Назад в СССР: демон бокса

Глава 1

Назад в СССР: демон бокса. Книга первая

Пролог

Дался ему этот маршрут повышенной сложности! Инструктор-осетин с белозубой улыбкой утверждал: ничего там особо сложного нет, зато виды открываются сногсшибательные. Да ещё Виолетта Измайлова согласилась. Валерий Евгеньевич чувствовал, что между ним и очаровательной дамой, для своих лет прекрасно сохранившейся, мелькнула искра. Пасовать нельзя, и он полз, проклиная свой выбор и шестьдесят три года за плечами, по чрезвычайно крутому склону, пока троица не выбралась на сравнительно ровное место с действительно впечатляющей панорамой. Затем тропу преградило тёмное нечто, парализовавшее ноги и волю. Инструктор кричал неразборчивое, перекрывая ветер, словно спорил с неожиданным препятствием, потом вдруг повалился на бок и скатился в ущелье. Высота пропасти там — многие десятки метров, шансов выжить нет никаких.

Приключение переросло в трагедию.

Потом что-то говорила Виолетта. «Нет, не могу, я на это не способна…» Другие слова унёс ветер, а неумолимая сила земного притяжения увлекла туристку вслед за инструктором.

Боль от потери женщины, возможно, подарившей бы близость, перемешалась со страхом за собственную жизнь.

— Валерий Евгеньевич Матюшевич, шестидесяти трёх лет. Сейчас получите задание. Выполняйте или погибните. Вам предстоит отправиться в прошлое…

Он пробовал вертеть головой, пытаясь определить, откуда доносится голос, лишённый эмоций, словно компьютерная озвучка аудиокниги, но направление не менялось. Значит, слова возникают прямо внутри мозга. Неглупый и достаточно образованный человек, к тому же доктор философских наук, Матюшевич пытался найти разумное объяснение происходящему, не желая принимать услышанный бред, затем взялся спорить, ничего не добившись. Наконец, тело пронизала жуткая боль, мир исчез…

И возник вновь, но какой-то странный. Мучение сменилось невыразимым, всепоглощающим блаженством, готов был отдать всё что угодно, лишь бы оно тянулось вечно. Но уже через миг сидел на стуле в абсолютно белой комнате, лишённой окон, и таращился на двух мужчин средних лет в одинаковой чёрной униформе. Те расположились за столом и рассматривали изображение на мониторах, удивительно старомодных, словно из старого документального фильма о достижениях советской науки семидесятых годов.

— Новопреставленный Валерий Евгеньевич Матюшевич, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, дата смерти — девятого августа две тысячи двадцать четвёртого года, место смерти — Кавказ, Российская Федерация. Причина смерти?

— Умерщвление существом, позиционирующимся как инопланетное, при попытке отправить усопшего грешника в прошлое, как и двух предыдущих новопреставленных из той же локации.

— Сообщил?

— Да, тридцать третья канцелярия оповещена. Пусть ангелы ломают головы, дальше это не наша проблема.

Новопреставленный… Дата смерти… Ангелы… Он и правда — умер⁈ Но двое субъектов через стол, слишком земных по виду, как-то сильно расходились с библейским представлением о загробном мире. А с точки зрения материализма, которого Матюшевич придерживался с советских лет, такого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

— Вы… ангелы?

— С чего ты взял, грешник? — усмехнулся первый за монитором, объявивший фамилию, дату и место кончины. — Не святой великомученик, сам понимаешь. Сейчас посчитаем твои провинности и определим срок мучений в загробной зоне. Будешь лишён Божьей Благодати, которую получил перед знакомством с нами. Мы — демоны, если что. Отбудешь срок и лишь тогда… Впрочем, тебе не скоро. Много у него, коллега?

— Много, но всё мелкое. Никого не убил, детей не насиловал. Случаев супружеской сексуальной измены — двести тридцать два. Лжи — семнадцать тысяч триста шесть. Отсутствия сочувствия к людям…

— Нет времени, округлим до тридцатки адских мучений. Отпустить по УДО или накинуть — как начальник отряда решит.

Два неведомо откуда выросших демона схватили Матюшевича под руки и оторвали от стула. По их нарочитой грубости грешник догадался: самое худшее — началось. А ведь та инопланетная субстанция стремилась к совершенно иному, желая отравить пленника в его детство с заданием, на выполнение которого требуются десятки лет и занятия спортом. Выходит, все трое погибли, никто не попал в прошлое…

Усопший не знал и не мог знать, что перемещение в прошлое состоялось. Только это был не он. Точнее — не совсем он.

1

Первый срок отбывал я в утробе

Как говорится, ничто не предвещало неприятностей. В мире живых наступило девятое августа две тысячи двадцать четвёртого года от Рождества Христова, за порогом вечности мягкие солнечные лучи освещали райский сад. Свободный от службы, я коротал время в уголке сада, выделенном тридцать третьей небесной канцелярии, пристрастившись к чтению книг усопших грешников, перечитал «Планету людей» Антуана де-Сент-Экзюпери и поразился, насколько покойный лётчик ценил жизнь, ещё не успев потерять её.

Лично мне для этого пришлось умереть, испытать адские мучения в посмертной пыточной зоне, расплачиваясь за страшный грех, далее, в ипостаси демона загробного мира столетиями пытать других скончавшихся. Наконец, переквалифицировался в шабес-демона.

Не слышали о такой профессии? Сначала нечто подобное придумали евреи, нанимая гоев трудиться в шабад. Почему-то считали, что сами совершат религиозное преступление, нарубив дров в субботу, но останутся безгрешны, толкнув шабес-гоя на те же действия вместо себя.

Странная логика. Если кто-то пристрелит жертву, то получит лет двадцать тюрьмы при жизни и пару сотен лет наказания после своей смерти, но если вручит пачку баксов наёмному киллеру, то, выходит, чист перед Богом как свежевымытая попка младенца? В загробной вселенной подобные издевательства над здравым смыслом встречаются чаще, чем в мире временно живых, ангелы чураются своими руками делать тёмные делишки на земле. Им Всевышний запретил вмешиваться по страхом разных наказаний, вплоть до опущения в падшие.

А вот отправить под реальное солнце шабес-демона — без проблем. На этот раз, стоило закрыть томик Экзюпери, напротив материализовался мой крылатый работодатель, настолько взбаламученный, что его белые одежды полоскались словно под ураганным ветром. Вместо привычного обстоятельного спича и долгой подготовки ангел заорал как грешник в котле с кипящей смолой:

— Марк!!! Вторжение опасного чужеродного в наш мир! Пресеки! Любой ценой!!

После столь исчерпывающего инструктажа я немедленно ощутил себя в теле временно живого под пронзительно синим небом и вполне настоящим солнцем. Лето, какие-то горы… А ещё — абсолютно непонятная масса прямо по курсу, тёмная, зловещая. Враждебная стопроцентно — клянусь Преисподней. Она вела более чем странный диалог с мужчиной, в которого я угодил. Смертный сопротивлялся как мог, даже пытался спорить.

— Почему бокс? Раскинь мозгами, инопланетянин, или чем ты там думаешь. Имеются же более простые способы поднять восемьсот миллионов долларов. Делать ставки на соревнованиях для начального капитала, потом играть на валютной бирже, на криптовалюте, на акциях. Если ты — суперинтеллект, давай начнём прямо сейчас. Просчитываешь действия, сообщаешь мне. Я поднимаю связи в Москве и в Нью-Йорке, есть биржевые игроки, которые мне поверят и возьмут в долю…

— Хватит! — оборвал чужой. — Узел для ремонта нужен сегодня. То есть к концу две тысячи двадцать третьего, по вашему исчислению, ты должен иметь восемьсот миллионов долларов свободных средств и разместить заказы. Алгоритм я тебе дал: начинаешь с бокса. Делаешь первые миллионы. Там получишь новые инструкции.

Я осторожно прислушался к телу, стараясь не потревожить одержимого мной индивида. Упс… Оно — весьма немолодое и ни разу не спортивное. Как за счёт бокса мгновенно сделать восемьсот лямов и что-то там заказать? Деликатно колупнул его память за последние десять минут. Собственно, на большее времени не хватило. Чужак сотворил нечто невообразимое, горы и синие небеса пропали, я ощутил себя в кромешной тьме, без запахов, звуков, каких-либо ощущений…

Неужели — Великое Ничто? Кошмарное виртуальное пространство, куда попадают души самых неисправимых грешников, где полностью отсутствуют хоть какие-то сенсорные сигналы, нет ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы, вообще ничего! Сознание работает в абсолютном вакууме, зацикленное само на себя, пребывает в беспросветном отчаянии, впадает в безумие, разрушается, рассыпается… Великое Ничто — это мучительный и безвозвратный распад души, высшая мера загробного наказания! Хуже адских котлов.

Преодолев первый приступ паники, прислушался и уловил: кое-какие импульсы всё же получаю. Звуки — точно есть. Слышу своё сердце и ещё одно, стучащее медленнее. Бульканье. Что-то ещё…

Чего нет — так это пассажира. Души, ранее обитавшей в оккупированном мной теле. Непривычно — не передать словами. Память тех людей помогала мне акклиматизироваться в новом месте, разобраться что к чему и не наломать дров… Хоть, на самом деле, всё же ломал. Я — демон, природу не переменить.

Итак, успокаиваемся и обдумываем ситуацию. Может, её стоит обсудить с шеф-ангелом, у того за плечами — вся интеллектуальная мощь тридцать третьей небесной канцелярии и целого сонма его крылатых коллег, но не стоит торопиться. Я принялся за воспоминания грешника, просмотренные второпях и словно записанные на жёсткий диск, теперь пролистывал их покадрово.

Вот, трое идут по тропе. Горы вокруг — это Кавказ, Россия. Дорогу преграждает тёмная хренотень и начинает выдвигать требования. Мужчина альпинистской внешности, увешанный снаряжением и топавший впереди, падает навзничь и скатывается с тропы — куда-то вниз, в пропасть, потом туда же валится женщина, вызывая у «моего» грешника острый всплеск эмоций. Видно, она была ему не чужая.

Прояснилось. Две души отправились в загробный мир. Небесная канцелярия узнала: творится нечто несусветное, и швырнула на стол подходящий козырь — меня. Оперативно.

Чужак в воспоминаниях покойника снизошёл до подробных объяснений. В его аппаратуре нечто вышло из строя. Сложное, но, насколько он смог выяснить за неполные сутки пребывания на Земле, ничего катастрофического, подлежащие замене узлы доступны для изготовления на уровне местных технологий. Значит, супермозг сумел за считанные часы расшифровать земные языки и протоколы передачи данных, научился, как заарканить проходящих по горной тропе туристов, просчитал уровень развития техники. А уж владение пространством-временем у него — куда выше, чем у ангелов. Чужой вознамерился забросить пленную человеческую душу в прошлое подопытного организма.

Почему-то у него ничего не вышло с моими спутниками, не знаю их имён и вообще — кто они. Попросту убил их неподготовленным экспериментом как Королёв собачек, запущенных в космос.

Меня убить сложнее. А может, сыграло роль присутствие двух душ в одном теле, первая отправилась в загробную зону отвечать за грехи, я же… в прошлом?

Потянулся к «своим» ангелам, насколько белоклювые вообще «свои парни» для демона. Раз, другой, третий. Тишина. И полное отсутствие даже тени контакта. Будто пытаюсь дозвониться по телефону, провод которого отключен от сети и беспомощно свисает со стола.

Ощущение Великого Ничто усилилось. Правда, вдруг почувствовал толчки. Вроде бы даже голоса, но такие — сильно приглушённые, неразборчивые. Не понять даже, на каком языке.

Сейчас, наконец, дошло. Урод намеревался отправить в прошлое одну только душу. Но душа без тела не заработает восемьсот лямов и заказ на производстве не разместит. А какое тело лишено души и примет её? Находящееся в материнской утробе! Причём, на ранней стадии беременности.

Я рождался не в муках, не в злобе;

Девять месяцев — это не лет.

Первый срок отбывал я в утробе,

Ничего там хорошего нет.

Сочинивший эти стихи грешник Владимир Семёнович Высоцкий наверняка не помнил своей преджизни и фантазировал. А ещё он точно не смог вообразить, что в материнском лоне окажется зрелое существо, полное желания действовать, но отрезанное от внешнего мира. То есть обречённое на многомесячный сенсорный голод!

Если кратко — кошмар. И одновременно — безделица по сравнению с целыми веками пыток в загробной зоне, лучше уж так, чем сомнительный кайф от опускания причиндалов в расплавленную смолу.

Осторожно исследуя дарованное мне неродившееся тело, начал чувствовать и материнское. Научился даже определять, когда женщина бодрствует, спит, а также сидит или ходит.

В сухом остатке проведённые в заточении месяцы можно охарактеризовать как тоску смертную. Да, дискомфорт, но не самый страшный в природе. Время воспоминаний, медитаций. Подавленных вспышек раздражения — ну, блин, когда уже⁈ Тем более, в сосунковом возрасте буду столь же скован, как и в матке. Никто не пустит грудничка в секцию бокса!

Так или иначе, все хорошее и всё плохое когда-нибудь заканчивается. Мама на прощание так сдавила мне голову интимной частью тела, что даже демонического здоровья едва хватило выдержать, возмущение выразил диким воплем.

— Поздравляю! У вас родился мальчик!

Сказавшую эти слова женщину я не разглядел, глаза не фокусировались, мир представлялся мне просто залитым светом, без деталей, а ещё заполненный моим возмущённым рёвом.

«Родился мальчик», слава Богу, что не девочка, чувствовал бы себя транссексуалом. Кстати, на каком языке сказано? Русский, английский, немецкий, испанский, французский, польский и многие другие мне понятны вполне, не говоря о латыни… Не показалось, действительно — все разговоры в родильном отделении велись на русском. Учитывая немолодость хозяина прежнего тела, наверняка до девяносто первого года выпуска, я очутился где-то в СССР, в очередной раз.

Продолжить размышления не дала пухлая титька, всунутая в мой беззубый рот. Прекратив голосить, впился в сосок, отдаваясь врождённому инстинкту. Чуть-чуть саднило в районе пупка, а так жизнь… Удалась? По крайней мере, началась — с разведки, куда я попал.

Итак, город Минск, Советская Белоруссия. На стене в процедурной висел отрывной календарь: июль тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Гагарин уже слетал в космос, в тот год, если не ошибаюсь, едва ли не половина советских новорождённых мужеска полу получила имя первого космонавта. Мой отец настоял на другом, в честь Валерия Попенченко, ставшего второй раз подряд чемпионом СССР по боксу. Лёжа в коляске, слышал его яростный спор с матерью, ничуть спорт не ценящей и настаивавшей на иных вариантах… Ну, пусть будет Валерий Матюшевич, моего мнения никто не спросил, и от меня ничто не зависит.

Вообще, в первый с рождения год я не испытывал особых проблем. Не выделялся, цитируя наизусть «Планету людей» на французском, так как речевой аппарат у младенца вообще плохо развит. Двигался ограниченно, насколько позволяли тугие пелёнки, чем-то напоминающие смирительную рубашку для буйных в психбольнице, имелся в прошлой командировке у меня и такой опыт. Ничем не болел, благо таланты управления метаболизмом сохранил вполне, не досаждал родителям рёвом по ночам, даже когда резались зубы, подавал голос, лишь обмочившись или испачкав подгузник коричневым. Естественно, о детских одноразовых памперсах тогда в СССР никто не слышал.

Уже не отрезанный от мира кожей материнского живота, собирал информацию по крупицам: из разговоров родителей, из бубнящей радиоточки на кухне, из большой ламповой радиолы, ловившей по вечерам «голоса свободного мира». Что-то обсуждали соседки во дворе, когда маман катала меня в коляске на прогулке, но их болтовня оказалась столь малоинтересной, что отсекалась сознанием как шум или спам.

Мне довелось родиться в мелкономенклатурной семье столицы союзной республики, что ставило нас и по престижу, и по благосостоянию выше девяноста процентов советских граждан своего времени. Отец, переехавший из России, преподавал научный коммунизм в Белорусском государственном университете, был доцентом и одновременно занимал должность в парткоме, мать приобщала студентов того же вуза к таинствам политэкономии социализма. С появлением третьего члена семья Матюшевичей по линии парткома, райкома и ещё каких-то «комов», детское ухо лишь урывками ловило хитросплетения жилищной интриги, через полгода урвала квартиру-полуторку на пятом этаже новенького дома, окнами выходящую на площадь Якуба Коласа. Для страны, где всего лишь семнадцать лет назад закончилась война, и десятки миллионов мыкались без собственного жилья, наша конурка была крутью неимоверной. Правда, отец матери, мой дедушка Стефан Георгиевич, большая шишка на Белорусской железной дороге, обеспечил себе целый этаж в двухквартирном доме у престижного Войскового переулка, около самой площади Победы, там прошли первые месяцы после выписки нас с мамой из роддома.

Из кроватки-тюрьмы либо коляски меня выпустили только в десять месяцев, расстелив одеяло на ковре. Мама подбадривала интеллектуальными звуками «агу!», папа тоже что-то бурчал одобрительное… Пока, добравшись до угла серванта, я не поднялся в вертикальное положение, удерживаясь за полированные чехословацкие панели. Породившая меня парочка онемела от неожиданности.

Идти было трудно. Слабенькие детские мышцы ещё не держали тело, ноги разъезжались. Я оторвался от серванта и сделал шагов пять к восторженно молчащим родителям, после чего беспомощно опустился на пятую точку. От напряжения навалил в штаны, и садиться в мокро-мягкое было ничуть не приятно. Выждал секунд пятнадцать, пока стихнут восторги от увиденного, перевернулся на пузо и только тогда заорал, требуя смены белья. Иначе бы они решили, что ушибся от падения.

В год с рождения, когда мама уложила меня в кровать на дневной сон, а сама исчезла на кухне поболтать (в квартире как раз появился телефон, первый в подъезде), меня настиг инициатор эпопеи. Выглядел он как мутное облачко над кроваткой.

— Ты начал двигаться, так? Хорошо. Но занятия по боксу в СССР запрещены до четырнадцати лет. В лучшем случае берут двенадцати- или тринадцатилетних на предварительное обучение, без спаррингов и соревнований, только упражнения. Ты обязан максимально развить тело к поступлению на бокс.

— Как тебя звать?

Рот, мало тренированный и до этого издававший членораздельно только «мама», «дай» и «гули-гули», слушался с трудом. Три слова «как тебя звать» я не выговорил, а проквакал. Старался тише, чтоб ма не уловила нашу беседу с кухни.

— Моё имя тебе не произнести. Называй кратко: Всевышний.

Я подавил ржание. Всевышний — титулование Бога. Пусть пришелец и могуч, но не настолько же.

— «Вышний»!

— Пусть будет так, — не стал упорствовать туманный паразит. — Сейчас включу тебе аудиолекцию по физкультуре для самых юных. Запоминай и повторяй.

Я опасался, что услышу нечто предельно наивное в духе «раз-два, три прихлопа, раз-два, три притопа», но полилась жутко заумная речь о дозировании нагрузок, неустойчивости детской психики, травмоопасности многих упражнений, необходимости контроля пульса. В середине лекции в спальню вошла мама — проверить, как я сплю.

Заготовил спич в духе «это не то, о чём ты подумала», но не понадобилось. Женщина тихо чмокнула меня в лоб и ушла. Про совокупные килокалории, затрачиваемые за четверть часа лёгкого бега, она точно не услышала.

Следующая встреча со сверхсуществом случилась в садике около дома родителей мамы, где меня отпустили ползать по тёплой августовской траве. Я атаковал заказчика вопросом:

— Вышний! Я справился с заданием? Ну, ты, сидящий в две тысячи двадцать четвёртом, должен знать, как я провёл эти шесть десятков лет. Добыл тебе миллиард долларов? И тебе удалось починить свою шарманку?

Несмотря на чудовищно детское исполнение тирады, без звуков «л», «з», «р» и некоторых других, инопланетянин всё понял и снизошёл до довольно пространной лекции. Видно, счёл, что она мне понадобится для ориентации. Если опустить детали, будущего не существует. Он, а до отправки в материнский живот и я, находились на переднем рубеже времени. Мне теперь выпало строить свою уникальную линию истории. Если что-то поменяю в глобальном масштабе, например, выбьюсь в генсеки СССР и объявлю ядерную войну американцам, то — плевать. Земля слишком мало значит во вселенском масштабе, мироздание не заметит подобной глупости.

На этом месте объяснений мне до боли в детских пальчиках захотелось чем-то запустить в мутное облачко. Хотя бы формой для лепки куличиков из песка.

«Вышний», как я понимаю, не замечает моих мыслей и чувств. Слышит только сказанное вслух, пусть тихим шёпотом и младенчески невнятно. Он заверил, что не получит сведений об успешности моих потуг, пока я что-то не сварганю. В двадцать третьем начнём работать над его гравицапой, чтоб к дате нашего знакомства, девятого августа две тысячи двадцать четвёртого года, когда моя индивидуальная история догонит всеобщую, отремонтировать инопланетный аппарат.

Потом чужак свалил, и на меня навалилась крайне неприятная догадка. В фантастике не единожды обкатан сюжет, когда инопланетный космический корабль терпит крушение, его пилот вынужден искать запчасть на Земле либо просто здесь обосноваться. Самый известный роман на данную тему называется «Сирены Титана», написан американцем Куртом Воннегутом, там по сюжету вся человеческая раса создана искусственно ради этой единственной детальки.

Вот только грёбаный «Вышний» ни разу не обмолвился о желании убраться с Земли. Не обещал, что сломанный агрегат за восемьсот миллионов долларов необходим именно транспортному средству, а не для превращения людей в дождевых червей. «Вторжение опасного чужеродного в наш мир! Пресеки! Любой ценой!!», — вопил ангел, снаряжая меня на Кавказ. Что же я делаю? Прямо противоположное. Теперь не шабес-демон у ангелов, а прислужник инопланетного захватчика, коллаборационист живого и умершего человечества.

В одном чужой прав, нужно использовать время, чтоб накачать силы — физические и финансовые. В любом случае пригодятся, чтобы подгадить чужому. И вообще, что страдать-то? У меня шестьдесят два года впереди. Вырасту, обрету самостоятельность, и — погнали! Здоровье уникальное, память исключительная. Не Божья Благодать, конечно, но масса радостей ждёт меня не дождётся. Куплю себе персональный самолёт, лет через тридцать. Да хоть яхту…

К полутора годам, старательно используя каждую минуту, когда меня не видят, я уже довольно хорошо развил опорно-двигательный аппарат. Бегал, прыгал, бросал мелкие предметы. Тщательно растягивался, это во младенчестве ничего не стоит укусить себя за пятку, стремился сохранить гибкость насколько возможно. Как только появлялись родители или бабушка с дедушкой, старательно катал деревянный грузовичок, изображая ртом рокот двигателя «бр-бр-бр» и вызывая умиление. Ещё бы, идеально послушный ребёнок, не плаксивый, ничего не сгрыз и не сломал, не болеет…

Они во мне души не чаяли, я — нет. Не платил взаимностью. Просто терпел, когда моё тельце берут на руки, вертят, осыпают сентиментальными буськами. Хоть режьте, но мои настоящие отец и мать скончались две тысячи лет назад — до моей первой смерти во время проклятой Иудейской войны. Здесь я просто на задании, пусть это задание длится целую жизнь, шестьдесят с лишним лет. Очень надеюсь, что когда моя персональная история сравняется со всеобщей, восстановится и коннект с тридцать третьей канцелярией, я смогу сбежать — не столько от этого тела, сколько от чужака. Окружающие меня взрослые к двадцать четвёртому году уже все будут мертвы, а так как двадцать четвёртый, на самом деле, где-то в реальности уже наступил, меня окружают жизнерадостные покойники.

Потом навалилась зима. Вторая. На улице практически не мог упражняться, потому что мама кутала меня до полной потери подвижности, натягивая несколько штанов, валенки с калошами, шапку, варежки, платок укрывал физиономию выше носа — до самых глаз, ворот почти до удушения затягивала широким красным шарфом. Чувствуя себя водолазом на глубине, едва переставлял ноги. Мать пихала меня в кучу столь же замотанных детишек, сама что-то оживлённо обсуждала с соседками.

Зимой с шестьдесят второго на шестьдесят третий мой деспот снова объявился и разрушил все мои иллюзии о грядущей самостоятельности. На вопрос — для чего понадобится хрень за восемьсот миллионов, уклончиво отрезал: лишняя для тебя информация. А по поводу отлёта, похоже, даже рассердился, если ему вообще свойственны эмоции. И провёл короткую демонстрацию могущества.

Невидимые руки сдавили горло. Мир померк. Нет, если душить по-настоящему, я выдержу больше, демоническая стойкость при мне. Но инопланетный гад затронул какую-то основу. Может, поставил под вопрос сам перенос в шестьдесят первый год?

— Если выйдешь из-под контроля — уничтожу.

— И кто тебе сделает запчасть? — слова давались с диким трудом, будто на глотке лежал карданный вал от грузовика.

— Другие туристы в горах Кавказа. Шестнадцать минут прошло по вашему времени. Вижу следующую группу. Отправлю в прошлое ещё несколько.

А их тела ссыплются в ущелье…

Сукин сын (или сукина дочь) не знает, что нужно две души в одном теле. Не самое распространённое в туристическом мире явление.

Шестнадцать минут? Значит, ныряет ко мне почти непрерывно, выбирая важные моменты моего времени. Важные — на его усмотрение. У меня-то ничего заслуживающего внимания не произошло, родители растят сына как овощ, мама и бабушка читают мне книжки вслух про репку и колобка, пока отец и дед потягивают коньячок под красную рыбку да перекидываются в преферанс, взяв в компанию двух братьев мамы.

По весне, когда приближалось двухлетие, у меня состоялся первый «бой» в новом теле. Ежедневно я отрабатывал роль ребёнка в песочнице во дворе, мама следила из окна. Ну, периодически поглядывала, уверенная в примерном поведении отпрыска. В песочнице был самым мелким по возрасту, в основном там копошились трёх- и четырёхлетние. Периодически ссорились, даже дрались, но всё было в пределах разумного, пока в доме по бульвару Луначарского не поселился милиционер. Он был толстый, низкий и красномордый, ездил на мотоцикле с коляской. Погоны носил старшинские. Его сын, непутёвый Костик, папой чрезвычайно гордился, особенно тем, что тот позволял иногда залезать в коляску и катал вокруг двора.

— Я могу деать что захочу! — заявлял он детям, не выговаривая «л». — Побью! Отберу игрушки! Вы будете паакать. А мне ничего не будет, у меня папа мииционер, он вас всех заарестует.

В качестве демонстрации превосходства сопляк отобрал мой деревянный грузовичок, поставив перед дилеммой: что-то предпринимать или пустить события на самотёк. Понятно, что убогая угловатая игрушка, воплощение совкового безразличия к детской жизни, ни малейшей ценности не представляла. Но я должен буду отчитаться перед мамой за утрату вверенного мне семейного имущества, она тотчас учинит дознание в песочнице, установит виновника и помчится к участковому возвращать грузовичок, создав Костику мотивацию мстить мне, соответственно — давать отпор, после чего неприятная история повторится. Моя мама, высокая и довольно эффектная блондинка интеллигентного вида, моментально превращалась в смесь атакующего коршуна и сельской курицы, если подозревала нечто неладное в отношении единственного отпрыска.

В общем, я отступил в сторону, не претендуя больше на грузовичок. Там, улучив момент, набрал горсть высушенного на весеннем солнце песка. А когда Костик намылился уходить, зажав добычу локтем, быстрым движением кисти швырнул песок в его нахальные глазки. Бьюсь об заклад, никто из детей или мамаш в районе песочницы ничего не заметил.

Пацан заревел и выпустил игрушку — обе руки понадобились для протирания глаз. Не снижая тональности рёва, бегом кинулся домой. Через пять минут над песочницей объявилась рассерженная физиономия старшины, извергавшая единственный вопрос: кто это сделал?

— Ваш сын сам виноват! — смело заявила трёхлетняя чернявая девочка, дочь директора ближайшего гастронома, потому плохо выговаривавшая «р», как и её еврейские родители. — Он всех обижает, деётся. У Валеика гузовичок забгал.

Поскольку я был единственным шпингалетом, делово насыпающим песок в кузов деревянного самосвала, старшина мигом заподозрил во мне злоумышленника и навис надо мной потным милицейским телом. Не знаю, что он собирался сказать или сделать, но помешала еврейская бабушка той девочки.

— Вы бы остереглись, Казимир Степанович. У Валеры папа в парткоме крупного учреждения работает. Номенклатура райкома партии. Один звонок из райкома — останетесь и без должности, и без мотоциклетки.

Милицейский папашка громко высморкался, маскируя смущение, и утянул сына за собой, бросив «дети сами разберутся». Учитывая превосходство Костика и в возрасте, и в весе, предполагал, наверно, в чью пользу окончатся разборки.

Между тем вечерело, двор опустел. Я точно знал — к нам набьются соседи со всей лестничной площадки и даже с четвёртого этажа. Будут показывать футбол, а телевизор имелся только в нашей квартире, единственный на подъезд. Работало всего два телеканала — общесоюзный и белорусского телевидения, да и то лишь по несколько часов. Трансляция футбольного матча первенства СССР или какого-то художественного фильма выливалась в целое событие. В крохотную полуторку набивалось до двух десятков человек! Шли не с пустыми руками, мужчины непременно несли что-то с градусами, женщины — съестное. В общем, это было хлопотно, но мои не отказывали. Отец гордился своей крутостью, материализованной в телевизоре, мама набивала холодильник недоеденным — дня три можно не тратить времени на готовку.

А вот на соревнования по боксу папа Евгений никого из посторонних не пускал, готовился к просмотру передачи как к ритуалу. Садился на стул перед телевизором, водружал на кухонную табуретку перед собой рюмашку с коньяком и непременно брал пригубить за каждый успех. Периодически вскакивал, размахивал руками и притоптывал ногами, рискуя снести табурет, кричал «так его!», «давай!», «ну что же ты бьёшь как котик лапкой»… Думаю, срывался бы на матерные восклицания, но в присутствии ребёнка сдерживался. Замечу, что сам он был полнеющей и абсолютно неспортивной личностью.

Однажды перед очередной боксёрской трансляцией я привязал поясом от маминого халата плюшевого медведя к спинке дивана, обмотал полотенцами кисти рук и начал бить в игрушку, изображая боксёра и даже вскрикивая. Отец, недовольный отвлечением от любимого мордобоя, обернулся и натурально выпал в осадок при виде моего развлечения.

— Валерик, ты…

— Когда выясту, стану боксёом, и меня покажут в телевизое! — пообещал я, ничуть не сомневаясь, что выполню.

Мама, естественно, пришла в ужас. Боксёр, в её представлении, это отмороженный дебил с отбитыми мозгами. И не убедишь, что у меня любые травмы головы заживут быстрее, чем она промямлит «Боже мой».

Эти слова услышал от неё через год в конце мая, когда гуляли по бульвару Луначарского. Я убежал на газон, где кружились бабочки. Пытался попасть в них ударами кулачков, тренируя резкость и точность, но куда там… Неполных три года.

Мама осталась в одиночестве, когда рядом притормозила белая «волга». Распахнулась передняя правая дверь, из неё выскользнул жгучий чернявый мужчинка и начал приставать с подкатами «красавица, э, садысь, пакатаем!»

Она не соглашалась, тогда ухажёр открыл заднюю дверь и начал силой заталкивать внутрь. Средь белого дня, в каких-то двухстах метрах от Ленинского проспекта, под окнами старшины с мотоциклеткой… И никого рядом. Из подручных средств — только острые камни из расколотого бордюра.

Ну и как мне в два года и десять месяцев справиться с двумя крепкими мужиками кавказского типа? Чёрный номер с белыми буквами и цифрами я запомнил, но что дальше? Пусть не считаю её настоящей мамой, но всё же она меня родила, растит, заботится, зачем ей такая травма…

Пока джигит боролся за любовные утехи, в лобовое стекло «волги» полетел камень. Я метил в водителя, рассчитывая, что стекло окутается трещинами, тем самым затрудню отъезд и отвлеку внимание. Не учёл, что время многослойных триплексов ещё не пришло, брызнули мелкие осколки, мужик за рулём злобно вскрикнул и схватился за лицо. Из-под пальцев показалась кровь.

Первый кавказец тем временем отпустил мать и кинулся ко мне, я — навстречу, сжимая детской пятернёй следующий снаряд. Под вопль мамы «Ва-алерик…» швырнул камень гаду в лицо, не сильно надеясь попасть, зато кавказец поднял руку, прикрылся — и утратил обзор ровно за миг до того, как моя головёнка врезалась ему в промежность.

«Рвать цветы легко и просто детям маленького роста», писал Самуил Маршак, а я как раз обладал подходящим ростом, чтоб цветок сексуально озабоченного, приготовленный для мамы, почувствовал себя и сорванным, и растоптанным.

Она вцепилась в мою руку и бегом потащила в сторону дома, я смотрел назад. Было предельно глупо сообщать агрессивному типу моё имя и нестись к собственному подъезду — вычислить и выследить нас после этого проще простого. Валявшийся на асфальте голосил «сразу рэзать!», водитель, более уравновешенный, успокаивал его и уговаривал сесть в машину.

Вечером отец грозно пучил ноздри, сотрясая воздух: был бы я там, ох бы их обоих…

Не вопрос, папа, покажи себя в деле. Стараясь сдержать ухмылку, я принёс из своей комнаты альбом для рисования, исчерченный детскими каляками-маляками, и изобразил на чистой странице прямоугольник с четырьмя цифрами и буквами МОС.

— Вызови мийицию, папа. Там такие значки. Мийиция найдёт машину и хуиганов, испугавших маму. Тогда ты их обоих… как Попенченко!

Из папы словно выпустили воздух. Он немедленно сдал назад, лепетал, что вдруг придётся отвечать за разбитое стекло. Мама оценила обстановку трезво и стиснула меня за плечи.

— Ты, Валерочка, мой единственный защитник. Исполню любую твою просьбу!

— Купи мне бойшую собаку-овчарку. Никто нас не обидит! — ответ я знал заранее. Собак она боялась больше, чем ухажёров с солнечного Кавказа.

— Что угодно, но только не это!

— Тогда отпусти меня учиться боксу.

Ма беспомощно оглянулась на отца, тот пришёл на помощь:

— В бокс до четырнадцати не берут. По крайней мере — до двенадцати.

— Хорошо. В гимнастику. Но пок’янитесь оба: в двенадцать я иду на бокс.

Прямо из наших окон виднелся Белорусский институт физкультуры, в полуподвале — боксёрские залы. Лучшие в республике. Но, блин, ждать ещё девять лет…

Глава 2

2

Гоп-стоп на бульваре Луначарского

Продвигая в массы великую науку политэкономии социализма, по сравнению с этой вершиной человеческой мысли физика и химия рядом не лежали, мама взялась за диссертацию, меня же определила в детсад с первого сентября. Он располагался в нашем дворе и был виден от подъезда. Я привычно и добросовестно отрабатывал роль заурядной трёхлетки, не считая мелочей, повергавшей в ступор воспитательницу. Отобрал у девочки скакалку и прыгал на ней, пока не был наказан шлепком по заднице. Внутри ограды садика больше не возился в песочнице, а прямиком дул к перекладине и повисал, пытаясь подтянуться. Запрыгивал на скамейку, с неё на землю и опять на скамейку, развивая ноги. Растягивался в шпагате.

Думал начать тренировку ударов, хотя бы в воздухе и по листочкам деревьев. Но по зрелому размышлению пока отказался. Во взрослом теле умею драться куда лучше среднего уровня, столетия на зоне не прошли зря. Прямые руками и базовые ногами въелись в душу намертво, сработают в любом теле. Но удар поставлен не боксёрский!

Из аудиоуроков, любезно предоставленных «Вышним», чтоб он сдох, я постепенно уяснил, насколько сложен бокс. К реальному рукопашному бою на улице не имеет никакого отношения, хоть умение бить и держать удар лишним не будет. А вот масса дурацких ограничений и здоровенные перчатки на руках задают совершенно особенные условия для нападения и защиты. Ногами бить нельзя, по затылку, по спине, ниже пояса — тоже. Сидя рядом с отцом у телевизора, представлял, как загасил бы боксёра в одну кассу, сначала ударом ноги раздробив ему колено и лишив подвижности, потом обводным пробив по почке. Но на ринге — низзя! Работая только кулаками в громоздких перчатках и по очень ограниченным целям, да ещё и под градом мощных ударов умелого противника, это совершенно нетривиальная задача.

Отработав прыжки через скамейку, я бессмысленно таращился на копошение трёхлеток во дворе. Какие у меня плюсы в боксе? Начнём с минусов. Каждый чемпион — это не только огромный труд за плечами, но и врождённый талант. Донор этого тела спортивными талантами явно не мог похвастаться. Пусть к моменту смерти ему исполнилось шестьдесят три, организм хоть что-то помнил бы из достижений молодости. Нет, ничего подобного.

Далее, наследственность. Мама ещё стройная, но с первыми звоночками склонности к полноте, изматывает себя диетами, её сверстницы между двадцатью пятью и тридцатью уже сплошь расплываются. Отец, его родители и мои бабка с дедом по матери — все как на подбор низенькие и плотненькие, сиречь и мне не вырасти в длинного тонконогого. Конституция скорее подходит для борцовской карьеры. Или штангиста. Но им не сделать таких миллионов, что нужны «Вышнему».

С другой стороны, в боксе очень много решает реакция и скорость. Если хотите, скорость реакции и скорость удара. Она определяется прохождением нервных импульсов через волокна, тут уж ничего не поделаешь, физика — объективная наука, в отличие от политэкономии социализма. И быстротой отклика. А здесь есть над чем работать. Боксёр получает множество микротравм во время раунда, каждая чуть замедляет срабатывание релюшек в мозгу. Я же восстанавливаюсь быстрее. Минута перерыва между раундами — вообще вечность! Подлатаю повреждённое запястье, чтоб, по крайней мере, выдержало до финального гонга.

И так, работаем на скорость…

Любопытно, что полученное задание начало захватывать само по себе. Не только из-за приказа и угроз «Вышнего». Добравшись до боксёрских вершин, стану способным на многое, если не помешают…

— Валерочка! Или ко мне, мой малыш!

Мама, пришедшая меня забирать, вполуха выслушивала причитания воспитательницы, что я снова отбирал девчачьи скакалки и не водил хоровод с другими вокруг «гагаринской» ракеты, больше озаботилась поправлением панамки на моей голове. Эта панамка да детские колготки с вечно обвислыми коленками, надеваемые на меня даже в жару, были самыми нелюбимыми предметами одежды, раздражали больше, чем зимнее пальто-кираса.

Скакалку купить мне отказалась наотрез, потому что мальчик с девчачьей игрушкой не смотрится мужественно. Увещевания, что боксёры часами тренируются со скакалкой, это даже по телевизору показывали, не возымели ни малейшего воздействия. Моя звезда отечественной политэкономии знала только два варианта мнения: её личное и неправильное. Разумеется, всегда выбирала правильное. То есть мне и дальше придётся прыгать через пояс от халата. Готов забиться: ближе к двенадцати она и слышать не захочет о секции бокса, похоронив торжественное обещание, данное после инцидента с кавказами.

Сколько же ей жить? Страшное проклятие демона из преисподней стабильно уносило моих близких при выполнении предыдущих заданий под солнцем. Даже собака погибла через несколько месяцев. А оба родителя пребывают в добром здравии. Не испытываю к ним сыновней любви, но и зла не желаю. Надеюсь лишь, что в связи с отправкой в прошлое у демонического проклятия сбился прицел. Оно просто не видит, кого поражать. Тем более, в две тысячи двадцать четвёртом прошло всего лишь шестнадцать минут или чуть больше.

Ничего плохого не случилось до шестьдесят восьмого, если не считать очевидной неприятности: первого сентября мама с бабушкой повели меня в первый класс. Шею натирал крахмальный воротничок белой рубашки. Крайне неудобный дешёвый костюмчик, купленный к тому же на вырост, с заложенными рукавами и штанинами, морщил и сковывал движения, а ещё пришлось нести букет гладиолусов выше меня ростом. Вроде бы меньше надзора, чем в детском саду, где постоянно находился под опекой воспитательницы, но времени на тренировки стало ещё меньше. Высунув язык от усердия, так почему-то делали мои сверстники, а я старательно вёл себя как типичный ребёнок, после уроков делал домашнее задание, выводя в прописях всякие крючки, элементы будущих букв. Почему-то шариковые ручки, в СССР уже встречавшиеся, пусть редко, и так называемые автоматические, то есть с баллончиком чернил внутри, категорически запрещались. Я горбился в своей комнатёнке около радиолы, обмакивая стальное перо в стеклянную чернильницу «непроливашку», и упражнялся в чистописании. Непременно капли чернил попадали на зелёное сукно столешницы, за что мне влетало от мамы.

