это никакого не давало. Герман побежал туда, где стояли другие часы – настоящие, те, что Осирис оставил при второй их встрече. Но часов не было.

– Что случилось?! Почему так мало?! – Герман вцепился в пиджак Осириса и потянул на себя, угрожая порвать, но мужчина никак не реагировал.

– Верните всё как было! Умоляю! Вы слышите?!

– Я не могу сделать как было. Ваша жизнь перешла коту, теперь он будет жить столько, сколько было отведено Вам. А Вы, в свою очередь, – столько, сколько отведено ему.

– Я не понимаю! Я не убивал этого кота, я оживил его! Это Вакс его убил, чёртов Вакс! Это ошибка!

– Ошибкой было связываться с вами! – голос Осириса становился всё громче, – я думал, что Вы – человек принципа, что Вы думаете только о том, чтобы творить, мечтаете о великих художественных открытиях, хотите создавать и созидать, а Вы…

– Это всё ради денег! Мне нужны деньги, чтобы творить! Я не могу создавать шедевры, постоянно отвлекаясь на содержание себя и этого проклятого магазина! – перебил его Герман, распаляясь всё сильней.

– Вы сами избрали такой путь, я предлагал Вам отличную альтернативу. Но Вы захотели жить вечно! А потом Вам и этого стало мало и Вы решили, что можете играть с жизнью!

– Это неправда… неправда… – шептал Герман, умываясь слезами.

– На что Вы надеялись? Неужели и впрямь – на господство?!

– Нет… Нет, зачем Вы так говорите…

– Так вот, такого на моей памяти ещё никто себе не позволял, слышите? Ни-кто… – он проговорил это таким многозначительным тоном, что Герман должен был понять, о ком конкретно идёт речь, но он не понимал или даже не хотел понимать.

– Я всё исправил, я всё исправил… – повторял без конца скульптор.

Солнце уже окончательно подняло глаза из-за горизонта и теперь осматривало фронт своих работ на ближайший день.

– Это нельзя исправить, – к голосу Смерти снова вернулись прежнее безразличие и уровень громкости.

Он повернулся и начал разглядывать полки, на которых красовались остатки товара, прикупленного Германом в «Вазе».

– Как тот кувшин. Помните? Когда я впервые пришёл к Вам. Вы сказали, что нельзя замазать или починить брак, можно лишь сделать заново. Вы так и сделали – заново.

– Но мы же и раньше воскрешали умерших не в срок, в чём разница?!

– Разница в том, что это были случайности, а не хладнокровный расчёт.

Герман держался за голову, которая буквально разрывалась на части. Он снова взглянул на часы – песок теперь ссыпался так неумолимо быстро, что Герману казалось, будто в любой момент у него может остановиться сердце. От этих мыслей мышцу в груди сводило. Он перевёл взгляд на металлический скелет, что успел обрасти лишь двумя ступнями, и, с трудом протаскивая через сухое горло слова, спросил:

– Значит, я умру?

– Все умирают. Таков закон.

– Наверно, я заслужил это… Что ж, надеюсь, что в следующей жизни я не допущу подобных ошибок, – эту фразу он произнёс вслух, но адресована была, скорее, самому себе.

– Боюсь, что пустыня не примет Вашу душу. Слишком велик грех.

Новое откровение Осириса повергло Германа в ещё большей шок.

– Что?! И что же мне теперь делать?!

– Наш с Вами договор всё ещё в силе. Вы можете сделать себе тело, и оно даст вам новый срок.

– Тело?! Да из чего же я его сделаю?! Сколько времени у меня осталось на сборы?

– Вы можете подсчитать, для этого ну….

– Хватит! – рявкнул скульптор, – перестаньте издеваться, скажите нормально, или я, по-Вашему, самый страшный преступник за всю историю человечества, что не заслуживаю даже знать, сколько мне отведено?! Хуже Гитлера?!

Осирис замолчал, видимо, обдумывая, стоит ли идти навстречу этому грешнику.

– Три недели, если точнее – двадцать дней.