На третий день ученической карьеры мне удалось спереть кусок водопроводной трубы длиной метра полтора. Впрочем, «спереть» — слишком сильное слово. В СССР отходы чёрных и цветных металлов валялись на улицах и дворах в изобилии. Периодически, не реже раза в год, пионеры подлежали мобилизации на сбор металлолома и макулатуры. Не столько ради пополнения железных и алюминиевых загашников Родины, а для уборки города от хлама. Норму по макулатуре за весь класс могла выполнить всего пара партийных семей, папа и мама как сознательные коммунисты были обязаны выписывать «Правду» и ещё какие-то официозные издания. Но их исключили бы из партии, узнай, что «Правда» с профилем Ленина у названия газеты и фотографией обожаемого Леонида Ильича на всю первую полосу сдана в утиль. Когда «Правда» и журнал «Коммунист» опасно переполняли пространство кладовой, папа одалживал у тестя «Москвич-407», забивал его сокровищами партийной мысли и тихонько сжигал во дворике их дома на Войсковом переулке. Дед, такой же член КПСС, также тащил свои стопки «Правды» и «Коммуниста». Наверно, даже нацисты из гитлеровской НСДАП не жгли коммунистическое печатное слово в таком количестве, как это делали сознательные партийцы в СССР.

— Зачем тебе лом? — недовольно спросила ма.

— Нас предупредили — готовиться к сбору металлолома. Иначе в октябрёнки не примут!

Она посоветовала сдать на металл дедушкин «москвич», но больше по поводу трубы не приставала, надеясь — та в квартире ненадолго. Наивная!

Накачанный по самые уши, нет, пока не мускулами, а только теорией, я принялся упражняться с трубой, толкая её от груди вперёд. Очень полезное упражнение, кстати, укрепляет мышцы, работающие на удар, а потом на быстрое возвращение кулака в исходное положение. Прятал трубу под кровать. Всё же мама её обнаружила и унесла куда-то, пока я чалился в школе.

Выручила бабушка, позволившая забрать у неё моток белой резинки для трусов. Дома я сложил несколько полосок в одну, подобрав упругость, один конец жгута привязал к ручке двери и получил тем самым эспандер. Мама тихо свирепела, застукав ненаглядного меня в боксёрской стойке очередной раз и наносящего удары, преодолевая сопротивление резины.

Да, без надзора тренера я наверняка двигался неправильно. Но что делать? Играться с детской железной дорогой или бегать по двору с деревянным «немецким» автоматом?

Примерно в то время «Вышний» одарил меня очередной порцией знаний. Он где-то скачал книжку по восточным единоборствам на английском. Не зная, что я вполне владею этим языком, перевёл на русский и озвучил. Сначала я слушал вполуха, не отрываясь от переписывания в тетрадку арифметических откровений в духе 1+1=2. Потом отложил заляпанную чернилами деревянную ручку со стальным пером и прислушался. Некий сэнсэй деревянным голосом «Вышнего» вещал о внутренней концентрации, что каждый человек способен научиться собирать в себе и накапливать энергию, чтоб вложить её в решающий удар. В копилку идёт физическая мощь, злость, ненависть, азарт… Короче, получается сжатая пружина, заряженная разными порывами и эмоциями.

Самое время воскликнуть «Боже мой», как любит говорить ма. А ведь во мне эмоции, преимущественно негативно-агрессивные, копились столетиями! Значит, сколько-то времени придётся уделить медитации, возможно — много времени. И если буду выходить на ринг, имея в запасе пистолет, пусть заряженный единственным патроном, что со мной сделает соперник, вооружённый лишь одними перчатками?

Из прошлого опыта я имел хорошо поставленные прямые удары обеими руками. В карате-до они называются цуки и совершенно неприменимы в боксе, так как наносятся без вращения тела, составляющего основу боксёрской техники, вторая рука не закрывает бороду, а отводится назад на уровне пояса. Поскольку это тело подчинилось мне на сто десять процентов, несколько ударных приёмов руками и ногами оно восприняло автоматически. Конечно, я ни в какой мере не был готов к спортивному бою — по правилам, с отсчётом времени, с многократными ударами или бросками. Зона и разнообразные приключения в мире живых слепили из меня стихийного бойца, знавшего в совершенстве несколько трюков и способного выиграть схватку за первые секунду-две либо остаться без шансов.

К октябрю, что-то там накопив во время медитаций и почерпнув из загробного демонического прошлого, я однажды зашёл на кухню, и мой взгляд остановился на разделочной доске. К сожалению, тайно подмыть её не удалось. Папа опустил газету «Советский спорт» и оторвался от очередной боксёрской (или футбольной) статьи.

— Зачем тебе доска?

Мама, колупавшаяся в приготовлении ужина, обернулась и ревниво обнаружила, что я покусился на её средство продовольственного производства.

— Да вот… Побоксировать хочу, — не стал отпираться.

Мама нервно швырнула нож в мойку.

— Как же ты надоел со своим боксом! И ты, Женя, тоже хорош. Приучил бы Валерика к чему-то хорошему, к шахматам, например. А туда же — бокс. Сынок, как же ты с ней боксировать собрался? Она — твёрдая, деревянная.

Вместо ответа я поставил доску вертикально на край стола. Неустойчиво, но не повалилась. Обмотал правую руку белым полотенцем. И врезал, выпустив внутренний резерв до дна.

— Ий-я-а!

Сам, признаюсь, испугался. Доска треснула и разлетелась пополам. Вдобавок разбил кисть и принялся срочно её восстанавливать.

Родители онемели. Папа уронил газету. Мама первая опомнилась и бросилась осматривать мои пальцы, причинив основательную боль. Чесслово, не очень приятно, когда тебе крутят и мнут повреждённые фаланги.

Я вырвал руку.

— Сколько раз просил: купи мне боксёрские перчатки. Даже скакалку не выпросил…

— Сейчас надо доску новую покупать. Она тоже денег стоит, — прокряхтела ма, чтобы хоть что-то сказать.

Несмотря на болезненность кисти, сложно было скрыть счастье открытия. Поэтому вывернулся и удрал в собственную комнату, где и занялся травмой.

И так, работает. Пусть только на очень короткой дистанции цуки, потому что длинный кросс или размашистый свинг я элементарно не обучен бить. Но техника — дело наживное. Главное, способность имеется.

Вечерело. На заводских корпусах, окаймлявших площадь Якуба Коласа с противоположной стороны, зажглись огромные буквы «СЛАВА СОВЕТСКОМУ НАРОДУ — НАРОДУ-СОЗИДАТЕЛЮ». Правее корпуса завода имени Орджоникидзе, где, говорят, собирали самые большие в мире микрокалькуляторы, темнело здание института физической культуры, огоньки светились только в цоколе, где залы бокса. А я ни на шаг к ним не продвинулся. Скоро свалится с очередной инспекцией инопланетный засранец и начнёт меня душить за отсутствие прогресса.

Помощь пришла с неожиданной стороны — со школьных уроков физкультуры. Как бы меня ни шпынял заказчик, что слабо готовлюсь, сверстников-первоклашек я здорово обошёл. Наша физручиха Тамара Степановна месяца полтора ко мне присматривалась, потом позвала знакомую из ДСЮШ при институте физкультуры, когда её урок выдался последним в расписании — четвёртым. Пока дети занимались эстафетным бегом наперегонки, дунула в свисток и выкрикнула:

— Матюшевич! Ко мне!

Так подзывают собак. Не хватало только «рядом», «сидеть» и «апорт». Но я подавил претензии и покорно поплёлся в сторону тренерской-учительской в углу спортзала.

— Тамарочка, золотце моё! Мы же отбираем к нам только звёздочек из районных детских спортивных школ, кто хоть раз в соревнованиях себя показал.

Наша учительница некогда, наверное, блиставшая перед трибунами, себя подзапустила и если выглядела как чемпионка, то только по поеданию пончиков. Обтягивающий синий костюм с белыми лампасами на трико только подчёркивал избыточную пышность. Визави, гораздо старше её, лет, наверно, под пятьдесят, оставалась сухой как щепка. В обычном костюме — жакет и длинная юбка — смотрелась на порядок спортивнее. Даже без свистка на шее.

— Знаю-знаю, дорогая Зинаида Павловна. Но посмотрите, умоляю. Если бы сама осталась в серьёзном спорте, не разменивалась на школу, взялась бы вести его и никому не отдала. Валерик! Сколько раз сможешь отжаться от скамейки?

Я принялся отжиматься от пола. Не на кулаках, как полагается боксёру, а на растопыренных пальцах. После пятнадцати Зинаида меня остановила: ребёнку достаточно, и спросила о растяжке. Плюхнулся в шпагат, услышав, как затрещали по шву трикошки, мама так и не въехала, какая мне нужна форма для занятий. Стоя и не сгибая колен, дотронулся локтями до пола. Затем начал подтягиваться на перекладине.

— Валера… Так тебя зовут? С кем ты занимался?

Худая женщина ничем не показала восторга от моих экзерсисов. Мог пяткой затылок достать, но зачем?

— Сам понемногу, Зинаида Павловна. Отец «Советский спорт» и «Физкультурник Белоруссии» выписывает. Там методика есть.

— Ты же в первом классе! Сам прочитал⁈

— Ну, так ещё в детском саду кубики с буквами складывал. Научился.

— Или это какой-то розыгрыш, или нам правда попался настоящий вундеркинд, — промолвила Зинаида Павловна. — Я бы поговорила с его родителями.

— Прозвенит звонок, за ними за всеми придут. Валеру мама забирает. Можете познакомиться. Иди, мальчик, занимайся.

Я вернулся в круг, обуреваемый самыми скверными предчувствиями. Конечно, в отношении бокса мама скажет: только через мой труп. Но спортивная гимнастика… Фифти-фифти.

Примерно так и получилось. Ма крутила головой и попой, объясняла какая она занятая — пишет диссертацию, куда ещё водить ребёнка на секцию, Зинаида Павловна отвечала предельно вежливо, но настойчиво: готова сама забирать меня из дома и возвращать родителям, благо совершенно недалеко, а у мамы высвободятся три вечера в неделю, когда сын будет под присмотром.

— Он о боксе мечтал!

Мама откатилась на последний рубеж обороны, чем тренерша незамедлительно воспользовалась.

— Драчун, значит… Не ровен час, с драками попадёт в дурную компанию. А так впишется в спортивный коллектив. Будем держать его с трёх сторон: семья, школа и спорт. Ни шагу на кривую дорожку!

— Ма-ама… — заныл я. — Ну давай хоть попробуем. Обещаю — больше не буду дома боксировать!

Последний аргумент получился решающим. Она позволила походить неделю-другую. Там будет видно. Сама первый раз отправилась с нами, проверила, куда меня ведёт Зинаида Павловна. Сморщила нос от запаха пота, пропитавшего и раздевалку, и зал, аромат был стойкий, въевшийся, никак не выветрить. Запах спорта. Тревожно обернулась, уходя. Из открытой двери в следующий зал доносились сочные удары перчатками по груше.

Теперь у родителей появился отличный кнут. «Получишь двойку — не пойдёшь на тренировку». «Подмети квартиру, а то никакой гимнастики». В стране, где «в здоровом теле здоровый дух», вполне продвинутые по меркам советского времени родители не только не стимулировали посещение спортзала, но и заставляли вымаливать, пару раз действительно отказав.

— Он ещё уроки не сделал! — властно роняла мама, захлопывая дверь перед Зинаидой Павловной. Что обожаемому Валерику кровь из носу необходимо заработать восемьсот миллионов долларов, домашней тиранше было невдомёк.

Следующий год, тысяча девятьсот шестьдесят девятый, ознаменовался двумя историческими достижениями. «Аполло-11» совершил успешную посадку на Луну, а мама дозволила мне ходить по району без её плотной опеки — в школу во второй класс и на тренировки. В моей маленькой жизни второе событие имело гораздо большее значение. Маленький шаг одного человека — великий шаг для всего человечества, сказал Нил Армстронг, опустившись ногами в лунную пыль, а я бы добавил: но только если мама не держит за руку.

В солнечные сентябрьские дни кайф от первой самостоятельности обломали пацаны из пятиэтажек по бульвару Луначарского. Два дома, наша пятиэтажка над гастрономом «Столичный» и девятиэтажка Белгосуниверситета, преимущественно были заселены беловоротничковой публикой, а выходившие на бульвар и филармонию — в основном пролетарской, не считая мелких случайных вкраплений типа мента на мотоцикле. Причём слесарь высшего разряда зарабатывал тогда непристойно много по сравнению с советским инженером, примерно вдвое больше, и почти столько же, как мой папа-доцент. Но своей пролетаристостью пацаны, «мы, пионеры, дети рабочих», гордились особенно, вот только это было обыкновенное быдлячество. Наследники славных трудовых традиций моментально вычислили, что ещё один отпрыск недобитой буржуазии (а у нас в семье появился «Москвич-408», от буржуйства не отбрешешься) начал самостоятельные походы в школу. Стало быть, у него по утрам имеется пятнадцать копеек на школьный завтрак, и клуша-мамаша не хлопает над ним крыльями, оберегая от невзгод.

Искатели наживы были не сильно старше, где-то третий-четвёртый класс той же девятнадцатой школы, но существенно выше ростом и в количестве трёх. Подстерегли накануне занятий, когда я уже покинул двор и беззаботно шлёпал навстречу знаниям с аккуратно исписанными тетрадками в рюкзачке.

Окружили. Двое приблизились вплотную, третий отрезал путь к бегству назад. Никаких разведывательных «дай закурить» я не услышал, да и какие сигареты у второклассника? Самый крупный, в мятой кепке на вихрастой башке, шмыгнул носом, смачно сплюнул и приступил к наезду:

— Мелочь есть?

— Конечно. Но не для тебя.

— Борзый! — он явно обрадовался, что кроме копеек получит развлечение. — Ща борзоту укоротим.

Вихрастый сильно толкнул меня в грудь, и я кувыркнулся навзничь, потому что один из джентльменов удачи стал на корточки у меня за спиной. Так сказать, заготовочка.

— Дяденьки! Не бейте! Я всё отдам! И маме не расскажу…

Оболтусы заржали и обступили вплотную. Как раз на расстояние удара.

Лежа на асфальте, я подтянул брючки, чтоб не порвались в развилке, и прямо из нижнего положения влепил сандаликом в подбородок вихрастому. Вскочил, пока тот ещё оседал на асфальт, и без затей вырубил его подельников. Заряд энергии не выпускал, это же дети, а не разделочная доска, зачем их разваливать на две половинки…

Картина вышла живописная. Три школьника валяются на тротуаре, их обидчик царственно возвышается над поверженными, вокруг снуют люди — кто-то торопится на работу и не замечает нас в упор, родители ведут малолеток в школу и детсад, вообще переходят на другую сторону, не приближаясь. Не нашлось ни одного социально активного, чтоб встряхнул меня за шкирку и спросил строго: что творится, твою мать?

— Тебе…здец, — сообщил вихрастый. — Вот откинется брат с зоны…

— Тогда потолкую и с твоим братом. А пока с тобой, — я сандаликом наступил ему на горло. Не нажимал, ребёнок всё же. — Сколько насшибали за утро? Собсно, плевать. Объявляю бульвар моей территорией. Право работать на нём стоит пятьдесят копеек в день. Завтра в это же время приду за своим. Начнёшь промышлять, мне не отстёгивая, рискуешь брата не дождаться.

Вот теперь чуть-чуть надавил. Для лучшего усвоения.

Все последующие дни ходил и осматривал пространство на триста шестьдесят градусов вокруг очень внимательно. У пролетарского киндера с кепкой брат на зоне, а у других, быть может, и на свободе. Свои боевые качества восьмилетнего пацана, пусть с развитым гимнастикой телом, я ничуть не переоценивал. Те трое, напав первыми и согласованно, имели бы все шансы отдубасить меня по первое число.

Демарш имел половинчатые последствия. Оброк за использование территории юные грабители мне не носили. Завидев, тотчас скрывались в подворотне, оттуда ныряли в какой-то подъезд, гонять их с криками «дэньги давай, да!» я не стал. Восемьсот миллионов долларов не собрать по пятьдесят советских копеек. Но и никакого преследования не обнаружил. Видно, старший брат вихрастого получил весьма долгий срок. Или гопник выдумал грозного родственника для понта.

В гимнастике прогрессировал на радость Зинаиде Павловне, чаявшей увидеть воспитанника на олимпийском пьедестале, взял медальку на городских соревнованиях, обеспечив себе третий юношеский разряд, она сама же мне его присудила. Но особо не налегал на технику, больше занимаясь общей физической подготовкой.

Летом семидесятого, в школьные каникулы, не поехал сразу на дачу, наш четвёртый признак буржуйства после квартиры, машины и телевизора, а получил направление в детско-юношеский спортлагерь.

Мама кипятком писала, так не хотела меня отпускать. Секция — ладно, но ребёнок каждый вечер и ночью — дома! В лагере сутками с другими детьми, а вдруг из неблагополучных семей? Вдруг курить научится!

Я не стал ей объяснять, что конкретно это тело не планирую травить табаком. Вот на прежних заданиях курил, и что? Ма наверняка решит, что у сына съехала крыша на фоне спортивного перенапряжения.

Часа три от Минска ехали на автобусах. Столь юных как я набралось всего лишь полдюжины, родители провожали нас как на фронт. Старшаки, отбывшие уже несколько смен в лагерях, только посмеивались. Кто-то из них припас пиво, а может — и немного самогонки. Так сказать, отметить начало спортивного режима.

Приехали. Мне всё действительно было в новинку. В СССР попадал несколько раз, жил подолгу, но не исполнял роль ребёнка, естественно, не находился в детских лагерях.

Наш, почему-то оттеснённый во второсортное спортивное общество «Трудовые резервы», не СКА, не «Динамо» или какой-нибудь «Спартак», выглядел солнечно и бедно. Под соснами разместились ряды одноэтажных бараков весёленького синего цвета. Каменным был только «кремль» с кабинетами директора лагеря, старшего тренера и прочих тренеров, медпунктом и библиотекой. Столовка и даже святая святых, так называемый ленинский уголок, размещались в дощатых строениях. Как кто-то пошутил, на Западе стиль «барокко», в СССР — «баракко».

Традиционные украшения в виде гипсовых пионеров, покрашенных алюминиевой или какой-то иной краской под металл, присутствовали в количестве двух, один прижимал к физиономии трубу, второй делал вид, что бьёт в барабан. Как это по-советски! Ни трубного дудения, ни барабанной дроби, одна видимость. Владимир Ильич также наличествовал в виде бюста, словно мировая буржуазия разобралась-таки с вождём мирового пролетариата, порубав его на куски, остались только лысая голова, короткая шея и фрагмент грудной клетки.

Нас быстро развели по отрядам, построили в линию между безмолвными пионерами и расчленённым Ильичом. Старшая тренер прочитала пламенную речь о правилах поведения в лагере: ходить только строем, за ограду не высовываться, не купаться, не сорить, не драться, соблюдать режим, слушаться тренеров пуще родного отца с матерью. За нарушение порядка — расстрел вплоть до изгнания из сего соснового рая с телегой родителям на работу и учителям в школу. Хорошее всё-таки слово «лагерь», не ГУЛАГ, но, по представлению местного персонала о дисциплине, что-то очень похожее.

Судя по тому, как переминались с ноги на ногу старшаки и посмеивались, пожелания таковыми и останутся, действительность выйдет иной.

После педагогической накачки прозвучало обязательное «будь готов — всегда готов» из пионерских обрядов, хоть пацаны с нежным пушком на верхней губе уже давно покинули пионерский возраст, а я в компании таких же мальков в него не вступил. Затем разошлись по палатам.

При виде двенадцати коек со свёрнутыми матрацами что-то заныло в груди. Та же казарма. В доме на площади Якуба Коласа у меня всё же была своя комната. Маленькая, метров шесть квадратных, если приспичило после отбоя в туалет — риск нарваться на гневный окрик отца, затеявшего возню с мамой под одеялом. И никакой конфиденциальности личной жизни, ма постоянно запускала руки в мои ящики, тетрадки, книжки, одежду. Всё равно — моя. Несколько надоел коллективизм за две тысячи лет, тем паче что большинство коллективов мне не доставляло радости. Например, казарма авиакрыла ВВС США с вечным несносным трёпом, выпендрёжем, откровенным расизмом — не только по отношению к цветным, но даже с высокомерием к европейцам, та вообще вызывала рвотные позывы.

На их фоне общество гимнастов отличалось в выгодную сторону. Обладатель первого юношеского разряда Игнат, как старшак занявший лучшую койку к окну, больше ни в чём не гнался за привилегиями дедушки-старослужащего. Младших школьников в палате оказалось трое, им помог разместиться и застелиться, одобрительно подмигнул мне, увидев, что с элементарными бытовыми проблемами справляюсь.

Он был худющий, мускулистый, жилистый, коротко стриженый. Из юношеской спортшколы где-то в Брестской области.

— Мальки и все, кто уже был в спортлагерях, гребите ко мне. Кое-что скажу, поважнее, чем на линейке, — парень явно метил на лидера, и остальные не возражали. — Про «неукоснительное соблюдение режима», что втирала старший тренер, забудьте сразу. Им — лишь бы не было ЧП. А ещё в конце смены будут соревы между лагерями, гимнастику наверняка включат. Если будете стараться на тренях, закроют глаза и на вечерние самоходы после отбоя, и прочие мелочи. Теперь что действительно опасно. Легкоатлеты и штангисты в основной массе вполне травоядные. А вот с борцами, особенно самбистами, и боксёрами держите ухо востро. Там мальков нет, в самбо берут с десяти, в бокс с двенадцати. В лагерь направляют, если не по блату, только что-то показавших на соревах. То есть боксёров, умеющих отбивать бошки, и самбистов, умеющих выдёргивать руки-ноги. Если ничего не изменится с прошлого года, эти начнут выёживаться перед девочками из художественной гимнастики, выяснять, у кого яйца круче. Тренеры, конечно, их пасут, но самые оторвы кому-то наверняка морду расшибут или руку вывихнут. Пострадавшие, короче, должны будут отыграться — на гимнастах или всяких бегунах-прыгунах из лёгкой атлетики. Поэтому держитесь вместе, не нарывайтесь. Чуть что — сообщайте сразу…

— Тренеру? — вылез мой сосед-малёк.

— Мне. Жалоба тренеру не всегда работает как надо. Наш — салага, просто побежит к их тренеру, тот соберёт боксёров, они прикинутся шлангом: не было ничего. А пострадавшему начнут мстить за ябедничество. Не спешите. Всё надо делать с умом. Это вам не гимнастика, тут думать надо.

Мы дружно загыгыкали. «Это вам не математика, в спортзале головой думать надо», повторяли наши тренеры едва ли не на каждом занятии. В интернетную эпоху столь часто употребляемая фраза назвалась бы мемом.

Я принял к сведению советы умудрённого лагерной жизнью Игната. А сам загорелся желанием посмотреть на драку самбистов с боксёрами, причём при прочих равных условиях ставил бы на борцов за умение работать ногами и в ноги соперника.

Глава 3

3

Детско-юношеские разборки

В отличие от хулиганья с бульвара Луначарского, вытрясавшего копейки из любой мелюзги, в «Трудовых резервах» мальков не трогали. Неспортивно это. Тем более, ведомые нашим тренером Александром Николавичем, к. м. с., но весьма несолидного вида и не слишком авторитетным, мы держались стадом. Благодаря одёргиваниям Игната не лезли на рожон. В столовую заходили позже «опасных» боксёров и самбистов, но нехитрой здоровой еды хватало на всех: хлебной котлетки, лишь чуть пахнущей мясом, к ней каши (рисовой, перловой или изредка гречневой) в роли гарнира. Тренеры и администрация питались вместе с детьми и упорно делали вид, что так и надо, хоть ежу понятно: мясо подмывалось с кухни в самых нескромных количествах. Творожная запеканка или белая булочка к компоту из сухофруктов приравнивались к деликатесам, их раздача строго нормировалась.

Минут тридцать-сорок после пиршества били баклуши, усваивая завтрак, потом тянулись по тренировочным зонам. Гимнасты занимались на открытом воздухе, основные снаряды были просто вкопаны в землю в тени древних сосен, площадка для вольных упражнений представляла собой ковёр с какой-то специальной тканью поверх него, на мой вкус — чересчур мягкий по сравнению со стандартным, привычным по институту физкультуры.

Александр Николаевич разбивал мальчиков и девочек на группы по полу и возрасту, после разминки мы по очереди делали подходы. Что мне не нравилось в гимнастике — слишком долго ждать свою очередь, это же не категория мастеров, где с каждым при подготовке к Союзу, Европе или миру занимается целая группа, для них выделяется персональное время в зале.

В вольных упражнениях, моих любимых, потому что развивается акробатическое владение телом, тренер предложил каждому показать, на что он способен. Я выполнил начало знаменитой комбинации Минелли — переворот вперёд, сальто вперёд, рондат, фляк и пируэт назад.

Александр Николаевич оставил других без присмотра, меня оттащил в сторону.

— Валера! Ты сколько гимнастикой занимаешься?

— С конца шестьдесят восьмого.

— Где?

— В институте физкультуры в Минске. У Зинаиды Павловны Кошкиной.

Он присвистнул.

— Даже не знаю, что сказать… Тебе повезло с ней или ей с тобой? В общем, если ты не выиграешь межлагерные в категории до десяти лет, я очень сильно удивлюсь. Будем ставить тебе программу персонально!

Шансы у меня были только в вольных. Снаряды я не любил и боялся, что на турнике, брусьях и кольцах перекачаю руки, заполучу медлительность движений. Хоть и случаются медленные чемпионы в боксе, давящие соперников силой, но с моим ростом выше первого среднего не подняться. А там сплошь скоростные.

В целом, если честно, в лагере нравилось. Я качал физуху, не размениваясь на дурацкие задания для младшешкольников, был свободен от маминых «Валерочка, одень панамку и не стой на солнце», «не пей холодную воду — простудишься», хоть я ни разу за девять лет не болел ничем, даже недомоганий не испытывал. В обществе пацанов и девчонок лет тринадцати-пятнадцати не приходилось напрягаться, изображая маленького ребёнка с ущербным разумом. Наконец, меня никто не пытался обидеть или задеть, вынуждая на ответные, мне самому неприятные меры.

В итоге жизненные трудности я себе создал сам — где-то через неделю.

В воскресенье накануне были танцы, слово «дискотека» пока не вошло в обиход. Само собой, мои сверстницы позволяли дотронуться до себя лишь вытянутыми руками, довольно смешно, танцы-обжиманцы начинались лет с тринадцати-четырнадцати, порождая конфликты, ревность и попытки сведения счётов. В лагере нашлась юная секс-бомба Галочка соответствующего возраста, чем-то неуловимо похожая на российскую звезду Кабаеву, но с вытянутым лицом и ещё не вполне оформившейся фигурой. Она была из Гродно, то есть настоящая «пани», в собственном понимании, хоть, на самом деле, её имя надо было начинать с «г» в белорусском или сельском произношении как среднее между «Галя» и «Халя». Благодаря художественной гимнастике развила грацию, а на танцплощадке включала такую сексуальность движений, что ей явно не хватало шеста. Естественно, от окружавших её юнцов пубертатного периода дух тестостерона валил с такой силой, что впору вешать топор.

В моём девятилетнем теле гормоны пока не проснулись, я не пачкал простыни по ночам и вообще спокойно ждал времени, когда развернусь во всю ширь своего некрупного организма.

После танцев Игнат проследил, чтоб мальки улеглись в постель, строго сказал:

— Сегодня — никаких шляний после отбоя! Долботрахи из старшаков будут выяснять отношения из-за смазливой шлюшки. Попадётесь под руку — угодите под раздачу. Потом ещё от меня отгребёте по шее.

На утренней тренировке в понедельник я отработал вольные, заслужив всего пару мелких замечаний от Александра Николаевича, и получил свободные пятнадцать-двадцать минут ожидания, пока вся наша группа оттрубит на ковре и двинет на брусья. Не теряя времени, потрусил лёгким бегом по тропинке под соснами на соседнюю поляну к единоборцам.

Разборы полётов там шли полным ходом. Не удивлюсь, если к тренировке даже не приступили. Боксёров сдерживали их тренеры, известнейшие Ботвинник и Коган, обоих множество раз видел в институте физкультуры и на фото в папином «Советском Спорте». Борцы, подпрыгивавшие от нетерпения, были одеты в куртку и трусы, то есть самбисты. Вольники и классики стояли чуть дальше и ухмылялись. Что характерно, у одного из самбистов красовался сочный фингал, наполовину закрывший глаз. Но по тому как он лыбился, коню понятно, парень вовсе не чувствовал себя побеждённым, вероятно, накостылял оппоненту куда больше. Именно в направлении этого забияки рвался рослый чернявый еврей Моисей, по комплекции кандидат во взрослые полутяжи, если не больше. Он размахивал руками в перчатках и орал:

— Всё гавно Галя будет моей! А тебя я встгечу после тгениговки, угод!

В общем, соваться между ними сейчас было, что между молотом и наковальней. Но демоническая сущность не дала отсидеться в кустах и толкнула вперёд, под раздачу.

— Ша, большаки. Вы — просто спортсмены. В реальной драке на улице у вас шансов не больше чем у шахматиста. Моня! Галя — не «всё гавно», а девушка. Не обижай белорусок.

Получилось зачётно. Обе команды вылупились на меня как на зловредное насекомое. Моня аж побелел — я не обозвал его по нации и вообще не оскорблял, но, тем не менее, задел национальное достоинство, у евреев оно развито, отвечаю. Главное, разборки зашли в тупик, а тут нашёлся отличный повод выпустить пар на постороннего.

— Ты кто, вообще, такой? — прошипел обиженный мной и самбистом.

— Валера Матюшевич, спортивная гимнастика. Девять лет… через неделю будет.

— Валил бы ты отсюда, Валера Матюшевич, если хочешь дожить до своих девяти, — прошипел сосед чернявого.

— Свалю, без проблем. Но если ты зайдёшь вечерком к нам с пацанами на бульвар Луначарского, это за филармонией, недалеко от института физкультуры, готовь пятнадцать копеек. У нас проход платный. Так легко… — я указал пальцем за спину, на самбиста с гематомой. — Так легко не отделаешься.

Оглянулся на борцов. Те — в смешанных чувствах. И рады, что мелюзга втаптывает в навоз их противников. И обидно из старшаковой солидарности, что малёк катит бочку на таких как они. Я же, рискуя получить в пятак не по-детски, надеялся обратить на себя внимание Ботвинника или Когана. Тем самым быстрее прорваться в боксёры, не откладывая ещё на пять лет.

Моня и его товарищ двинули в мою сторону, рефлекторно поднимая перчатки к морде. Ботвинник их остановил.

— Парни! Вы — разрядники, не лезьте к малолетке. Вон, Володя у нас первогодка, пусть он покажет.

Еврейские нотки в его голосе чувствовались, но лишь самую малость. Говорил хорошо, букву «р» — отчётливо. Слыл мировым мужиком, но слухи — одно, реальность бывает другой. Вот и сейчас уберёг своих явных любимчиков от возможных неприятностей, кинул на меня новичка-славянина.

Володя тоже был в перчатках. Вес где-то наилегчайший, то есть примерно в полтора раза тяжелее меня. И на полторы головы выше. Соответственно — размах рук и всё такое.

Но коротыш перед высоким имеет некоторые преимущества в боксе, если идёт напором головой вперёд в ближнюю дистанцию, где высокому мешают его длинные грабли, а недомерок лупит его апперкотами в корпус, повезёт — и в бороду заедет.

Правда, надо бы учесть одно «но». Я не умею бить апперкоты.

— Пошли на ринг? — осклабился Владимир.

Он был без шлема и капы.

— Отвянь. Прикинь, мы — на бульваре Луначарского. Двести метров до Якуба Коласа. Темнеет, ментов не позвать. Ты — один, — я подошёл вплотную и продолжил. — Эй, пацанчик! Проход платный. Дай закурить. И гони мелочь из карманов.

Среди борцов и боксёров прошелестели смешки. Спектакль им нравился.

— Пшёл ты…

— Так ты ещё и борзый, пацанчик?

Я дождался, пока он поднимет руки к физиономии и займёт боксёрскую стойку, затем врезал по передней ноге ребром стопы, обутой в чешки, то есть практически голой, по надкостнице, острой такой части кости между коленом и ступнёй. Коленную чашечку выбивать не стал, ребёнок всё же. И отскочил.

Конечно, удар босиком не столь сокрушителен как ботинком, тогда бы его нога распухла как футбольный мяч, обеспечив освобождение от треней до конца смены.

— Ты — покойник!

Он шагнул ко мне, хромая, и нарвался на подсечку в падении. Борцы избегают её, сильно наклонившись вперёд, тогда любой приём в ноги противника затруднён. Боксёр лишь опустил голову. Если захватить его руку, то, возможно, я бы смог вывернуть её на болевой после подсечки. Но — не рисковал, силы ещё не те, детские совсем.

Володя не упал, но на миг потерял равновесие, взмахнув клешнями. Мне хватило, чтоб с ловкостью гимнаста выпрямиться у него за спиной и вогнать прямой в правую почку.

У пацана сбилось дыхание. Он сдавленно захрипел.

— Нечестно! — выкрикнул кто-то из боксёров. — Не по правилам!

— Вечером на бульваре Луначарского одно правило — выжить. Там нет шлемов, перчаток, кап. Зато встречаются ножи, заточки, кастеты.

Внутри себя ржал. На самом деле, окрестности площади Якуба Коласа — сравнительно спокойное место. Не сравнить с Грушевкой, Комарами (они недалеко) или Ангаркой, та вообще на краю города. Мелкие хулиганские выходки тинэйджеров по вытрясанию мелочи погоды не делают, а нападение двух кавказцев на маму — что-то вообще немыслимое, наверно, залётные психи какие-то. Я же расписал наш милый уголок почище Гарлема или Бронкса.

Володя, надо отдать должное, сумел собраться и даже как-то восстановить дыхание. Бросился вперёд, нанося прямые с двух рук, сильные, но настолько предсказуемо, что даже медведь коала успел бы уклониться. Я — тем более. Выбросил левую ногу вперёд мимо корпуса противника и жестоко лягнул его пяткой в левую почку, сам ушёл перекатом.

— Стоп! — крикнул Коган. — Володя, отойди в сторону и отдышись. Пойдёшь на толчок — пописай в баночку. Смотри, нет ли у тебя крови в моче. А тебя, малец, с удовольствием взяло бы Гестапо. Бьёшь безжалостно. Но Гестапо больше нет. Поэтому у нас делать тебе нечего. Дуй к своим гимнастам.

— А с нами попробуешь? — задорно спросил самбист с подбитым глазом.

— Ну уж нет. Вы умеете работать ногами. Поймаешь меня за штаны и выбьешь мной ковёр. Мне это надо?

В общем, бенефис прошёл удачно, если не считать, что, публично унизив боксёрское сословие, я нажил себе две дюжины недоброжелателей. Тот самбист протянул мне пятерню и представился Женей, пригласил — заходи. А потом меня оттянул в сторону их тренер. Я его тоже видел в институте физкультуры, но не заострял внимания, неприметный такой чернявый мужчина с азиатским прищуром глаз. Роста не более метра шестьдесят пять, очень плотный, от тридцати до семидесяти лет, точнее никак не определишь.

— Мальчик, послушай. Откуда ты знаешь карате?

— Слово такое слышал, а что?

— Ты ударил беднягу нижним ёко-гэри в голень. Чуть выше — тот бы остался без колена.

— Я же не из Гестапо…

— Пробил цуки в почку. Допустим, прямые удары рукой — не редкость. Но вот уширо-маваши-гери во вторую почку, а с твоей растяжкой гимнаста мог и в голову ему засадить, хоть тот выше ростом, это вообще…

— Спасибо за доброе слово, сэнсэй. Только карате — это большой комплекс. Я знаю несколько ударов, пригодных на улице. Ногами бью только до уровня пояса, иначе штаны порву. Стойки, блоки, связки… Простите, нет.

— А эти удары — откуда⁈

— Дядя в разведке служил. Пацаны на улице кое-что показали. Отработал, для улицы хватит. Если на неподготовленного нарвусь, типа того Володи, уложу на асфальт или в больничку. Ну а в целом, сами подумайте, какой из меня боец в неполных девять лет?

Азиат рассмеялся.

— Хорошо, что понимаешь своё место. И кураж у тебя есть. Вот только мелочь трясти — нехорошо.

— Таки я вас умоляю! — я «включил еврея». — Клянусь, ни копейки не вытряс. Просто среда у нас такая. Социальное окружение. Мне хватает мелочи на карман, потому что сдаю мамины бутылки из-под молока и кефира. И папины коньячные, но он мало пьёт.

— «Социальное окружение», надо же, — он продолжал веселиться. — Парень, тебе правда исполнится девять, а не двадцать девять?

Больше двух тысяч, а что с того? Я в теле девятилетки. Признаю, неосмотрительно бросаюсь «взрослыми» и «умными» словами, мне минус в карму.

— Пригласить вас на день рождения? Приходите.

— Лучше ты к нам. Кто твой тренер?

— Александр Николаевич.

— Ну, с ним о чём хочешь договорюсь. А в Минске?

— Кошкина.

— Ой, бл… Ничего. Если твои родители напишут заявление на перевод, она не помешает. Только каверзы будет строить.

— Понятно. Как вас зовут?

— Ким.

— А по-отчеству?

— Просто «папа Ким». Так принято. Ну, беги к гимнастам. Тренеру привет от меня.

Новоявленному папе я не сказал, что стремлюсь как раз к боксёрам. Будем считать, что шаг к самбистам из травоядных гимнастов чуть приблизит к цели.

— Где ты пропадал? — Александр Михайлович «включил строгость», хоть у него это получалось не очень. Он был прав, младшая мужская группа как раз пыхтела на параллельных брусьях, моём далеко не лучшем снаряде.

— Так… к самбистам в гости ходил. Вам, кстати, привет от папы Кима.

Тренер, намеревавшийся идти к старшим, остановился, словно неожиданно натолкнулся на прозрачный и очень твёрдый барьер.

— От Кима? Бьюсь об заклад, ты что-то там натворил. Повздорил с борцами?

Слух о моём кумите с битым Володей наверняка вскоре облетит лагерь. Таиться бессмысленно.

— С боксёром.

— Ты в своём уме? — это уже вмешался Игнат.

— Теперь поздно жалеть, — я печально развёл руками. — Ничего особого не произошло. Ну, пописает бедняжка денёк-другой кровью, пройдёт. Я же не изверг, чтоб пацана калечить.

— Заливаешь! — хмыкнул тренер, но Игнат, узнавший меня лучше, был другого мнения.

Его опасения оправдались в столовке. Боксёры зашли позже обычного, Володя заметно прихрамывал. Он что-то сказал Моисею, показав на наш длинный стол. Пятёрка парней лет четырнадцати-пятнадцати двинула к нам. Старший начал:

— Здоров, Игнат. Помнишь прошлогодний уговор: вы сидите тихо и сопите в две дырки, мы гимнастов не трогаем. Твой малёк его нарушил.

Вряд ли они собирались устраивать разборки с бойней прямо в столовке, на глазах тренеров. Но наезд был конкретный. С обещанием продолжения.

— Пацану ещё девяти нет. Ваш просто пожалел его, не прибил. Простите ребёнка, а я за ним прослежу, чтоб не лез в глупости.

Молодец, пытался разрулить конфликт без крови, но боксёры её конкретно жаждали, поэтому отсидеться за игнатовой спиной не выйдет. Я отложил ложку, которой хлебал околомясной суп с перловкой и картошкой.

— Ша, пацаны. Игнат не при делах. Другие гимнасты тоже. После ужина перетрём, какие у вас претензии.

— Претензии? Да у Володьки нога распухла, врач сказал — неделю без тренировок, купаний, танцев, — разволновался второй боксёр.

— Мне отказаться на неделю от тренировок, купаний, танцев? Не вопрос. Клянусь неделю не ходить на тренировки по боксу, а на танцах всё равно не лапаю вашу Галю.

— Эта шпана из подворотни дерзит, — заключил третий. — Надо преподать урок.

— Спасибо, учитель. После ужина передохну и иду к вам учиться. А пока кушай, кушай супчик. И гимнастам не мешай.

Я ожидал какого-то агрессивного жеста. Например, надевания тарелки с кашей мне на голову. Под строгими взглядами тренеров не решились. Жаль.

По распорядку после обеда юные спортсмены, отягощённые не слишком калорийной, зато обильной пищей, разбрелись по корпусам на тихий час. Я отмахнулся от увещеваний Игната, среди которых был совет тихо собрать вещи и до ужина дуть на автобусную остановку в Минск, упал на койку, моментально уснув. Правда, минут через сорок-пятьдесят проснулся, захотелось в туалет — вернуть вселенной жидкую часть супчика и компота из сухофруктов. Подтянув шортики на место, понял: больше не усну.

Отхожие места, такие длинные ряды деревянных кабинок над выгребными ямами, соседствующие с шеренгой кранов для умывания над пятиметровым желобом, находились на полпути к тренировочным полянам. Ноги словно сами потянули меня к единоборцам.

Около ринга и тяжёлых груш, набитых песком или чем-то ещё там, не ошивалось ни единой души. Даже неприкаянной, невидимой обычным грешникам. А вот с борцовской стороны раздавались звучные удары, что странно: ни в самбо, ни в других официальных дисциплинах борьбы в СССР удары не практиковались. Конечно, для всяких спецслужб армии, МВД и КГБ ограничения не действуют, на гражданке — ни-ни. В семидесятом году даже дзю-до до конца не легализовано, нет общесоюзной федерации, а на международные соревнования ездят самбисты, с непривычки ломающие пальцы на ногах, всю жизнь тренировавшиеся в обуви.

Двинув на звук, я увидел Женю, увлечённо бьющего ногой по боксёрскому мешку на уровне головы. Ким молча наблюдал. Оба обернулись, когда под моим кедом скрипнул камешек.

— Вот и наш каратист Брюс Ли! — приветственно махнул рукой Женя.

— Сразу мимо. Брюс Ли — звезда кун-фу.

— Ого, ты и это знаешь? — Ким приподнял бровь. — Лучше скажи: сможешь так? Этот удар называется маваши-гери.

— Могу. Но не буду. Папа Ким, поймите, я — уличный боец. Драться приходится в школьных брюках, не размявшись и не разогревшись. Не поработав на растяжку. Женя классно бьёт. Но на улице так не ударит, не получится у него. Ноги эффективно работают до пояса — по ногам, в пах, в пузо. Максимум до почки, но это долго тренировать. Жень, дай мне с правой ноги в ухо. Не бойся. Не убьёшь.

Он ударил с места, довольно неплохо. Я подсел, выставив руку в блоке, и пнул его в бедро, в сантиметре от фаберже.

— Ты даёшь!

— Да, Женя. Ударил бы по яйцам, считай — без детей остался. Маваши — красивый киношный удар. Хорош, если противник качается в раздумьях — упасть вперёд или назад. Очень заметен. Лови! — я пробил ему мае-гэри в пупок, не сильно. — Видел? Не нужно никаких подготовительных движений. По яйцам примерно так же, но там удар идёт не вперёд, проникающий, а снизу вверх, как по футбольному мячу. Пропустил такой, и с Галей будешь только дружить.

— Откуда ты всё это знаешь? — Ким начал сердиться. — Мы-то на закрытые показы ходим, в том числе на фильмы с Брюсом Ли. Книжки нам привозят из-за рубежа, переводим с английского. А ты?

— Вот такой непростой я ребёнок. И родители у меня непростые, папа — номенклатура.

Не сказав, что номенклатура райкома, то есть низшего территориального уровня, напустил тем самым туману. Вдруг — номенклатура ЦК КПБ? Понтоваться я учился ещё в Римской империи перед иудеями, это большой опыт.

— Ясно, — подвёл черту Ким. — Хочешь тренироваться с Женей? У меня есть небольшая группа. Но соревнований по карате-до пока не предвидится. Пытаюсь пробить что-то вроде участия в закрытом чемпионате МВД по боевому самбо, юниорская группа. Так сказать, ментовская смена. В боевом самбо есть удары руками и ногами, правда, с ограничениями, которые тебе, Валера, не понравятся. Нельзя бить в горло, в пах, в колено, в глаза…

— Так и мне туда не будут бить, тренер. Знаете анекдот, чем мастер карате отличается от новичка? Новичок при ударе в пах ставит защитный блок, а мастер напрягает мошонку так, чтоб противник отбил об неё ступню.

Борцы усмехнулись.

— Да, Валерик, хотел спросить, — вспомнил Женя. — На обеде вас боксёры окружили. Что они хотят?

— Продолжения разборок. Сегодня, между ужином и отбоем. Я уже пару гаек подобрал, возьму в руку для утяжеления.

— Не дело! — папа Ким возмущённо мотнул головой. — Если ты наш, то нельзя бойцовские приёмы применять в уличной драке. Пойми, ты теперь не один. Покалечишь кого-то из боксёрских обормотов, милиция займётся всеми нами. Был уже прецедент…

Женька виновато повесил голову. Мне стало его немного жаль: владение хотя бы несколькими приёмами карате даёт преимущество, и пацана прям распирает при случае проверить себя в деле.

— Понимаю, сэнсэй. Не идти? Они всем гимнастам проходу не дадут.

— Но Валерка теперь — наш, папа Ким!

— Да, Евгений. Поэтому собирай борцов. Минимум пятерых. Пусть птенцы Когана знают — самбисты за Валеру.

— Спасибо!

— А ты чего смеёшься, малёк? — насупился Женя.

— Подумал, вдруг ваша Галя решит: весь этот сыр-бор из-за неё. Загордится!

— Эй! Её не тронь.

— Конечно, Жень. Мал я ещё. Пиписька на таких баб не выросла.

Я мог бы дать ему пару бесценных советов о поведении с кралями подобного типа. Перво-наперво — демонстративно проигнорить её на следующих танцах, пусть сама на парня лезет. А нет — так на планете больше миллиарда женщин, и красивее найдутся. Но он не поймёт. Бывают шишки, что надо самому набить о собственные суверенные грабли.

Про гайки я наврал. Зато перед ужином мотнулся через забор, для гимнаста — смешной высоты, на соседнюю стройку, там возводили какой-то санаторий или дом отдыха. Сторож имелся или нет — не знаю, не встретил. Намеревался взять простейшую арматурину и сделать зэковскую заточку, но нашёл лучший вариант — немного ржавую отвёртку длиной в две моих ладони с удобной деревянной ручкой. Наточил её о камень. Осталось дождаться развязки.

— В девять у пгистани, — буркнул Моня, проходя за ужином мимо нашего стола.

— Девять тридцать, — возразил я, сугубо из чувства противоречия. — В девять я занят.

— Полчаса хватит, чтоб написать завещание.

— Долбодятел! — прошипел ему в спину Игнат, но аккуратно, чтоб боксёр не услышал. — Валера, не ходи.

— Я пять самбистов пригласил в телохраны. Не ссы, старшой.

— Тогда я с тобой.

— Ценю заботу. Или просто хочешь поглазеть на веселье?

Все гимнасты за нашим столом, человек двадцать от девяти до тринадцати, заинтересованно повернулись. В несколько однообразной лагерной жизни такой гладиаторский турнир — отличная развлекуха. Но я их обломал.

— Не, парни. Выйдет, что вы все на моей стороне против боксёров. А Игнат добазарился с ними, что гимнастика с боксом не на контрах. Разборки — мои личные. Выпишусь из больнички, всё подробно расскажу.

Кто-то стуканул Александру Николаевичу, тот тоже увещевал: не ходи, на что получил развёрнутый ответ:

— Дорогой тренер! Я намерен встретиться с товарищами по спорту до отбоя и на территории лагеря, то есть ничем не нарушая режим. Вы что-то имеете против?

— Я против того, чтобы носить тебе обеды в медпункт!

— Спасибо. Поголодаю.

Несмотря на получасовую отсрочку, в полдесятого у пристани было ещё очень светло, всё же конец июня. Сосны подходили к самому берегу озера, снизу окутанные кустами и прочим подлеском, идеальное место, чтобы тискать какую-нибудь Галю или тренерам подсматривать за забившими стрелку спортсменами. Уверен, Игнат, наша наседка, точно залез в колючий малинник, чтоб занять место в партере, про тренеров не скажу.

Мы вшестером явились с минутным опозданием, девять боксёров уже толкались около деревянного настила. Под ногами — песок, затрудняющий привычные боксёрские прыжки челноком. Впрочем, из них в качестве боевой единицы наверняка выпадал Володя — хромающий и какой-то согбенный, на его лице ни разу не читалось желание матча-реванша.

— Это — кто? — возмутился Моня.

— Группа поддержки, — весело ответил Женя. — Мы теперь все у Кима занимаемся. Не желаешь ещё один спарринг?

— Мы с этим пгишли газобгаться, — буркнул Моня, к такому обороту не готовый. — Чего нашего обидел?

— Так это же он первый сказал «пойдём на ринг». Драться со мной решил, девятилеткой. Мне осталось убегать или обороняться. Право на самозащиту даровано мне Конституцией СССР.

— Гопник из подворотни прикрывается Конституцией! — вякнул Володя. — Вот дожили…

— И ты его своими подлыми пгиёмчиками… Пацан кговью писает!

— Пройдёт. Заодно получил урок — не на всех надо бросаться с кулаками.

— А мне угок пгеподашь? — Моня поднял руки к лицу, принимая стойку, вот только левую ногу, переднюю у него, оттянул назад.

— Ну, дружище, у меня такого желания не имеется. Между нами нет ссоры и счётов. А вот если ты сам желаешь напасть чисто по хулиганке… — я ласково улыбнулся. — Словно гопник из подворотни. Ну, пробуй. Только учти. Я тебя вдвое меньше. Поэтому свою жизнь буду защищать до последнего. Пацаны! Прикройте фланги. Этого завалю сам, надо, чтоб остальные не накинулись.

Я скинул мастерку, достав из кармана отвёртку, подбросил её, поймал левой и снова перебросил в правую.

— Ты отвёгткой воогужился! Шпана подзабогная…

— Ничего подобного. Хотел завернуть винтики, у нас шпингалет в спальне разболтался. А тут ты… Против такого большого лба у малька не велик выбор. Может, и отлупишь меня. Но в печень, в почку или на крайняк в глаз я тебе отвёртку загоню. Начинай первым! Мне для отмазки перед ментами нужна самооборона.

— Моня, он много…здит, — мудро заметил один из их шоблы. — В реале не такой крутой, как себя ставит.

— Ты сам это пговегишь? Ценой отвёгтки в глазу? Ну нахег. С психом не желаю связываться. Пошли.

— Моня! Галя теперь с Женей танцует. Я в случае чего Женю прикрою.

Я кричал насмешки в спину уходящим боксёрам, они не оборачивались, борцы ржали. Из кустов на песок повалили зрители — папа Ким, Игнат, Александр Николаевич. Смотрели ли представление Коган с Ботвинником, понятия не имею, если и сидели в кустах, ретировались незаметно. Последней оттуда вышла Галя в сопровождении пары некрасивых гимнасток и демонстративно взяла Женю под локоть. Тот от счастья едва не растёкся по песку как растаявшее желе.

Глава 4

4

Боксёр-пионер-гопник

Приехавших навестить меня родителей я упросил оставить чадо ещё на одну смену, благо почти бесплатно, большую часть нашего недорогого содержания берёт на себя социалистическое Отечество. Оба таращились на сына жилистого, загоревшего, нимало не угнетённого лагерным бытом.

— Ты вырос сантиметра на два, — заметила ма. — Как же я по тебе соскучилась!

— За осень и зиму надоем.

— Как успехи? — поинтересовался папа.

— Супер! К концу смены — соревнования. Приезжайте, если сможете. Тренер наш Александр Николаевич уговаривает перейти с осени на пятикратные тренировки в неделю, чтобы повысить разряд.

— Много… — промямлила мама. — Устанешь!

— Здесь две тренировки пять дней и одна в субботу, ничего страшного. Мне — на пользу. Идём!

Я потащил обоих на гимнастическую площадку и, вклинившись между девочками, показал свою программу в вольных упражнениях. У родителей челюсти отпали. Оба ни разу не приходили ко мне на тренировки, даже соревы проигнорировали, у папы занятия, у мамы диссертация на сносях, некогда им… Здесь же не увильнули.

Представил, как их колотнуло бы, если бы показал учебный спарринг с Женей или другими пацанами. Рубились мы не жёстко, но в полный контакт. С утра я отрабатывал обязаловку на гимнастике, вторая треня была с каратистами.

А вот Владимир Ботвинник, двукратный чемпион СССР по боксу, за нами посматривал. И алчущий глаз тренера, всегда ищущего молодые таланты на предмет переманить к себе, почему-то задержался именно на моей персоне. Однажды, когда основательно вымотался у папы Кима и едва шевелил ногами по направлению к кубрику гимнастов, тренер преградил мне дорогу.

— Здравствуй, гопник.

— И вам не хворать.

— Что так неуважительно?

— За гопника.

— Так сам пацанов моих пугал: гони мелочь из карманов.

— Ах, это… — я потёр физиономию, по которой крепко прилетело ногой, и ещё не успел залатать ущерб. — Так они почему-то именно шпаны боятся. На пушку взял, они зассали. Я из интеллигентной семьи, папа — доцент, мама диссертацию пишет.

— Интересно. Многие мои с Розочки и Карла Либкнехта, их грушевские гоняют, оттого в бокс записались, ты их по больному резанул… Ладно. Знаешь, кто я?

— Естественно. Почётный мастер спорта, неоднократный победитель и призёр чемпионата Союза, главный в Минской СДЮШОР по боксу, что на Волоха. Почему-то ни разу не боксировал ни на Европе, ни на Олимпийских, — его досье я знал из аудиолекций инопланетянина, а ещё одну деталь узнал здесь: — Погоняло ваше — Ботя.

— Хм… И правда подкованный малёк. Коль обо всём этом в курсе, выходит, боксом интересуешься?

Лицо у него было мягкое, чуть полноватое. Совсем не типичное для человека, собственноручно разбившего сотни других лиц. Не о нём пел Владимир Высоцкий: бить человека по лицу я с детства не могу.

— Интересуюсь. Правда. И не для улицы, мы и так комаровских гоняем. Бокс — это не драка, а спорт, искусство.

— Вправду так считаешь?

— Ну не идут же в фехтование, чтоб научиться протыкать людей железяками. Пустой разговор, Владимир Владимирович. До двенадцати никто меня в бокс не возьмёт и не пустит.

Тёзка Путина, в то время совершенно неизвестного паренька, задумчиво пригладил коротко стриженую шевелюру.

— Есть варианты. В любом правиле можно найти исключение.

— К вам в «Спартак» мама не пустит ездить. Далеко, с пересадками.

— Ага… задумывался. А к Владимиру Львовичу? На «Динамо» от бульвара Луначарского прямой трамвай идёт.

— Он же меня в штыки принял, когда я отдубасил его питомца.

— А что ты хотел? Прилюдно унизил его школу. Исправимо. Он таки мужик отходчивый, — Ботвинник вздохнул, посмотрел на меня внимательно и вдруг спросил: — У тебя в родне евреев не было?

Что он там усмотрел, даже «Вышний» не узнает. Родители из России, рожица у меня славянская, волосы с пшеничным отливом, подбородок крупный «волевой», глаза серые наглые. С евреем не больше общего, чем с команчами. Но коль это важно…

— По матери, наверно, есть. Формально мы все русскими записаны.

— Так и Коган — белорус, так сказать. В общем, дам тебе телефон. Начнётся сентябрь — звони.

— Родители боятся в бокс отдавать, сколько их не теребил, — признался я. — Папа ещё так-сяк, назвал меня в честь Попенченко, мама ни в какую.

— С мамой я сам поговорю, — заверил тренер. — Главное, чтоб у тебя желание не пропало.

На второй смене и борцовский, и боксёрский состав спортсменов сменился полностью, Коган милостиво согласился меня протестить. Я признался:

— Руками мало что умею.

И пробил в мешок двойку левой-правой, во второй удар вложив запас злости. Вышло громко. Попади такой в голову или в корпус человеку — мало не покажется.

— Удар поставлен и удар хороший, — оценил Ботвинник. — Но совершенно не боксёрский. На ринге толку от такого нет. Семён, я его по защите погоняю, что там наш уличный боец умеет.

Один из разрядников помог намотать мне бинты, завязал перчатки. Первые в жизни настоящие боксёрские. Потёртые, с мелкими трещинками на коже. Я нырнул под канаты на ринг. Там меня уже ждал спартаковский тренер.

Ботвинник был меньше Когана, в прошлом — легковес. Набранный с годами животик не мешал двигаться быстро.

— Не пытайся меня завалить. Работай только защиту. Прими стойку. Так… Голову ниже. Левую ногу чуть дальше вперёд. Вес распредели. Нет, прыгать не надо, не умеешь ещё.

Он пробил одиночный джеб левой. Наверно, специально метил в перчатки, поднятые на уровень лица, чтоб я почувствовал, как прилетает. Я получал в лоб и пятак собственной перчаткой от его удара, и это было весьма, весьма чувствительно.

Боксёрский молодняк Когана окружил ринг. Что поразительно, начали меня подбадривать.

Вот Ботвинник ударил по моим рукам со всей дури и тут же провёл свинг правой. Я среагировал запоздало, дёрнув головой, пусть вскользь, но получил-таки по уху. Удары посыпались сериями — в том числе по корпусу, и не все из них успевал принимать на локти. Получил и по печени, и по селезёнке, а когда джолт влетел в солнышко, вообще свет померк, я едва устоял на ногах. Впрочем, забить меня как кабана на бойне тренер не пытался. После каждой серии отступал секунд на пять-десять, достаточно, чтоб я пришёл в себя.

— Ты как, Валера?

Вместо ответа я саданул прямой ему в перчатку и отступил на шаг.

— В норме. Продолжим?

— Достаточно, — разомкнул уста Коган. — Стойка как у павиана перед случкой. Зато держит хорошо. Володя, я думал, он сейчас упадёт, нет, крепкий. Техника защиты практически никакая, зато видит почти все твои удары, реакцию подработаем.

— Подработаем — значит, вы меня берёте? Я могу перевестись из гимнастов?

Тренеры переглянулись.

— Формально — нет, — отрезал Коган. — До двенадцати запрещено. В идеале — четырнадцать. Но с твоим Александром Николаевичем договоримся.

— Если ещё и маму мою сумеете уговорить, вам, Владимир Владимирович, стоит министром иностранных дел поработать, вместо Андрея Громыко. Она — не Никсон, её хрен убедишь…

— Если у неё родственники из наших, не сомневайся, — шепнул Ботвинник.

А я с ужасом представил, что та, стопроцентная русская, почувствует, узнав, что сын выставил её еврейкой. Ради чего? Ненавистного ей бокса!

Пока же всю вторую смену я разрывал своё демоническое здоровье между белорусом-гимнастом, евреями-боксёрами и корейцем с его восточными единоборствами. В дождливые дни, когда гимнастика и бокс накрывались медным тазом, и я только колотил по макиваре в кубрике папы Кима, в остальном доставался блаженный отдых. Разумеется, не отказался от прямых ударов руками, хоть это сказывалось на боксёрской технике. Удары ногами, локтями, ребром и тыльной стороной ладони плюс некоторые борцовские приёмы, особенно болевые, шли у Кима на «ура». Быть может, даже на пользу — переключение с одного стиля на другой, на иной набор рефлексов, делало меня универсалом. Кличко, к примеру, стал сначала чемпионом по кикбоксингу и только после этого звездой бокса. Но, не дай Всевышний, заеду на ринге боксёру стопой в морду…

Игнат предлагал сходить как-то в субботу в деревню — на танцы в клуб. Если намеревался взять девятилетку в качестве телохранителя, то это довольно странная шутка. От серьёзных противников отобьюсь разве что отвёрткой в печень, таки нам это надо? Упс, нахватался от Ботвинника.

В августе появился, наконец, в Минске, мама, папа, бабушка, дедушка и оба дядьки по матери в один голос восклицали: вырос, повзрослел, возмужал. А худой-то какой! Потом меня заперли на даче под Минском, щедро откармливая отощавшего в лагере, о каких-то весовых категориях ни мама, ни бабушка слышать не желали.

Бабушка пережила войну, мама тогда была ещё совсем маленькой. Дедушка к возвращению внука из «Трудовых резервов» ушёл с железной дороги и работал на начальственной должности на хладкомбинате, имея доступ к самым дефицитным в СССР продуктам, причём по смешной цене или совсем бесплатно, при желании там списывали как просрочку самые лучшие товары — мясную вырезку, развесную чёрную икру, колбасы. Наконец, отец имел доступ в закрытый стол заказов для партийных работников. Воспоминания о голоде, не только в войну, но и не менее жестоком послевоенном в конце сороковых, когда в Беларуси умирали почти как во время Голодомора, породили настоящий культ еды. Мама с бабушкой городили застолья человек на тридцать, готовились дня три. Не напихаться под затычку было смертельным для них оскорблением. Однажды мы с двоюродной сестрой получили «партийное поручение» вдвоём сожрать целую курицу (не считая салатов, гарнира и десерта) и не нашли иного выхода, как целиком запихать её в несчастную кошку, удалив кости. Даже той, ненасытной обжоре, оказалось слишком много, бедолагу по итогу вырвало в саду, но результат был достигнут: курица утилизирована без следа.

Завидев результат моего чревоугодия, Зинаида Павловна пришла в ужас. Наступил сентябрь, возобновились занятия гимнастикой в институте физкультуры. Тренер загнала меня на весы, покрутила пальцем у виска, увидев, что девятилетка достиг едва ли не полуцентнера веса.

— Валерик! Твои дипломы с соревнований в лагере могут стать последними. С таким брюхом тебя конь не выдержит!

Действительно, привычные упражнения в вольных и на снарядах давались куда тяжелее, чем до июня. Месяц я едва ли не каждый день доставал бумажку с телефоном юношеской секции «Динамо», но не набирал номер. А к Киму ходил дважды в неделю, быстро прогрессируя. Поскольку мама готовилась к защите чего-то там о преимуществах хозрасчёта на социалистическом промышленном предприятии перед капиталистической рыночной конкуренцией, надзор за мной сократила, в том числе — по потреблению калорий. Вес понемногу приходил в норму. Демоническое управление метаболизмом ничуть не могло помочь, организм воспринимал жировые запасы как норму и отказывался с ними бороться. Поэтому как у всех — диета плюс физнагрузки.

К середине осени, когда солнечные дни сменились дождями, меня вновь посетил нежно любимый «Вышний».

— Какие у тебя достижения?

— Принят в пионеры. Буду жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, — даже сквозь толщу разделявших нас десятилетий ощутил какое-то подобие раздражения, если подобные эмоции присущи негуманоидному существу. — Нет, Ленин мне не пример. Он проиграл, если зачатое им советское государство развалилось, несмотря на преимущества хозрасчёта перед конкуренцией. Нам с тобой нужна победа, так? Поэтому есть просьба. Собери что можешь о накоплении и концентрации энергии перед ударом. Не ленись, не ограничивайся европейскими и американскими источниками, смотри азиатчину — Китай, Япония, Южная Корея, Таиланд, Вьетнам. Где восточные школы руко- и ногомахательства. У меня явные способности. Но растрачиваю запас в одном ударе. Если промазал — я безоружен. Других особых талантов нет. Возможно, поможет индийская йога. Здесь интернета пока не придумали, «реакционные буржуазные» книжки недоступны. Сделаешь?

— Сделаю выборку. Жди.

Как я думал, не существует параллельного течения времени — реального, в котором живёт пришелец и откуда он меня выпер, и моего субъективного. Он мог справиться с выборкой за минуту, но заявиться ко мне только к концу зимы. Или вещать битый час о концентрации праны в представлениях каких-то монахов, возвращаясь к себе в будущее ровно в миг отправления.

Лишь в октябре, вернув себя в достойный вид, а вес согнав до нормальной комплекции гимнаста-малолетки, я рискнул позвонить, а потом подъехать к Когану. Признался о том разговоре с Ботвинником и предупредил: мама перед защитой идеологически выверенной диссертации как огня боится разговоров о нашем происхождении. Поэтому любой намёк, что в пятой графе её паспорта могла бы стоять иная национальность, спровоцирует извержение Везувия.

— Ты знаешь, Валера, может, оно и к лучшему, — вздохнул тренер. — Мы с Ботей не раз брали «золото» на чемпионате Союза и на всяких ведомственных союзных чемпионатах. А в зарубежные поездки не ездили. Олимпиады для нас закрыты, хоть мы постоянно роняли на ринг русских, кто вместо нас ехал за границу и проигрывал. В пятидесятые это называлась «борьба с космополитизмом». Сейчас её вроде нет. Но спроси папу, сколько евреев учится на их истфаке, кузнице партийных кадров? На юрфаке, на журфаке? Только скрывающие родство с нами как твоя мама. Почему-то армян или других советских азиатов пускают охотно. А вот китайцев и корейцев придерживают.

— Шахматисты?

— Ну а что поделаешь, если там сплошь евреи? Разве что Петросян да Карпов, гоев можно по пальцам пересчитать. Шахматист Ботвинник за мировую корону может бороться, боксёр Ботвинник — не смей даже думать. Так что, ты — русский. Или «гусский», как говорит мой Моня. Ему из-за пятой графы тоже лучше бы в шахматы.

— Когда встретитесь с мамой?

— Может, лучше — с папой? Коль мама занята, говори, что ездишь на тренировки на «Динамо». Не уточняй к кому. И перчатки дома не храни.

— Врать нехорошо.

— Но умалчивать — допустимо. Дай рабочий номер твоего отца!

Через пару дней папа, исполненный таинственности, зашёл в мою комнату, когда ма шумела водой и гремела кастрюлями на кухне.

— Я подписал товарищу Когану родительское согласие на начало занятий боксом. С условием: первое время — никаких спаррингов.

— Хорошо… Па, чем дядя Володя тебя подкупил?

— Билетами на финал чемпионата СССР! С оплатой проезда и проживания в гостинице вместе со сборной БССР, представляешь?

Представляю. Это сладкое слово «халява». Уважаю евреев. Понимают как действовать.

— Спасибо, папа. Надеюсь, приедешь на чемпионат с моим участием.

Он посмурнел.

— Одно дело — физкультура, сынок. Другое — профессиональный спорт. Я вот смотрю на кафедру физвоспитания БГУ, там сплошь бывшие мастера спорта. После сорока — у всех проблемы. А уж как их всякой химией накачивают…

— Па, ты же знаешь. У меня самое крепкое здоровье в мире, но я всё равно буду беречься, на дам себя колоть, пусть даже это стоит мне чемпионства.

Тем более, точно знаю — мне пофиг спортивная наркология. В Сирии в одной из командировок змея цапнула. Ну, чесалась нога минут пять, и что? Это не пулю из брюха выковыривать.

Естественно, ему про мои похождения в прошлых жизнях знать не обязательно. Радующийся взаимопониманию с сыном, а также маленькому секрету от мамы, он чмокнул меня в макушку и оставил наедине с домашним заданием по математике.

Решать все эти примеры в третьем классе было просто. Сложно оформить как требовала учительница — в «правильных» клеточках в столбик, аккуратно, без помарок и исправлений.

На удивление трудно давался русский язык. Вроде бы владел им свободно ещё до рождения из нынешней мамы, но только разговорным и чтением, писаниной не увлекался. Кто придумал «жи», «ши» и прочие никому не нужные правила? Тому точно уготовано самое горячее место в загробной зоне.

А ещё прибавился белорусский язык. Бедная моя детская голова!

Но всё это искупила возможность заняться, наконец, боксом по-настоящему. В девять лет, а не в двенадцать или в четырнадцать. Почему-то навязанное мне задание отступило далеко на второй план. Этот спорт был привлекателен сам по себе, не только возможностью утолить чаяния властвующего надо мной инопланетянина и зашибить деньги. «Ведь бокс — не драка, это спорт отважных и тэ-дэ», пел Высоцкий и был сто раз прав. Мои преимущества — умение концентрироваться и восстанавливаться — компенсировались отсутствием врождённых талантов. Когда я выйду на ринг, сначала любительский, много позже — на профессиональный, всё в гораздо большей степени будет зависеть от результатов тренировок, чем от демонических способностей. А ещё от миллиона случайностей. Вот, у тех же Когана с Ботвинников спортивные перспективы перечеркнула злосчастная пятая графа в паспорте. Хоть, наверно, оба по большому счёту не считают своё еврейство неудачей.

Итак, сразу после уроков я понёсся на «Динамо», в спорткомплекс около известного всем минчанам футбольного стадиона. Ступив в раздевалку, ощутил этот непередаваемый запах спорта, впитавшийся в стены, скамейки, шкафчики и даже в пол аромат терпкого мужского пота, пролитого ради… победы? Но побед достигают единицы, в одной шестнадцатой любых сорев начинают тридцать два парня в каждой весовой категории, медали получают лишь четверо, проигравшие финалистам обычно не бьются за бронзу.

Главное — ради победы над самим собой. У каждого случается, поначалу — довольно часто, что болят ушибы, кровит лицо, растянуты сухожилия на запястьях, голова кружится после пропущенных ударов, и рациональная часть сознания вопрошает: ну и нафига тебе это счастье дальше? Куда проще забросить спорт или уйти в более травоядный и менее травматичный его вид.

И всё равно, невзирая на сопротивление каждой клеточки тела, заставить себя прийти в раздевалку, встать в общий строй и услышать команду «побежали», дорогого стоит. Такой парень, пусть в боксе не завоюет золотых медалей, добьётся многого.

Как назло, в числе других переодевались трое, памятные мне по первой смене в «Трудовых резервах» — терпила Володя, чернявый Моня и его приятель Даник, что сомневался в моей крутости на разборках у пристани.

— Кто к нам пожаловал! — усмехнулся Володя. — Шпанёнок с Луначарского! Что ты здесь забыл?

— И вам здрасьте, коллеги, — при слове «коллеги» грянуло дружное ржанье, смеялись даже незнакомые мне пацаны, не катавшиеся в спортлагерь — или за компанию, или уже наслышанные про тот конфликт. Не смутившись, а меня смутить сложно, продолжил: — Начинаю сегодня заниматься у Владимира Львовича.

Моня аж руками всплеснул.

— Сегьёзно? Не боишься? На гинг отвёгтку не возьмёшь!

Я подошёл к нему вплотную и громко, чтоб все слышали, шепнул:

— Тебе как товарищу по команде признаюсь: у меня пистолет есть!

Он отшатнулся.

— Вот, я же говорил, малёк — голимый понтогон. Такой мелкий, а уже… — вставил Даня.

— Лучше скажи! — в отличие от приятеля, Моне было не до шуток. — Пгизнайся, пыгнул бы меня отвёгткой?

— Только при угрозе жизни. Поверь, никого ещё не протыкал. И проверять не хочу. Но рядом — Комары, частный сектор. Там беспредельщики куда хуже, чем наши, с правой стороны Якуба Коласа. Не будешь готов драться до конца — хана.

— Бля… Даже не знаю.

— Моня, мы теперь в одной лодке. Если на тебя наедут, вступлюсь как за себя. Без скидок и компромиссов. Но и от тебя жду такого же. Мир?

— Миг… — он колебался секунду или две. — Но погоняло «гопник» — твоё, Валегик.

При этом не подписался броситься за меня с одной гранатой против двух танков. Зато в зал зашли общей толпой, мне не пришлось вертеть башкой в ожидании нападения сзади. Коган мазнул по нам взглядом, велел построиться, потом махнул рукой: все — бегом. Как он рискнул поставить в общий строй малолетку, весьма далёкого от двенадцатилетнего возраста — у него спросите.

Разминка была общей, и для новичков, и для продолжающих, и для разрядников. Просто бежали недолго, чисто для разогрева. Зал пересекали ряды скамеек, и не сложно догадаться — тренер заставил двигаться, перепрыгивая скамейку с правой стороны на левую и обратно.

Гимнастическая скамейка невысока, её и восьмидесятилетняя бабушка одолеет. Но только один раз. Через несколько минут мышцы в икрах ног начинают забиваться, каждый прыжок даётся тяжелее, потом — мучительнее.

Я заметил пристальный взгляд Когана и поблагодарил себя, что с детсада занимался самомучениями со скамейками и скакалкой. Да и гимнастика не прошла даром. Иначе отвалился бы через пару-тройку минут, под насмешки других боксёров.

Потом упражнения на руки, бой с тенью, на гибкость, на скручивание тела. И снова на ноги, все взялись за скакалки — и вперёд. На гимнастике, да и у папы Кима тоже не приходилось дремать. Но тренировочный процесс в боксе куда более энергозатратен, я это знал из аудиолекций инопланетной сволочи, теперь ощутил на своей шкуре.

Естественно, никаких спаррингов, с отвёрткой в кармане или без неё, на первых занятиях не предусмотрено, тут папа может быть спокоен. Коган разбил нас на три группы по степени опытности (или неопытности). Как старший тренер спортшколы отбирал из пополнения самых перспективных и вёл их до соревнований.

Мне посвятил несколько минут персонально — постановке джеба. Потом мной занялся один из его ассистентов.

— В боксе в нанесении удара участвует всё тело. Ты движешься вперёд, атакуя. А ещё лучше — навстречу противнику в контратаке, тогда его скорость складывается со скоростью твоей руки, усиливая удар. Смотри, как работает стопа. Доворачиваешь тело, плечи, последней в движение приходит рука. Цель — в двух сантиметрах внутри поверхности мешка. Ха-а!

Он вколотил в тяжёлый мешок рукой в перчатке так, что хлопнуло как пистолетный выстрел, сам мешок лишь чуть покачнулся. Я попробовал повторить. Получилось намного тише, будто на тот пистолет одели глушитель. Мешок, правда, качнулся сильнее.

— Понял свою ошибку? Ты не бьёшь, а толкаешь. Неужели всё забыл, чему научился в лагере? Резче!

Добившись кое-какого результата, он показал двойку джеб-кросс. Что-то тоже получалось, не блеск, но неплохо, учитывая, что все мои драчливые навыки и уроки Кима были прямо противоположные. Если в боксе одна рука вылетает вперёд, толкаемая всем телом, а вторая прикрывает челюсть, в карате сэнсэй часто держит ученика за плечи, чтоб не смещались при ударе. Атакующая рука, перед выпадом слегка сжатая в кулак, находится у пояса и вылетает к цели с доворотом, вторая противоходом резко возвращается назад, челюсть никто и не думает закрывать: если боец пробил точно ногами и сократил дистанцию до поражения кулаком или вытянутыми пальцами, противнику уже не до контрудара, надо уйти от нокаута. В боксе открытая челюсть — прямой билет в нирвану, когда звуки куда-то исчезают, и слышен как из другой вселенной только голос рефери, открывшего счёт.

В восточных единоборствах количество ударов, нанесённых или пропущенных в голову за поединок, сравнительно невелико. А в боксе случается обмен ударами, когда оба, плюнув на защиту, дубасят друг дружку минуту подряд, иногда — больше, пока не сцепятся в клинче, иссякнув. Удары не столь акцентированные, чем подготовленный нокаутирующий, оглушают лишь, не валят, это соревнование на стойкость и крепость башки. Как говорил один советский товарищ прапорщик, были бы у меня мозги — было бы сотрясение.

Если в «Трудовых резервах» боксёры гоняли меня больше на общую физуху, на «Динамо» создали «условия, приближенные к боевым». Порой Коган спускал на меня Моню или Даника — наносить одиночные и двойки для наработки навыков защиты. Били крепко, но без злости, никто не пытался меня уложить.

Вот что странно. На любые соревнования заявляется один боксёр от команды в каждой весовой категории. То есть все претенденты одного веса — конкуренты друг дружке, в том числе в пределах одной спортшколы. Я видел шутки, подначивания, иногда довольно грубые, пошлые и даже хамские, всё же боксёры-тинэйджеры из провинциального советского города, не Москва и не Ленинград, отнюдь не дети британских лордов. Но никакой злобы, интриг, подсиживания, подлости. Команда — семья, пусть и не по крови. У американцев, как я читал, культ индивидуализма развивается с самого начала. Тренер собирает самых отвязанных драчунов квартала и говорит: траханые ниггеры, только один из вас, сан оф бич, чего-то добьётся, переколотив в труху соперников, остальные — подохните, мазафака, потому что в люди выбивается только идущий по поверженным телам, и это не метафора.

Что ни говори, в советской школе бокса более человечные отношения. Нормальные. Тому же Когану зачтётся на Высшем суде воспитание этих пацанов, спишутся грехи. Но Владимир Львович сразу предупредил: начиная с чемпионата республики, где разыгрываются путёвки на Союз, уже будет говно. Подковёрные игры, и пятая статья — далеко не единственное, что может стать на пути, а то и вообще заставить повесить перчатки на гвоздик.

Для меня таким препятствием стала мама.

Проблема началась с милицейского сына Костика. Он старше меня, приблизился к возрасту, когда официально записывают на бокс, причём общество «Динамо» как раз относится к КГБ и МВД одновременно. Поэтому в конце декабря папа-старшина привёл оболтуса именно к нам, словно назло — в мои тренировочные часы.

Коган оценивающе осмотрел нескладного и неспортивного подростка. Заметил, что я поздоровался с соседями.

— Валера! Ты их знаешь?

— В одном дворе…

— Стань в пару с кандидатом. Только не усердствуй.

Я вообще Костика ни разу не ударил. Зацепил бы — отправил в больничку. Недоросль без перчаток набрасывался на меня, разве что ногами не лягался. Бил размашисто со всех сторон, так, что остальные побросали упражнения, смотрели цирк и гыгыкали. Удары были даже не как котик лапкой. Ма, разозлившись и поймав меня под горячую руку, стегала полотенцем сильнее.

Запыхавшись, Костя обернулся к тренерам и отцу, гордо заявив:

— Я победил! Он даже ни разу не попал в меня!

Ржали так, будто пацан рассказал самый смешной анекдот про Брежнева. Даник, отсмеявшись, не преминул заметить:

— Легенда о непобедимых уличных бойцах с бульвара Луначарского резко потускнела.

Но мне было не до смеха, когда на родительском собрании по поводу окончания второй четверти ма услышала замечание классной, что «Валерик мог бы учиться и лучше, если бы старался». Как установило следствие впоследствии, прошу прощения за каламбур, встряла одна из мамаш нашего двора, общавшаяся с милицейским семейством. Дурища заявила: какие там уроки, если у Валерика вся голова на боксе отбита!

Мама вернулась домой в настроении, которое я бы охарактеризовал словами её кавказского ухажёра, лежащего на тротуаре с отбитыми гениталиями: «Сразу рэзать!»

О роли отца она догадалась элементарно: ребёнка не запишут в спортивную секцию без письменного согласия хотя бы одного из родителей.

— Больше никогда и никакого бокса, слышите вы, оба!

И это были самые мягкие выражения за вечер.

Глава 5

5

Поединки дома и во Дворце спорта

Почему-то родители спорили в моём присутствии, даже не предполагая, что ребёнок понимает многое. Например, наказание для папы «спишь на раскладушке» я уловил чётко. Значит, когда после отбоя приспичит пописать, ничто не препятствует идти из своей комнатёнки через общий зал в туалет, не опасаясь, что помешаю копошению двух тел под одеялом.

Вывалив кучу обвинений в адрес отца, мама, изображавшая Нюрнбергский трибунал в одном лице, принялась за меня.

— И за что мне такое горе? До защиты диссертации остались считанные недели! Почему я должна рвать нервы из-за твоей дурости⁈

— Не рви. Просто не мешай мне заниматься любимым спортом.

В подобном тоне я впервые разговаривал с ними.

— Зверёныш! Нахватался у боксёров всякой гадости! — взбеленился отец, сам подписавший добро на мои тренировки у Когана и хранивший билеты на чемпионат СССР. Правда, не ждавший расплаты в виде отселения на раскладушку.

Мама не согласилась уступить ведущее место в полировке обычно примерного и послушного чада, поэтому перехватила инициативу. Я узнал, что боксёрскими занятиями ставлю крест на её научном будущем. Какая существует связь между спортом и очень неспортивной политэкономией социализма, объяснимо только женской логикой, мне недоступной.

— И чего ты добьёшься, ма? В лучшем случае станешь доцентом и будешь до конца жизни втирать студентам херню о преимуществах плановой экономики над буржуазной. Хоть у всех имеются приёмники, и каждый знает, что самый завалящий работяга в Америке получает больше нашего секретаря обкома.

Молчание длилось добрую минуту.

— Евгений! Убери приёмник из его комнаты. И никогда не включай при нём. Не дай Бог, что-то ляпнет в школе.

— Думаете, родители, не понимаю? Все делают вид, что любят дедушку Ленина, верят Брежневу, а сами смеются над анекдотами про Ленина и Брежнева. Но товарищ майор берёт на карандаш, кто больше других рассказывает анекдоты и смеётся. Поэтому лучше молчать.

— Хватит умничать! Ты, мелкое недоразумение с отбитой головой! Марш в свою комнату! Евгений, что ты стоишь?

Он отвесил мне оплеуху, чисто отводя от себя гнев супруги. Мама нередко давала волю рукам, отец только пару раз ухо крутил. Поскольку телесные наказания считались в порядке вещей, не обращал внимания. Сейчас же наступил момент истины. Или я отвоюю свой суверенный кусок мира, или мама укрепит своё право кидать любые кони.

Ничего не сказав, отвернулся и ушёл к себе. Наутро отказался завтракать.

— Ешь, чёрт бы тебя побрал! В школу опоздаешь!

Мама ещё клокотала после вчерашнего.

— Не пойду.

— Что ещё за новости?

Мы препирались в коридоре на пороге кухни. Отец ушёл раньше. Она, уже одетая к выходу по каким-то сверхважным диссертационным делам, и я, в майке и трусах.

— Без бокса моя жизнь не имеет смысла. Есть и ходить в школу я не собираюсь.

— Марш на кухню!

— Нет.

Она сорвалась. Схватила с ближайшего стула отцовский ремень и отхлестала, несколько раз попав по лицу.

— Это тебе за бокс… Это тебе за хамство… Это тебе за гадкие слова о политэкономии!

Я не дрогнул, только стоял прямо и принимал удары, не моргнув глазом. Самое сложное было остановить регенерацию, иначе рубцы исчезнут до её ухода. Когда угомонилась, быстро оделся и пошёл к двери.

— Ты портфель не взял!

— Он мне не нужен, мама. Я иду в поликлинику, чтоб мне наложили лекарства на лицо. Потом в милицию — рассказать, что сделала родная мать. Письмо в университет тебе обеспечено. Прикинь: не надо больше волноваться о защите диссертации.

Она побелела.

— Остаёшься дома! Я запру дверь.

— Не забудь вырвать провод телефона, а то позвоню ноль-два. Забери простыни из дома, чтоб не связал и не спустился на четвёртый этаж: я — гимнаст, мне не трудно. И всю бумагу, потому что буду бросать из окна записки: спасите! Потом, из детской комнаты милиции, попрошусь в спортивный интернат «Динамо» и больше не хочу тебя видеть.

Она подтянула стул и плюхнулась на него попой.