Германа словно отхлестали по лицу мокрой тряпкой. Меньше суток назад он собирался жить вечно, строил планы, размышлял о скидках и наслаждался положением своих дел, а что сейчас? Ему осталось три недели. Целая вселенная, построенная им в собственной голове, рухнула, и на её руинах ему предстояло продержаться ещё каких-то двадцать дней, а всё из-за обычного кота и его проклятого хозяина.

– Вы поможете мне со сборами глины?

– Нет.

Герман чувствовал, как над его головой заносится острый топор.

– Даже после всего, что я сделал для Вас?!

– Для меня?! Всё, что Вы делали, Вы делали исключительно для себя. Думаю, оспаривать это глупо.

Герман безмолвно шлёпал губами, пытаясь зацепиться хотя бы за одну спасительную соломинку, прежде чем лезвие отсечёт его душу от тела и та останется навсегда во мраке.

– Ну а как же тот ребёнок?! Разве не по Вашей просьбе я дал ему второй шанс?

– Есть в Вас хоть что-то человеческое? Или Вы настолько покрылись коркой заботы о собственном положении на этом свете и в этом обществе, что для Вас не имеет значения, чем прикрываться? – Осирис опёрся о прилавок спиной и уставился в окно. – Я выполнил все условия обоих наших договоров, но в виде исключения я помогу Вам со сбором глины.

Герман впервые просиял лицом.

– Единожды, – рубанул с плеча Осирис, и топор воткнулся в сантиметре от шеи Германа.

Спать скульптор так и не лёг. Аспирин и кофе стали его завтраком этим скверным утром. Голова соображала туго, он без конца умывал лицо холодной водой, чтобы взбодриться, и думал над тем, как ему справиться со сложившейся ситуацией. Теоретически тело можно было уменьшить наполовину. Если убрать мускулатуру, укоротить руки, сделать более скромные плечи и впалую грудь, можно неплохо сэкономить на материале. Больше не имело значения, каким будет его подбородок, никаких элегантных ямочек, щёки теперь должны были быть просто двумя тонкими прослойками. Он был готов пожертвовать несколькими пальцами на ногах, если потребуется, и стать дистрофиком, лишь бы не провалиться в бездну и не постигать бесконечность в беспамятстве. Осирис честно признался, что не знает, что бывает с душами, которые выпадают из круговорота, и Герман не хотел стать тем, кто, возможно, расскажет ему об этом опыте когда-нибудь.

Весь свой день Герман провёл за модернизацией скелета и рисунком будущего тела. Ручку входной двери без конца дёргали с улицы. С таким трудом наработанные клиенты, готовые распрощаться со своими деньгами, больше не волновали Германа. Неделя скидок, ради которой он готовился, проходила мимо него, даруя финансовое благополучие другим заведениям, таким как «Ваза». В обед позвонил курьер, но Герман сказал, что они могут везти всё обратно и он отменяет заказ. Вечером этого же дня Герман узнал из новостей в интернете, что Вакс полностью разоблачил его, рассказав о том, как Герман закупал товар в его мастерской для последующей перепродажи.

Подумать только, случись подобное вчера, Герман, скорее всего, уехал бы в реанимацию с сердечным приступом, но сегодня… Сегодня ему было не горячо и не холодно от этих подлых выпадов мелкого скользкого человечишки, что был должен Герману маленькое состояние.

Герман побывал в пустыне и собрал сегодня столько глины, сколько не собирал ещё ни разу, несмотря на то что всё его тело лихорадило от усталости и, кажется, накрывающей болезни. Когда он вернулся в мастерскую, то проверил, чтобы ни одна ценнейшая крошка не была потеряна. Он снял ботинки и тонкой иголочкой собрал всё, что налипло на подошву, и даже вычистил глину из-под ногтей, а затем сложил всё в плотную ткань и, свернув, оставил прямо на столе. Саму скульптуру Герман собирался начать лепить через неделю, когда наберётся достаточно сырья для придания форм.

На следующий день он отправился в «Вазу», чтобы потребовать свои законные деньги, но там ему нехотя сообщили, что Вакс отсутствует: «Уехал на обучение в столицу. Должен вернуться завтра». Якобы каждые полгода контракт, по которому он открыл мастерскую, требовал подобное от всех владельцев сети.