— Ну почему? Столько лет не знала от тебя проблем. Все жалуются: дети непослушные, шалят, капризничают. На тебя не нарадовалась. И вдруг…

— Вспомни, как семь с половиной лет назад ты обещала, что не будешь препятствовать моим занятиям боксом. Когда я разбил стекло «волги» и спас тебя от кавказских насильников, ударив самого дерзкого в яйца.

— Не помню… Про бокс не помню. А откуда ты знаешь про насилие?

— Я много чего знаю. И почему папа сердится, когда я иду писать через четверть часа после отбоя, и откуда берутся дети, и массу другого. Кроме политэкономии социализма, конечно.

— Не дерзи.

— А ты не лишай самого для меня важного в жизни и тобой обещанного. Про милицию — я серьёзно.

— Я же тебе не враг! — у неё полились слёзы, размывая дешёвую советскую тушь, нанесённую к тому же слишком густо. — Я тебе добра желаю. Ну, пусть я только доцент. В будущем. А ты?

— Ну, точно не буду горбатиться за триста пятьдесят рублей. Поеду на Европу и на Олимпийские игры. Посмотрю мир, заработаю реальные деньги. Ваше с папой убогое существование не для меня.

— Это тебе еврей Коган пообещал⁈

— Он — неудачник. У него ни черта не вышло. Минск для него — тупик. Как говорил ваш картавый Вовик, «мы пойдём дгугим путём».

— Каки-и-им путём?!!

— Мама, мне девять с половиной лет. Думаешь, я могу просчитать взрослую жизнь всю наперёд? Только знаю, чего хочу, и магистральное направление — бокс. Ты ни черта не желаешь слушать и только готова бить по лицу — мне за месяцы тренировок никто так не съездил. Или ты со мной, или я без тебя. Выбирай.

— Я же столько для тебя сделала…

— И перечеркнула единственной глупостью.

Быть может, впервые за эти годы она пристально посмотрела мне в глаза. Похоже, содрогнулась, что-то увидев в глубине. Неужели демона?

Во время одной из командировок на Землю я смотрел фильм ужасов «Омен», где американской семье подменили в роддоме ребёнка на дьявольское отродье. Он рос совершенно беспроблемным, никогда не болел. А однажды типа случайно убил свою мать. «Вышний» устроил подмену ещё внутриутробно, генетически — я её сын. Неужели чисто эмоционально, на уровне инстинктов, она о чём-то догадывается?

— Ты порой говоришь как совсем взрослый. Ерунду говоришь, но взрослую.

— В спорте как на войне — взрослеют быстро. Короче. Сегодня я иду в секцию как всегда. И завтра, и так далее. Будешь против — у тебя нет сына.

Конечно, я был страшно зависим от родителей. Отец до колик боялся любых скандалов, из кожи вон лез бы, чтоб замять, и замял бы наверняка. Точнее, замёл бы как сор под ковёр. Педагогический мордобой подрастающего поколения практикуется повсеместно, папу лишь пожурят, что не справился с ситуацией внутри семьи. Поэтому я блефовал. Но сработал эффект неожиданности.

— Давай так. Сегодня сиди дома. Пусть лицо пройдёт. Завтра иди куда хочешь.

— Сегодня. Скажу — хулиганы напали, поверят. У нас почти все пацаны из неблагополучных районов. А вот в школе это действительно не стоит показывать. Напиши записку классной.

Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать — она попробует отыграться. Женщины не умеют проигрывать и всегда будут искать путь к реваншу.

Это пророчество сбылось уже в субботу, когда я вернулся из школы и засобирался к Киму. Мама вдруг «заболела» и попросила посидеть с ней.

— Кто тебе дороже — спорт или родная мать?

Отец был в универе, началась зачётная сессия, и горе тем студентам, кто не выучил судьбоносные решения XVII съезда ВКП(б).

— Хорошо. Я вызову тебе врача. Температуру мерила?

— Думала, ты меня пожалеешь! Любовь родного сына — лучшее лекарство… Не надо врачей!

— Я тебя люблю, — соврал, не покраснев. — Хоть ты избила меня по лицу ни за что. Какие нужны лекарства? Напиши на листке, я сбегаю в аптеку.

— Не надо мне лекарств… Дома всё есть. Нужно просто отдохнуть, набраться сил. Посиди со мной.

Посидел. Ровно пять минут. А потом надел серое безобразное пальто, типичную верхнюю детскую одежду для зимы в начале семидесятых годов, и бегом кинулся к институту физкультуры, навёрстывая опоздание. Фактически — только пересечь Ленинский проспект напротив «Столичного» и ЦУМа, добежал бы и в свитере. Но — «мама будет волноваться».

Опоздавших Ким карал отжиманием на кулаках. Полезно и не мучительно. Но, так или иначе, неприятно чувствовать себя наказанным. Отсчитав пятьдесят отжиманий, я подскочил и присоединился к основной группе.

Лидировал здесь Женька, в лагере небезуспешно ухлёстывавший за «королевой» Галей, правда, больше не вспоминавший про летнюю пассию. Он был тяжелее меня и выше ростом, поэтому конкуренции не составлял. Гонял по залу с резвостью дикого горного козла, задавая темп.

Нарушая общий ритм, а после разогрева пацаны обычно начинали боевые упражнения, папа выстроил группу, нас ходило двадцать человек, сказав, что сообщит нечто важное. Мы подобрались.

— Друзья! Ученики! Скоро наступит новый тысяча девятьсот семьдесят первый год, и самый лучший подарок нам сделал Белорусский республиканский совет общества «Динамо». Наша секция, включая четыре других группы, официально получает право участия в турнирах по дзюдо. Но это ещё не всё. В виде эксперимента нам предоставляется статус кадрового резерва для МВД и КГБ, поэтому я вправе обучать вас боевому самбо. Позже будем участвовать в соревнованиях.

Мы замерли. Потом на весь зал прогремело: ур-ра!

А я не знал, как к этому относиться. После распада СССР бывшие самбисты сделали серьёзные деньги в контактных единоборствах. Через какое-то время я больше не смогу совмещать бокс и уроки папы Кима, проповедовавшего собственный стиль, смесь дзюдо и карате-до. Говорят, он ещё пацаном служил в войсках НКВД, охранял пленных японцев на Дальнем Востоке и тренировался с ними… Не уверен, что это — правда. Да и сколько же ему лет? Война с Японией закончилась больше четверти века назад!

Да, мне не хочется уходить из просторного подвала института физкультуры, бросать Кима, Женьку и остальных. К тому же боевое самбо и прочее руконогомахательство куда ближе к реальным схваткам для силовиков и просто желающих уметь постоять за себя, чем оторванный от этих реалий бокс. Но бокс собирает больше болельщиков. Он — спорт самодостаточный, а не утилитарный комплекс самообороны. «Вышний» точно не позволит променять его на иные единоборства.

И так, до какого-то времени я вынужден сидеть на двух расползающихся стульях, удерживая их мышцами полупопий, чтоб меня просто не разорвало по складке задницы.

Отдам должное Киму, он не был фанатом классики карате, такие заставляют подопечных двигаться исключительно перетеканием из одной правильной стойки в другую, сэнсэй давал куда больше простора, настаивая лишь, чтоб в начале любого приёма тело принимало наиболее эффективное положение. Больше всего поощрял удары без подготовки, способные стать неожиданностью для противника, учил работать преимущественно ногами, не давая сопернику по его инициативе прорваться в ближний бой. А вот пробив защиту ударом стопы или пятки, разрешал идти на добивание кулаками либо захватывать руку конкурента для болевого. Ким не поощрял борьбу в партере и почти сразу поднимал спортсменов, что мне по душе: катание в обнимку двух потных мужских тел по ковру к взаимному удовольствию обоих неуловимо отдаёт гомосятиной, прошу прощения у мужественных гетеросексуальных адептов вольной и классической борьбы.

Тренировка непременно сопровождалась медитацией в позе лотоса. Ким читал какие-то мантры на непонятном мне языке. Вслушиваясь в его голос, я отключал волю и отдавался куда-то уносящим меня вдаль медитативным потокам. Именно в эти минуты внутренняя энергия копилась с утроенной или учетверённой скоростью, ссадины и синяки заживали практически моментально, куда-то пряталась усталость тренировки… И это было здорово! Коган, до мозга костей материалист и европеец, подобными техниками не владел.

Зато разнообразие ударов руками, заученное мной на «Динамо», намного превосходило схваченное у Кима. Невероятно прогрессивный для «эпохи застоя», Владимир Львович давал ученикам западные приёмы, не приветствующиеся советской школой бокса. Те же спартаковцы Ботвинника вряд ли отрабатывали джолт или оверхэнд. Сами названия ударов — кросс, хук, джеб — не одобрялись в английском оригинале, высочайше рекомендовалось заменять на русские аналоги — крюк (хук), прямой (джеб), нижний крюк (апперкот). Но эта рекомендация вылилась в пердёж в муку. «Вот апперкот, и я в углу, вот я едва ушёл…», — пел Высоцкий, и многомиллионная армия болельщиков советского бокса прекрасно понимала, о чём речь, она, наверно, задумчиво чесала бы затылок, если бы Владимир Семёнович что-то там завёл бы про «нижний крюк».

За зимние месяцы я отработал в себе очень нужный навык. Если во время удара кричал внутри себя «пли!», накопленная энергия выплёскивалась без остатка, даруя иллюзию, что прошибу кулаком или ногой бетонное перекрытие. То же «пли», но без нажима, позволяло расходовать ценный запас по частям, усиливая несколько избранных ударов. И Ким, и Коган порой замечали, что при желании могу повторить убийственный прямой, я виновато пожимал плечами: якобы такое выходит в бою на кураже и спонтанно, под заказ — никак. Даже тренеры не должны были знать про тайное оружие.

Дома пока всё устаканилось. Работая на износ, я отчаянно сражался за успеваемость, троек не допускал, проскакивали пятёрки. По физкультуре, конечно, были только пятёрки. В классе слыл нелюдимым заучкой. Всё же мне, далеко не ребёнку внутри, чуть комфортнее в обществе тинэйджеров и взрослых тренеров, чем третьеклассников, стреляющих через трубочки жёваной промокательной бумагой и дерущихся портфелями. Раз, на глазах мальчуковой половины класса, сказал себе «пли» и разбил рукой доску сантиметровой толщины, естественно, по школе поползла страшная обо мне слава, никто не приставал. Даже мелочь не трясли.

Мамины подкаты — давай сегодня ты пропустишь тренировку, сходим погулять в парк, я стойко игнорировал и выполнял обязанности примерного плюшевого ребёнка лишь по воскресеньям. Чаще всего они оборачивались визитами к бабушке-дедушке и попытками там раскормить внука, несмотря на все мои потуги удержаться в налегчайших весовых для юниорских возрастов — и в боксе, и в самбо, я по-прежнему смотрелся как гимнаст-юниор очень сухого телосложения.

Что любопытно, часть пешего променада неизменно пролегала по улице Радистов, где торчали две высоченные ажурные мачты глушилок, забивающих грохотом падающих камней радиопередачи западных «голосов». Главные вредители радиотрансляций на улице Радистов — на таких парадоксах и нелепицах был построен Советский Союз, но только я один точно знал, что «нерушимому» до развала оставалось жалких два десятка лет.

Ещё одна странная черта советского общества, я бы её назвал «нельзя, но если нужно, то можно», помогла группе Кима принять участие в соревнованиях по боевому самбо на приз Белсовета «Динамо». Закрытость ментовско-гэбешной структуры сыграла на руку. Будь это соревнования по общедоступным, тем более — олимпийским видам спорта, привлечение малолеток к контактным единоборствам наверняка бы вызвало скандал с разборками во всяких райкомах-обкомах, где ответственные партийцы со скорбно-сосредоточенными лицами изображали бы заботу о сохранности здоровья подрастающего поколения. Но в закрытом мире ментов, чекистов и армейцев подобное проскакивало легко. Они даже ангажировали недавно построенный Дворец спорта на Парковой магистрали.

Как оказалось, полуподпольное обучение юных боевому самбо проскакивало не только в институте физкультуры. Юношеских команд набралось аж восемь по республике, и это только под крышей Краснознамённого Белорусского военного округа, КГБ БССР и МВД БССР. Расцвет нелегальных рукопашных секций начнётся лет через десять, после фильмов «Пираты XX века» и «Не бойся, я с тобой», когда пропаганда каратэ полилась на головы молодняка прямо с экранов советских кинотеатров, а ещё через пару лет в Беларусь хлынут видеокассеты с Брюсом Ли и крутым техасским рейнджером Чаком Норрисом. Но и тогда, в начале семидесятых, парни рубились в подвалах! Хоть и не столь массово. Тяга к мордобою у советской (и не только советской) молодёжи была в крови.

Ким, пусть человек немолодой, но продвинутый, добыл к соревнованиям кинокамеру на штативе и внушительный запас восьмимиллиметровой киноплёнки, заставив одного из кохаев (учеников), освобождённого от сорев из-за травмы, научиться снимать, и застолбил место у прохода, с которого был хорошо виден ковёр. Поскольку группа Кима представляла «Динамо», Коган, скрипя сердцем и зубами, дал добро на двухнедельный перерыв в занятиях боксом ради самбо, он гораздо ревнивее относился моему совмещению профессий, чем азиатский сэнсэй.

Юниоры начинали соревновательный день первыми, на разогреве, так сказать. Поскольку мы разделялись не только по весовым, но и возрастным группам, наших четвертьфиналов получилось много. Поэтому в центре зрительного зала разместили два ковра.

Шёл февраль, мама укатила в Москву утрясать какие-то мелкие вопросы в связи с прохождением её диссертации в ВАКе, меня, о чудо, взялся сопровождать отец. Мы прибыли на час раньше начала боёв, чтоб я переоделся и размялся, в числе ранних зрителей папа раньше меня заметил Когана и побежал к нему жать пятерню. Меня присутствие Владимира Львовича скорее смутило, чем подбодрило.

В раздевалке команды, кроме привычных трусов, куртки и борцовок, я нацепил шлем и прочую амуницию, её не хватало, мы передавали друг дружке по очереди. Шлем был велик и сползал на глаза, мешая, с удовольствием бы его скинул, но не допустят к поединку. Это с раковиной для мошонки проще, не видно со стороны, нацепил ты её или нет.

— Твой соперник — разрядник по самбо, — предупредил тренер. — Ручаюсь, склонен к захватам и броскам. Бей, не дай себя захватить!

— Понял…

Наконец, прозвучало: Роман Серебряков, четырнадцать лет, рост сто шестьдесят семь сантиметров, вес сорок один килограмм, СКА, город Барановичи, и Валерий Матюшевич, двенадцать лет…

Вот так. Поскольку малолеткам вход не рекомендуется, хитрый Ким приписал мне два года. Сказал: как в войну, когда шестнадцатилетние рвались на фронт. Ну, повоюем…

Армеец был сухощавый, выше меня ростом, руки-ноги длинные, такому бы бить, а не кувыркаться в партере. Я решил помочь ему с выбором, стал почти прямо, ноги на ширине плеч, едва выставив вперёд левую, руки поднял к лицу. Не боксёр, не каратист, не борец… Кто?

Едва прозвучала команда судьи, Роман бросился в ноги, рефлекс оказался сильнее. В ничтожную долю секунды, когда его руки начали движение вниз, а голова опустилась на удобную мне высоту, зарядил ему оверхэнд правой в лоб, шепнув про себя «пли» в четверть силы, ребёнок всё же, и шагнул навстречу, выставив колено. Падал он уже практически в бессознанке, когда носом клюнул меня в коленную чашечку и покорно растянулся на ковре. Судья зафиксировал нокаут на второй секунде схватки. В это время что-то очень зрелищное, с прыжками и выбрасыванием ног происходило на соседнем ковре. Мою скоротечную встречу с армейцем зрители практически не зафиксировали… А жаль.

Я перетёк в зрители, полуфинальный бой — завтра.

— Ты — монстр! — довольно закудахтал отец. — Уложил его как…

— Аккуратно и не растрачивая сил. Завтра может попасться более сильный. Па! Помнишь подзатыльник, что отвесил мне перед Новым годом? Когда ма орала «не пойдёшь на бокс»?

— Не очень… А что?

— Помни. Как боец я много сильнее тебя. Вырублю одной левой. Не даю сдачи, потому что ты — мой отец. Но не злоупотребляй терпением. Понял?

Он в испуге отодвинулся, насколько позволяла фанерная сидуха с откидным сиденьем. Потом улыбнулся, и улыбка вышла противно-заискивающей:

— Ну что ты, сынок! Я же — любя. Мы же друзья…

Что ни говори, профессия накладывает отпечаток. Доцент истории КПСС, политэкономии или, как мой, научного коммунизма получает повышенный шанс стать гандоном во всём.

Как-то упустив, что регламентом предусмотрена категория «ветераны», слегка офигел, когда в полутяже объявили Кима Васильева, шестьдесят один год, против какого-то мента. Их схватка длилась дольше, чем моя с Серебряковым. Тот был типичный боксёр, но знающий уязвимость ног, сыпал длинными боковыми ударами, не забывая о защите, как говорят в авиации, «нижней полусферы». Сэнсэй легко двигался, потом раскрылся, и ему прилетело. Но не свалился, а перехватил кисть соперника и, не выпуская её, стремительно крутанул, взяв на болевой. Боксёр вскрикнул, припал на колено и отчаянно заколотил второй клешнёй по ковру.

Поднявшись на трибуну, где мы с Женькой едва не бросились его обнимать, Ким отмахнулся и пообещал:

— В полуфинале не выйду, снимусь. Хотел вот проверить, есть ли ещё порох в пороховницах…

— И ягоды в ягодицах, — завопил Жека, а я подумал, что тренер, в первую очередь, счёл необходимым устроить представление для нас. Чтоб знали — он не только теоретик.

Утром смотрели кино, как только просохла плёнка. Я впился глазами в экран, когда увидел своего следующего соперника, буквально размазавшего попавшегося ему бедолагу в четвертухе.

— Типичный чистый каратист, — оценил его Ким. — Смотри, дерётся здорово, технично, но слишком уж академически правильно. Лови его на нестандарте.

Сын какого-то офицера из внутренних войск МВД, он даже на ковёр вышел в белом каратешном кимоно вместо самбистской борцовской куртки, но судья не сделал замечания: нормальная спортивная форма — дефицит в СССР, как и многое другое. Трусы у него были ярко-красные пролетарские, борцовки с лихой эмблемой «Адидас», интересно, где его папа достал. Шлем поправлял как и я, ему тоже мешал.

— Вячеслав Бокарев, «Динамо», Минская область…

Да, он рубился грамотно. Простреливал длинными мае гэри и ёко гэри, почувствовав мою слабину, кинулся вперёд с серией цуки, но уж боксёра не удивить мельканием рук. Однако это были отвлекающие удары, в голову слева прилетел недетский маваши.

Техника каратэ предполагает брать его на блок, желательно так, чтоб нога атакующего бойца пострадала от жёсткого контакта. Но рефлексы боксёра заставили сделать нырок и сайд-степ влево, его стопа только сёрбнула сверху по шлему. Для удара каратэ с неподвижными плечами парень скакал для меня далековато, а вот размашистый левый свинг с доворотом и включением всего тела, от стопы до кулака, качественно вонзился ему в башку, я даже «пли» не успел.

Это довольно медленный удар по меркам бокса, рука идёт по очень заметной круговой траектории. Но Бокарев явно не имел опыта махаться с боксёрами и пропустил.

Я тут же рубанул его под колени сзади низким маваши. Соперник, слегка оглушённый, неуклюже взмахнул руками, дав возможность схватить себя за любезно выставленную кисть. Я подпрыгнул и упал на спину, удерживая его руку, ногами опрокинул бедолагу на ковёр — они давили ему на грудь и на голову.

Бокарев не сдавался. Его локтевой сустав, видно, обладал большой степенью свободы, согнувшись против естественного хода на немыслимый угол. Ещё секунда-две, и судья поднимет нас в стойку, зафиксировав удержание, но не чистую победу болевым… Чёрт побери, у меня же гимнастическая гибкость! Я выгнулся на мостик, пихая его локоть пузякой, а кисть продолжал гнуть вниз. Только когда сустав затрещал, парень хлопнул, наконец, по ковру.

Когда поднялись, спросил его:

— Зачем терпел? Я же тебе руку едва не сломал!

— Тренер велел терпеть до последнего…

То есть тренеру нужна победа любой ценой, даже ценой травмы подопечного. В спорте хватает уродов.

В финал против меня вышел типичный боксёр, рвавшийся в ближний бой. В клинче я сместился, изогнулся и врезал ему левым коленом в печень. Уноси готовенького.

Что приятно, Женька в своей категории до шестнадцати тоже победил. Остальные кимовские выступили слабее.

Коган был в числе первых, поздравивших меня с «золотом». Все три поединка — досрочно! И одновременно был невесел.

— Валерик! — вещал он, когда брели от Дворца спорта к проспекту, к автобусным остановкам, это порядка километра. — Я видел, все три раза ты использовал боксёрские умения. Но только в связке с запрещёнными в боксе. Что же ты отмочишь на ринге? Дашь ногой в голову противнику? Рефлексы пальцем не заткнёшь.

— Вы правы. Но бокс — не самбо, сами говорили: до четырнадцати об официале не может быть и речи. Обещаю тогда завязать и готовиться только к боксу. Но сейчас кроме самбо какой у меня выбор в соревнованиях?

— А куда ты спешишь?

Тренер запахнул воротник плотнее, конец февраля выдался морозным, весной не пахло.

— Жизнь коротка. Времени на второй шанс не оставляет. Поэтому первый надо использовать быстрее.

— Который раз убеждаюсь — ты много старше, чем выглядишь. Ну, посмотрим.

Меньше всего почётной грамоте «Динамо» и золотой медали победителя из медной фольги обрадовалась мама. В ВАКе потребовали доработки диссертации и повторной защиты, потому что в тексте обнаружилось несоответствие цитате из священных скрижалей Владимира Ленина «Как нам реорганизовать РАБКРИН». Наверно, машинистка при перепечатке маминой рукописи допустила ошибку. Так или иначе, я приблизился на шажочек к цели стать чемпионом, мама свой шажок к доцентству провалила.

Ночью из-за закрытой двери неслись рыдания, мешавшие уснуть.

Ну, блин, разве так можно? Проблема имеет решение. Денег нам с двух зарплат хватает, папа скоро получит щедрый гонорар за книжку «Руководящая роль Минского обкома КП(б) Белоруссии в организации коллективизации на территории области», за эту нетленку отгребёт не менее четырёх тысяч рублей. Чего убиваться-то?

Глава 6

6

«Спортивная» семья

В семьдесят первом, когда лагерь «Трудовые резервы» остался позади, где я чувствовал себя едва ли не ветераном, шутка ли — второй раз, папа огорошил нас новостью: закладывается новый ведомственный дом, специально для сотрудников Белгосуниверситета. Поскольку в семье два кандидата наук, мама-таки вымучила повторную защиту и прошла ВАК в Москве, а на трёх членов семьи в полуторке на площади Якуба Коласа метров не много, папа как член парткома БГУ претендует аж на трёхкомнатную! Он, естественно, подключил все возможные рычаги и знакомства, мобилизовал тестя, поднявшего выходы на райком через боссов железной дороги и знакомства через снабжение продовольственными дефицитами. Короче, от пехоты до кавалерии всё пошло в ход. Но не хватало какой-то вишенки на тортике.

— Сынок! — он начал с приторно-масляного предисловия. — Ты же знаешь, как мы все тебя любим.

Спич звучал на веранде дедушкиной дачи железнодорожников в Крыжовке, километрах в пятнадцати-двадцати от Минска. В августе здесь росли вкусные фрукты, на велосипеде нетрудно было доехать до Минского моря и вдоволь накупаться, рядом шумел грибной лес, словом, было неплохо. Я позволял себе несколько недель без тренировок, оставив только утренний кросс с разминкой и медитации.

— Знаю. Обычно за этим следует просьба.

— О! Она не обременительная. Нам с тобой нужно сфотографироваться для газеты «Физкультурник Белоруссии». Я договорился, будет репортаж: папа и мама, ведущие здоровый спортивный образ жизни, и сын, начинающий атлет.

— Ты сможешь настолько втянуть живот⁈

— Я помогу, — предложила бабушка. — Обмотаю его эластичным медицинским бинтом. У меня его много. Накручиваю на ноги от артрита.

— Меня, пожалуй, тоже, — печально вздохнула мама.

Пока я носился как олень по спортлагерю, она, получившая длинный двухмесячный отпуск, как и все преподаватели вуза, сидела на даче, где готовкой командовала бабушка. Естественно, все домочадцы раздались вширь, один я мог отказаться от излишеств, больше налегая на ягоды и фрукты. А не на свинину, сметану, мороженное, тортики, маслицо, картофельную пюрешку, булочки, печеньки, зефирки… И это далеко не полный список обеденного меню, обязательного к употреблению.

Из спортивного инвентаря на даче имелся лишь отцовский шоссейный велосипед. Он прикинул, что отрегулирует седло под себя и примет «спортивную» позу. Ехать, наверно, уже не сможет даже под угрозой исключения из очереди на квартиру.

— Ключевой вопрос, родители. Где новый дом? Удобно ли вам добираться до БГУ, мне — до спортзалов?

Па и ма переглянулись. Дед насупился. Бабушка отвернулась, скрывая улыбку. Как мне кажется, она лучше всех в семье меня понимала, даже не подозревая, кто живёт в теле её внука.

— Туда ходит автобус с улицы Республиканской, — промямлил папа.

— Не тяни кота за вымя. Куда ходит? Как часто? Как долго?

Его половинка пришла на помощь.

— Два раза в час по расписанию, утром и вечером — чаще. Улица Одоевского, вряд ли ты знаешь такую… Не представляешь! Заявлений больше четырёх сотен на улучшение жилищных условий, многие в общежитиях живут, а там всего сотня квартир! — подумав ещё, мама вывалила самый неотразимый аргумент: — Очень престижный дом. Все такие как мы будут жить, профессура и доценты. С приличными детьми. Тебя не тронет никакая шпана.

— Да я сам любую шпану трону. Догоню и ещё раз трону. Но как представлю: до «Динамо» мне ехать сколько — час? До института физкультуры — полтора. И это в одну сторону! Не успел на свой автобус — жди минимум полчаса. Нет, спасибо.

— Так само же всё и решается! — ласково улыбнулась мама. — У тебя будет совершенно своя отдельная комната, гораздо больше нынешней. Я куплю тебе твои чёртовы боксёрские перчатки, и занимайся дома! А ездить с пересадками, конечно же, не позволю.

Её попытка реванша номер два. Или номер двадцать два, не считал.

— Озвучиваю варианты. Сами езжайте на Одоевского, меня оставьте на Якуба Коласа.

— Не выйдет, — возразил папа. — Старую квартиру придётся сдать.

— Второй вариант. Я перебираюсь к бабушке с дедушкой на Войсковой. Знаю, там дядя с семьёй живет, но одна комната свободная. Бабушка, дедушка, вы же меня не прогоните?

— Конечно — не прогоним… — начал дед и осёкся, глядя на дочь с зятем.

— Третий вариант. Спортивный интернат. По воскресеньям я буду приезжать на Одоевского или на Войсковой.

Его отмёл папа. Коль квартира выделяется государством на троих, въехать должны трое. Не отберут, наверно, но неприятности по партийной линии из-за лишних метров обеспечены.

— Как хорошо, когда в семье так всё просто решается! — я поднялся из-за стола. — Мы никуда не переезжаем и не фотографируемся. До вечера!

Я прекрасно понимал, что лакомый куш в виде удвоения занимаемых метров можно отобрать у моих родителей, только их убив. Вообще, само по себе понятие «дали квартиру» отдает беспредельным маразмом. Во всём мире жильём можно владеть на праве собственности, арендовать или пользоваться служебным. В СССР привыкли получать квартиры даром, правда, с большим трудом и отстояв очередь. Почему зарплаты с гулькин хрен? Потому что жильё бесплатное, здравоохранение бесплатное, обучение бесплатное… Да я бы болт положил на вашу бесплатность, дайте людям денег сообразно их полезному трудовому вкладу, и они сами себе купят всё необходимое… Нет, коммунисты не искали лёгких путей, а придумывали обходные, чтоб запудрить пастве мозги и скрыть своё бессилие обеспечить необходимым хотя бы на уровне ГДР, откуда Красная армия вывезла после сорок пятого буквально каждый гвоздик. Со слов дедушки знаю, он — военный железнодорожник, сам занимался высочайше одобренным мародёрством.

Я крутил педали велика и вспоминал, как вчера папа и дедушка, наклюкавшись коньяку, разоткровенничались друг перед дружкой на тему политики. Место способствовало — на некотором удалении от глушилок по улице Радистов «голоса» в приёмнике звучали гораздо чётче.

— Знаешь, дорогой Стефан Григорьевич, — заявил отец. — А ведь никто в коммунистов и коммунизм больше не верит. Вообще! Даже мы, коммунисты. Но из партии не выходим. Почему? Попрут с работы! И квартиру не дадут. И на повышение не отправят.

— Не, зятёк. Верят. Мало, но верят. И в Ленина, и в Сталина, и в нынешнего, с бровями. Идиоты, мать их…

— То есть Коммунистическая партия состоит из таких как мы с тобой, откровенных карьеристов, да? И конченных идиотов, принимающих бред из телевизора за чистую монету, — он налил ещё по одной. — Так выпьем за неё, сука, за Коммунистическую партию, потому что нам с ней хорошо!

Окончание разговора не слышал. Бабушка под надуманным предлогом утащила меня с веранды, где лились крамольные речи и звучали ругательства в адрес партии и правительства, не матерные, но всё же.

Вскоре перед велосипедом раскрылся простор Минского моря, на самом деле — не слишком большого водохранилища, но для лишённой больших водоёмов Белоруссии вполне себе здоровенного. Политический выбор ясен, пионэрский галстук надел, скоро приколю комсомольский значок, а при первой возможности заполучу членский билет КПСС. Не потому что верю в бессмертное учение Маркса-Ленина-Брежнева, а чисто ради возможности ездить за границу. Коган говорил: придётся рано жениться. Неженатых выпускают хуже, с ними больше шанс невозвращенчества.

Что делать с квартирой — не решил. Ясен пень, голос имею разве что совещательный, мои фээ по поводу переезда в жопу мира отметены заранее. Нужно только выбрать линию сопротивления, чтоб не впустую потратить восемь лет до совершеннолетия.

Бокс и боевое самбо дали мне ощущение настоящей жизни, а не только разыгрывания роли ребёнка, в теле которого очутился. Восемь лет изображать малька, потом тинэйджера-школьника и тупо ждать? Ну уж нет.

Был будний день, пляж недалеко от гостиницы «Юность» сиротел пустынностью. Лишь под деревьями сосновой рощицы на холме виднелась какая-то группа. Я поставил велосипед вертикально, уперев педалью в камушек, разделся и бросился в воду. Поплыл, отталкиваясь широкими гребками. Плавание — не моё в плане спорта, но какой кайф! Хоть вода уже прохладная, скоро осень.

Развернулся и поплыл к берегу, включив пятую передачу. Какой-то тип взял мой, точнее — папин велик и делово осматривал его.

Выскочив на мелководье, перешёл на бег.

— Чего лапаешь? Не твоё!

— А тебе жалко, козёл? Покатаюсь и верну.

Пацан деревенского вида, минимум лет шестнадцать на вид, запрыгнул в седло и надавил на педали. Не учёл, что у шоссейника колёса тонкие, проваливаются в песок, быстро не уедешь.

Тем не менее, он удирал к своим, а члены его компашки, той — что под соснами, подбадривали криками. Их не рассмотрел, какие-то девицы, пара пацанов. Был занят погоней, а, поравнявшись с задним колесом, сиганул вверх и влепил ему маваши в прыжке в голову. Руки на руле, защититься нечем… Угонщик рухнул на песок вместе с велосипедом, из уха показалась тоненькая струйка крови.

— Ты охренел, урод?

Наступавший на меня парень был, наверно, уже призывного возраста. Третий самец следовал в его кильватере и начал обход слева, явно отрезая путь к отступлению. Он до того лузгал семки, теперь ссыпал остатки в карман, освобождая руки.

Но я бежать не намеревался. Внимательно следил за пальцами, главный, похоже, зажал щепоть песка.

Четыре девицы городского вида и примерно того же возраста, шестнадцать-восемнадцать, с любопытством рассматривали представление, наверняка затеянное ради их развлечения.

Когда противников несколько, никакая тактика спортивных единоборств не канает. Бокс — вообще мимо, он предполагает единственного противника перед собой.

Одиночка в подобной ситуации уязвим со всех сторон. В том числе с ментовской. Их — семеро, в случае чего — семь слов против одного. Так что ни при каких условиях не имею права их калечить, иначе не избежать серьёзных поисков виноватого. При этом защититься от трёх лбов куда крупнее и старше — нетривиальная задача. Конечно, проще всего хлопнуться на коленки, взвыть «дядя, прости засранца», а потом залечить побои за счёт демонической регенерации. Но велосипед точно отберут, на нём па собрался позировать для «Физкультурника Белоруссии». И без того сложные расклады в преддверии новой квартиры станут ещё труднее.

Сзади донеслось шуршание и кряхтение, угонщик приходил в себя, скоро их будет трое в сборе. И я пробил майя гери самому высокому, не размениваясь на всякие предварительные ласки вроде «за урода ответишь». Парень явно чем-то занимался, увернулся и блокировал удар левой рукой. Его открытая челюсть словно просила: стукни меня, и я не мог противиться искушению, выписав кросс.

Ассистент получил ребром стопы в брюхо и сел на попу. По-моему, он вообще не горел желанием драться и не торопился вставать. На языке авиации — вышел из боя.

Я завернул высокому руку за спину милицейским захватом, подсёк, повалил на песок. Незадачливый угонщик велосипеда тормознул шагах в четырёх, не смея приблизиться.

— Тебе кранты, петушара… Найду — убью! — выл тип подо мной.

— Так в чём проблема? Вот он я. Что не убиваешь?

Девчонки начали хихикать. Шоу удалось.

— Убью-у-у-у…

— Мальчики! У меня к вам деловое предложение. Вы втроём поднимаетесь и дуете нахрен на пятьдесят шагов. Я спокойно уезжаю на велосипеде. Второй вариант: каждому ломаю руку и ногу, потом спокойно уезжаю всё равно. Если не поняли, я — серебряный призёр чемпионата Москвы по дзюдо. Ваша троица задохликов мне на один зуб.

Закрутил ручку ему сильнее, пока не начали трещать сухожилия. Ещё чуть-чуть — и сустав вывернется из плеча. Нажал босой ногой на шею.

— Э… Влад… Мы того… Ну нахер… Пойдём, наверное.

Первым здравый смысл проявил сидевший на пятой точке. Велосипедист к нему охотно присоединился. Когда отползли метров на тридцать, я отпустил Влада.

— Уходит твоя компашка. Догоняй.

Он встал. В глазах — звериная злоба. Но одна рука практически не действует, а он и с двумя со мной не совладал.

Впрочем, я недооценил упорство сельского Чака Норриса. Он зачерпнул ногой песок и швырнул мне в харю, потом бросился, пытаясь лягнуть сразу обеими ногами в прыжке.

Зря. Когда человек теряет контакт с землёй-матушкой, он становится на миг рабом инерции. Я же не терял и легко ушёл с линии огня, выписав ему вдогонку по затылку. Он как летел ногами вперёд, так и ляснулся на задницу. Взвыл, похоже — ударился копчиком, бывает. Сразу подняться и не пытался.

— Девочки! Хорошо повеселились?

Я отряхнул от грязи батин велик.

— Отлично! — ответила за всех самая зрелая и яркая, в зелёном купальнике. — Ты правда из Москвы?

— Зачем мне врать?

— А лет тебе сколько? На вид моложе Влада и его друзей.

— Пятнадцать. А что маленький — болел в детстве. Навёрстываю.

— Вечером танцы будут в «Юности». Приходи, — сказала вторая, не столь эффектная, но более томная, кокетливая. Будь ей восемнадцать и мне столько же, эту раскрутить на продолжение танцев в запертом изнутри гостиничном номере проще других.

— Простите, девочки, в четыре электричка, вечером поезд до Москвы. Отряхните от песка этих заморышей, очистите. На один вечер сгодятся. Третий сорт ещё не брак.

Со стороны Влада снова что-то проскрипело вроде «убью-у-у».

Я прихватил одежду и уехал, бросив разочарованную четвёрку барышень в компании неудачливых сельских бойцов.

Через неделю начался учебный год, я точно так же ходил к Киму и Когану, уверенных, что до семьдесят третьего, когда дом сдадут, ничего не изменится, там видно будет. В первое воскресенье сентября папа посадил меня и маму в «москвич», мы поехали смотреть новостройку. Одно утешало — там только выкопали котлован и вообще мало что двигалось. Но район был ужасен. Всего несколько пяти- и девятиэтажек поодаль, практически сплошь частный сектор вокруг — деревня Медвежино. Асфальт в щербинах, что тротуары, что проезжая часть. Строительный мусор и просто мусор. Край города виден невооружённым глазом. Особенно впечатлили деревенские аборигены, какие-то мятые испитые личности, тянувшиеся с сумками стеклотары к приёмным пунктам, и настоящие молодёжные банды. Одному не справиться с ними.

Даже мама, при всём её энтузиазме, передёрнула плечами. Робко заметила: к заселению здесь всё поменяется… Может быть.

Вдобавок, мимо нас в дыму выхлопа проковылял автобус единственного здесь проложенного сорок седьмого маршрута, совершенно убитый жизнью и пробегом ЛАЗ. Или ЛиАЗ, плохо разбираюсь. Двери не вполне закрылись, из передней торчала задница пассажира, не ввинтившегося внутрь всем фюзеляжем.

— Спасибо, папа. Очень уютно. Едем домой?

Назавтра он укатил пасти студентов БГУ, отправленных в Могилёвскую область на уборку картошки, а я неожиданно для себя нашёл с мамой компромисс. Она больше не возражала, что после переселения буду кататься в центр. Во-первых, стану старше на два года, а во-вторых, нормальному человеку нужно чаще уезжать из всего этого, чтоб не свихнуться.

Она была избавлена от сельхозработ по причине ухода за единственным малолетним сыном, но фактически видела меня лишь по вечерам и выходным. Ким готовил нас к союзным соревнованиям общества «Динамо», не отставал и Коган, заставлявший много работать с мешком, грушей и особенно капризной пневматической грушей. Почему-то в кино по пневмогруше боксёры лупили часто-часто тыльной стороной ладони в перчатке, в боях не используемой. Тренер заставлял наносить резкие и сравнительно редкие удары, требовавшие высокой точности по быстро движущемуся снаряду. Почти каждую тренировку надевал лапы и гнал меня на ринг. Учил бить, не забывая о защите, при каждом моём провале хлопал лапой по неприкрытой голове. Через месяц раскрыл причину марафона: он разрешил мне спарринги.

Я был в непонятках. Поскольку самые юные новобранцы были на несколько лет меня старше и обычно тяжелее, он в какой-то мере рисковал. В то же время я учился боксу второй год, что-то умел. Но первым против меня вышел на ринг Моня, не только старше и опытнее, но, вдобавок, куда тяжелее.

— Бокс!

Коган не вышел на ринг как рефери и командовал из-за канатов.

Примерно секунд через пятнадцать-двадцать до меня дошло, что он задумал — сбить с меня спесь, выросшую от успехов в боевом самбо. Соперник был не просто выше классом, он превосходил меня на целую голову во всём — сильно и точно бил, используя практически весь арсенал бокса, так как меня не боялся и мог тренировать любые удары и связки. Мои атаки принимал на перчатки и локти, моментально отвечая, его выпады в корпус и в голову довольно часто находили цель. Он не пытался нокаутировать, хоть пару возможностей ему я ему невольно предоставил. Всего лишь методично молотил, набирая очки и не давая заработать их мне.

Истекли две минуты.

— Стоп!

Я отступил в угол и положил руки на канаты. Вся концентрация ушла на восстановление избитого организма. Вытащил капу, во рту всё равно кровило.

— Валерий! У тебя единственная заслуга: ты не нарушил правила, не пытался пустить запрещённые приёмы из боевого самбо. Раунд ты проиграл по всем статьям.

— Выиграю второй.

За время его отповеди красная пелена, застилавшая мир, рассосалась. Я не то чтобы отдохнул и перезарядился, но вполне был готов биться дальше.

— Марш с ринга!

— Но учитель! Вы не предупредили, что раунд один! Знаете же, как у Высоцкого: вот он ударил раз-два-три и сам лишился сил, мне руку поднял рефери, которой я не бил. Потому изображал подушку для битья, выжидая, пока Моня выдохнется и пропустит плюху. Можно продолжить?

У Когана дёрнулась бровь. Фактически я обвинил его в нечестной игре. Заодно развалил план проучить меня мордобоем: маломерка стоял огурцом и ухмылялся, не сдавшийся куда более крупному бойцу.

— Бокс!

— Второй раунд из трёх! — я внёс свои коррективы, сунул капу в пасть и ринулся вперёд, стараясь навязать Моне обмен ударами.

В надежде, что тот всё же не попытается меня вырубить, вообще снял защиту, включив режим берсерка. На каждый удар моментально выбрасывал руку вперёд и с каждой серией доставал чаще. Разумеется, без всяких «пли», всё же подросток.