Но Вакс не появился ни завтра, ни через два дня. Герману, не стесняясь, вешали лапшу на уши. Сотрудники путались в собственных показаниях или, того хуже, вообще не договаривались между собой о легенде, и каждый врал Герману что-то своё. Вчера директор был болен и уехал на встречу, а сегодня у него выходной, который он проводит на совещании с потенциальными инвесторами в кабинете зубного. Никто не обращал внимания на недоумевающего клиента, что приходит и возмущённо требует аудиенции с «главнокомандующим» каждый божий день. Всем было плевать на Германа, словно он – надоедливая муха, от которой нет вреда, только шум. Но стоило ему попытаться прорваться в кабинет Вакса, как тут же из тёмного угла появлялся плечистый охранник, которого раньше Герман никогда не видел, и преграждал ему путь своей могучей грудью. Это было смешно. Вакс нанял телохранителя, чтобы тот оберегал его от Германа.

Скульптор злобно зыркал в камеры видеонаблюдения и показывал им свой оскал, зная, что одногруппник пялится на него в ответ. Он понимал, что рано или поздно Вакс объявится, ведь нельзя же прятаться вечно. В конце концов – это просто смешно. И он объявился, когда полоска песка в стеклянных часах жизни была еле заметна глазу.

Герман скопил достаточно глины и без помощи Осириса, оставив про запас его обещание помочь. Он специально выделил себе три дня на изготовление тела, чтобы ничто не отвлекало его от этой работы, требующей максимальной концентрации.

***

Несмотря на приподнятое настроение от собранного вовремя материала, в назначенный день лепки Герман был как на иголках. Нехорошее предчувствие угнетало его с тех пор, как он открыл глаза в пять утра и, взвинченный непонятной тревогой, был не в состоянии успокоиться вплоть до завтрака. Потому, отложив кусок, что не лез в горло, он отправился в мастерскую пораньше. Опустив глаза к грязному асфальту и пиная по дороге жухлую листву, скульптор не сразу обратил внимание на то, что дверь мастерской болтается туда-сюда, словно ветер играется ею, как котёнок с привязанным на ниточку фантиком. Лишь на подходе он услышал небрежные хлопки дверного полотна о раскуроченный косяк и, подняв взгляд, понял, что в его мастерскую проникли.

Быстро вытянув из кармана телефон, он принялся выстукивать на сенсоре задубевшими от холода подушечками пальцев номер полиции. Герман был далеко не боец и сам ни за что бы не стал противостоять даже школьникам. Но поглядев в окна и убедившись, что никого внутри нет, он убрал аппарат назад в карман. У него не было времени на все эти выяснения обстоятельств, заявления и прочие протокольные дела. Он должен был закончить свой проект. Тем более воровать было нечего. Налички в кассе давно не было, а тот товар, что остался, не имел никакой ценности для Германа. Единственной важной вещью была глина, да кому она нужна? Но когда Герман не обнаружил её там, где она находилась всё это время, по коже пробежался настоящий мороз, который остановился в желудке и без конца посылал по всему телу судороги.

Не осталось совсем ничего – даже кусочка. Тот, кто проник сюда этой ночью, пришёл лишь с одной целью. Ничего не было тронуто или разбито. Воры знали, где лежит то, что для обычного человека не имеет никакой ценности, а для знающего стоит больше, чем все деньги мира.

Ноги подкосились, и Герман рухнул на пол, больно ударившись копчиком. Дыхание сбилось, он глянул на часы, и ему показалось, что он ошибся в подсчёте дней. Он умрёт через минуту. Он это заслужил. Всё будет так, как должно было быть с самого начала. Прошло около получаса, пока Герман не поднялся с пола и ещё раз не осмотрелся. Скелет с начатыми ногами стоял нетронутый. Вызывать спецслужбы не было никакого смысла. Никто не станет заниматься поисками пропавшей земли.

«Чёртов Вакс, я убью его!»

Герман подлетел к компьютеру и, найдя номер телефона «Старой вазы», позвонил туда. Представившись репортёром, который хочет написать статью для одного популярного интернет-канала, он быстро добился того, чтобы его переключили на директора. Герман ненавидел себя за тупость. Он мог сделать подобное давным-давно, но почему-то каждый раз предпочитал приходить лично и оббивать порог врага вместо того, чтобы вот так вызвать его на разговор, прикрывшись нелепой ложью. А может, он просто боялся его.

– Алло, – раздался в трубке знакомый голос, от которого внутри Германа всё свернулось.

– Ты! Ублюдок! – изрыгнул из себя скульптор.

– Цапля? Чего тебе? – дежурно произнёс Вакс, явно не настроенный на беседу, словно у него куча важных дел и Герман со своими мелкими проблемами явно не вписывается в общий график.

– Я даю тебе десять минут, чтобы ты принёс назад всё, что взял, или, я клянусь тебе, сожгу твою богадельню! – словно жернова, измельчающие зерно, зубы Германа перемалывали слова.

Он сжимал телефон так сильно, что было неясно, что трещит громче: корпус аппарата или кости его правой руки.

– Знаешь, я ведь давно поставил звукозапись на все телефоны, – всё так же безучастно просвистел Вакс. Было слышно, как он перекладывает какие-то листы бумаги на своём столе, словно испытывая терпение Германа. – Твои угрозы пойдут в суд. Я советую тебе заткнуться, пока не поздно, и поселиться у себя под столом, где тебе самое место, – Вакс был так спокоен и собран, что Герману хотелось выть от собственной ничтожности.

– Зачем?! Зачем ты это делаешь?!

– Делаю – что? Работаю? Выгляжу успешным? Создаю шедевры? – издевался абонент с той стороны.

– Зачем ты ломаешь мою жизнь?! – закричал во всю глотку Герман.

– У тебя горячка, парень, тебе нужно проспаться. И завязывал бы ты с алкоголем, а то у тебя какие-то помутнения и мания преследования развиваются…

– Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!! – Герман стремительно срывал голос, держа телефон перед собой, словно микрофон. – Ты ограбил меня! Взломал мою дверь! Я вызову полицию прямо сейчас и расскажу им обо всём, ты понял меня? Тебя посадят!

– О господи, Герман, тебя что, обокрали? – озабоченно произнёс Вакс, – конечно, тебе срочно нужно вызвать полицию, а что украли? Деньги? Золото? Товар?

– Ты прекрасно знаешь, что ты украл! – Герман перешёл на злобный животный рык.

– Я понятия не имею, о чём ты. Но я могу помочь. А знаешь что, у меня идея! Я могу тебя поддержать! Да, пожалуй, действительно могу! Я дам тебе немного денег в долг, ну, скажем, тысяч двадцать. Хорошая сумма, не так ли? А отдашь, когда сможешь! Ну что?

– Да пошёл ты!

– Я ведь хочу тебе помочь, Цапля. Кстати, через неделю у меня новая программа. Представляешь, я открыл секрет воскрешения!

– Что?! Что ты сказал?!

– Да! Ты не ослышался, я сам в шоке, представляешь, я теперь знаю, как воскресить мёртвое животное, здорово, не правда ли? Трансляция будет в интернете, советую тебе посмо…

Герман взревел так сильно, что ему обожгло лёгкие и горло, и запустил телефон в стену. Тот разбился и прихватил с собой на тот свет горшок из «Вазы».

– Всё кончено, – прошептал Герман, опёршись обеими руками на стол, – всё кончено…

Идти к Ваксу не было смысла – он бы ни за что не смог отбить свою глину, а в полиции его бы послали или, того хуже, – приняли бы за буйного. На минуту Герман задумался о том, что перед смертью можно было бы полить «Вазу» бензином и поджечь. Да, он мог бы отомстить проклятому предателю, и ему бы ничего за это не было. Но так бы он навредил ещё куче ни в чём не повинных людей, а это совсем не поможет ему в возможной реабилитации. Сейчас Герман думал только об одном – спасении собственной души. Только теперь ему пришла в голову мысль о том, что до недавнего времени он всегда был бессмертен, пока участвовал в круговороте. Он жил раз за разом, умирал и рождался, создавая мир вокруг себя, и всегда имел второй, третий, пятый шанс на то, чтобы стать тем, кем требует стать его душа. Возможно, однажды он уже был великим – кто знает, как распоряжается судьбой то место, куда дождём проливается жизнь, чтобы смешаться с землёй и снова стать жизнью.