Так сражался знаменитый на Западе Рокки Марчиано, обладавший феноменально крепкой головой. И я, получавший в мозгах целый сноп искр после каждого пропущенного, но хоть в какой мере возмещавший себе ущерб, пока сам выбивал здоровье из Мони как пыль из старого половика. Партнёр подобными талантами не обладал.

Парень поплыл, и Коган снова крикнул «стоп». С Моней удалось лишь потому, что от него прилетало умеренно. Дрался бы он в полную дурь с самого начала, меня бы уже унесли.

— В третьем раунде, если бы это были соревнования, я бы его уложил, учитель. Миша, спасибо. Я тебя не сильно?..

— Вы оба — идиоты, совсем юный и старше! — разозлился тренер. — Зачем мне ваши разбитые рожи на тренировке? Мы учимся работать технично, грамотно. Если будете дубасить друг дружку так каждый раз, через месяц станете конченными идиотами. Никто и никогда не отрабатывает нокаут на тренировке на живом человеке! Даже на ринге соперника совсем не обязательно увечить. Рациональнее убедительная победа по очкам, чтоб ни у кого из судей не оставалось сомнений в вашем преимуществе.

Я покорно склонил голову, внутренне абсолютно несогласный. Та же биография самого Когана, да и Ботвинника свидетельствует: если бы они не миндальничали и роняли в Союзе своих противников на ринг, ни одна падла не воспрепятствовала бы их участию в международных соревнованиях. Не хочешь конкуренции — выруби конкурентов.

Так рассуждают американцы, Коган иной закваски. Мне нужно сделать восемьсот миллионов американских долларов. Значит, без вариантов — придётся быть кровавым пиндосом в советской шкуре.

— Вон с ринга. Оба. Валерий! Тебе рано в спарринг.

А я не спустился.

— Объясните, Владимир Львович. Вы не дали никаких установок. Бокс — это борьба за победу. Я боролся, Моня тоже. Во втором раунде рассчитывал, что он выдохнется, перейду в наступление, он будет защищаться и контратаковать. Но пошёл обмен ударами, вы не останавливали… Чего вы хотели от меня?

Ежу понятно: чтоб я взвыл в голос как побитая собака. Для этого инструктировал Моню, но не меня.

Коган переглянулся с моим соперником. Я вывернул дело наизнанку, переевреив обоих. Естественно, кому понравится!

— Тебе не нравится моя метода тренировок? Не держу.

«Спартак» Ботвинника, кстати, намного ближе к Одоевского, чем «Динамо». Но то — перспектива на семьдесят третий, я промолчал про переезд.

— Всё нравится. Только объясняйте подробнее. Извините, порой туго соображаю. Сделаю всё, что вы скажете.

Демонстрируя почтение, поднырнул под канат и спрыгнул с ринга. Но чёрная кошка пробежала. Коган всё же ставил меня в пару с другими, теперь чётко обозначая, что отрабатывается и как должен работать каждый.

С Кимом произошёл странный поворот. За лето он пообщался с какими-то адептами кун-фу, практикующими тактику и технику с упором на работу руками на короткой дистанции. Теперь после разминки мы попарно становились друг напротив друга в киба-дачи, стойке наездника, и молотили друг друга кулаками в корпус и голову, стараясь блокировать атаки соперника. Какие-либо ограничения на технику карате Ким для меня отменил. Бокс — боксом, но здесь боевое самбо.

Тем временем фотосессия «папа и я — вместе спортивная семья» не состоялась. По возвращении с колхозных полей родитель узнал, что его монография о заслугах компартии в создании колхозов и, соответственно, в организации массового голода среди крестьян, высочайше рекомендована в качестве диссертации на соискание учёной степени доктора наук. Осталась техническая мелочь — правильно оформить, подобрать научных оппонентов, провести через кафедру и учёный совет, а также через защиту, чем он с жаром и занялся. А уж семья из доктора идеологически правильных наук, практически профессора, в паре с ним доцента политэкономии социализма, была обречена на успех при распределении квартир.

Краем уха я слышал от родителей фамилию ещё одного претендента на жилплощадь в доме по улице Одоевского, 81. Из усвоенных от «Вышнего» уроков истории Белоруссии, а он вылил на меня всё, хоть косвенно имеющее отношение к условиям занятия боксом, тому предстояло стать Председателем Верховного Совета БССР и подписать в Вискулях эпохальный документ о ликвидации Советского Союза. На момент раздачи квартир в элитном доме, но неэлитном районе, Станислав Шушкевич был всего-навсего профессором и заведующим кафедрой какой-то там ядерной физики БГУ. До светоча настоящей науки — научного коммунизма — ему как до Китая раком. Тем более в сравнении с членом парткома университета. Физик-ядерщик с трудом выпросил для семьи двухкомнатную этажом выше.

Мы переехали в семьдесят третьем. Мамины надежды, что район благоустроится, оправдались лишь отчасти. Окна выходили на север, на деревню Медвежино, и это был совершенно не пасторально-прекрасный сельский пейзаж, а ряд домов-доходяг, обречённых на гибель надвигающимися девятиэтажками. Останки деревни выглядели бомжами, доживающими век под мостом. Их жители смотрелись не более празднично.

Отец объяснял: хибары снести очень трудно. В большинстве домишек никто не живёт либо по одному-двое, а прописано по пятнадцать, каждого полагается обеспечить квартирой в Минске из расчёта двенадцать метров жилой площади на душу. Поскольку земля в СССР не стоила практически ничего, а затраты на подведение коммуникаций считать было некомильфо, предпочитали тянуть кварталы дальше к кольцевой дороге, окружая подобные острова частного сектора, где капремонт и, тем более, реконструкция домов запрещалась. Город кишел деревянными скворечниками довоенной постройки, они занимали то ли треть, то ли вообще сорок процентов площади, за точность не ручаюсь.

Поскольку переезд состоялся до начала учебного года, перед шестым классом папа взял меня за руку словно дошколёнка и повёл записывать в новую, только открывшуюся школу номер сто двадцать семь. Она не была ближайшая к дому, в той иностранным языком был французский, а на Якуба Коласа я изучал английский. Слово «изучал» стоит взять в кавычки, уровень советского школьника в иностранном после пятого класса — ровненько нулевой, и, в общем-то, с тем же успехом я бы начал любой европейский, все основные мне знакомы, но родитель был уверен, что английский рулит. Возможно, он переслушал «голосов». Его, владеющего только русским и русским матерным, увлечение Англией и Штатами сколько-то десятилетий назад квалифицировали бы как «низкопоклонство перед Западом», попёрли бы не только из парткома БГУ, но и из КПСС вообще, а без партбилета преподавать научный коммунизм никто не позволит. Но близилась разрядка, во Вьетнаме война шла к концу, Судного дня ещё не началась, поэтому батя с важным лицом и ничего не опасаясь доказывал измотанной тёте-завучу, что английский его отпрыску кровно необходим. В итоге меня записали в шестой класс школы, относящейся к другому кварталу, чем папа обеспечил мне веселуху по десятый класс включительно.

Мальчиши-драчуны кучковались не только по месту жительства, но и по принадлежности к школе. В сто двадцать седьмой я слыл чужим, потому что жил в другом месте. Во дворе дома по Одоевского своим не стал, потому что тамошние пацаны поголовно ходили в сто двадцать шестую. В результате каждый поход в школу и обратно, примерно четверть часа в одну сторону, превращался в лотерею — услышу ли я сегодня «Эй, пацанчик, мелочь есть? А если найду?»

Как не грустно признаться, отдавал. Экономия пятнадцати советских копеек не приблизит к восьмистам миллионам долларов. И у нас, и в «Спартаке» Ботвинника случались эксцессы, когда боксёр, отбиваясь от шоблы в пять-десять гопников, ломал кому-то челюсть, менты, получив сигнал из больнички, устраивали разбор, шпана единогласно переводила стрелки на спортсмена. Не сажали, возраст уголовной ответственности не наступил, но добивались исключения из секции, а также ставили на учёт в детскую комнату милиции. Мой отец, вдобавок, получил бы подарок по партийной линии, а маминых «я же предупреждала!» хватило бы на десятилетия вперёд.

Её мечты, что жить будем исключительно в доцентско-профессорской среде, растаяли как дым. Окружение было пролетарским. Местами откровенно люмпенским. Наш дом считался населённым недобитой буржуазией. Употребив и закусив на детской площадке во дворе, местная алкашня непременно отливала и гадила по-крупному именно в наших подъездах, они не запирались. «Москвич», прекрасно ночевавший у площади Якуба Коласа, здесь всего лишь раз оставленный на ночь во дворе, лишился колпаков колёс и щёток стеклоочистителей, отец наутро, ругаясь на чём свет стоит, отогнал его в дедушкин дворик на Войсковом переулке, идея ездить в университет на занятия на собственной машине провалилась с треском.

А знал бы он, как судьба меня отблагодарит за его радения в отношении английского… Старая еврейка, обучавшая меня в девятнадцатой школе, владела им неплохо, несколько старомодно, правда. Её ограничивали более чем скудная школьная программа с замшелой методикой преподавания и полное отсутствие тяги учеников к любому иностранному языку. В СССР за рубеж ездили единицы, основная масса не имела шанса, так зачем напрягаться?

Мария Васильевна, которой заполнили вакантное место учительницы в свежеоткрытой школе, только закончила пединститут. Наверно — каким-то чудом и по блату, ровно также распределилась в Минск. Её первый урок выпал пятым и завершающим, сорвав меня с резьбы. Нет, я не был готов объяснять, что в тело шестиклассника вселился демон. Но её английский меня убил, особенно произношение.

После урока, когда мои новые одноклассники тайфуном сорвались с мест и понеслись к выходу, я задержался и выдал прочувствованный спич на английском языке, стараясь выдерживать британскую манеру речи, описав её ошибки в произношении и грамматике.

Та уронила классный журнал и рухнула на стул.

— Но откуда ты…

Она перешла на русский, я продолжал по-английски, как можно проще, вдруг не поймёт. Сказал I am a boxer, серьёзно тренируюсь и готовлюсь к международным соревнованиям, где язык необходим. Вынужден признаться, что у неё, при всём уважении к мисс Мэри Васильевне, вряд ли что-то почерпну.

Если бы у меня прорезались рога и копыта, бедолага не удивилась бы сильнее. Симпатичная, кстати, дамочка. Английский ей пригодился бы работать около «Интуриста», но формы не те, компактные. А так — вполне ничего. Росточком с меня, около метра пятидесяти пяти, стройная, с каштановыми волосами, стрижеными под Мирей Матьё. В глазах учительницы прыгали порочные чертенята, сейчас, правда, спрятавшиеся из-за моего наезда.

Довольно быстро опомнилась.

— Валерик! — начала она, надо же — на первом уроке запомнила моё имя. — Чем же я тебе могу помочь? У меня есть несколько книг на английском, не адаптированные. Учебники для вузов. Только давай сохраним в секрете этот разговор. Я сначала в Институт иностранных языков поступала, не прошла, тогда — в пед…

Где уровень подготовки несравнимо ниже. Позже, общаясь на тему книг, я узнал некоторые подробности. Даже не минчанка, она сумела распределиться в Минск и выхлопотала через районо отдельную комнату в рабочем общежитии. Как? Ответ могли дать только чертенята в её глазах.

А в ночь после знакомства приснился потрясающий эротический сон. Да, ко мне в постель пришла наша школьная Мирей Матьё, на простыне поутру впервые обнаружилось влажное пятно, организм сигнализировал: из детской фазы развития он переключился в юношескую.

Днём, когда ма не видела, я застирал и высушил простыню. Концепция «папа, мама и я — спортивная семья» или, в другой интерпретации «вместе дружная семья», в СССР не предусматривала своевременного полового воспитания. Слышал, подростки буквально с ума сходили, нежданно обнаружив первые поллюции или месячные.

Мама наверняка бы сочла, что начало перехода к половой зрелости в двенадцать — слишком рано. Тем более в квартире на Одоевского все комнаты были раздельные, не смежные, каждая имела отдельную дверь в общий коридор, и при вечернем походе в туалет я больше не беспокоил родителей, копошившихся под одеялом вопреки всеобщему заблуждению, что в СССР секса нет. Это у меня не было. Пока.

Я трахался только со спортивными снарядами. Перчатки и макивару в свою комнату не принёс, не желая накалять атмосферу, прибил только оструганный брусок в дверной проём на должность турника, на котором подолгу висел, растягивая позвоночник. По росту вписывался в график отца и очень не хотел останавливаться на его неполных ста семидесяти. Акселерация понемногу накрывала планету, но меня предпочла обойти стороной. Обидно…

Глава 7

7

«…Вот апперкот, я на полу и мне нехорошо!»

Голос рефери пробился в раненый мозг тускло, глухо, как с того света.

— Шесть, семь…

На восьми я вскочил, стал в стойку, пару раз махнул руками и снова замер в стойке.

— Девять. Бокс!

Слава кому-то там, грянул гонг. Мой угол нашёлся не сразу, я плюхнулся задницей вниз, даже не удостоверившись, что Коган успел подставить седушку.

— Заканчиваем?

— Нет… — я вытащил капу, невкусную такую, в крови и, кажется, в желчи. — Урою гада.

Самое печальное, не помнил кого нужно мочить и даже сколько раундов прошло — один или два. Обычного человека с таким сотрясением можно уносить. Я же впал в прострацию, пышно именуемую медитацией. Всего на сорок секунд, но и они позволяют кое-что.

Вдруг память включилась, будто её кто-то вставил в слот, соединив контакты. Забыл, а теперь вспомнил, я довольно много.

Февраль семьдесят четвёртого, юношеский республиканский турнир «Первая перчатка», рассчитанный на дебютантов. СКА, плюнув на это, выставил обладателя второго юношеского разряда Марата Гордеева, и я попал на него в одной шестнадцатой. Коган вообще не хотел меня заявлять, по правилам нельзя — слишком рано, согласился лишь потому, что Володька, лучший в той весовой категории, сильно простудился. Мне пришлось выдуть три литра кефира перед взвешиванием. Жеребьёвка… И сюрпрайз: фаворит из армейского клуба пересекается со мной в стартовом поединке.

К сожалению, первый раунд, где мне стало нехорошо на полу как в песне Высоцкого, практически полностью стёрся из головы. Начинать с разведки опять? Но тот раунд проигран по очкам, пройдёт второй по аналогичному сценарию — и я продул.

— Внимательнее в защите, — шепнул Владимир Львович. — Он уверовал в своё превосходство, раскрывается в ударе. Лови на встречке.

Пока я возвращал капу в пасть и поднимался, Гордеев прыжком преодолел две трети ринга и был готов зажать меня в угол моментально после команды «бокс». Рефери заставил его отшатнуться на шаг назад и запустил бой.

Хуже всего, «пли» израсходовано более чем на две трети, точнее не скажу. Видно, вложено в удары, не достигшие цели. Если в моём первом спарринге с Моней соперник был выше меня на голову по всем статьям, этот настолько же превосходил моего товарища по команде.

Семь бед — один ответ. Ценой снятия защиты и пропущенного бокового в голову ввалил ему кросс. В глазах армейца мелькнуло торжество. Он — явно сильнее и на обмене ударами забьёт меня как мамонта. Бах! И бах в ответ, снова бах-бах. Он пропускал, но без видимого вреда для себя, лупил на взаимность гораздо тяжелее, запустив чёткий алгоритм: ещё пяток таких парочек, и я поцелую ринг.

Обломись. Вместо очередного кросса я засветил ему джолт в солнышко, зарядив остатки «пли». Всё же подросток… Ну и хрен с ним.

Перчатка Марата просвистела мимо, он согнулся, не вернул руку к челюсти и получил хук левой. В его наклонённую голову очень удобно влетел апперкот, заставив распрямится. А потом сработали другие рефлексы. Выплюнув капу, я с криком засадил ему цуки в челюсть, наметив цель на два сантиметра глубже, чем ямка его подбородка.

— Стоп! Я сказал сто-оп! — разорялся рефери и даже не стал открывать счёт.

Разрядник сложился в коленках, рухнув вперёд как сломанная буратинка. Меня самого было впору уносить — накостылял он мне бескомпромиссно. Когда судья поднял мою руку, думал лишь об одном — не рухнуть самому.

Отдышался только в раздевалке. Следующего нашего выводил ассистент, ребята все вышли поболеть, Коган остался со мной тет-а-тет.

— Валера, что это было в конце? В боксе никто так не бьёт! И что ты орал?

— Кимэ. Добивание поверженного соперника, как правило — лежачего. Но Маратик стоял. Если бы я не провёл ему этот контрольный, очухался бы и накидал мне. Выиграл бы если не вчистую, то по очкам.

— У тебя переносица рассечена! Как ты в восьмушке выйдешь?

Я прижал руку, уже разбинтованную, к лицу и остановил кровотечение.

— Пустяки. Это его кровь. До восьмушки двое суток. Отосплюсь, погуляю. Завтра даже в школу не пойду.

— Бедота ты… Ни одной тренерской установки не выполнил. И зачем я с тобой вожусь?

— Главное дело — чтобы воля была к победе! — я процитировал столь популярного здесь Высоцкого в очередной раз, более любимого в народе, чем Пол Маккартни в Великобритании. — Согласитесь, Владимир Львович, воли к победе мне не занимать.

— Только растрачиваешь её и здоровье на пустяки. Подумаешь, одна шестнадцатая «Первой перчатки»! Я вас к чемпионату Союза готовлю. Там — да, ставки высоки. Сейчас тебе надо нарабатывать технику и беречь голову, а не получать сотрясение мозга. Ну-ка встань, притронься пальцем к кончику носа! Подними правую ногу и стой на одной, закрыв глаза.

Я выполнил. И попытался схохмить:

— Как говорил старик Рабинович на вопрос о самочувствии: не дождётесь. Нет у меня сотрясения мозга.

Если откровенно, то было, но прошло. Этого я, конечно, не добавил.

— Ладно. Дуй домой. Приложи снег к разбитым местам, твоей рожей будто бампер «волги» рихтовали. До четверга.

— Хорошо…

— И, Валера. Конечно, я тобой недоволен. Но всё же первый бой с досрочной победой — это отличное начало. Поздравляю!

Вряд ли от моей победы будет в восторге Ким. На 23 февраля у нас взяты билеты в Москву, на закрытое первенство «Динамо» по боевому самбо. И на тот же день приходится финал бокса. Мало того, что полторы недели перед ответственным соревнованием даже не заглядываю в борцовский зал института физкультуры, в столицу еду вымотанным боксёрским турниром. Вот если сольюсь в шестнадцатой или хотя бы в одной восьмой, хватит времени на всё… Наверное.

А ещё Вероника Леопольдовна влепит трояк по физкультуре за третью четверть. Обещала, по крайней мере, если я, её главная надежда, не выступлю за сборную сто двадцать седьмой школы на районной спартакиаде по гимнастике в конце февраля. Надо же — единственный реальный спортсмен в её классе и не защитит честь школы! То есть к разъезжающимся двум стульям боевого самбо и бокса в компанию затесалась маленькая школьная табуретка.

Поскольку я вернулся домой примерно в то же время, что и обычно с «Динамо», не пришлось признаваться в участии в соревнованиях. Запихнул грязную форму в ящик для белья. Ма обычно накапливала на загрузку стиральной машины «Урал», здоровенной, но без отжима, всегда ворчала, что моего вонючего и потного больше, чем от неё и папы вместе взятых, и одновременно выписывала мне фитили, если беру на треню несвежую майку: «подумают, что ты живёшь в семье бомжей». Так ненавязчиво, но абсолютно по любому поводу выражала своё недовольство моим спортом.

Прилёг на кушетку, начал читать Олдриджа «Последний дюйм» на английском, спасибо Марии Васильевне. Поскольку сам в прошлых командировках учился сажать самолёт, очень чётко прочувствовал ощущения пацана, впервые севшего за ручку управления. Пусть не последний дюйм, но вот последний фут перед касанием колёсами бетонки — он и правда исключительно важен…

— Евгений! Валерик! Это же ужас какой-то!

Я думал, ма увидела крысу и перепугалась, кинулся к ней в ванную, туда же спешил отец, отложив «Советский спорт». Нет, она просто держала мою белую майку с синей буквой «Д» и с красным пятном на груди.

— Валерочка! Тебя избили в кровь⁈ Больше никакого бокса!

— Кровь не моя. Так, пацан ушибся, отвёл его в раздевалку. Смотри, на мне даже синяков нет.

— В боксе, по крайней мере, с брусьев и с турника не свалится, — пробовал заступиться па, но ничего не вышло, у мамы началась очередная антиспортивная истерия.

— Я приняла решение! И не надо со мной спорить. В школе у тебя есть физкультура? Достаточно. Я места себе не нахожу, пока ты вечером один едешь с пересадкой через весь город!

— Кто же вас просил переезжать из центра?

Тут уже папа, считавший получение трёшки личной заслугой на уровне взятия Рейхстага, не на шутку взбеленился, обозвал меня «неблагодарной скотиной» и даже замахнулся, но отступился, заметив, что я рефлекторно поднял руки и встал в стойку.

— Ясно. Возвращаясь к напечатанному. Завтра же прошу в «Динамо» направление в спортинтернат. Только после таких проводов, дорогие родители, прошу не рассчитывать, что намерен вас навещать по воскресеньям.

— Это Коган, жидовская морда, тебя настропалил? — продолжал полыхать отец.

— При чём тут Коган? Мама обещала, что не будет препятствовать моим поездкам в центр — на «Динамо» и в институт физкультуры. Хоть это долго, неудобно, а больше всего не хочется возвращаться на эту вонючую окраину.

— Ты мне поговори…

— А я скажу. Не сильно хочу возвращаться в твою чудесную трёхкомнатную, где меня не понимают, не радуются успехам, не хотят даже слышать о деле, которому намерен посвятить жизнь.

Я развернулся и отправился к себе, раздумывая, сейчас начать собирать вещи или потом, но отец набросился на меня прямо в коридоре, пытался ударить, дико взвыл, когда перехватил его руки, начал пинаться… Мне ничего не оставалось, как заломать ему руку за спину милицейским захватом.

— Мама, звони в милицию, а лучше в психбригаду. Член парткома БГУ пытается избить двенадцатилетнего сына.

Снизу только булькало: «сволочь», «паразит», «нахлебник»…

— Отпусти его.

— Видишь, что ты наделала своей истерикой и очередным «никакого бокса»?

— Но я же о тебе забочусь! Спорт опасен! Он разрушает здоровье!

Выписал ногой папаше под зад, чтоб не мешал разговору взрослых. «Сволочь» и «паразит» уже доносились скорее как рыдания, а не участие в общении.

— Приходи к нам в секцию и посмотри на моего тренера. Того, кого это… — я свободной рукой указал на скрюченного научного коммуниста. — Кого этот недоумок обозвал «жидовской мордой». Коган на пять лет его старше, на ринг вышел до войны. А выглядит лет на двадцать моложе, чем это беспомощное, болезненное, рыхлое чмо. Да, профессор? Попробуй Когану в лицо сказать про «жидовскую морду» да при свидетелях. Учти, сломанная челюсть медленно срастается.

Профессора ему ещё не присвоили, только представили. Но он теперь порой даже мусорное ведро отказывался выносить, важно задирая нос: я — профессор.

Затих. Совсем. Я позволил ему распрямиться и легонько толкнул в сторону их спальни.

Сам не успокоился.

— Приходи в институт физкультуры, ма. Наша тренер по гимнастике, ей под шестьдесят, фигуру сохранила — твои сверстницы обзавидуются. Тренеру Киму под семьдесят, а он в соревнованиях участвует. Я этого хочу, а не гипертонию и отдышку к пятидесяти.

— Ты папу обидел…

— Папа полез ко мне драться. Я — не Иисус Христос, чтоб подставлять правую или левую щёку.

Она, наверно, вспомнила разбитую кулаком разделочную доску, представив, что будет с лбом её супруга.

— Всё равно… Он — твой папа! Он тебя содержит, любит, заботится. Извинись перед ним!

— Мама, ты затеяла скандал. Из-за твоего «никакого бокса!» всё началось. Тебе и объясняться с ним. А что до «содержит», записывайте расходы. Считайте, что дали мне кредит. С первого заграничного турнира возмещу, мы будем в расчёте и не в претензии друг к другу.

Я прошёл в прихожую, позвонил бабушке и обрисовал ситуацию. Попросился пожить несколько дней, пока решу с интернатом. Та ничего не пообещала, сказала передать трубку маме. Их разговор слушать не стал, вернувшись к себе.

Колотило. Смертные грешники, песчинка на моём пути, к которым попал в зависимость, всего лишь производители контейнера для недолгого пребывания демонической души, они понятия не имеют о моей задаче — утолить чаяния чрезвычайно могучего инопланетного существа, не исключаю — опасного для всей человеческой расы, и нейтрализовать его пока ещё непонятным мне образом. И вся эта сверхзадача натыкается на мелочные амбиции двух профессиональных демагогов. Мама, да скажем откровенно, не моя, а только моего временного тела, сгорает от того, что годами не получается настоять на глупом капризе — отлучить сына от спорта. Отец тела, как ни задирает нос «профессорством», в глубине сознания прекрасно отдаёт себе отчёт, что занимается полной хернёй, а не наукой, в отличие от ядерщика Шушкевича, с трудом выхлопотавшего двушку. И что физическая форма недопрофессора из-за нездорового образа жизни, скорее — просто от лени заняться собой, близка к инвалидности, тоже очевидно. Но одно дело, когда неприглядности прикрыты ширмочкой благопристойности и некоторой респектабельности, в квартире стоит мебель из Чехословакии и ГДР, книжные полки ломятся от собраний сочинений классиков, пусть ни разу не читанные, зато дефицитные, в холодильнике деликатесы, костюмчик пошит на заказ, а мамины платья куплены через директора торга, в свою очередь снабжаемого продуктами через дедушку. И совершенно другое услышать в лицо, хорошо — в затылок, так как лицо, залитое гипертонической краснотой, находилось ниже колен и любовалось паркетом, в общем, узнать, что ты — ничтожество. Тем более когда это — правда.

В прошлых жизнях я пытал людей, убивал людей. Иногда спасал людей. Но не испытывал по отношению к ним высокомерия. Гордыня — ещё какой грех. Каждый обладает набором достоинств и отрицательных черт, несёт багаж добрых дел и сотворённых мерзостей, вторых всегда больше. Человек ценен собой лишь потому, что он — человек. Пусть смертный, короткоживущий и в абсолютном большинстве случаев обречённый на муки в загробной зоне.

Как мог успокоился, отложил дочитанного Олдриджа и взялся за Конан Дойла. Все знают «Записки о Шерлоке Холмсе», но сам писатель не считал их главной книгой жизни, он оставил много других, достаточно любопытных. За закрытой дверью в остальной части квартиры что-то происходило, шаркали шаги, звучали голоса.

Старался отрешиться. Конан Дойл не помог. Отложив книгу, сел в лотос начал медитацию. Восстановление после боя и накопление «пли» к следующему никто за меня не сделает.

Дверь открылась ударом.

— Ты!!! Гадёныш!

Миротворческая миссия мамы тела потерпела неудачу, если вообще имела место. Не исключаю, что, переговорив со своей мамой, снова начала маневры по моему отлучению от спорта. Подтолкнуть Евгения, униженного и злого, проще простого. Правда, он — неуправляемая ракета, после запуска несётся, влекомый собственными эмоциями как реактивной тягой, и не даст корректировать курс до взрыва.

Прервав медитацию и сжав зубы, чтоб не предложить ему вывернуть вторую руку, я расцепил ноги и молчал.

— Чтоб в моём доме… Не потерплю!

— При чём тут — твой дом? В ордер вписаны я и твоя супруга с равными правами на жилплощаль. Давай разменяемся, живи сам. Нам хватит однокомнатной, но в центре, а не на этой Камчатке.

Он не ожидал такого поворота, кинулся ко мне и замер буквально в полуметре, нависая над сидячим.

— Ты выгоняешь меня из моего собственного дома? Так убирайся сам!

— С радостью. Завтра же начну хлопоты об интернате. Туда будешь присылать алименты.

— Какие… — он матюгнулся. — С какой стати? Какие алименты⁈

Я не очень хорошо знал законы СССР и в определённой степени импровизировал, уверенный, что Евгений вообще мало в чём ориентируется за пределами научного коммунизма.

— Конституция велит родителям содержать детей. Если я перейду под опеку государства, получишь счёт. Мама — тоже. Четверть зарплаты каждого. Счёт придёт в партком БГУ. А пока освободи мою комнату.

В злых мелких глазках толстячка замелькали вопросы. Желание расправиться с взбунтовавшимся отпрыском конкурировало с ожиданием неприятностей на работе и весьма существенных трат, на меня они четверти бюджета точно не расходовали.

— Паразит!

Других аргументов он не нашёл и ретировался.

Утром уехал раньше — на занятия к первой паре, она начиналась в восемь-тридцать. Семья семьёй, но студентов нельзя лишать приобщения к сокровищам научного коммунизма.

— Почему ты не собираешься в школу?

Я не сказал, что завуч отпустила меня с уроков на соревнования по ходатайству из общества «Динамо».

— Смысл? Всё равно переводиться в интернат. Я сложу часть вещей. Пока переночую у товарища. Твой жирный уродец со своими «паразит» и «гадёныш» окончательно меня достал, не хочу и не могу его видеть.

— Он твой отец!

— Ма, ты же в молодости была красивой девушкой. Да и сейчас ничего. Неужели не могла найти мужа поприличнее?

— Тогда бы родился не ты, — резонно заметила та, не зная, что «Вышнему» плевать, в какое тело меня вселить.

— Ты права. Поздно жалеть. Давай искать выход. Напоминаю — кашу заварила сама. Расхлёбывай.

По её лицу заметил — за вечер и утро она уговорила себя, что корень зла не в глупом женском упрямстве, а в своеволии сына-недоросля и неутолённых амбициях ничтожества-мужа. Поверила на самовнушении, что не она подожгла фитиль конфликта. Получается, сейчас я её оклеветал.

Бабушка, та, в общем-то, хорошая, её не поворачивается язык назвать «бабушкой тела», встретила меня в растрёпанных чувствах, не препятствовала сложить вещи в запасной комнате, плотно заставленной шкафами из разграбленной в сорок пятом Германии. Дед хранил под потолком клетки с канарейками, они громко чирикали и, пардон, воняли. Дед, дядя и его семья меня не отвергли, хоть и не приняли с хлебом-солью, на том спасибо.

Конечно, я мог попроситься на несколько дней к Женьке. Тогда дилемма: оставить его телефон родителям тела — дать понять, что оставляю открытую дверь для примирения. Не давать — фактически ушёл в подполье. Вселение к бабе-деду приведёт к тому, что оба начнут названивать на Одоевского и увещевать. Естественно, они узнали мою версию произошедшего, а не под соусом «неблагодарный гадёныш».

Как же хорошо в центре города… Рядом — заснеженный парк Горького, аккуратный, ухоженный, полный живописных старых лип. В нём, откровенно говоря, уютнее, чем в иллюзорном саду тридцать третьей небесной канцелярии. Главное — всё близко, пятнадцать-двадцать минут пешком до «Динамо» через парк или столько же в институт физкультуры в противоположную сторону через улицу Радистов.

В этих кварталах крайне редко промышляли шпанёнки с дежурными «давай мелочь» или, чуть постарше, «дай закурить», я годами не встречал таких. В микрорайоне подростковые разборки давно стали «нормальной» частью жизни. За неделю до соревнований в школе из уст в уста передавался слух об «эпической» битве одоевских с харьковскими, а чуть раньше — с кальварийскими или ольшевскими. Поскольку молва о моих занятиях руконогомашеством уже растеклась, «авторитетные пацаны» приглашали в свои банды. Угрожали, когда отказывался. На Войсковом чувствовал себя словно на другой планете. Нормальной. И папа тела на меня не бросался.

Зато в одной восьмой бросился оригинал из «Локомотива», с первых минут названный мной «Попрыгунчиком». Он скакал челноком, как рекомендует советская школа бокса, но столь интенсивно, что вызывал изумление. Не человек, а пневмогруша, совершающая быстрые и бессмысленные движения. Попасть в него было крайне трудно.

Он лупил неожиданно и хаотично, поэтому — не слишком сильно, зато набирая очки. Я, перекачанный кефиром ради взвешивания и удержания в более тяжёлой весовой категории, чувствовал себя тюленем на суше.

— Он выигрывает по очкам, — предупредил Коган в первом перерыве. — Лови момент начала прыжка.

Тренер попал в точку. Боксёр двигается, отталкиваясь от пола. Теряя контакт с полом, на миг лишается свободы маневра. Понимая уязвимость, Попрыгунчик в прыжке молотил руками. Я знаю только один эффективный удар в боксе, использующий прыжок — апперкот в бороду сопернику, который намного выше ростом. Это не каратэ.

Плевать, что мне прилетело в скулу. Разок успел угадать точное местонахождение его головы в верхней фазе полёта и ударил в челюсть прямым, тем же каратешным цуки.

«Уноси готовенького. Кто на новенького?» — пел Андрей Миронов в жутко популярном тогда фильме «Достояние республики».

Унесли. Коган покачал головой. Попрыгунчик, пусть криво и коряво, но всё же следовал его доктрине, гуманно-советской: набирать очки. Я же сказал про себя «пли» и уложил недотёпу в аут.

Сняв шлем, потёр слегка ушибленную скулу. На соревнованиях взрослых шлемы не использовались, юниоров заставляли носить. Больше всего они защищали от рассечения бровей, оглушающее действие ударом руки в перчатке оставалось очень даже впечатляющим.

Ассистент Когана дежурил с кинокамерой. Наверняка снял нокаут, и будут смотреть-разбирать мой небоксёрский удар в боксе. Вес перчатки, кстати, мешает. В ней, думаю, разделочную доску не проломлю — даже не от амортизации, резкости не хватит.

К ночи, когда лёг в постель, к нам с канарейками заглянул дядя, брат мамы тела. Присел на край кровати.

— Валер! Сестра приходила. Нервничает, волнуется. Думает что делать.

— Раньше надо было думать. Перед тем как орать «никакого бокса».

— Ну, тебе рано знать, у женщин бывают дни, когда они не в настроении.

— Да, перед месячными. Я причём?

Он аж булькнул от моей осведомлённости. Не сдался и продолжил:

— Нужно быть снисходительнее.

— И бросить бокс? Пойми, я готовился с детского сада — прыгал через скакалку, качался, растягивался. Сейчас начались соревнования «Первая перчатка».

— Неужто ты участвуешь?

— Провёл два боя. Оба выиграл нокаутом. После первого противник забрызгал кровью мне майку. Она увидела и разоралась, Евгений подключился, набросился на меня, хотел ударить. Ну не отправлять же и его в нокаут — окочурится.

Дядя отсел чуть дальше после таких откровений. Наверняка, даже зная про бокс, не предполагал, что шкет-племянник запросто отправит и его в забытьё одним движением руки. Это он мои удары ногами не видел.

— Они тебя любят и желают добра, — привёл он избитый и недействующий аргумент. — Попроси прощения, даже если не виноват.

— Зачем? Они не нуждаются во мне таком — сосредоточенном на спорте. Мне не нужны они, не поддерживающие, не понимающие. Я обещал маме пробить место в интернате «Динамо». После «Первой перчатки» еду в Москву на всесоюзное первенство «Динамо» по боевому самбо. Не слышал? Смесь дзюдо и каратэ. Выиграл республиканские, если возьму Союз, а я намерен побеждать, то сочтут перспективным, место дадут, на родителей надавят. На отца — по партийной линии, там чуть что, и он подожмёт хвост.

— Без согласия родителей тебя никто не поселит в спортивный интернат.

— С обоснованием «ради спортивных достижений» получится. Я предложу Евгению подписать согласие, не стоит трезвонить на весь свет, что с членом парткома БГУ и преподавателем научного коммунизма даже сын родной не может ужиться, такой тот говнюк, несмотря на партбилет.

Дядя любил бухнуть с ним, тем более во время визитов родителей тела на Войсковой открывался хороший коньяк. Вдобавок, был солидарен — сам растил сына, далеко не всегда покорного, и понимал отцовские хлопоты. Но мне больше не досаждал.

В четвертьфинале мне достался любитель вязаться и набирать очки короткими тычками в корпус в ближнем бою. Он всё время напирал, низко наклонив вперёд голову, словно уговаривая треснуть его по затылку, гонял по рингу, прижимал к канатам и в углу, я как мог разрывал дистанцию.

— Не получается у тебя ничего. Опыта мало с такими липкими как пластилин.

Я не опустился в угол и отдыхал стоя, мало устав. Слушал тренера.

— Если не трусишь, отдай ему и второй раунд. Он выдыхается быстрее, в третьем лови момент и бей как умеешь, — вывел свой рецепт Коган.

Похоже, он сам только учился использовать способности необычного ученика.

Не скупясь, я отдал липкому и половину третьего раунда, после чего тупо и безвкусно рубанул на половину «пли» аккурат ему в левую перчатку, отчего парень получил по балде от своей же руки, чуть выпрямившись, а между его локтями на миг открылся промежуток, куда прилетел второй «пли» в виде джолта.

В юниорском разряде, вес смешной, новички, нокаут одиночным в корпус? Рефери, открыв счёт, сильно его замедлил: семь, восемь… пауза… девять… Ну? Как ни тянул, вскоре голос диктора объявил:

— В третьем раунде нокаутом победил Валерий Матюшевич, «Динамо», Минск, тренер — Владимир Коган.

Полуфинал. Парень даже чуть ниже меня ростом, крепыш из Могилёва. Ни разу не советская школа «набирать очки». Эдакий могилёвский американо, заточенный на один решающий хук или кросс. Подвижный как ртуть, но не растрачивающий себя на россыпь мелких ударов. С приличной защитой. Вдобавок — в правосторонней стойке.

— Твоё зеркало, — прокомментировал Коган. — Видишь, как смотришься, заготавливая нокаут? А вдруг не проскочит? Тогда победу отдадут нанёсшему наибольшее число ударов. Нокдаунов или нежных поцелуев — не важно. Всегда должен думать об очках!

Не хочу. Победу по очкам дают по субъективным критериям. И поле для жульничества — хоть отбавляй. Вот если соперник улёгся на пол…

Ринг укрыт плотной шершавой тканью, напоминающей парусину и называющейся «канвас». Тереться о неё щекой ни разу не приятно — ни морально, ни физически.

Противник таки достал меня во втором, заставив уйти в глухую оборону и восстанавливать что-то там повреждённое внутри черепушки. Горе тем, кто так не умеет, а это все боксёры кроме меня. Могилёвский американо буквально взорвался, стремясь добить до конца второго раунда и нарвался на банальный встречный джеб левой. Его левая полетела мне в голову, но уже неконтролируемая, так бежит курица с перерубленной шеей. Я отвёл башку с линии огня и засадил кросс поверх его плеча. Парня спас гонг, но секундант не выпустил его на третий раунд.

Что важно, мы всё дрались чисто. Страшилки из области профессионального бокса с ударами в затылок, ниже пояса, открытой перчаткой, по почкам и просто головой в бровь страшилками и оставались. Тренеры сожрали бы живьём, да и судьи бы отреагировали. Хоть, по слухам, на международных подобное случалось всякое, любители, мечтающие о профессиональном ринге, готовились к грязным приёмам.

Вот так, в уверенности, что бой будет честным, я прибыл на заключительную часть турнира. Для финала выделили Дом офицеров Белорусского военного округа. Не самый удобный зал, он больше театральный, ринг на сцене, но у меня никто совета не спросил. Финальная часть пришлась на двадцать третье февраля, День Советской армии, не выходной, но довольно отмечаемый праздник в СССР. Не просто день военных, а день мужика-защитника Отечества. Как раз почти половина прорвавшихся в финал представляла СКА. Ну и мы, птенцы Когана, были посланцами носителей погон, хоть и второсортных, как считали «настоящие» армейцы.

А мне выпало биться со спартаковцем Ботвинника, парня я знал по лагерю «Трудовые резервы». Пусть фаворит лёг подо мной на старте, этот тоже был не подарок. Я долго советовался с Коганом — как победить, но не увечить.

— Переиграй, не отшибая ему башку, — только и мог предложить тренер. — Хотел спросить, чего от тебя последние дни дерьмом несёт?

— С канарейками живу. Не спрашивайте, учитель. Это — боль.

По дороге на ринг меня перехватил Ботвинник. Вообще-то, общение с представителем «вражеского» лагеря прямо перед боем считается ай-яй, вдруг психологическое давление либо, Боже упаси, договорняк.

— Валера, не надо Сашу калечить, — на мой недоумённый взгляд, типа — мы не при делах, плюшками балуемся, уточнил: — Ты все бои окончил досрочно. Гордееву, восходящей звезде, карьеру сломал. Его тренеры жалуются — до сих пор у бедняги головокружение и звон в ушах, неделя прошла.

— Понял. Бить буду как в «Бриллиантовой руке» — аккуратно, но сильно. Владимир Владимирович, вы только полотенце выбрасывайте, когда Саша поплывёт. Чтоб не пришлось его валить.

Бой получился… странный. Шурик превосходил меня и по возрасту, и по массе, и по опыту, и по технике. Вряд ли — по силе удара. Зато откровенно боялся, отступал, почти не отрывая перчатки от мордочки, очень редко контратаковал, да и я не особо лез.

— Молодец! — хвалил Коган после раунда, что случалось крайне редко. — У тебя перевес на одно-два очка. Набирай дальше. Чуть попробует контратаковать, бей разок сильно, пусть не зарывается. Но не укладывай на пол. Хорошо?

Таки еврейский гешефт между «Динамо» и «Спартаком» состоялся. А может, и гешефт с судьями? Я не верю никому.

Чувствуя определённую безнаказанность от его робости, во втором раунде я начал изголяться. Поскольку, в отличие от нормальных спортивных залов, зрители смотрели на нас только с одной стороны, выбрал момент, когда к публике стоял правым боком, снял защиту с этой стороны и начал раскручивать руку в воздухе. Мол: ща как вдарю!

Сработало. Саша впился взглядом в «страшную» руку и чуть сместил свои перчатки — на какие-то сантиметры, но достаточно, чтоб поймать кросс левой. И вот тогда получил, наконец, правой, без всякого «пли», рефери открыл счёт. На восьми сказал «бокс».

Соперник ушёл в глухую защиту. Но на самый хитрый болт… Например, невозможно целый раунд плотно сжимать локотки, а чуть разошлись в стороны — они пробиваются апперкотом. Проверено на тренировках. А сейчас мы пойдём другим путём.

Слева ему в голову полетел свинг, правая точно также описывала круги. Отбив свинг, он ждал эту правую… И шикарно пропустил второй свинг левой. Этот приём — безрезультатный первый удар и повторный точный второй — профи именуют «леверпанч», в СССР он не распространён, а вот благодаря «Вышнему», хоть какая-то от него польза, что-то удалось позаимствовать из западного арсенала.

Саша закачался, безвольно уронив руки. Я не пытался добивать, тем более рефери не дожидался полотенца от секунданта и прекратил бой. Два нокдауна в одном раунде для взрослых ещё терпимо, а детско-юношеском спорте — перебор.

— За явным преимуществом победу во втором раунде одержал…

По крайней мере, при оглашении вердикта побеждённый вихлялся по другую сторону от рефери и выглядел вполне живо, главное — вертикально, а не валялся на покрытии, нюхая нашатырь. Я утолил чаяния и Ботвинника, и Когана. Если они не замышляли иное.

Когда вышли с Моней из Дома офицеров, он цвёл революционной гвоздикой — от победы в своей категории и от побоев на лице, как раз грянул салют в честь Дня Советской армии.

— Классно наша артиллерия бьёт по арабам! Даже здесь слышно.

Он прижал палец к губам, потом покрутил у виска. Мальчик из хорошей семьи, папа — бухгалтер в торге, мама — гинеколог, сестра на скрипочке играет, Моисей был воспитан в строгом духе советского еврейского катехизиса, где первые три страницы исписаны только одним: «Не…зди о политике!» Глагол на букву «пи».

А меня под локоть схватила мама тела, испортив праздник.

Глава 8

8

О роли телевизоров «Горизонт» в единоборствах

О, ни слова упрёка! Родительница рассыпалась в похвалах. Не удержалась, вставив реплику о «жестокости» бокса, но тут же добавила, что гордится мной. Провожала к дому бабушки-дедушки через парк, помогая нести призовой кубок.

Через минут пять, под лишёнными листьев старыми липами, посаженными, наверно, не то что до войны — до революции, она перешла к основному. Я молчал, не мешая заранее расписанному сценарию спича.

— Ты должен помириться с папой.

— Он на меня напал первым. Ты первая затеяла и спровоцировала конфликт, пытаясь запретить бокс. Это вы должны со мной мириться, если захотите, а не я.

Дипломат из меня такой себе. Я не Киссинджер и не Громыко. Тем более статус-кво на какое-то время предпочтительнее.

— Папа ещё дуется… Он считает тебя несмышлёнышем, которому вправе отвешивать подзатыльники, а ты можешь только благодарить за науку.

— Мне возвращаться на Одоевского за подзатыльниками? Благодарю покорно. Тем более, ты в детстве лупила меня гораздо чаще. Вы лимит свой выбрали. Хватит.

Мама тела начала сердиться, коль я второй раз подряд упомянул её собственные грехи, ей тщательно забытые. Не знает, что за чертой Вечности они учтены и выльются в загробные муки. Родителям нельзя бить детей, даже если очень хочется.

— Но ты же не можешь жить на Войсковом вечно!

— За этот кубок я точно получу место в интернате. Дай сюда, сам понесу.

Меня больше волновало, проболтался ли ей брат, что еду в Москву на соревы. Вдруг упрётся: не пущу, и всё тут. Родитель формально имеет право запретить. Паспорта у меня нет, свидетельство о рождении, единственный документ советского ребёнка, пусть без фото, я прихватил, съезжая с квартиры. Но достаточно стукануть в милицию на вокзале, и — «Моска, гуд бай».

Пронесло. Она проводила меня до калитки в бабушкин дворик, дальше не пошла. Повторила дядкин наказ: попроси у папы прощения, даже если ты не виноват.

— Добавь ещё: ты старше и умнее, не держи зла на глупенького несмышлёныша Женю. Ма, порой я себя чувствую и правда на две тысячи лет старше этого… профессора КПСС.

Тут мы оба засмеялись. Мама тела больше не скрывала, что относится к коммунистической пропаганде, мягко говоря, с сарказмом. Оттого имеет интеллектуальные преимущества перед свято верящими в преимущества хозрасчёта. Её супруг на фоне мании величия от приближающегося профессорства буквально на глазах поглупел, в результате поплыл, словно стукнутый в голову боксёр. Столь частое повторение с лекционной трибуны лозунгов о судьбоносности решений очередного партсъезда начало исподволь влиять на его взгляды, он бросил слушать «голоса» и перестал веселиться от анекдотов про Ленина и Брежнева. Словом, если вспомнить деление коммунистов на карьеристов и идиотов, переполз во вторую категорию.

Порой хотелось помочь ей, мыкавшейся с титулованным научным коммунистом. Заодно рассказать, какую силу получит в будущем рыночная экономика Российской Федерации, пусть даже утратившей доминионы-республики бывшего СССР. За два года санкций после начала военных действий в Украине не только не развалилась, в чём-то окрепла, приспособилась, импортозаместилась, наладился параллельный импорт, даже близко не видно того кризиса, что охватил Советский Союз после вторжения в Афганистан. В восьмидесятых продовольствие ввозилось из-за рубежа миллионами тонн, не хватало самого необходимого, в том числе отечественного производства, рубль обесценился, полки опустели, за колбасой отвратительного качества выстраивались длиннющие очереди, граждане «нерушимого» посылали партию и правительство к хренам собачьим, шахтёры оккупировали Красную площадь и стучали касками по булыжной мостовой, требуя нормальных условий жизни и труда. В семьдесят четвёртом, когда мы стояли у калитки, а я сжимал свой первый жестяной кубок по боксу, Советский Союз проходил через достаточно благополучные времена. Родителям тела, есть надежда, что и бабушка с дедушкой доживут, ещё предстоит вкусить прелести горбачёвских реформ и его «перестройки». Пусть пока пребывают в неведении, наслаждаются настоящим, где нет большей проблемы, чем лёгкая размолвка в семье.

Мы расстались, она обещала звонить, а через час я со спортивной сумкой на плече спешил на вокзал.

Опасения Кима, что выдохнусь в Минске, не оправдались. Финал с Сашей получился вполне лайтовый. Поэтому в Москве довольно увлечённо шёл к победе. Пока меня не дисквалифицировали в полуфинале за удар ногой в пах соперника с причинением увечий.

Утром в союзном офисе «Динамо» нам прокручивали едва высохшую киноплёнку, запечатлевшую тот злосчастный поединок. Шум поднялся выше кремлёвских звёзд: пацан с отбитыми тестикулами происходил из высокопоставленной армейской семьи, типа родственники замминистра обороны СССР. Стоял вопрос о полном запрете контактных единоборств для малолеток, моё изгнание из «Динамо» и вообще из спорта даже не обсуждалось, само собой разумеющееся, а вопрос об уголовной ответственности за разрыв мошонки и утрату фертильности потерпевшим отпал только из-за недостижения мной нужного возраста.

В кинозал набилось человек сорок, включая всю белорусскую делегацию.

— Интересно, что они собираются запрещать? — собеседник Кима говорил вроде тихо, но чтоб все слышали. — Боевое самбо среди несовершеннолетних и так нелегально. Максимум, могут организовать неприятности устроителям турнира, разослать строгие цидулины по секциям — до восемнадцати только спортивное самбо, не боевое.

— Но меня — в расход? — пискнул я.

— Да, Валерий, — откровенно ответил знаток московских нравов. — Нужен козёл отпущения. Ты им назначен. Пока смотрим кино.

«Заметили скромного Козлика и избрали в козлы отпущения», пел Высоцкий, сумевший поразительно отразить в своих стихах буквально все неприглядные стороны советской жизни. Я на козла не подписывался.

На обычной скорости воспроизведения хорошо было видно, что мы с Аничкиным начали атаку практически одновременно. Помню, пробовал провести отработанную коронку — мая-гери правой со сближением и переходом к тройке цуки. Прямые удары руками вряд ли достигают цели, они служат для отвлечения, потому что нога, согнувшись в колене, не отводилась назад в исходное, а выстреливалась мимо правого бока противника ради вишенки на тортике — пяткой в почку. Приём, не подводивший с первых «Трудовых резервов» против боксёров. Далее — по обстоятельствам, как вариант проходил резкий разворот корпусом и удар левым локтем. Дальше или добивание, или сразу «уносите тело».

Но пацан со своими домашними заготовками задумал нечто, начинающееся с маваши в прыжке. Каратист хренов, в боевом самбо принята более реалистическая тактика. В общем, на встречном ходу сам насадился причинным местом на мою стопу, пальцы ноги свело от боли, раковина на мошонке куда более твёрдая, чем сама мошонка. Но не гарантирующая сохранности нежного содержимого.

Заметив выдвигающуюся в первой фазе маваши ногу, не засечёт такое разве что слепоглухонемой, я отказался от задуманного, поднырнул и принял его стопу на блок, рассчитывая захватить ее и провести болевой, но соперник просто ляпнулся на жопу, прижал руки к промежности и начал орать, а судья остановил схватку.

— Теперь по одному кадру!

Командовал чиновник, какой-то главный по единоборствам в «Динамо».

Вот сближаемся. Моя нога отрывается от ковра, летит вперёд. Кадр, два, три. На последующих заметно, что в колене сильно сгибается, а само колено уходит вверх — ради проникающего удара вперёд, у меня весьма качественно поставленного. По яйцам бьют иначе — хлёстко снизу вверх как по футбольному мячу. В российской телепередаче Stand Up (очень русское название) одна из юмористок шутила, что Бог первоначально задумал спрятать столь уязвимую часть мужского тела вглубь, но оказалось неудобно их чесать.

Только на четвёртом кадре заметно, что Аничкин начинает распрямлять ноги, уходя в прыжок. То есть после того, как мой удар улетел ему в низ живота. Фактически парень сам виноват, прохлопав мае гери с правой ноги. Это в боксе нельзя лупить ниже пояса, в боевом самбо — лишь бы не в промежность.

Кто наслышан про бесконтактное каратэ с остановкой намечаемых ударов в сантиметре от челюсти оппонента, должен знать — виртуальная мишень заранее выбирается в воздухе перед его мордой, а не в сантиметре за линией зубов. Коль удар вылетел на реальное поражение, притормозить его в последнюю миллисекунду — за гранью возможного.

— Товарищи! Я не снимаю ответственности со спортсмена Матюшевича и его тренера, — главный по единоборствам поднялся и обвёл всех тяжёлым взглядом, не пытаясь раздавить лично нас с Кимом. — Нужно относиться бережнее к коллегам в спорте. Тем не менее, на кону наша честь. Я распоряжусь распечатать фотографии, отметить на них заложенное направление удара до прыжка пострадавшего, сегодня же принесём протест в судейскую коллегию. Ким! Аничкин находится в госпитале Министерства обороны. Покупай ему апельсины, конфеты и дуй в госпиталь, папе — коньяк, маме — цветы. Возможно, не примут. Но так надо.

Как там дальше развивались закулисные баталии, понятия не имею. Слишком юный, чтоб в одиночку рейсить по столице, я двое суток отлёживал бока в общежитии динамовской спортшколы, выходя лишь в столовку.

Разрешился конфликт, как и многие подобные в СССР, половинчато. Дисквалификацию с меня сняли, со скрипом признав — удар в пах неумышленный. По уму, победу в полуфинале следовало отдать мне из-за технического нокаута противника. Типа сам оступился и ногу сломал. Но ничего подобного. Результат боя не отменили, серебро осталось у Аничкина, первое место отдали победителю второго полуфинала за неявку соперника на итоговую схватку. Более того, даже бронзу, полагающуюся за выход в полуфинал, я в Минск не увёз — побоялись, настолько был силён гнев красноармейцев из ЦСКА. В общем, в качестве трофея забрал только жизненный опыт. Лучше он и сохранённое здоровье, чем серебряная медаль и… Пацана откровенно жаль. А винить нужно выпустивших слабоподготовленного на всесоюзный чемпионат, наверняка папа-генерал надавил, слишком уверенный в наследнике.

— Тебе Коган должен был объяснить, — поучал меня Ким, размешивая рафинад в стакане чая под стук вагонных колёс. — Кстати… «Динамо» оплатило нам только плацкарт в обе стороны и выдало тренерам мелкие суточные на себя и детей. Если эти деньги считать гонораром за выступление, мы — самые низкооплачиваемые профессионалы в мире.

Я тоже попросил чай. На вид он был тёмный, а по вкусу — вода-водой, только тёплая и сладкая. Просветили, что проводница добавляет щепотку соды в заварку, что придаёт цвет, сэкономленные излишки крадёт. И простыни в дырках, кое-как заштопанных, потому что старые она списывает, но не выбрасывает и латает, а новые несёт домой или продаёт по знакомым.

Но Ким привык к аскетизму, прожив в СССР едва ли не всю сознательную жизнь, пацанам-самбистам вообще плевать на комфорт, поездка в Москву на соревнования — настоящее приключение, тема на полгода разговоров. Жалобы на проводницу в любом случае не последовало бы.

— Что мне Коган должен был сказать, сэнсэй?

— В боксе применяется уловка. Когда боец чувствует, что вот-вот прилетит апперкот в корпус, что есть мочи подпрыгивает, получает ниже пояса и падает, чтоб противника сняли с ринга. Тебе наука. Не бей низко. Понятно, чем ниже удар, тем труднее его поймать на блок. В то же время велик шанс нарваться на жульничество.

— Аничкин специально яйцами пожертвовал?

— Вряд ли. Он проспал начало твоей атаки и сам виноват. Лучше заруби на носу: или уровень печень-селезёнка, или уже совсем по ногам. У тебя под колено отменный, почему не применил?

— Учту. Папа Ким! Сможете устроить мне место в спортинтернате?

Он отвесил челюсть.

— У тебя же прекрасные жилищные условия. Отдельная комната!

— За стеной которой живёт профессор научного коммунизма.

Само слово «профессор» в сочетании с лженаукой звучит комично. Как «профессор кислых щей». Я вынес сор из избы и рассказал про случившееся в семье.

Ким натурально схватился за голову.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? Мало того, что покалечил мальчишку. Вдруг в разгар разбирательств вылезло бы, что ты вообще в Москву поехал незаконно, против воли родителей⁈ Как минимум, меня выгонят на пенсию. Да и так пора. Буду дворовую шпану тренировать. С нунчаками.

Я виновато примолк. А что делать? Пока не достиг шестнадцати и на попечении предков, я — никто и зовут меня никак. И до восемнадцати не слишком много прав. Вот сесть в тюрьму за тяжкие телесные повреждения — запросто.

Тут стоит рассказать о минских нунчаках. Где-то именно в семьдесят четвёртом появились первые, обязанные происхождением чёрно-белым телевизорам «Горизонт-204» производства местного радиозавода, широкоэкранным, с диагональю шестьдесят один сантиметр, и самый известный мне понторез, отец тела, немедленно раздобыл экземпляр, когда только обустроились на Одоевского. Телевизор можно было взгромоздить на тумбочку и укрыть сверху тканой ажурной салфеткой, так делала бабушка, или водрузить на четыре ввинчивающиеся ножки. Они, изготовленные из какого-то твёрдого дерева, продавались царапанными и потому уценёнными в магазинах «Юный техник» наравне с некондиционными платами и другими второсортными узлами от тех же «Горизонтов». Дядя непременно скупал требуху, собирал на дому телевизор, недостающие детали выносил со своего радиозавода. Добивался вполне приличного изображения и звука, не хуже магазинных. Продавал примерно один телек в месяц-два, на водку хватало.

Пацанов же больше привлекали ножки. Скинувшись на двоих, покупали комплект из четырёх. Спиливали резьбовую часть шпильки, оставшаяся внутри дерева железяка утяжеляла будущую нунчаку. Немного укорачивали палку с тонкого конца, сверлили отверстие и соединяли меж собой кто чем горазд. Обычно — синтетической верёвкой, самые ушлые находили короткую цепь со сварными звеньями. И начинали крутить нунчаки до одурения.

Поскольку карате в СССР не было, ровно как и секса, к упражнениям с нунчаками власть относилась, глядя сквозь пальцы. Ну не пойдут же уличные хулиганы с ножками от телевизора штурмовать здание ЦК КПБ, к слову, находившееся прямо напротив Дома офицеров. А между собой — пусть дерутся, меньше будут думать о политике.

Я не делал себе комплект. Во-первых, пока жил дома, старался не нести в комнату ничего криминального, мама тела моментально обнаружила бы и выкинула как ту водопроводную трубу, с которой тренировал толчок вперёд от груди в первом классе. Во-вторых, при любых тухлых разборках подобный предмет, пусть не признанный пока официально холодным оружием, уже доказательство готовности крушить людям головы. Некоторые пацаны в секции Кима носили, и я пробовал становиться с ними в пару, защищаясь голыми руками. Если противник владеет нунчаками хорошо, получает серьёзное преимущество. Если плохо — имеет все шансы шлёпнуть себя между ног и войти в одну команду с Аничкиным.

Не точно представляя, что меня ждёт, я уснул на верхней полке, а по возвращении на Войсковой увидел, что бабушка немедленно метнулась к телефону, накрутила диск и крикнула:

— Приехал!

Хоть для неё не было никаким секретом, где внук и когда вернётся.

Пока уплетал вкусные оладушки на пару с дедом, приплыли родители тела. Не иначе как взяли такси, отцовский белый «Москвич» тихо гнил во дворе, укрытый тающим мартовским снегом. Евгений полыхал Везувием, его половинка шептала со второй линии атаки «тише-тише». Пророкотал:

— Вернулся!

Я пожал плечами и намазал сметаной следующую оладку. Добавил брусничного варенья.

— Вы бы разделись. Присели, — попробовала бабушка.

Но он не слушал. Сдвинул на затылок дорогую шапку из коричневого песцового меха, открыв желающим его видеть, а также нежелающим, потный морщинистый лоб. Пятьдесят ему в следующем, не курит, пьёт мало, а уже почти старик. Я бы пошутил: вот что делает с людьми научный коммунизм, но шутки и подколки про него самому надоели.

Неожиданную струю внёс дедушка Стефан.

— Вот ты, Евгений, кричишь «запрещаю всё!», а внук ездил на всесоюзные соревнования. Государственное дело, понимаешь, по системе милиции-МВД. А узнают там, что ты ставишь палки в колёса, и ну? Как тебе доверить преподавание у студентов, их человек триста в аудитории, если с единственным сыном справиться не хватает тебе… как его… педагогического умения? Тем более, пока профессорство твоё висит в воздухе, — дед чавкнул оладкой и закруглил: — Ты как хочешь, зятёк, а внука я в обиду не дам. Не угомонишься — надену ордена, возьму партбилет и пойду в твой партком. Говорить с товарищами как коммунист с коммунистами.

Он не сказал, что прежде поднимет железнодорожные связи, чтоб его визиту предшествовал звонок из райкома, а то и из обкома КПБ, оно и так понятно. Да и верхом на продуктах дедушка много весит, всем хочется вкусно кушать и не стоять в очередях за дефицитом.

Бабушка недовольно стрельнула глазками. Она-то поддерживала дочку, вынужденную считаться с мужем. Промолчала.

Отец тела крутанулся, посмотрел на жену. Окружён. Интересно, как себя бы повёл среди четырёх шпанёнков с нунчаками? Здесь откатил назад.

Глухо бросил:

— Поехали домой. Хватит уроки пропускать.

— Да не вопрос. Но в присутствии мамы, бабушки и дедушки хочу услышать, что больше не будешь нападать на меня и бить, обзывать, унижать. А главное, вы больше никогда, слышите? Никогда не вмешивайтесь в мои занятия спортом.

Он кивнул нехотя и потопал к двери. Я по-прежнему топтал оладки.

— Почему не идёшь?

— Я не слышал твой ответ. Громко, отчётливо. И мама тоже — что не попытается запрещать спорт.

— Он ещё условия мне ставит, мерзавец! — взвизгнул «везувий».

— Бабушка, можно ещё пару оладушек? Никто никуда не торопится.

В общем, я выколотил из родителей тела нужные мне заверения, не питая иллюзий. Оба не горят желанием соблюдать договорённости и по первому подходящему поводу их нарушат. Но что делать? Бесконечно оставаться на Войсковом — никак. Афера со спортинтернатом далека от гарантии успеха. Вместо абсолютной досрочной победы удовлетворюсь по очкам, понимая, что соперник не повержен и готовит немедленный реванш.

Сложил вещи. В том числе Олдриджа и Дойла, их боялся оставлять на Одоевского как образчики тлетворной буржуазной литературы, вдруг псих их выкинет, и будет крайне неудобно перед учительницей. Назад ехали на двух автобусах с пересадкой и ожиданием на весеннем морозце, молчали. В квартире отец тела включил вышеупомянутый «Горизонт» и сделал вид, что по уши увлечён репортажем о тружениках полей. Наверно, с тем же успехом таращился бы в тестовую сетку, транслируемую в перерыве между утренними и вечерними телешоу о рекордных плавках и сердечных встречах Брежнева с товарищами по партии из европейских соцстран.

Женщина проводила меня в комнату.

— Добился своего?

— Не добился главного. Понимания. Зачем ему это? Зачем тебе? Вы рвёте нервы себе и мне, а они не восстанавливаются. Не проще ли отпустить вожжи? У нас почти весь класс закурил, а я не курю. Не скидываюсь с пацанами на пиво. Не шатаюсь по вечерам по району, а меня любая банда с радостью примет — кому хошь башку отобью. Учусь на «четыре» и «пять». Никогда не болею. Что вам ещё надо?

Она опустилась на стул, наблюдая, как раскладываю вещи. Долго думала.

— Нам нужен привычный порядок вещей. Где родители решают, сын слушается.

— Ага. Спорт — только предлог. Камень преткновения. То есть по любому другому поводу придурок набрасывался бы на меня с кулаками, обзывал «мерзавцем» и «паразитом»… Мама! Ну почему я у вас только один? Тратил бы он свой немереный педагогический капитал на двоих-троих?

— Потому что я сделала несколько абортов и больше не беременею, — с неожиданной откровенностью ответила та. — Это сейчас он того, поистрепался. Раньше — каждый вечер хотел.

— Знаю. Оттого кипятком писал, когда я в туалет шёл мимо вашей койки.

— Так и переезд сюда — чтоб удобнее было, комнаты-то отдельные! — она удивилась моей недогадливости. — Да, отдельные. Только боевой запал угас. Бесится, а не может. Оттого срывает злобу.

Что не отменяет её участия в запрете бокса. Всё это столько раз пережёвано про себя и вслух, что надоело. Осточертело.

— Пусть злится. Вкупе с гипертонией ни к чему хорошему не приведёт. Только не поддерживай его, когда начнёт в следующий раз. Не становись мне врагом.

— Так и этот раз не закончился, — объективно заметила она.

С тех пор с «профессором» мы практически не общались. Только на бытовые темы вроде «сходи за хлебом» и «вынеси мусор», причём ведро к мусоропроводу тащил всегда я, не унижая профессорское достоинство. Его супруга, вот же сюрприз, вняла совету не рвать нервы. До лета и очередного спортлагеря в квартире царило спокойствие вечной мерзлоты. В качестве благодарности я съездил несколько раз на дачу, перешедшую родителям тела от бабушки с дедушкой, перекопал землю, вырубил и выкорчевал две старых сдохших яблони, выбросил мусор. До совершеннолетия оставалось ещё пять мучительно долгих лет… Которые нельзя терять, потому что мои будущие конкуренты не теряют.

В начале июня в комнате нарисовалось облачко «Вышнего». Бесстрастный голос, кто бы поверил, меня похвалил. Чужак обнаружил фамилию Матюшевича в оцифрованной версии «Физкультурника Беларуси» в качестве обладателя кубка «Первая перчатка» и прожужжал, что я начинаю менять историю.

— На боевом самбо меня засудили, — ответил я на чувстве противоречия, хоть никто за язык не тянул.

— Профессиональные боксёры выступают и в ММА. Сочетание стилей полезно. Но в безвыходной ситуации предпочитай бокс.

— Конечно, хозяин. Скажи, ещё кого-нибудь послал в прошлое?

— За следующий час прошла одна группа, семь особей. Все умерли, подселение в прошлое не состоялось.

— Эй! Ты там не борзей. Завалишь весь Кавказ трупами — усложнишь нам задачу. Российская армия двинет войска!

— Не существенно. Ты обязан решить задачу до девятого августа две тысячи двадцать четвёртого года по вашему календарю. Тогда Российская армия и прочие пустяки не будут иметь значения.

Российская армия — пустяки⁈ А влепит по горе «Искандером» с ядерной боеголовкой, мало не покажется?

Убрался, сукин сын. На его фоне папа Евгений — вполне себе милое существо. Хотя бы человек.

Там, в будущем, продолжается девятое августа. Ждёт, когда я догоню.

Уверенность, что «Вышний» намерен починить или оружие, или что-то другое зловредное, усилилась.

Пока он посещает меня раз в несколько месяцев, а то и раз в год, следит за происходящим в прошлом лишь по изменениям в электронном информационном поле, я практически независим и неподконтролен. Что будет к две тысячи двадцать четвёртому? Чтобы расстроить его план, плевать — какой именно, наверняка понадобятся действия, им неодобряемые.

Сукин сын или сукина дочь, а скорее сукино нечто, он продолжает гробить людей, чему никак не помешаю из семьдесят четвёртого. Зато постепенно убеждается в моей уникальности и незаменимости. Я важен, как политэкономия социализма для агитации в СССР. Может, чужой меньше будет пихать под локоть.

Глава 9

9

За бортом большого спорта

Слишком позднее начало занятий боксом в СССР делало его изгоем спорта. Если бы тренеры имели возможность отбирать школьников лет с десяти, посвящая первые годы только ОФП, работе с мешком и грушей, а также с партнёром, держащим лапы, им пришлось бы гораздо проще. К Когану и Ботвиннику шли отсеявшиеся из лёгкой атлетики, гимнастики или, там, футбола, изгнанные за непригодность к систематическим занятиям. А также шантрапа с Грушевки, Ангарки, Комаровки, жаждущая не спорта, а навыков для применения на улице.

Когда в семьдесят четвёртом состоялся первый любительский чемпионат мира в Гаване, раньше подобное отмечалось на Олимпийских играх, там выстреливали восходящие звёзды с шестнадцати до восемнадцати, побеждавшие вполне зрелых мужиков, у нас же до двадцати одного ходили в юниорах. Поскольку для прохождения на чемпионат СССР нужно было пройти несколько этапов, не «срезая углы», то есть взять золото на республиканских соревнованиях внутри общества, добившись права участия в чемпионате Белоруссии, доказать тренерскому совету, что находишься в нужной форме, чтоб ехать на Союз… В общем, шли годы.

В семьдесят четвёртом на чемпионате СССР единственную бронзовую медаль от белорусов-динамовцев заработал ученик Когана Валера Соколов, полутяж. Он пробился в сборную Белоруссии, имея звание мастера спорта в двадцать один год благодаря победе на межреспубликанских соревнованиях в Риге — весьма рано для советского бокса, но поздно для моих планов. Спортивная бюрократическая машина, о которой с каждым месяцем я узнавал всё больше, была столь же малоподвижной и насквозь коррумпированной, как практически всё в том государстве.

«Ваш чемпион не готов», и на первый чемпионат мира в Гаване поедет другой, «нужный» боксёр, если его крышуют высокие люди. Золото в категории до семидесяти пяти, заслуженно и мужественно — нет слов, взял Руфат Рискиев, Соколовым битый. Стал бы наш динамовец чемпионом мира вместо узбека — понятия не имею. Легендарного Вячеслава Лемешева, олимпийского чемпиона, конкурента Соколова и Рискиева, на Кубу в семьдесят четвёртом тоже не пустили.

График Лемешева мне больше импонировал. В семнадцать лет выиграл юниорский чемпионат СССР. В двадцать один — олимпийский чемпион. Нокаутёр с великолепной реакцией. Вскоре сорвался со спортивного режима, начал пить, умер молодым. За исключением финиша, всё устраивает. А можно раньше?

Киноплёнка, что с «Первой перчатки», что с первенства «Динамо» из Москвы не даёт усомниться: у меня феноменальная скорость, менее ноль целых двух десятых секунды время удара, гораздо лучше «средней температуры по больнице». Пропускаю, только раскрываясь ради собственной атаки. Способность держать удар — как у легендарного Рокки Марчиано, возможно даже киношного Рокки Бальбоа, о нём фильм ещё не снят. Рост достиг ста шестидесяти и ещё чуть-чуть прибавляется, хоть основной скачок в высоту, увы, пройден.

В августе я не стал смотреть чемпионат мира из Гаваны по шикарному отцовскому «Горизонт-204», не нравилась компания. Собирались с пацанами у Когана, вокруг его старого «Рубина» и глазели, то затаив дыхание, то орали как сумасшедшие. Каждый хотел быть на месте Рискиева или Соломина, взявших золото, мечтали стать ещё сильнее, чем участники турнира, лучше всего — набрать массу и навалять самому Теофило Стивенсону, тяжеловесу и главной кубинской боксёрской звезде.

Большинство поединков заканчивалось победой по очкам. Эх, Лемешева бы в лучшей форме туда…

— Владимир Львович! — осторожно начал я, когда передача закончилась, и приступили к чаепитию. — Вот наш Юрий Быстров. Вырубил узбека Анфимова на чемпионате страны, как Соколов их Рискиева. Но на матч СССР-США поехал Анфимов и продул. Почему не Быстров? Он точно готов был. Вы же сами видели его спарринг.

— Значит, так надо было, Валера.

— Кто же решает надо — не надо? Тренерский совет? Соответствующий отдел ЦК КПСС?

Снова запахло политикой, Моня укоризненно смотрел на меня, качая головой, ровно как в тот вечер у Дома офицеров во время артиллерийской стрельбы «по арабам». Но Коган не уклонился от ответа.

— Да, политика. Ответственные товарищи принимают решение, исходя из множества соображений. Победа над американцами — дело важное, слов нет, но она должна быть достигнута усилиями многонационального Советского Союза, а не только русскими из Москвы. Украинцами, белорусами, кавказцами, среднеазиатами. Если совсем никого нет в весовой категории, то ой вей — даже евреями.

— Но белоруса там нет!

— Значит, в другой раз. Моня в паспорте записан белорусом, нос всё равно сломан, научишься «р-р-р» выговаривать и поедешь за рубеж…

— Хогошо! — радостно согласился тот.

— … Если КГБ пропустит, — безжалостно закончил Коган.

И как к этому относиться?

Я не люблю евреев и одновременно не испытываю вражды к евреям. Мне вообще, по большому счёту, до лампочки, еврей передо мной или папуас, оба — короткоживущие смертные грешники. Зато совершенно точно понимаю, почему евреи тянут своих. Чем-то возмещают попытки гоев скинуть их за борт, и не только в спорте.

Второй наш боксёр на чемпионате СССР семьдесят четвёртого, оказавшийся среди лидеров, носил славянские имя-фамилию Анатолий Березюк. Он получил золото в категории до шестидесяти семи килограмм и вполне сошёл бы за белоруса или украинца, строителя интернациональных побед на международном ринге. Но я знал из будущего, что у боксёра близится тупик. Сначала КГБ обратит внимание на его спартаковского тренера Леонида Аксельрода, затем и на происхождение самого Березюка, выходца из еврейского Бобруйска. В результате заподозренный в «нечистом» генофонде пролетел мимо матча с американцами, поехал армянин. Березюк не попал и на чемпионат мира в Гаване, где в этой категории у Союза вообще не было медалей. Вместо еврея кто-то активно пропихивал везде где можно челябинского русского Анатолия Хохлова, ни разу не выигрывавшего чемпионат СССР и не добывшего, естественно, золота за рубежом.

Как избежать «политически мудрых» решений тренерского штаба сборной? Я видел только один способ — валить соперников в своей весовой категории. Чтоб претендент лежал на помосте, считал чирикающих птичек, порхавших вокруг головы, и минимум год не пытался подняться на соревновательный ринг. По правилам ему три месяца и тренироваться нельзя.

Коган на мою просьбу готовить меня как Лемешева — нокаутёра с быстрой реакцией и нетрадиционной техникой боя, ответил: тренируйся как все или ищи другую секцию.

Но через пять лет мне исполнится восемнадцать, призывной возраст. Его лучше встретить в золотопогонном спортивном обществе — в «Динамо» или в вооружённых силах, тем самым продолжить обычные тренировки, выступать на соревнованиях в честь этих погон, драться за высшие награды, вплоть до чемпионатов мира, олимпиад, чемпионатов Европы, на худой конец — спартакиад народов СССР. Что важно, кататься на небольшие, но достаточно денежные международные турниры вроде полицейского чемпионата Европы, как раз по профилю «Динамо». Армейская школа в республике слабее, «Спартак» в плане этих перспектив не лучше «Урожая» или студенческого «Буревестника».

Впереди ежегодные чемпионаты СССР или спартакиады народов СССР на правах такого чемпионата, матчи с американцами. Через два года — Олимпийские игры в Монреале, точно к ним не успею, потом Московские с летающим мишкой, мне будет как раз девятнадцать. Моё золотое время подняться к вершине. Там посмотрим.

А что смотреть… Намерение рваться вперёд на всех парах как Лемешев разбилось о репутацию изверга, прилипшую после инцидента в Москве и распространившуюся на бокс. Когану намекнули, что никто не отменял правило: новичок допускается к соревнованиям областного-краевого уровня не ранее двух лет с начала занятий боксом. А поскольку раньше двенадцати надевать перчатки нельзя, я автоматом пропустил всё интересное минимум до лета семьдесят пятого, когда справил свой четырнадцатый день рождения. Не брал под любыми предлогами меня и папа Ким, считая потенциальным источником проблем. Только учебные спарринги со своими товарищами, тщательно избегая их увечить, мне-то самому всё равно.

Задолбало!

В семьдесят пятом я пошёл в восьмой класс, по советским меркам дающий по окончании неполное среднее образование и ограниченную путёвку в самостоятельную жизнь с правом работать за деньги урезанный рабочий день. Для меня мало что изменилось. Я по-прежнему ходил в секцию Когана трижды в неделю, скользил глазами по плакату с цитатой из Ленина «Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было бы воспитанием в ней коммунистической морали», у Кима висело нечто столь же жизнеутверждающее.

С сожалением вернул Марии Васильевне томик Диккенса «Избранное». Грустно, потому что учительница предупредила: это последняя книжка на английском, подходящая подростку, из её личных запасов.

— Понравилось?

Как раз закончился последний урок. Шёл ноябрь, начало второй четверти, лужи под серым небом подёрнулись ранним ледком. Топили так себе, она вела занятия, одетая в длинное серое плотное платье, доходившее до колен. Между подолом и верхом ярко-красных сапог на каблуке оставался просвет шириной в два пальца, она носила чулки или колготки телесного цвета. Вот эта полоска кожи, чуть прикрытая тонкой прозрачной тканью, её коллеги уже надели на ноги трикотаж, снилась мне по ночам, рождая вполне адекватные ощущения. При разговоре о Диккенсе я старался смотреть ей в лицо, весьма приятное, и не шарить глазами ниже юбки.

— Понравилось отчасти. «Оливер Твист» вполне. А «Записки Пиквикского клуба» нудноваты. Может, я ещё мал и не дорос до понимания британской классики.

Мария Васильевна рассмеялась, приоткрыв мелкие ровные зубки. Верхние чуть испачкались ярко-красной помадой с губ, в общем-то, это признак неумения краситься, но я чувствовал такое непреодолимое желание слизнуть её помаду, что аж голова кружилась…

— Ничуть ты не мал. Словно взрослый в подростковом теле. Да и выглядишь куда старше своих четырнадцати. Если бы не школьная форма, сошёл бы за студента-первокурсника. Только ростом невелик. А что касается Диккенса, ты абсолютно прав. Занудное чтиво, не верила, что ты его осилишь.

— Но вы же сказали: последняя книжка… Я успел привыкнуть. Правда. Вот эти разговоры с вами. Маленькие секреты, в которые больше никого не посвящал.

— Точно — никого?

— Мне очень просто хранить тайны. Родители мне как чужие. В классе ни с кем не дружу. А с пацанами в спорте говорю только о спорте. Если честно, вот эти минуты откровенного общения — для меня как глоток воздуха. После него месяц не чувствую себя одиноким.

Она усмехнулась и потрепала меня пальцами по коротко стриженым волосам над ухом. От лёгкого прикосновения словно током прошибло.

— Ладно… Пара книжек на английском есть ещё. Не знаю, имею ли право тебе дать их…

— С картинками?

— Конечно — нет!

— Тогда в чём риск? Никто вокруг не знает толком иностранных языков. Принесите! А когда я начну ездить на международные соревнования, обязательно что-нибудь вам тоже привезу.

— Книжки? Обычно из-за бугра везут иное. Ладно. Проводи меня. Что-нибудь выберем.

Через десять минут мы шли рядом по переулку Одоевского к её общежитию, болтали о пустяках. Хотя раньше касались серьёзных тем. Мария Васильевна была в курсе моих недоразумений с предками, я услышал, правда, без интимных подробностей, о её романе с немолодым и женатым высокопоставленным чиновником, обеспечившим и распределение в Минск, и отдельную комнату в общежитии. Свою квартиру тоже как-нибудь дадут через городской отдел образования… лет через двадцать.

Вот почему она одета не на зарплату учителя. Импортные красные сапожки и пальто с воротником из натурального меха наверняка вызывают злость школьных мегер, не способных позволить себе подобное.

По случаю дневного времени мы проскочили через бабку-вахтёршу без въедливых вопросов «а хто это», неизбежных, если бы молодые дамочки вели к себе в комнаты посетителей на ночь глядя.

Жила Мария Васильевна обособленно, скромно, чисто. Я подумал, что встречается она со своим ухажёром-спонсором точно не здесь. Как минимум, в комнатке нет душа с санузлом. Если в юном возрасте для секса хороша любая обстановка, солидный мужчина постесняется бегать в туалет по общему коридору, тем паче в этом корпусе они почти наверняка только женские.

Чёрт побери… Пришёл за книжкой, за духовной пищей. А мыслишки сплошь плотские. Да и какие иначе возникнут при взгляде на миниатюрную красотку с короткой причёской а-ля Мирей Матьё? Незамужнюю и открыто признающуюся в связи с пожилым… Грешница!

Мария Васильевна повесила пальто в шкаф на плечики, сменила сапоги на босоножки с каблуком, мне тоже предложила раздеться. Оценила, сколь тщательно я тёр ботинки о коврик у входа. Думала — стесняюсь? Если честно, последний раз стеснялся эдак году в двадцатом от Рождества Христова, но умею притворяться.

— Я чай поставлю. А ты пока смотри.

Первой была «Анжелика — маркиза ангелов» на английском языке, я смотрел одноимённый фильм, пробравшись в кинотеатр тайком, в СССР он шёл исключительно в категории 16+. Нас, несовершеннолетних, выручало бессмертное правило, известное со времён Салтыкова-Щедрина: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». Предпочёл бы французский оригинал, но его не имелось, да и не стоило шокировать женщину знанием ещё одного европейского языка. А также нашёлся «Аэропорт» Артура Хейли, там вроде бы имеется эпизод с внебрачной связью пилота и стюардессы. В общем, ничего страшного, только принцип «в СССР секса нет» давил и на достаточно раскованную учительницу. Оттого приносила мне исключительно стерильное чтиво.

По причине отсутствия дивана мы устроились за чаем, сидя на койке. Роль столика исполнил табурет. Кровать, к слову, была деревянная, добротная, я ожидал встретить металлическую со скрипящей панцирной сеткой.

— Прости за аскетизм. В профессорской семье живётся богаче?

Я жевал батон со сливочным маслом и докторской колбасой, отчего органически не был способен на критические выпады относительно обстановки и меню.

— В профессорской семье меня не понимают и думают лишь об одном: как навязать свою волю. С вами я себя чувствую неизмеримо уютнее. Вы — красивая, добрая, умная, тонкая.

— Ещё пообещай: вот вырасту — возьму тебя замуж!

— Тебя возьмёт замуж кто-то более достойный и подходящий. Причём гораздо раньше.

Уцепился за «тебя» в её фразе и аккуратно катнул пробный шар — стерпит ли «ты» из моих уст. Не возразила.

— Ты тоже добрый, Валерик. Хоть и бьёшь людей. Порой не верю, что твои руки причиняют боль.