Герман чувствовал, как потерял нечто намного важнее и ценнее, чем время и новое тело. Он потерял место в этом мире.

– Вы готовы? – спросил Осирис как всегда внезапно, но на этот раз Герман даже не шелохнулся.

– Пора?

– Да.

Герман подошёл к нему и взглянул в пустынные глаза того, кого тысячелетиями именовали Смертью.

Стены мастерской рухнули, исчезли, испарились. Вместо потолка над головой нависло тяжёлое, взбитое, словно тёмные сливки, небо. На голову с него летели черные капли размером с маслину.

Осирис рухнул на колени и, вознеся руки к небу, обрушил их на землю, засадив почти по локти. Герман смотрел на него, словно загипнотизированный. Никогда ещё он не видел такой прыти и силы. Мужчина сгребал землю, словно кремовый торт, – ложками и ни разу не остановился. Он не издавал ни звука или же все звуки заглушал сегодняшний гром, что без конца проверял на прочность небеса.

Герман упал на колени и хотел было запустить пальцы в землю, но не смог. Что-то внутри него сломалось, умерло, испарилось. Он чувствовал, что сама судьба противится его перевоплощению. Скульптор вдруг ясно прочувствовал на губах горький, режущий нёбо вкус безысходности. Как бы он ни старался, что бы он ни делал, но всё обязательно пойдёт против него. Просто он наконец понял, что же на самом деле произошло. Тот кот был не просто животным, которому никто не придаёт особого значения, если он – не вымирающий вид или не заморская диковина. Этот обычный белый непородистый комочек шерсти был частью той пустыни, куда дождём ссыпаются миллионы жизней. Внутри него хранилась целая вселенная душ. Кто знает, ведь в нём могли быть и родители Германа, его рано почившие друзья и знакомые, а ещё многие-многие другие, кто когда-то жил, любил, мечтал. Чем глубже Герман копал, тем невероятней и серьёзней представлялся ему этот обычный банальный и совершенно серый мир. Сыграв в нечестную игру с жизнью, Герман, по сути, поиздевался не просто над одним несчастным котом, он поиздевался над всеми живыми и мёртвыми в его лице, и это было омерзительно.

Когда до конца сборов оставалось с десяток вздохов, Герман всё же собрал немного глины в оба кулака, чтобы просто прочувствовать напоследок соприкосновение с жизнью, с круговоротом, со всеобщим замыслом, который вот-вот должен был обойти его стороной. А потом он помог Осирису сгрести собранное сырьё в разложенный на земле пиджак.

Пустыня исчезла. Осирис стоял на коленях перед Германом, его пальцы пробили паркет и часть бетонной стяжки мастерской – видимо, он пытался собрать ещё глины перед тем, как время закончилось.

Поражённый произошедшим, Герман молча стоял над ним и не мог найти слов, хоть и знал, что сказать что-то нужно. Осирис медленно поднялся с колен и отряхнул ладони друг о друга. Его брюки были изодраны, пиджак был забит под завязку глиной, которой всё равно не хватит даже на треть фигуры.

– Зачем Вам это? – спросил, наконец, Герман, когда оцепенение немного попустило его.

– Затем, что мне нужен скульптор.

– Но я же нарушил столько всего…

– Но Вы же всё поняли.

– Если честно, то понял это только сейчас, а Вы взялись мне помогать, даже не убедившись в том, что я осознал всю серьёзность сделанного. Это так странно, я не знаю, что сказать.

– Мне ваши слова не нужны. Делайте свою скульптуру, у вас ещё есть время.

Осирис поднял узелок пиджака с пола и, водрузив на стол, распустил.

– Я… Я хочу поблагодарить Вас от чистого сердца, Вы… Вы удивительный, но… Боюсь, этого количества всё равно не хватит.

Герман подошёл к столу, взял в руку немного глины и, закрыв глаза, сжал её как можно сильней. В ушах еле слышно зазвучали голоса, от которых у скульптора прошибло слезу.