Она провела пальцами по моим и словно сорвала внутри меня последний предохранительный клапан. Нет, я не кинулся на учительницу распалённым павианом, опрокидывая на спину и задирая ей юбку на уши. Только аккуратно взял её за кисть.

— А ваши такие нежные! И прикосновение их невыразимо приятно. Ну кто устоит?

Надо сказать, что каждый демон при заступлении в должность получает некий базовый объём знаний и умений, включая талант искусителя. Мне практически не нужен был, пока несколько столетий трудился в загробной зоне и мучил души усопших грешников. На службе ангелам во время командировок под солнце вполне обходился обычным жизненным опытом и элементарным знанием психологии. Но тут — случай особый. На руке любой женщины есть особые точки, и если их стимулировать правильно, результат будет соответствовать ожиданиям. Со стороны это смотрелось как самое невинное поглаживание, едва-едва дотрагиваясь пальцами её кожи.

Мария сначала отдёрнула руку, обломав себе кайф, потом вернула на место и больше не противилась прикосновениям. Чуть напряглась, когда я наклонился и поцеловал тыльную сторону ладони.

— Валерик! Что ты делаешь⁈

— Хочу сказать спасибо тебе за всё. Без тебя я в этом мире совершенно один.

Подробности опущу. Примерно через минуту мои губы коснулись её шеи чуть ниже ушка. Когда добрался до губ, свободной рукой отодвинул табурет с бутербродами и чаем, чтоб не опрокинуть во время апофеоза. Контролировал себя с огромным трудом, мужское естество, не познавшее пока женского тела, едва не сорвало пуговицы на школьных брюках.

Когда расстегнул впереди и распахнул её платье, освободив грудки из бюстгальтера, процесс окончательно принял необратимый характер.

Старался изо всех сил и умений. Сдерживался, чтоб не финишировать в первую же минуту, дождался, когда Маша зажала себе рот краем одеяла, сдерживая крик оргазма. И тогда выскочил в последний миг, запачкав ей бедро.

— Ты даже это знаешь… — промолвила моя фея, когда обрела дар речи. — Но откуда⁈ Тебе же всего четырнадцать! — до неё самой, наконец, дошёл кошмар происшедшего. — Всего лишь четырнадцать! Что я наделала…

Я деликатно коснулся её губ своими.

— Отвечаю по пунктам. Как спортсмен регулярно езжу в спортлагерь, где, прости, и набрался опыта от гимнасток. Не обижайся, ты же тоже не девственница. Не волнуйся, нас регулярно проверяют, никакой гадости от меня не подцепишь. Ну а твоя беременность нам ни к чему.

Она резко встала на постели и запахнула расстёгнутое сверху донизу школьное платье. Колготки и трусики валялись рядом с койкой. Я остался нагишом, зная, что худое, жилистое и накачанное тело спортсмена, хоть и подростка, выглядит неплохо.

— Уходи! Забирай книжки и уходи.

Так легко от меня не отделаешься!

— Дорогая, ты же не прогонишь недоудовлетворённого мужчину? Сколько лет на тебя смотрю, думаешь, одного раза достаточно.

И снова взял её за руку.

— Меня в тюрьму посадят за растление малолетнего! И с работы попрут.

Руку пробовала освободить, но тут уж я не позволил.

— Не посадят, потому что мы никому не скажем, хорошо? Никакой статьи ты не нарушила, запрещён секс лишь с лицом, не достигшим половой зрелости, — тут я был немного подкован и говорил уверенно. — Сама знаешь, с половой зрелостью у меня всё путём. Ну давай ещё разок, а? Один раз или два — уже не столь существенно.

Через пару минут цитадель сдалась. Более того, моя прекрасная леди вытащила из тумбочки презерватив в бумажной упаковке и бросила мне.

— Надевай. Не порть себе удовольствие и заканчивай как природа велит.

Я не заставил себя уговаривать. Стянул с неё платье и бюстик, мы забрались под одеяло и занялись делом, дарующим крохотную толику Божьей Благодати, столь необходимой созревшему юношескому организму, да и ей очень даже в тему. Довёл Машу до исступления пальцами и только после этого вонзился. Казалось — нырнул в неё не только выпирающей частью тела, а весь по самые уши. Мир вокруг померк и исчез, осталось одно лишь таинство единения мужчины и женщины.

— Очуметь… Как хорошо… Валерик! Мне ни с кем не было так хорошо. Жаль, что больше не может продолжаться.

На сегодня — точно всё. Время близилось к пяти часам, мне ещё бежать домой, брать форму и дуть к Когану. Что уроки не сделаны, как-нибудь накалякаю в тетрадках после тренировки или пусть даже получу двойки, оно того стоило. Но Мария уверяла, что повторять подобное нельзя никак.

— Отчасти ты права, — отвечал ей. — Можем засветиться. Не хочу тебе неприятностей. Но и отказаться от встреч выше моих сил. Ты — самое большое счастье моей жизни!

— Подумаю, что можно сделать, — делово пообещала подруга. — Сейчас тебе лимончика отрежу, чтоб не сиял как начищенный самовар, проходя мимо бабы Вари на вахте.

Без проблем. Скроил самую несчастную мину, если бы расспросила, выдал бы жалобу на учительницу, мол, заморила совсем своим английским, даже после уроков заставляет заниматься, но не понадобилось.

Но вот Коган меня расколол.

— Валера! Ты не здесь, не с нами. Так тебя любой уложит. Что-то случилось?

— Да, Владимир Львович. Случилось. В три часа пополудни девственность потерял. С женщиной двадцати пяти лет.

Тренер опешил, потом хлопнул себя ладонями по бёдрам.

— Меньше трепись! Если её вычислят — бабе твоей крышка. Ясно… Сегодня — всё. Иди в душ.

Что-то ещё бормотал себе под нос. Типа: все парни как парни, тихонько утоляют сами себя в туалете, а этот шлимазл… Взрослым себя возомнил!

Его постоянно раздражали мои поползновения выпрыгнуть из штанов, скроенных для малолетки-подростка. Повторял: всё ещё успеешь! Толкал вперёд пацанов, и не только евреев, раньше записавшихся в его секцию и возрастом шестнадцать-семнадцать, хоть с меньшим потенциалом. В СССР всё по очереди — и вход в Мавзолей Ленина, и в большой спорт, за обочиной которого я временно оказался.

Но не за обочиной жизни. Через пару недель, в субботу, Мария привела меня в девятиэтажку на Притыцкого, в техническое помещение, приспособленное под кабинет с широким диваном. Здесь же имелся туалет и душ, а также комод с несколькими комплектами постельного белья, подушками и одеялами.

Что важно, вход в каморку был организован с улицы, из незаметного закутка. Очень удобно для конспирации в отличие от квартиры, чья дверь просматривается через глазки других дверей на лестничной площадке.

— Ты принимаешь меня такой, какая я есть? Чужая любовница, отдающаяся старому мужику за материальные блага? Валерик, я — проститутка.

Она была очень эффектной прости Господи в новенькой короткой шубке из серебристой норки и пышной меховой шапке, в зимних чёрных сапогах на высоченных каблуках, делавших её выше меня. И я не стал сдерживаться. Опрокинул её на диван и овладел прямо так — в шубе, в перчатках, в сапогах, только задрав подол и приспустив бельё. Мария обалдела от напора и грубости, но довольно быстро вступила в игру. Догнала меня, когда я уже пошёл на второй круг, не покидая самой уютной в мире пещерки.

Только после этого обсудили «деловые» детали.

Оказывается, Ипполит Викентьевич (почти как Ипполит из фильма «С лёгким паром») занимает пост на уровне заместителя республиканского министра. В обязанность Маши входит ежеутренний звонок на его прямой номер в кабинете. Если папик намерен встретиться, произносит нечто вроде «договорились, Иван Степанович, совещание начнётся в шестнадцать ноль-ноль». Она ждёт его к этому времени, не позже восемнадцати пятнадцати замминистра покидает гнёздышко и топает к «волге», отвозящей домой, к законной благоверной. Та — дочь какого-то секретаря ЦК КПБ, и разрыв с ней означает конец карьере, потерю квадратных метров, короче — крах всего. Оттого Ипполит осторожен, на рандеву приезжает сам за рулём, отпуская водителя, по вечерам и на выходных всегда дома, исключая торжественные мероприятия, куда ходит под руку с законной супругой.

— Представляешь, клялся мне: если бы не его высокорождённая жёнушка, давно бы бросил всё и сделал мне предложение! Будто мне нужен толстячок пятидесяти девяти лет. Почти импотент.

Был бы я действительно тинэйджером, эти подробности меня бы шокировали. Но и без них хорошо представлял, кого собой являет моя подруга. Признаюсь, её откровения о связи с другим вызвали нездоровое возбуждение и желание немедленно продолжить то, чего нет в СССР. Но Маша желала сначала расставить точки над i.

— Валерик, ты меня распалил. Кроме Ипполита давно ни с кем не встречалась. Уж забыла, что интим бывает приятным. Большинство мужиков — похотливые козлы, думающие только о себе, а не женском удовольствии. Как будто законсервировалась. Но после того раза в общежитии… Не могу. Сама себя ласкала, вроде всё выходит, но не то, не то.

— Нуждаешься в регулярных встречах.

— Как ты точно подметил… Да! Или снова заползти в раковину, или дать себе волю. Хотя бы пару раз в неделю. Но у тебя такой плотный тренировочный график!

— Да и хрен на него. Ответственных соревнований впереди нет. До шестнадцати меня даже на юношеский чемпионат БССР не допустят. Да и в выходные я смогу. Но если твой Ипполит нагрянет?

— В выходные и по вечерам — никогда. Я здесь убираюсь в это время. Иногда ночую, если в общаге какой-то праздник и шум. Ни разу не объявился.

А если даже приедет развлечь свой вялый отросток и обнаружит меня — что сделает? Публичный скандал ему не нужен, так как дойдёт до супруги из ЦК КПБ, со всеми вытекающими. Можно, конечно, снять Машу с довольствия и завести иную любовницу. Но он её поддерживает с института, много лет, и до сих пор не надоела. Значит — по-своему привязан.

А Коган по весне решился выставить меня на юношеский чемпионат города. Всего четырнадцать, но обладатель кубка «Первая перчатка», как-то меня допустили. Знал бы, в какой конфликт это выльется, сам бы отказался участвовать.

Глава 10

10

Договорняк

В январе-феврале семьдесят шестого папа Ким, наобщавшись с какими-то восточными гуру, вдруг озаботился недостаточной мышечной массой подопечных. Мы почти забросили технику и сосредоточились на физухе: сначала упражнения на силу и объём мускулов, потом на скорость. Меня он считал и без того самым прытким в секции, латентный период реакции ответного действия у меня сократился практически до предела, позволительного с точки зрения законов физики и физиологии, став менее десятой доли секунды. Время ударного движения рукой в цуки не превышало двух десятых секунды, продолжая сокращаться с каждой неделей.

Всё равно: сила — скорость, сила — скорость, сила — скорость. И медитация с накоплением энергии.

Коган на боксёрских тренировках заметил, что прогрессирую в ударе, даже без предельной концентрации, когда пробиваю серии. Схватился за редеющие волосы, узнав результат моего взвешивания перед чемпионатом Минска.

— Валера! Что ты наделал…

— Стал сильнее и крепче. А в чём проблема?

— Проблема в том, что нам надо сформировать сборную города, чтоб победить на республике. Не въезжаешь?

— Нет. У нас же в моей новой категории нет Мухаммеда Али. Вот я и буду…

— Нихрена ты не будешь! Ботвинник выставляет своего. У него есть талантливый парень.

— Которого могу ненароком зашибить… — я потёр морду рукой в боксёрской перчатке, что довольно неудобно. — Что же за самородок, боящийся четырнадцатилетку?

— Ты опять за своё… Твоё время не пришло! Дай другим побоксировать.

— Да сколько угодно. Но поддаваться — не ко мне.

Коган махнул рукой. Мол — с тобой каши не сваришь. Особенно кошерной. Спартаковский босс подъехал через час, и они повторно насели на меня вдвоём. Похоже, на еврейском тренерском совете оба согласились, что я в сборной города нужен. Но на категорию легче.

— Валерик, давай договоримся, — настаивал Ботвинник. — Выступай, получай соревновательный опыт. Но Генку моего побереги. Ему семнадцать, готовлю на юношеский чемпионат СССР.

В динамовском зале гулко стучали перчатки о груши, пахло боксёрским потом. А ещё потянуло дерьмом, о котором предупреждали: чем ближе к первенству Союза, тем больше нечистот. Но вот никак не ожидал почуять подобное от двух тренеров, мной очень уважаемых.

— Встречное предложение. Пусть ваш талантище глотнёт пару литров кефира перед взвешиванием и переходит в следующую категорию, со мной разминувшись.

— Глупость говоришь, — вступился за коллегу Коган. — Там Тимофей Брылёв, взявший кубок «Первая перчатка», осенью победивший на юношеских зональных соревнованиях в Риге. Кандидат в сборную страны, если пройдёт на Союз и победит, а у него все шансы. Наш Вениамин, если пересечётся с Брылёвым на турнире, проведёт бой в глухой защите, чисто для турнирного опыта. Ботя своего также наставляет.

Ботвинник кивнул. Он согласен, а я — нет.

— Замётано. Пить кефир выпало мне и переползать в пятьдесят-плюс. Ну а Веня пусть худеет в баньке, спускается вниз и ложится под спартаковского Геннадия.

До конца трени Коган не сказал мне ни слова. Даже в сторону мою не смотрел. После душа отделил от помытых и привёл в свой кабинетик.

— Боюсь, Валера, наши пути скоро разойдутся.

— Почему, босс? Я — ваш самый перспективный из мелочи.

— Да, перспективный. Но для чего? Для прокладывания дороги себе одному. Мне же командные победы нужны. Три серебра лучше одного твоего золота. Да и дерешься ты — словно убиваешь. Парни боятся с тобой в спарринг идти.

— Моня не боится.

— Так он — перворазрядник и на двадцать кило тяжелей!

Я плюхнулся на стул у тренерского стола и безвольно кинул руки без перчаток на колени в знак покорности.

— О’кей, босс. Снимайте меня с чемпионата Минска.

— Не выйдет! — зло просвистел Коган сквозь зубы. — Знаешь, какие контакты я напряг, чтоб обеспечить поддержку на городе⁈ В списке претендентов — обладатель «Первой перчатки». Теперь даже травмой не отбрехаться. Иначе фиг туда снова обращусь.

Наверно, имел в виду ЦК КПБ. Где трудится ответственным или каким-то ещё секретарём отец жены любовника моей подруги, почти что кровный родственник. Интересно, кто в ЦК ведает вопросами спорта?

Это вообще весьма интересная организация. Официальных прав не имеет. Ни за что не отвечает. Но стоит кому-то из обладателей просторного кабинета в их офисе на улице Карла Маркса поднять телефонную трубку и бросить в неё веские слова «есть мнение, товарищи…», как шестерёнки бюрократических механизмов приходят в движение, спортивный функционер внезапно прозревает и принимает решение: обладание кубком «Первая перчатка» даёт право Валерию Матвейчуку подставить лоб под удары на первенстве города независимо от возраста жертвы. Если из-за неопытности сей боксёр покинет ринг вперёд ногами, ответственность разделят спортивный чиновник и тренер, но никак не партийный пузырь, тот выступил лишь с советом. Такие времена, такие нравы.

В общем, чемпионат города должен был стать последним, где я защищаю цвета «Динамо». Без командного духа, выходит, Когану не нужен. Уважаемый тренер, наверно, слишком давно выходил на ринг и забыл, что боксёр там — один перед противником, судья не в счёт, он только мешает. И думать надо о своей победе, не об интересах команды, там пусть другие напрягаются.

Я получил вольную на добрый месяц. Коган вообще не подходил ко мне в зале, фактически предоставив полную свободу после общей разминки. Один — значит один. Радовался лишь Венька, получивший шанс поменяться со мной весовой категорией, худея «постом и молитвой».

Наконец, наступил февраль. Открытие назначили на субботу, тогда же мой первый бой в шестнадцатой. Утром с удивлением узнал, что Евгений, отец тела, собрался туда же.

— Не подначивай его, — попросила ма. — Он хоть как-то старается перекинуть к тебе мостик.

Вспомнилось из Высоцкого: «Я прозревал, глупея с каждым днём, я прозевал домашние интриги», но обращать внимание на очередные семейные маневры не стал.

Мостостроитель обнаружился в четвёртом ряду, больше я не обращал на него внимания, сосредоточившись на армейце из юношеской спортшколы СКА.

— … В красном углу ринга Леонид Березин, вооружённые силы. Двенадцать боёв, одиннадцать побед, из них семь досрочно. Тренирует спортсмена…

— Универсал, — шепнул Коган, ассистировавший мне лично. — Не Брылёв, но тоже очень силён. Способен менять левостороннюю стойку на правостороннюю. Попытается подловить на встречном. Не расслабляйся ни на миг.

Я всё это знал. Информация о соперниках достаточная, вот только и Березин был в курсе, что перед ним нокаутёр, способный бить с обеих рук. Он обрушил на меня такой град ударов, что ни вздохнуть, ни пёрнуть. Физуха отменная, его хватило на весь первый раунд, даже не пытался его контратаковать.

— Выдохнется, — прикинул Коган, обливая меня водой в перерыве. — Но из такой массы ударов один может достигнуть цели. Если хочешь, симулируй нокдаун. Ты быстрее восстанавливаешься.

— Шутите, тренер? В зале сидит мой отец. Увидит, как сына ушатали, дома начнётся прежнее: никакого бокса. Так что воюем как под Сталинградом — крепко и насмерть. Или как наши под Эль-Кунейтрой.

Коган едва полотенце не уронил. Подробности войны «израильских агрессоров» против миролюбивого сирийского народа, почему-то первым напавшего на тех агрессоров, в СССР мало кто знал, разве что постоянные слушатели «радиоголосов». Под Эль-Кунейтрой состоялось крупнейшее сражение, Армия обороны Израиля размолотила многократно численно превосходящих сирийцев и двинула к Дамаску… Почему я это знаю? Потому что по заданию ангелов прикрывал наступление евреев с воздуха, пилотируя «фантом», иначе бы израильтяне, не достигнув победы обычным оружием, грохнули бы по Дамаску атомной бомбой. Убив десятки тысяч арабов, мы спасли миллионы, а то и всю планету уберегли от ядерной войны. Но это было в другой жизни.

В этой жизни Березин вторично кинулся меня избивать. Выше ростом, мышечная масса больше, ему вряд ли пришлось пить три литра кефира перед весами, а потом, согнувшись над фаянсовым другом, изливать кефир обратно. Он несколько раз менял стойку, лупил практически всеми существующими в боксе способами, включая панчи и малоизвестный в СССР оверхэнд. На второй минуте второго раунда крепко достал, и мне, едва удерживая ускользающее сознание, пришлось вязать его руки в клинче. Судья выкрикнул «брэк!», потом ещё раз «брэк!», и я отступил на шаг. Как раз истекло время.

— Получил? — поинтересовался Коган.

Клянусь, его раздирали противоречивые чувства. Конечно, болел за меня, всё же воспитанник. И одновременно желал, чтоб кто-то проучил, сбил спесь с выскочки.

— Есть такое. Уже прошло.

— Значит, кинется на добивание. Лови момент.

Тренер был прав. Как бы ни был хорошо подготовлен армейский, два раунда активного рукомашества его утомили. Бил по-прежнему опасно, сильно, но внимание и координация движений уже не те. К тому же уверовал в мою безвредность и нарвался на простейший джеб левой.

Но в тот джеб я успел влить немножко «пли». Ровно столько, чтоб на мгновение вспыхнули искры перед глазами, и боксёр с запозданием на десятую долю секунды увидел хук, летящий к его подбородку, когда ни перчатку поднять, ни голову наклонить уже просто не хватает времени.

Березина потащило в бок, он ухватился за канаты. Судья досчитал до семи и, думаю, намеревался скомандовать «бокс», как на ринг вылетело полотенце. Секундант прав: с таким потрясением лучше перед нокаутёром не прыгать.

Переодевшись, я вернулся в зал на трибуны к динамовцам и досмотрел последние бои. Не знаю, какие там договорняки у Когана со спартаковскими, но самые интересные, на мой взгляд, поединки сложились именно между нашими. Жребий свёл их в шестнадцатой.

Брылёв выходил на ринг после меня и закончил бой в первом раунде нокаутом. Жаль, я его не видел, и киносъёмка не велась.

— Отдыхай, — смилостивился Коган. — Боюсь, Брылёва ты не пройдёшь. Второй Лемешев. А может, и превзойдёт его.

Отец тела подкараулил меня на выходе.

— Как я за тебя переживал! Тот мужик тебя едва ли не по полу размазал!

Уставился на него с недоумением.

— Ты точно мой бой смотрел? Ничего не путаешь? Я ни одного нормального удара не пропустил. А что он лупасил мне в перчатки и локти, это в пользу бедных. Выдохся и нарвался. На пару лет старше, но сосунок ещё. У него не было шансов.

Пусть преподавание научного коммунизма отупляет человека, какое-то соображение у него осталось. Догадался, что заливаю.

— Не бойся. Маме не скажу. А следующий поединок…

— Послезавтра. Приходи.

— Конечно! Ох, это же понедельник. Но занятия у меня вроде только до обеда. Проверю расписание.

Естественно, я ничуть не жалел, если он пропустит мой бой. Повезло, в полуфинале, где судьба меня свела с тем самым Брылёвым, Евгений был занят. Да и смотреть там особо было нечего. Ничуть не зрелищный поединок.

За полчаса до боя Коган признался: предложили двести рублей.

— Вот откуда репутация непобедимого! — ухмыльнулся я, занятый бинтами.

— Он и правда силён. Но ты три боя на турнире окончил досрочно. Если вспомнить «Первую перчатку», у тебя восемь боёв, все — нокаутом или за явным преимуществом. Заставляет насторожиться.

— И предложить двести рэ? Тренер, нам по сотке маловато будет. Пусть нолик прибавят. По тысяче — уже денежки.

У Когана, вроде привыкшего к неформатному ученику, в очередной раз округлились глаза. В стране, где выпускник вуза чаще всего получает оклад от девяноста до ста десяти, требование тысячи звучит нелепо. Куда уж там заикаться про восемьсот миллионов долларов, если и за один доллар в СССР дают нешуточный срок.

В общем, на договорняк мы не согласились.

«Лемешев-два» выскочил на ринг с высоко поднятыми руками в перчатках и принялся играть на публику, вызвав аплодисменты. Фаворит, не откажешь ему. Через несколько дней ему исполнится шестнадцать, победитель на чемпионате города — лучший подарок на день рождения, и он твёрдо вознамерился его получить. После команды «бокс» принял стойку, по любимому выражению Когана, «павиана перед случкой», руки держал на уровне груди, а потом вообще развёл в стороны, намекая: бей, если сможешь. Очень нестандартный, непредсказуемый парень, главное — чрезмерно самоуверенный.

Ну, я и провёл правый хук. Первый и единственный.

На средней дистанции рука в перчатке летит чуть больше метра, затрачивая на весь путь менее двух десятых секунды. Если бы Брылёв не изображал из себя невесть что, то, конечно, парировал бы. Он же не знал, дурашка, что я израсходовал половину «пли», и кулак понёсся к его челюсти вдвое быстрее обычного, впечатавшись в цель, когда боксёр лишь начал уклонение.

Ноги подогнулись, колени стукнулись о помост, тело завалилось набок. Рефери не пытался открыть счёт, сразу показал: клиент готов. Его не сумели привести в чувство даже к объявлению победителя.

Зал, вначале замерший, загремел аплодисментами. Впрочем, «загремел» — слишком сильное слово. На трибунах сидело человек сорок-пятьдесят всего.

— Поздравляю, но не знаю, радоваться или отчитывать тебя. Уложил соперника за девять секунд! И сломал парню будущее. После такого сотрясения мы его год не увидим на ринге. Если вообще увидим.

— Горе побеждённым, учитель. Признайте: надо было по тысяче просить.

В финале никто не предложил ни копейки. Тренер соперника заявил о травме своего боксёра. Правда ли тот пострадал или их совет решил довольствоваться серебром, не подставляя пацана под мои молотки, понятия не имею. Я получил победу за неявкой противника и вторую блестящую жестянку. Бронзу за Брылёва получил кто-то из его команды, «Лемешев-два» ещё не обрёл способности к самостоятельному движению. Или стыдился стремительного проигрыша.

Через несколько дней очерк о финале юношеского первенства Минска по боксу появился в «Физкультурнике Белоруссии», отец тела за завтраком гордо протянул нам статью «Новое поколение спортсменов готово принять эстафету», где я увидел пространное интервью… Нет, не с Коганом, не со мной, не с другими финалистами и их тренерами. Перед журналистом красовался профессор Евгений Матюшевич, делившийся советами: как в интеллигентной семье взрастить начинающего спортсмена. «Главное — личный пример и увлечение родителей спортом, — самодовольно вещал толстяк, совсем недавно называвший меня паразитом и дувший с супругой в одну дудку, намереваясь запретить мне тренировки. — Я сам с детства был спортивный, ходил в походы, ездил на велосипеде. Валерик унаследовал моё спортивное начало».

А чего ждать? В СССР если не всё, то очень многое — такое. Фальшивое, нарочитое, перевёрнутое с ног на голову, с приписыванием себе заслуг других. Научный коммунизм в действии.

Я спрятал газету на случай его нового выпендрёжа. Если начнёт опять выступать о вреде бокса, настропалённый женой, пригрожу отправить эту вырезку в райком с комментарием, что сей профессор, оказывается, против спорта, а республиканской прессе нагло наврал.

Предложил ему продолжить действовать личным примером — принесу домой две пары перчаток, побоксируем? Профессор побелел, ма утянула меня в сторону и слёзно попросила: не надо, вышибешь ему последние извилины, даже на КПСС мозгов не хватит, потеряет работу. Как будто на это нужен большой ум!

Отдельно поздравила меня с победой Мария, пригласив в субботу на Притыцкого. Приготовила лёгкий ужин, не пытаясь удивить деликатесами, знала, что у меня в родне руководство хладокомбината. Были лёгкие закуски и лёгкое сухое вино, а затем столь же лёгкий секс. Учительница английского надела новое импортное бельё, на ней ни разу не видел заштопанных колготок, столь характерных для советских женщин. Оседлала меня, пытаясь применить техники, почерпнутые если не в Камасутре, то во фривольных книжках, мне не показанных. С Ипполитом такое не провернёшь, от партнёра требуется хорошая физуха и потенция.

Зря его вспомнил — словно сглазил. Когда отдыхали обнявшись, от двери донёсся звук поворачиваемого в замке ключа. Прятаться некуда, нет классического шкафа для любовника из анекдота. Да и время принятия решения — секунда… Я решил ничего не предпринимать.

Сочный баритон пророкотал:

— Заходи, дорогая.

Из драмы ситуация перетекла в комедию. Немолодой Дон Жуан явился не один. Судя по возрасту, максимум лет на пять старше Маши, его спутница не была законной супругой.

Немая сцена, причем первой нарушила молчание Мария:

— Так вот благодаря кому ты меня год назад наградил хламидиозом!

Она села на диване, прикрыв одеялом маленькую грудь. В принципе, оставалась голой, а обнажённый человек в споре проигрывает одетому. Я вылез из постели, не смущаясь наготы, и принялся натягивать трусы.

— Иппа, кто эти люди? — капризно произнесла дамочка, полная противоположность Маше — чуть полноватая, выше метра шестидесяти, блондинка с высоким начёсом залитых лаком волос. Что интересно, одетая ровно в такую же шубку, как и учительница английского, видно, спонсор брал одинаковые для обеих — с оптовой скидкой.

— Молодого негодяя первый раз вижу, — пробаритонил Ипполит.

Он ничуть не походил ни на персонажа из фильма «Ирония судьбы», ни на Кису Воробьянинова из любой экранизации романа «Двенадцать стульев». Обычный невзрачный чиновник средней руки в расстёгнутом пальто, под которым виден шерстяной костюм и белая рубашка под карминовым галстуком. Даже на секс-свидание отправился облачённый как на партсобрание.

— Точно! Зато о вас наслышан, глубокоуважаемый Ипполит Викентьевич. Снимайте пальто, помогите раздеться даме. Посидим, пообщаемся. У нас сухое венгерское осталось.

— Этот нахал ещё и издевается… Марш из моего кабинета!

Натянув брючки, я распрямился, демонстрируя торс. Перевитый жилами и мелкими рельефными мускулами, без лишней скромности скажу: в глазах женщин наверняка смотрелся Аполлоном по сравнению с их папиком. Ростом не вышел, да и тот — не Пётр Первый.

— Не надо так. Кабинет, что-то мне подсказывает, государственный. И выделен явно не для нежных встреч. Как товарищи по партии отнесутся к его нецелевому использованию? — шагнув вперед, поцеловал руку пышной блондинке и продолжил: — Знаю. Обзавидуются. А зависть — плохое чувство, рождает мстительные порывы. Вплоть до персонального дела и привлечения супруги для морального перевоспитания.

Нести чушь было легко. Что я, собственно, терял? Только удобные встречи с Машей, они мне по-прежнему очень нравились, пусть первая пылкость сошла. Её жаль, она лишится поддержки старого пердуна, но оно к лучшему: пора строить свою личную жизнь и не оставаться вечным довеском к женатому, пока не сойдёт молодость. А по советским меркам барышня, не вышедшая замуж до двадцати двух, уже засиделась в девках.

Баритоновые рыки сменились гневным сопением. Иппа сообразил, что сам находится в наиболее уязвимом положении. Его спутница без обручального кольца, с неё вообще взятки гладки, Маша тоже, меня сложно заподозрить, что ещё нет шестнадцати, соответственно, растление не пришьёшь. А вот центральному звену нашей странной четвёрки есть что терять.

Мария оделась, новоприбывшие повесили верхнюю одежду на крючки. Я радовался, что женщины не пытаются вцепиться в кудри друг дружке, обе обманутые — каждой наверняка обещано «ты у меня единственная». Кроме, конечно, нелюбимой жены.

Через четверть часа сидели за столом, не зажигая лампу, освещённые тусклым мартовским днём.

— Ипполит! Я по субботам тут убиралась. Ты же всегда с семьёй?

— Моя уехала к сестре в Гомель… Ты каждую субботу его водила⁈

Блонда прислушивалась, не вставляя реплик. Изумительно сдержанная персона, хоть море вопросов буквально распирало её изнутри. Стройная Мэри мне больше по вкусу, но и в этой мадам что-то бесспорно есть. Молодец, Иппа, разбирается в женских прелестях.

— Ну нет, Ипполит Викентьевич. Не часто. Иначе нарвалась бы на тебя с ней.

— Меня зовут Зинаида, — представилась, наконец, та. — Мы встречаемся всего пару месяцев. Он признался, что спал с молодой совсем женщиной. Но постепенно утрачивал силу. Захотел разнообразия.

— И как? Могуч? — в голосе Маши проскользнули хамские нотки, совсем её не украшающие. Особенно в деликатной ситуации, когда нас с ней застукали.

Папик повесил голову, а Зина сдала его как стеклотару: иногда способен на разок, если повезёт.

— Видите сами, Ипполит Викентьевич, — снова встрял я. — В вашем возрасте и разок — очень неплохо, большинство вообще ни на что не годно. Вы чудесно сохранились. Но женщинам, тем более — сразу двум, в их молодости этого не хватает. Вот и приходится звать на помощь подрастающую смену. Правильно, Зинаида?

Она ничего не ответила, но ручаюсь, в её глазах промелькнуло «не папиком единым жива страстная женщина».

По мере того, как заканчивалось сухое вино, атмосфера разряжалась. Ипполит закурил в форточку, я направился к туалету, две женщины склонили головы, что-то обсуждая меж собой.

В общем, через непродолжительное время наметился договорняк: всё остаётся по-прежнему. Возражала лишь Зина, самая обделённая в четвёрке. И тогда Ипполит вдруг проявил широту души.

— Лапочка, а почему бы тебе не позвать на помощь Валеру? Коль он и так с Марией.

Я вопросительно воззрился на «учительницу первую мою», как споют однажды «Иванушки-Интернешнл», и получил благословение. Видно, Маше уж очень сильно не хотелось ломать статус-кво с материальной поддержкой от стареющего ловеласа. Мной поделилась с Зиной, не дрогнув. Немного обидно, клянусь. Хорошо хоть не попросили оприходовать самого Иполлита, так далеко моя благосклонность не простирается.

От общих рассуждений перешли к конкретному вопросу: чем займёмся сейчас. Конечно, мы с Машей, получив кусочек плотских утех, могли откланяться, передав цех любви следующей смене. Но к чему тогда эти долгие разговоры? В итоге скатились к непотребству. Грех, конечно, но мне простительно на фоне общего задания с «Вышним», а им троим зачтётся там, за порогом вечности. Но прелюбодеяние — далеко не самый страшный грех. Вот прожить десятилетия под солнцем, не испытывая телесных радостей, совершенно претит воле Бога, даровавшего нам организм, к этим радостям предназначенный. Истязать себя постом и молитвой — это надругаться над подарком Создателя. Думаете, он простит?

Когда провожал Машу, совсем стемнело. Дома нарвусь на упрёки — где шатался, но мне плевать.

Спросил её:

— Высокопоставленный женатый чиновник развлекается с двумя молоденькими в компании несовершеннолетнего. Это нормально в их кругу?

— Главное, чтоб не получило огласки. А так — по-разному. Куражатся как могут, пытаются забыть о приближении старости.

Мы как раз шли мимо девятиэтажки с огромными неоновыми буквами «Слава КПСС», новыми, ни одна не моргала. Конечно, БАМ, космос, атом, Братская ГЭС и мировой балет коммунисты оставят потомкам, когда исчезнут в глубинах истории. Но и такая слава у КПСС не померкнет: пьянство, похоть, групповушки, при виде моих усилий Ипполит взбодрился чрезвычайно и даже что-то смог сам.

Забавно. И противно. Такой вот он — договорняк.

Глава 11

11

Китайский дракон

В тысяча девятьсот семьдесят шестом году отношения между СССР и Китаем складывались отвратительные. У советских муссировалась ненависть к агрессорам, вторгшимся на остров Даманский, Союзу нафиг не нужный, но, так сказать, дело принципа. Одновременно в игнор попало всё китайское традиционное, не имеющее отношения к марксизму-маоизму, отец тела мог бы добрый час рассказывать о разнице между коммунизмом истинным и ложным, то есть подвергшимся китайскому ревизионизму.

Поэтому появление в институте физкультуры сухонького азиатского старичка, ровесника века или даже старше, никак не соответствовало советской парадигме неприятия китайского в любых формах и видах. Тем более вещал он о субстанциях, объявленных ненаучными, идеалистическими и вообще противоречащими диалектическому материализму Маркса-Ленина-Брежнева.

Мы сидели с пацанами, поджав ноги, и слушали об энергии Ци. Выходит, той самой, что я накапливал со скопидомством бальзаковского Гобсека и расходовал в ударах сокрушительной силы, не понимая её природу. Похожий на монаха человечек рассказывал об изначальной Ци, полученной при рождении, Ци пищи, смешанной Ци и самой главной для бойца — истинной Ци. Научиться управлять внутри себя этой энергией помогает гимнастика цигун, на Востоке связанная с боевыми искусствами. Не знаю, каким чудом папа Ким захомутал китайца, и тот согласился преподать нам серию уроков.

Конечно, с помощью «Вышнего», когда тот объявится, что-то давно не слышно ублюдка, мне ничего не стоит заказать литературу по цигун, изданную в двадцать первом веке. Но вот так практиковаться, под руководством опытного тренера, дорогого стоит. А в финансовом отношении — ни копейки, советские люди с атрофированными рыночными инстинктами предпочитали действовать на общественных началах, и это никого не удивляло.

После общих упражнений китаец занимался с каждым индивидуально. У меня диагностировал: способен использовать Ци в бою, но не рационально, счёл, что не умею точно дозировать её в ударе. Во-вторых, и это главное, плохо накапливаю, организм мой не приспособлен быть большим сосудом. Но беду можно частично исправить.

Далее, где-то на шестом или седьмом занятии, последнем, учитель цигун вместе с Кимом выбрили мне участок кожи на затылке, там почувствовалось жжение.

— Я подарил тебе дракона, мальчик. Думай о нём. Передавай ему всю чистую энергию Ци, что не сможешь хранить в себе.

— Спасибо… Но мне сложно будет без дальнейших занятий.

— Помни! Путь овладения контролем энергией Ци — это не идеальное следование канонам и выполнение установок учителя. Этот путь внутри, в душе, он открыт только для тебя. Я показал начало, помог понять глубину. Но каждый должен преодолеть препятствия сам.

Звучало несколько высокопарно. Говорить просто китаец не умел.

Ох, как бы пригодилась детская панамка из песочницы… Наступил апрель, тянулись школьные каникулы перед четвёртой четвертью, потеплело, но ещё рано было напяливать на голову кепку, как бы защищаясь от солнца. К удовольствию матери, на неделю заперся дома, ожидая, пока плешь на затылке мало-мальски зарастёт.

Совместив два зеркала, рассмотрел чудо-тварь. Татуировка в три ногтя размером казалась настоящим произведением искусства, линии тонкие, словно прорисованные острым карандашом. Дракончик привстал на задних лапах, распушил крылья и выпустил из пасти скрученный спиралью язык.

Я назвал его «Яшкой», не знаю почему, и принялся закачивать в него Ци. Удавалось поначалу отвратно. Рациональная часть сознания слишком хорошо понимала: никаких ощутимых преимуществ мне татушка не дала. Просто символическая опора для самовнушения. С тем же успехом концентратором энергии Ци назначил бы родинку на правом бедре.

Но Яшка работал лучше. Всё же аутентичный рисунок, гармонирующий с восточной мудростью.

Однажды почувствовал тепло сзади между ушами. Китаец предупреждал: дракончик не безразмерный. Избыток Ци выплюнет пламенем из пасти.

В понедельник я сходил в школу на уроки, забившись на последнюю парту и не отсвечивая затылком, к вечеру напялил отцовскую клетчатую кепку, слишком тёплую для апреля, и отправился на «Динамо».

Коган встретил меня с ироническим прищуром еврейских глаз.

— Думал, вправду решил нас покинуть после чемпионата города.

— Так вы же командный медальный зачёт выиграли, моё золото в тему. Ботвинник на втором. В сборной Минска почти сплошь ваши ребята. Чем я не угодил?

— Хотя бы пропуском тренировок. Даже не позвонил. Что-то случилось?

Он стоял, преграждая мне путь в раздевалку. Других, правда, запускал.

— Случилось. На занятиях папы Кима.

Осмотрев наколку и выслушав про имплантированный аккумулятор энергии Ци, прожжённый материалист Коган сначала прыснул, потом начал откровенно ржать.

— Надо же… Ким, конечно, ещё тот чудик. Но, похоже, совсем крыша съехала от восточной мистики. Переодевайся, Шаолинь ходячий. И попробуй себя на мешке. Боюсь, победа останется за мешком.

Через четверть часа тренер аж челюсти сжал, лишь бы не признать свою неправоту. Я отработал по мешку десятка два троек-хуков, и каждый удар выключил бы свет любому боксёру нашей команды.

— Ты же, мать твою, оружие массового поражения! — восхищённо протянул Моня, научившийся с годами выговаривать все буквы. Лёгкий акцент, правда, остался.

К концу упражнения Яшка остыл и перестал греть между ушами, а мои удары, пусть профессионально поставленные, превратились в обычные хуки и кроссы пятнадцатилетнего пацана. Разрядилась батарейка.

Через час приехал Ботвинник, и оба тренера принялись составлять список городской сборной на утверждение соответствующего комитета Мингорисполкома. Могли бы ради приличия включить хоть одного кроме как из «Динамо» и «Спартака», благо мест множество — три возрастные группы во всех весовых категориях. Но не сочли нужным. Потом Коган рассказал о необычном подарке Кима.

Ботя долго колупался пальцами в волосах на моём затылке, сопел, кряхтел. Наконец, спросил:

— Володя, сам видел результат?

— Сам. И глазам не верил. Подросток лупит как взрослый. Без скидки.

В СССР существовали тогда возрастные категории до шестнадцати, затем шестнадцать-восемнадцать, юниорами считались до двадцати одного, и только старше этого рубежа — взрослыми. Правда, уже с шестнадцати некоторые добивались права на участие в крупных взрослых первенствах, переколотив всех юных соперников в своей возрастной и весовой категории.

К Московской Олимпиаде с улетающим мишкой мне исполнится девятнадцать, юниорский, мать его возраст. Ровно так же, как не хотел ждать двенадцати-четырнадцати в детско-юношеском спорте, я ломал увенчанную драконом голову, как ускорить процесс ввинчивания во взрослые соревнования. Для начала — хоть какие. Лишь бы шёл счёт побед на взрослом любительском ринге по правилам три раунда по три минуты. Открытый чемпионат общества «Урожай» среди колхозов Петриковского района — за счастье, главное, чтоб он признавался спорткомитетом официальным турниром. Но ничего подобного на горизонте не маячило.

Через недели две после того как я стал «Девушкой с татуировкой дракона», если вспомнить известный фильм, Коган задержал меня после трени и задал вопрос в лоб: хочу ли стать профессиональным боксёром.