– Вам не хватит этого на то, что Вы планировали, но вполне достаточно для того, чтобы начать новый срок, перезапуститься, исправить свои ошибки.

Герман открыл глаза и заметил, что вместо порванных брюк на Осирисе сидят совершенно целые и даже выглаженные штаны, правда, почему-то опять не новые.

– Что Вы имеете в виду?!

– Я имею в виду то, что не обязательно начинать новую жизнь сразу взрослым состоявшимся человеком, вполне достаточно начать с чего-то попроще, с яслей, например.

Герман бросил взгляд на стол, где его ждала небольшая кучка глины, из которой можно было сделать пару ног взрослого человека, а можно слепить полноценное тело младенца.

– Вы правы. Да, вы абсолютно правы! – вспыхнул чувствами Герман. Это был выход, он всегда лежал прямо перед ним. Ребёнок, он может стать ребёнком. Взгляд судорожно метался по мастерской, ему не терпелось броситься изготавливать новое тело прямо сейчас. Он не знал, за что схватиться первым: инструмент, освещение или за воду, но тут вдруг остановился. «Слишком возбуждён, тише, нужно успокоить мысли». Он потёр виски и сделал дыхательные упражнения:

– Но кто будет следить за мной? Я же просто умру с голоду, неспособный к собственному пропитанию.

– Это я беру на себя, – спокойно произнёс хмурый мужчина в чёрном костюме и в своей обычной манере направился к выходу.

Герман стоял у стола, поражённый такому исходу. Осирис был готов помочь ему снова. Откуда в этом чёрством существе с каменным выражением лица, следующем только чётко установленным правилам, столько добра и сострадания к недостойному? Наверно, он никогда не узнает этого, но, может, это и неважно? Главное, что нужно уметь прощать. Герман понял, что если бы Осирис не простил его оплошность, то он сейчас сидел бы в тёмном углу и дожидался своего падения в пропасть, а теперь у него есть шанс на спасение. Возможно, он тоже должен простить Вакса. Тот, конечно, полный урод, но ненавистью дело не исправить, наоборот, можно наломать ещё больше дров.

Настроив лампы, скульптор подсветил рабочее место тёплым жёлтым светом. Он приготовил кофе и уселся было за рисунок будущего себя, но тут возник вопрос: каким он будет малышом? Что за особенности должны украшать его хрупкое тельце? Со взрослым человеком всё просто: мускулы, волевые черты лица, мощная грудина, а вот дети… Тут другое. Рука с карандашом, зажатым между пальцами, несколько раз была занесена над девственной гладью листа, но ни разу ни коснулась его. Так и не решившись, Герман отложил в сторону художества, сделал долгий глоток остывшего кофе и, добавив немного воды в глину, принялся разминать её. Голоса сами подсказывали ему, что и как тянуть, где отсечь, как разгладить. Первые несколько часов Герман работал с закрытыми глазами, создавая контуры будущего себя. Сама природа вела его руки, и это было так легко и прекрасно, что он не заметил, как пропустил закат и восход.

Когда всё было готово, Герман занялся уборкой. Ему не хотелось оставлять после себя грязное помещение, грязную память, грязный след. Однажды он обязательно вернётся в свой родной «Песчаный колокол», чтобы снова творить и создавать великие вещи, а пока он должен начать всё заново, с чистого листа. Герман призвал Осириса, и они вместе дождались того момента, когда последняя песчинка покинет верхнюю часть часов.

Герман закрыл глаза, а когда открыл, то увидел совершенно незнакомый ему прекрасный мир. Но слов для описания у него не было, ему ещё только предстояло узнать их и научиться применять. Он был завёрнут в тёплую мягкую ткань и практически не мог пошевелиться. В воздухе пахло детской смесью и сладкими ароматами весны, доносившимися из приоткрытого окна. Рядом с Германом лежал ещё один малыш со странным, немного неправильно сросшимся ухом. Он смотрел на Германа своими маленькими, широко раскрытыми глазами и улыбался. Кажется, они были знакомы.

Content

Александр Райн
Песчаный колокол