Ещё как хочу. Заработать чемпионские пояса по версии всех профессиональных ассоциаций, включая WBA и WBC, в весе как можно большем, до супертяжа не отъемся, правда, мои жалкие полцентнера и категория веса пера на Западе пока никого особо не заинтересуют. Хочу получать от миллиона баксов за бой чистыми. Но как сказать это тренеру в СССР, где профессиональный спорт официально предан анафеме?

— Да, Владимир Львович. Но у нас же профессиональные боксёры, пусть под маркой любителей…

— Начинаются с кандидатов в мастера спорта. Кстати, в боксе мастера выполнить достаточно просто по сравнению с многими другими видами, по Союзу больше сотни человек в год получают значок. Да, тогда тебе придумывают тренерскую, инструкторскую или какую иную работу, на которую ходишь только за зарплатой, получаешь талоны на питание, командировочные на соревнования, премии за победы. Возьмёшь Союз — получишь машину. За медаль на Европе можно и квартиру просить. Да… Но путь этот не близок, труден, на любом этапе можно нарваться, как нарвался на тебя бедолага Брылёв, его тренер со мной не здоровается.

Он замолк на минуту, глядя в окошко тренерской на весенние сумерки.

— Я согласен.

— Ты ещё не знаешь, на что соглашаешься. Я — против, но в сборной Союза спортсменов пичкают всякой гадостью, на грани провала на допинговый тест. Говорят, целый химический институт работает над «коктейлями бодрости».

— Не проще ли дорожку коки занюхать?

Тренер осёкся, потом покачал головой.

— Я уже перестал верить, что в твоей маме есть хоть капля еврейской крови. Мы осмотрительнее.

— Литр русской крови в стиле «распахнись душа» победил еврейскую осторожность. Так что вы конкретно задумали, Владимир Львович?

— Комплекс. Переходишь на четыре тренировки в неделю, получаешь повышенные домашние задания. Я бы посоветовал прекратить занятия по боевому самбо, но их результат необычен. Участвуешь во всех сборах и соревнованиях, в пределах разумного. Получишь больше внимания и от меня, и от моих ассистентов. Разумеется, спрос больше.

— Через три года — в армию.

— Не проблема. У тебя же папа — партийный вождь в БГУ. Вот и поступай на стационар. Получишь вольное посещение по ходатайству комспорта. А займёшь приличные места на республике и на Союзе, наденешь погоны КГБ или МВД, военкомат тогда до тебя не дотянется.

Я сделал вид, что задумался, хоть всё давно решено — ещё в две тысячи двадцать четвёртом.

— Единственное условие. Растите из меня нокаутёра. Если бескомпромиссно уложу всех конкурентов, хрен кто меня заставит глотать допинговую отраву.

— Хорошо. Но и очки должен уметь набирать. Давай так: универсал с развитым нокаутирующим ударом. Идёт?

Большего не мог выторговать и пожал ему руку.

Тренировался с этого дня больше. А ещё не менее пары часов ежедневно уделял медитации и цигуну. Эффект поразительный! Словно к самолёту прицепили два подвесных топливных бака, позволяющих бездумно гонять на форсаже, лишь бы двигатель не спалить, топлива-то хватает, и аэродинамика не стала хуже. Дракончик оказался поистине универсальным другом. Четвёртую четверть помог без напряга закончить на одни пятёрки, так обострились память и внимание, причём энергии Ци школа отнимала мизерно.

Особенно пришла в восторг Зинаида. К концу четвёртой четверти Маша призналась, что нашла себе кавалера помоложе Ипполита и переезжает к нему из общежития, но избранник ревнив и не одобрит визиты в гнёздышко плотской любви на улице Притыцкого. Поэтому вся мощь пубертатной сексуальности обрушилась на пышку-блондинку, с ней встречался исключительно один на один, без участия спонсора, дедок слишком уж жалок на фоне юноши. И вот как-то раз, прикасаясь к нежным точкам на телесах моей пассии, чуть-чуть капнул энергии из Яшки. Самую-самую малость. Женщина аж взревела! Схватила меня, швырнула на спину, оседлала и принялась скакать как Чапаев на лихом коне, облитый лаком блондинистый начёс растрепался весь… Короче, понравилось обоим.

Старше меня? Ну и что. Пусть в теле пацана, но я смотрел на неё глазами очень взрослого мужика, неизмеримо старше. Красавица Диана де Пуатье познакомилась с Генрихом Вторым Валуа, когда ей было двадцать шесть, ему лишь семь, они стали любовниками задолго до совершеннолетия будущего короля. Оставалась его фавориткой едва ли не до шестидесяти лет, пока тот не погиб.

Зина была разведёнкой с дитём, жила у родителей после ухода от мужа. Алиментов и зарплаты ей хватало. Призналась, что терпит Ипполита больше ради гнёздышка для встреч со мной.

Конечно, с взрослением обращу внимание на девушек моложе меня. Но пока ещё не исполнилось пятнадцати, кто моложе? Тринадцатилетки? Простите, я не педофил. К наказанию за внебрачное прелюбодеяние готов, но не за извращения. Две тысячи лет загробного стажа слишком хорошо показывают, где пролегают красные линии. Грешить можно лишь в разумных пределах, это я как демон говорю, ангелы вправе иметь иное мнение.

Когану об универсальности применения Ци знать не следовало, папе Киму признался. Он почему-то совершенно не удивился любовному опыту у подростка, заинтересовался другим.

— Говоришь, действует на женщин? А мужскую силу подпитывает?

— Помилосердствуйте, как говорили в старину на Руси. Свои силы девать некуда. А если стимулятор подключу, будет как в старом анекдоте: бегал еврей по деревне и всех пугал своим обрезом. Но вы попробуйте и скажите. Однажды и я доживу до пенсии, Бог даст. Ци поможет остаться в форме?

Первый раз за эти годы на азиатском лице проскользнула тень смущения. Наверно, сэнсэй даже покраснел. Буркнул что-то неразборчивое и отвернулся. А на следующий раз предложил задержаться после душа и медитировать вместе.

В двадцать первом веке такое вот — остаться юному мальчику наедине со стареющим мужчиной — заставляет бить в набат и орать «ахтунг, извращенец», но в сексуально травоядном Советском Союзе оно совершенно не воспринималось как угроза. Мы сели на циновки в опустевшем спортзале, поджав пятки под попу, и углубились во внутренний мир. Через какое-то время, через пять минут или год, счёт я потерял, вдруг почувствовалось присутствие партнёра. Причём я ощутил Кима именно драконом.

Присутствие это отнюдь не несло враждебности, не ощущалось внешним назойливым вмешательством. Оно было… тёплым!

Когда контакт распался, и оба поднялись на ноги, Ким спросил о впечатлениях, а потом рекомендовал выложиться на полную у Когана — проверить, увеличился ли запас Ци. Сам заторопился домой. Наверно, захотел проверить действие наших находок на некой мисс. Жену тренер давно похоронил, жил один, но вряд ли воздерживался.

На прощанье сказал:

— Беда современного бокса в том, что там задают тон сплошь европейцы и американцы. Цигун, дао, Шаолинь — для них что сказки Шахерезады. Если кто-то соединит с западными техниками восточные, получит мощный бонус. У тебя есть шанс стать первым боксёром с драконом на затылке.

Дома я ощутил зуд за ушами, вооружился вторым зеркалом и припух. Рептилия из легенды увеличилась в размерах на треть, а пасть распахнулась ещё шире. Воля — волею, коль сил невпроворот, пел Высоцкий, но как мне скрывать татуировку? В Союзе она считается принадлежностью заключённых. Пусть набиты не купола, не кресты, не перстни, ни девиз «Ира», расшифровываемый как «иду резать актив», ревнители идеологической чистоты, накачанные научным коммунизмом в духе отца моего тела, мимо не пройдут. Выскажут всё, что думают, и обеспечат «правильные» оргвыводы.

Но расставаться с драконом я бы не захотел. И даже прятать его иначе, чем под волосами. Уже проверил: под шапкой он практически не работает, маленькому чудовищу нужно дышать. Одно страшно: если он наберёт мощь, не подчинит ли хозяина? И без того я — демон преисподней. Добавить мне ярости дракона, и сам себя начну бояться.

Татуировка могла вызвать вопросы при принятии в комсомол. Лично мне комсомольский билет не был нужен ни разу, но тренер категорично приказал: вступай. Без красной корочки даже поездка в соседнюю Литву окажется под угрозой отмены, если бдительный товарищ из соответствующей инстанции заметит, что в составе спортивной делегации находится не охваченный идеологической удавкой кандидат. Я смастерил матерчатый бело-синий обруч с большой динамовской буквой «Д» на лбу, охватившей весь череп, на вопросы о принятых общественных обязательствах торжественно поклялся защищать честь белорусского спорта на союзных и международных турнирах, продемонстрировал знание истории КПСС и комсомола, после чего услышал искомое «двух мнений быть не может», пополнив ряды плательщиков комсомольских взносов.

Первый раз вышел на ринг, оснащённый тайным оружием, я в начале июля, только справив пятнадцатилетие. Юниорский чемпионат республики по боксу принимал недавно выстроенный комплекс «Спартака» на переулке Одоевского, недалеко от общежития, где раньше жила Мария, и в пешей доступности от нашей квартиры. Боксёры с улицы Волоха во главе с Ботвинником чувствовали себя хозяевами турнира, хоть главную ударную силу представляли динамовцы Когана. Главное, можно было не ждать предложений договорняков и уговоров «не тронь вон того перспективного парня». Тренерский совет сборной Минска, ознакомившись со списками конкурентов, дал отмашку мочить. Разумеется, оба ведущих тренера напирали на технику боя, на преимущество набора очков, а не сидение в засаде перед единственным нокаутирующим ударом, особенно распинался Ботя. Он же и запнулся, встретившись со мной глазами. Три раунда по две минуты — слишком долго, чтоб прыгать их до конца, я постараюсь решить вопросы быстрее.

Поскольку начались студенческие каникулы, соответственно — отпуска преподавательского состава, отец тела был свободен от лекций, не поленился приехать с дачи на открытие турнира. Чтоб ненароком не накалить внутрисемейную атмосферу, я изобразил заботу и разместил его на самом козырном месте. Поскольку до дома идти пешком, профессор притопал на своих двоих и принёс бутылочку тёмного напитка с этикеткой «Байкал», но что-то мне подсказывало: внутри не газировка, и за руль он сегодня не сядет.

В шестнадцатой мне попался «головастик» из Витебской области. Неудобный и неприятный соперник, игнорирующий замечания судьи об опасном движении головой. Собственно, в юношеском боксе опасность минимальная даже при соударении черепов, брови прикрыты шлемом, порой слишком низко, мешая глазам. Витебчанин опустил башку вперёд, словно решил мне поклониться как профсоюзному начальству, и ринулся в атаку. Он бодался, стремясь толчками в грудь придавить к канатам и отработать сериями апперкотов в корпус. Удары его были чувствительные, болезненные, дыхание сбивали. Раунд отдал ему вчистую.

В углу спросил Когана:

— Если просто засажу сверху по дыне, стоит оно того?

— Не советовал бы. Запросто кто-то усмотрит удар по затылку. Да и не выгодно светить в одной шестнадцатой свою полную силу. Попробуй его раскрыть.

— То есть выпрямить и поставить под удар… Да, тренер.

«Головастик» ринулся ко мне, едва я только вставил капу и поднялся с угла. На дальнейшее он вряд ли рассчитывал, получив сильнейший апперкот. Он пришёлся в перчатки и на миг разогнул позвоночник, тут же наказанный свингом с правой. Чуть поплыл, а я выпрыгнул из угла в центр ринга, на оперативный простор.

Так повторилось дважды. Не жалея «пли», я распрямлял его и целил в ухо кроссом или свингом. Когда парень уверовал, что и дальше так будет продолжаться, а потому изготовился отражать верхние удары, ему после апперкота правой прилетел такой же левый, проскользнувший между локтями к челюсти.

И вот тогда заработали молотки. Плюнув на филигранную технику, столь любимую Ботвинником, и грамотную тактику, на которой настаивал Коган, принялся избивать «головастика». По тренировкам знаю — ни одна глухая защита не сдержит град ударов, если бить разнообразно и сильно со всех направлений. Другое дело, ни один боксёр, тем более — подросток, не выдержит долго подобного темпа. Но у меня за ушами работал крылатый павербэнк. Руки парня начали болтаться, опасно открывая голову, он быстро терял контроль.

На второй минуте рефери остановил бой, отдав мне победу за явным преимуществом, чем спас «головастика» от гарантированного нокдауна. Во взрослом профессиональном боксе ни один бы так не поступил, пощадив проигравшего, там зрелищности ради ждут, пока избитый не размажет кровавую юшку по полу.

— Герой! — фыркнул Коган, растирая меня полотенцем. — Но ведь выложился. Чем в восьмушке намерен воевать?

— Поем супчику, восстановлюсь. Да вы не переживайте. В кои-то веки мой соперник ушёл с ринга своими ногами, не пропахав носом доски. Всё как вы любите.

Подошёл Евгений, благоухая коньячком, а не «Байкалом», поздравлял, потом осведомился: иду ли домой или как обычно где-то зависну. Всё ясно, ма прикована к грядкам на даче, свободная хата. Пообещал: буду ночевать у пацанов, созвонился с Зиной, а часиков в восемь утра следующего дня вернулся на Одоевского, застав там неодетую и довольно некрасивую кралю лет тридцати — тридцати пяти.

— Сын… Это… Я… — простонал профессор, не в состоянии сложить слова в предложения за пределами лекции о научном коммунизме.

— Да ясно всё. Изучал с аспиранткой ленинский труд «Марксизм и эмпириокритицизм», но маме знать о ваших сверхурочных не стоит, не так поймёт и не оценит. Па, я сварю кофе на троих, а вы приберитесь. Вдруг она с дачи на электричке приедет.

Внутри себя ликовал, потому что спёр розовые трусы с белыми кружавчиками, аспирантка долго их искала, потом, бедота, натянула платье и ушла без белья. Нет, я не фетишист в отношении предметов женского туалета, зато тщательно спрятал убийственную улику. Если начнётся очередное «никакого бокса», Евгений на сто процентов выступит на моей стороне под страхом, что розовое исподнее попадёт маме на глаза с соответствующим комментарием. Подло? Да! Но я же — демон. А шантаж — куда меньший грех, чем отбить профессору голову. Чего не сделаешь ради восьмисот миллионов долларов и спасения человечества!

Восьмушку на следующий день едва не продул, Коган был прав, истощился. Спасло лишь то, что в третьем раунде соперник, совсем уверовавший в свою победу, провалился в атаке и нарвался на самый обычный встречный хук, без всякого «пли», обвиснув на канатах мокрой тряпкой. Сразу после душа помчался на автобусную станцию — до ближайшей деревни у базы «Трудовые резервы», куда папа Ким в очередной раз отвёз самбистов.

К синим баракам и столь памятным соснам добрался лишь к ночи, после отбоя, нарвался на вожатский патруль, карауливший шлявшихся по ночам. Один из тренеров вспомнил меня по прошлым сменам и согласился провести к борцам.

Спаленка руководителей групп мало отличалась от общей казармы, только коек четыре, гремучий холодильник «Днепр» в углу и небольшой чёрно-белый телевизор с самодельной антенной из каких-то обрезков. Ким как раз созерцал некий художественный фильм, похоже — довоенный и до синих соплей оптимистичный вроде «Волга-Волга» или «Весёлые ребята».

— К вам зайца привели! — жизнерадостно презентовал меня патрульный. — Намерен отдыхать без путёвки.

— Раз так, пусть отдыхает. Зачислить к боксёрам или борцам?

— Ни к тем, ни к другим, учитель. У меня послезавтра четвертьфинал на республике. А выжался досуха. Меня любой хулиган обидит.

Дождавшись, когда сопровождающий оставил нас двоих, кореец встал и обнял меня за плечи.

— Прав был Коган. Нужно и общую технику боя знать. Пропал без секретного оружия, и лапки кверху?

— Не совсем. Без всякого Ци отправил соперника в нокаут в восьмушке. Но едва-едва. Мог и продуть.

— Поражения тоже идут на пользу. Заставляют оглянуться на пройденный путь, взвесить ошибки.

— Если останется чем взвешивать. В боксе поражение — это отбитые мозги.

— Хоть не мошонка. Помнишь, как в Москве отличился? Ладно, дело прошлое. Присаживайся. Я сейчас кого-нибудь в столовку пошлю. Закрыта давно, но чай организуют.

— Спасибо, перекусил по пути. Я не за этим ехал…

— Понимаю, — кивнул азиат. — Зарядим твои батарейки. Но вижу проблему. Ты не научился чувствовать, сколько энергии осталось у дракона. И за сутки её не решим. Хочешь — приезжай и перед полуфиналом.

— Запросто!

— Эта ваша беда, боксёров. Частые и многочисленные бои выматывают. Смотрю телевизор — парень на чемпионате Союза махался как зверь, к финалу сник и выиграл только потому, что и противник такой же замудоханный. Оттуда сразу на матч СССР-США или чемпионат Европы, там слился. Невозможно же выводить на пик формы в начале года и поддерживать на пике до осени! В Госкомспорте звери какие-то.

— Профи на Западе дерутся два-три раза в год.

— Да, Валерик, но только профи высочайшего класса. Середнячки выходят раз в месяц, не реже.

— Но и не через день на ремень.

— А ты представь, там едва ли половина боёв заканчивается нокаутом. Неделю или две ждёшь, пока звон в башке пропадёт, картинка двоиться перестанет. Снова тренировки и снова на ринг, где тебя ушатает свежий цветной, у тех здоровья вагон, не выколотишь.

Я, сидящий на соседней койке, аж повалился на деревянную стенку.

— Папа Ким! Вы всерьёз думаете, планирую просить политическое убежище и начать профессиональную карьеру в США? Да негры из меня живую отбивную сделают!

— Если прямо сейчас — без вариантов. Но ты прогрессируешь, сынок. Скорость и реакция отменные. Ци даёт огромное преимущество. Надо только повзрослеть, набраться опыта в СССР. Ты избиваешь новичков и кажешься себе непобедимым монстром. Встретишься с мастерами, иначе запоёшь.

— А потом линять за рубеж… «Хвост огромный в кабинет из людей, пожалуй, ста, Мишке там сказали 'нет», ну а мне — «пожалуйста», как поёт Владимир Семёнович. Только никакого «пожалуйста» не услышу. Остаётся невозвращенчество, бросить дома всё, включая родителей, хоть те давно мне плешь проели на тему «никакого бокса»… Ким, я не готов.

— А никто и не агитирует, — он с ходу включил заднюю передачу. — Но мало ли что изменится. Вдруг Госкомспорту велят зарабатывать больше валюты и продавать боксёров зарубежным промоутерам. Ты — неплохой товар, не обижайся.

— А сам с тех миллионов за продажу получу двести рублей премии и бесплатную путёвку в Пицунду. Зато мир посмотрю. Нашим согражданам и это не светит.

— Не светит, — согласился Ким. — Меня только в Польшу и ГДР выпускали на борцовские соревнования народной милиции. Когда самбисты отправлялись в ФРГ на турнир по дзю-до, меня прокинули. Думаю, в этом отношении кореец хуже еврея. А Когану расскажи анекдот, ему понравится.

— Весь внимание.

— Летит самолёт «Аэрофлота» с советской группой в Париж. Дамочка спрашивает у переводчика: как будет по-французски «сколько стоит чашечка кофе», вторая: «как пройти к Эйфелевой башне». И тут старый еврей: «как спросить, где можно получить политическое убежище?» На него накидывается мужчина в штатском, но еврей заявляет, что никакого политического убежища ему не нужно, просто таким ненавязчивым образом хотел выяснить, кто отвечает за безопасность тургруппы.

Я не остался в долгу, рассказал хохму про маузер Дзержинского, после чего отставили пустяки в сторону, оба уселись в позу лотоса и принялись медитировать. Дракончик потеплел и, наверно, был вполне доволен.

Возвращаясь в Минск, думал о том, что зависимость от Кима, до этого года условная, многократно усилилась. Азиат — моё единственное эффективное зарядное устройство. При частых поединках против опытных соперников без него как без Яшки. Без главного тайного козыря в рукаве.

Глава 12

12

Этот странный взрослый мир

Осенью, вернувшись в Минск после зональных соревнований в Риге на Кубок Прибалтики с участием команд «Динамо» и вооружённых сил, я напоролся на очередную попытку взрослого поколения семьи Матюшевичей провести среди меня воспитательную работу. В школе как раз закончилась первая четверть и настали каникулы, отец и мать тела повели меня на демонстрацию седьмого ноября. Этот день пышно праздновался в СССР, называемый годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции, все слова с большой буквы, а можно и полностью капслоком — для подчёркивания важности момента и события.

Я не сопротивлялся, самостоятельности существует разумный предел. Встал рано, нацепил школьный костюмчик с комсомольским значком, поверх него — куртку, ибо товарищ Ленин бездарно провалил лично им организованную первую попытку госпереворота в июле семнадцатого, большевики победили лишь со второй попытки, подготовленной Троцким, отчего массовые шествия перенеслись с солнечного лета на холодную пору года.

Евгений готовился по-своему, наполняя коньяком две плоские бутылочки. Одну, как правило, обнаруживала и подвергала конфискации ма, прекращая на том поиски и не изымая вторую, потребляемую втихую «для сугреву» под красными знамёнами и портретами Ильича.

Автобусы не доезжали до центра, от Юбилейной площади и до главного корпуса БГУ мы шлёпали пешком, там собирались университетские колонны, включая отдельную группу преподавателей и аспирантов общевузовских кафедр. Ма вышагивала бодрячком в высоких югославских сапожках на высоком каблуке, начёсанные волосы под косынкой возвышались над шляпой супруга. Евгений, никак не смотревшийся иллюстрацией к спортивной статье в «Физкультурнике Белоруссии», ещё до выдвижения на общее шествие уставал и присаживался, едва завидев скамейку. Пока ма перекидывалась свежими сплетнями с политэкономистами, к Евгению подсаживались аспирантки, а также старшекурсницы, желающие аспирантками стать.

Я подмигнул Вале, застуканной летом у нас в квартире, сам удивился, до чего некрасивые дамочки намереваются двигать вдаль, вширь и вглубь научный коммунизм, а также иные идеологически выверенные дисциплины. Ма на их фоне выглядела как Мисс Вселенная. Из подслушанного разговора выяснил, что главный экзамен по кандидатскому минимуму сдаётся профессору в его койке, случай с Валей не единичный. Да, при такой физухе и столь щедрой любвеобильности Евгений имеет все шансы загнуться верхом на очередной энтузиастке дела Маркса-Энгельса.

Одна смачно чмокнула его в щёку, добавив «С праздником Великого Октября!», тот старательно стёр помаду с физиономии и приложил палец к губам, стрельнув глазами в сторону политэкономистов. Потом подмигнул, как я Валентине. Похоже, совсем не боялся шантажа, наоборот, считал едва ли не соучастником его игрищ.

Случай показать ему, что он не прав и зря расслабил булки, выдался буквально на следующий день, за очень скромным завтраком, потому что отмечали мы Великий Октябрь вечером у бабушки-дедушки на Войсковом с непременной пыткой едой.

— Валера! — начала ма. — Пришло время поговорить серьёзно. Как со взрослым.

Внутренне напрягся, ожидая услышать нечто осточертевшее о вреде бокса, но зря. Меня ожидала первая семейная лекция о сексвоспитании. Женщина не стала разоряться на тему пестиков и тычинок, а довольно прямо рассказала, откуда родятся дети и благодаря чему зарождаются в материнской утробе.

Такой абсурд… Ведь сама жаловалась на папашкину гиперактивность, неизбежные аборты, из-за которых больше не в состоянии забеременеть, его супружескую слабость после переезда на Одоевского, словно здесь раскрыла зев биополевая чёрная дыра, высасывающая из бедного мужика остатки его мощи. Я же просил остаться на Якуба Коласа!

Потом дошло. Спич был адресован Евгению. Он же не знал про наши с ней откровенные беседы. Возможно, в лекции о сексе содержался обидный намёк: в твоём возрасте, супруг, ещё трахаются во всю прыть, а ты… Действительно, тот неоднократно отводил глаза. Ипполита я однажды успокаивал, мол, для своих лет ты — герой, Евгения ободрять не собирался.

— Скоро у тебя появятся приятные и нескромные сны, мой мальчик. А проснувшись, обнаружишь мокрое пятно на трусах и на простыни, но не пугайся.

Я поперхнулся творожком.

— Ма, ты серьёзно? Забыла, что мне пятнадцать исполнилось? Поллюции у меня в двенадцать начались!

— Но почему же на простынях я не вижу…

— Дрочит! — заключил Евгений, и две пары глаз уставились на меня обвиняюще.

Библия считает грехом рукоблудие, Моральный кодекс строителя коммунизма — нет, но почему-то именно два члена КПСС решили меня уличить, возможно — наказать.

— Отвечаю по пунктам. Первый раз застирал простыню, потом подкладывал каждую ночь вафельное полотенце, его легче очищать. В ранние годы давал рукам волю, как и все мои сверстники. Пока не начал жить полноценной половой жизнью.

Немая сцена. Первой опомнилась ма.

— Женечка, у нас намечается проблема, если родители той девочки приведут её в наш дом с пузом.

— Да и вообще статья — развращение малолетней… Какой позор! Вызов в райком… Персональное…

— Не пугайтесь заранее. Я встречаюсь с женщиной старше и пользуюсь презервативом.

— И что это за шалава? — строго вопросила ма.

— Обычная одинокая, тридцати лет. Уж точно красивее, чем папины аспирантки.

Он состроил «страшные» глаза и скрытно показал кулак. Ой, мамочки, испугал-то как!

— Что ты знаешь о папиных аспирантках? — голосом ма можно было заморозить озеро.

— Да подходили вчера к нему на демонстрации, поздравляли с праздником. Пошлые колхозницы — ни кожи, ни рожи.

Он был уязвлён, но смолчал. Его половина чуть успокоилась. Просила познакомить с Зиной, но, похоже, не опечалилась, встретив отказ. Всё же считающие себя взрослыми хомо советикус — довольно забавные личности.

В мире спорта отношения складывались несколько иначе, но с неизбежной долей советского маразма. Общение с одним только Коганом, его ассистентами и другими боксёрами-юношами в секции исподволь приучило к мысли, что в местном боксе он главный. Конечно, Владимир Львович постоянно упоминал про Белсовет «Динамо» с генерал-майором КГБ во главе и курирующего спорт инструктора из ЦК КПБ, а поскольку группа юношеская — то и его коллеги из ЦК ЛКСМБ. Они представлялись кем-то далёким, кого мудрый тренер, он же не менее прожжённый интриган, запросто уболтает на что-то нужное. Первый мой тесный опыт общения со спортивной бюрократией состоялся в самом конце семьдесят шестого, когда Коган предложил заявить меня на взрослый чемпионат города. По большому счёту, первый профессиональный турнир в моей жизни, если отбросить фиговый листок любительского бокса.

Собралась целая комиссия во главе с генерал-майором, причём заседала она в здании КГБ БССР на Ленинском проспекте, доме с колоннами, про который минчане шутили: самое высокое здание в городе, оттуда Сибирь видно.

Докладывал главный по боксу в белорусском «Динамо»: случай из ряда вон выходящий, минская секция намерена выставить на чемпионат города совсем ребёнка, только летом пятнадцать исполнилось.

— Правила запрещают? — первым делом осведомился генерал с синими петлицами, центровой в президиуме за длинным столом.

— Прямо — нет. Взрослая возрастная категория начинается с двадцати одного. Прецедентов масса, когда и у нас, и на союзных соревнованиях выходили спортсмены моложе, от восемнадцати, некоторые добивались успехов. Но пятнадцать — это что-то неслыханное! У ребёнка не устоялась психика, не окреп опорно-двигательный аппарат, не хватит духу на три раунда по три минуты. Бой с взрослым приведёт к тяжёлой травме. Можем ли мы взять на себя такую ответственность, товарищи? Есть мнение, что нет. Потому я и вынес вопрос на обсуждение Белсовета.

Конечно, спортивные функционеры собрались не ради нас с Коганом, в повестке дня значились многие другие вопросы, и присутствующие явно намылились закрыть данный пункт программы быстро и просто — отказать. Дали слово Когану.

— Если за кого-то стоит беспокоиться, так лишь за соперников моего ученика. Он провёл девятнадцать боёв и все закончил нокаутом, лишь в одном случае мудрый коллега просто не выпустил своего боксёра на расправу, Матюшевичу записали победу за неявкой противника. Валерий вчистую выиграл «Первую перчатку», чемпионат Минска и чемпионат республики среди юниоров, затем всухую разделал конкурентов на зональном турнире в Риге.

— Юниоров! — вставил кто-то из комиссии, но тренер не сбился.

— Да, юниоров, но с лета участвует в спаррингах со взрослыми. Что же касается сомнения — выдержит ли три раунда по три минуты, мне сложно сказать, никто пока против Валеры не выстоял и шести минут. Нокаутёров такой мощи наш бокс давно не знал.

— Всё равно — рано! Раз такой талант, нельзя губить его спешкой, — прогундел генерал-майор, рассматривая меня словно призовую лошадь перед покупкой. — На ваш аргумент, уважаемый Владимир Львович, что в категории до пятидесяти двух в минском «Динамо» нет более сильного кандидата на город, поступило интересное предложение от товарищей из Бреста. Прошу!

Поднялся капитан в зелёных пограничных погонах, с ним лейтенант, старше меня, конечно, но из категории «молоко на губах не обсохло», мелкий-тощий, щёчки розовые, такой себе ребёнок-переросток.

— Лейтенант Соломахин, первый взрослый разряд по боксу, — представил его капитан. — Двадцать два года. Способный, достаточно зрелый. Но в категории до пятидесяти одного у нас в Бресте есть кандидат в мастера Тишков, он старше и сильнее. Товарищ Соломатин написал рапорт о переводе в Минск по семейным обстоятельствам. Если секция товарища Когана его примет, будет биться за вас на ближайшем первенстве города. Одолеет Тишкова — поедет на Союз.

— То есть хотите переводом в мою секцию решить ему и служебные, и жилищные вопросы? — догадался Коган. — Предупреждаю сразу: коллектив лейтенанта не примет. Если бы кандидат сам приехал к нам, поговорил, объяснил, мол, есть такая перспектива…

— Хватит демагогии, Владимир Львович, — хлопнул ладошкой генерал. — Минская секция «Динамо» — не ваша личная лавочка. И если офицер действовал по уставу, сначала подал рапорт и стал дожидаться решения вышестоящего командования, не вам его судить. Соломахин! Не посрамите честь минского «Динамо»?

— Никак нет, товарищ генерал-майор госбезопасности!

Не знаю как боксёр, зато оловянный солдатик из него вышел образцовый.

— Тогда пишите в протокол… — неспешно протянул председательствующий, но произошло невозможное, его бестактно перебил пятнадцатилетний шкет. То есть — я.

— Товарищи! Давайте поступим по-спортивному. Вызываю Соломахина на бой — три раунда по три минуты. Победитель представляет минское «Динамо» на первенстве города.

— Что он себе позволяет! — зашелестело у стола президиума.

Генерал вылупился на меня, потом на Когана, мол — кого это ты привёл из своего зверинца. Далее в его глазах промелькнуло странное выражение, похожее, трудно поверить… на сочувствие!

Кинул косяка на Когана и понял причину. Тот скроил мину несчастного еврея, не сумевшего совладать с подопечным и взывающего к начальнику: хоть вы помогите его обуздать и проучить.

— Хорошо. Приказываю: завтра в четырнадцать. Сам приду посмотреть. Но уж вы, товарищ лейтенант, не усердствуйте. Ему пятнадцать!

— Так точно, — ухмыльнулся конкурент.

Вечером Коган позвонил мне домой.

— Валера! В спорткомитете настаивают, чтоб ты отказался от боя.

— Кто именно?

— Как кто? «Есть такое мнение, товарищи».

— Вы — тренер. Вы вправе снять меня, — я старался бодриться, гнал обречённость из голоса. Если выиграть город, можно летом попасть на республику, а в следующем году, в семьдесят восьмом, заявить о себе на Союзе, там даже серебряные и бронзовые призёры становятся кандидатами на международные соревнования. Огромный угол могу срезать на своём пути! Но — нет, поперёк стал лейтенант-погранец, которому позарез нужны перевод в Минск и служебная квартира.

— Не имею права. Такая каша заварилась! Как мне тебя выставлять на чемпионат среди взрослых, если боюсь даже пробного поединка с разрядником? Только сам, сам. Тебе простительно — дитя. Посоветовался с родителями и согласился — рано.

— Посоветовался. Они в один голос кричат: дерись. Как могу их разочаровать?

Коган буркнул нечто неопределённое и отключился. Доволен или обозлён несговорчивостью?

А у меня конец четверти, контрольная, будь она неладна. Опоздал бы, но Ботвинник, услышавший о необычном казусе, лично взялся меня подвезти. Больше никто не поддался на мои уговоры. По дороге подбадривал, пару раз проскакивал на жёлтый, закладывал крутые повороты, что на гололёде и на «всесезонной» резине небезопасно. Я влетел в раздевалку, когда пограничник уже размялся, и ему шнуровали перчатки.

— Ты даже не разогрет! — взъярился Коган.

— Пробегусь вокруг ринга. Помните, взяли меня как уличную шпану? А она дерётся без разминки.

Поднырнул под канаты, смотрю: погранцы уже насмешливо хмыкают, мол, спёкся ваш птенец желторотый, не явился на бой. Рефери глянул на генерал-майора, тот величественно махнул пятернёй начинать.

Всё как в соревновательном бою. Только без объявлений по матюгальнику «в синем углу ринга…», да судьи в обычных спортивках, не в белом. Мы оба без шлемов, по-взрослому. Блямкнул гонг, команда «бокс».

Двигаясь короткими прыжками и обозревая Федю Соломахина, в быту, наверно, очень неплохого парня, но сейчас намеревавшегося сделать из меня отбивную, думал: насколько всё же мне не хватает опыта. Никакой цигун, книжки, медитации, тренерские наставления и спарринги с товарищами по команде не заменят этих минут, когда меж своих перчаток видишь типа, значительно превосходящего классом всех прежних противников. Двигался он изумительно правильно, так, как пытался научить меня Коган, лёгкими аккуратными прыжками, академически точно держал руки в защите. Атаковал первым, разведывательно, короткими сериями в два-три удара — джеб-хук-джеб. Что неожиданно, ни в лице, ни в движениях не проскальзывало высокомерия, превосходства по отношению к салаге-юниору. Знал, что могу и завалить, соблюдал осторожность, сразу закрывался после выпадов.

Первая контратака. Ожидая, что после джеба левой последует удар правой, сделал сайд-степ, уходя с линии огня, и долбанул левым кроссом. Но парень просчитал такой вариант и, закрывшись плечом, чтоб моя перчатка только скользнула, всадил мощный оверхэнд, достигший цели.

Были бы мозги, было бы сотрясение? А, семь бед — один ответ, я кинулся на лейтенанта и сцепился с ним в объятиях. Распространённая тактика, тем более вешу пятьдесят один при росте меньше метра семидесяти, он — совсем тощий как велосипед, соответственно чуть выше и длиннорукий. Связал его движения, выиграв драгоценные секунды, чтоб в голове перестали чирикать воробьи. Потом отступил по команде «брэк».

Что мы имеем, кроме слегка битой физиономии? Соломахин способен быстро прервать домашнюю заготовку. Оверхэнд — да, хорош, особенно если бить низкорослого соперника поверх его рук, закрыться сложно. А если поднырнуть?

Его перчатка шваркнула мне по макушке, вторая рука изготовилась добить, когда я провёл джолт правой в корпус. Вложил нормально так в кулак порцию Ци, уверенный, что попаду. Отступил на шаг.

В глазах лейтенанта изумление, ужас от того, что не может вздохнуть. Знаю, когда прилетит по селезёнке, каждый глоток воздуха даётся, словно на грудь наступил слон. Это как при перегрузке в девять «же» в кабине истребителя.

Я достал капу.

— Судья, мне добить его нахрен или пусть отдышится?

Рефери, опомнившись, открыл счёт. На цифре «восемь» Соломахин вернулся в стойку и поднял перчатки к лицу, но ежу понятно: не боец. Просто задавлю его темпом и градом ударов, что-то из них найдёт дорогу к его субтильному тельцу.

— Достаточно! — пророкотал генерал-майор. — Возможно, брестский спортсмен сегодня не в лучшей форме. Но минский вундеркинд доказал мне, что справится. Есть мнение допустить Матюшевича к первенству города. Возражений нет? Боксёры! Пожмите друг другу руки и отправляйтесь в раздевалку.

Мы, слушая начальственный спич, стояли в стойке, но не лупасили один одного. После приговора я миролюбиво хлопнул Соломахина по перчатке и полез с ринга.

— Всего один пропущенный удар в пузо, и плакала минская прописка вместе со служебной квартирой, — едко заметил Ботвинник. — Такая селяви.

— Нормально? — проявил заботу Коган. — Разок крепко пропустил.

— Зато понял, на что противник способен. Тренер, просто для меня чемпионат Минска начался не с одной шестнадцатой, как у всех, а с одной тридцать второй. Главные встречи впереди. Или одни неприятности впереди из-за того, что не сдриснул в кусты?

— Шансы фифти-фифти, — прикинул Ботя, он, как и мой тренер, не раз попадал в двусмысленные ситуации с учениками. — Парень блатной, ты сам понял. Ну, нажили недоброжелателей. Спасибо, что не уложил его совсем, как того в полуфинале в Риге.

Упс… Каюсь. Переборщил. Судья, не привыкший к нокдаунам в детских поединках, не успел вякнуть «стоп», когда эстонец потерял ориентацию в пространстве, и я от души тюкнул его в открывшуюся челюсть. Врач, нашатырь, носилки. Зря, не надо так было.

— Теперь поздно жалеть. И пограничника, и горячего эстонского парня.

Между прочим, рубеж в двадцать один год даёт неплохой шанс выходить до него только против юниоров, а там и закончить карьеру, не рискуя здоровьем в жёстком взрослом мире. Позанимался спортом — становись физкультурником, сдавай нормы ГТО, играй в футбол во дворе. Бокс после двадцати одного — удел профессионалов, прикрывающихся любительским положением.

Я проложил себе путь на взрослый ринг, обладая подростковым телом… которое упорно отказывалось расти дальше. Сто семьдесят сантиметров, и это практически предел. За квартал, возможно, прибавил миллиметра три-четыре, если не выдаю желаемое за действительное. Скорее всего, просто ошибка измерения.

На школьных уроках физкультуры я по-прежнему любимец учителя, светоч и образец. Но при построении по росту, раньше обретавшийся ближе к первым номерам, с каждым месяцам скатываюсь дальше к хвосту.

Заказать новейшие научные исследования у пришельца не выйдет, он совершенно забил на меня болт, если таковой орган у него имеется. Поэтому сам, сам, на местном уровне науки. Выдоил через отца читательский билет в библиотеку университета, забрался в картотеку биофака и принялся искать, какой агрегат моего организма препятствует удлинению костей.

Получил стопку книг, по увлекательности немного проигрывающих телефонному справочнику.

«Пять генов гормона роста расположены в соседних локусах семнадцатой хромосомы. Они имеют высокую степень гомологии, возникнув в результате дупликации предкового гена. Два из них дают две основные изоформы гормона роста, одна из которых синтезируется в основном в гипофизе, а другая — в клетках синцитиотрофобласта плаценты. Альтернативный сплайсинг увеличивает число изоформ и предполагает возможность их специализации в воздействии на разные ткани. В крови присутствуют несколько изоформ…»

Эти нетленные мысли, почерпнутые из учебника, перекликались с содержанием монографий, авторы которых спорили, содержит ли главная изоформа сто девяносто одну аминокислоту или всего лишь сто девяносто.

Короче, я ни черта не понял, как мне раскачать выработку соматотропина, отвечающего за удлинение трубчатых костей. Чего-то не хватает в гипофизе, я смутно представляю его назначение и местоположение. А ещё уверен: стоит вмешаться в тончайшие регулировки этого биокомпьютера, и никакая демоническая регенерация не вернёт организм к заводским настройкам, потерянным навсегда.

«Умные» книжки убеждали: поезд уходит. Как только рост застопорится совсем, его никак не перезапустить.

С одной стороны, пробиваться на профессиональный ринг, увеличив вес за счёт мышечной массы не более чем на шесть-восемь килограмм, безопаснее. Куда рискованнее найти способ вытянуться свыше метра восьмидесяти и приблизиться к тяжам. Там получить на орехи можно куда сильнее, чем в лёгких и средних категориях, а скорость восстановления и энергетика Ци останутся прежними. Но тяжёлым платят больше. Наваляю Майку Тайсону или Теофило Стивенсону — честь мне и хвала, а также бабки, заложенные в основу пирамиды на восемьсот миллионов. Плюс себе соточку миллионов на безбедную жизнь, кто же запретит. Если только эти звёзды бокса меня не похоронят в первом же раунде.

Ничего так и не решив, я мутно провёл новогодний праздник, уныло однообразный, несмотря на кажущееся веселье, «Голубой огонёк» по телевизору и очередной праздник обжорства до утра в доме бабушки и дедушки. Боксёры и самбисты, в основной своей массе до восемнадцати лет, отмечали также с семьями, малолеток никто не пустит снять дом в лесу и оттянуться по-рыхлому. Ипполит, как ожидалось, изображал заботливого отца и верного мужа, освободив Зинаиду мне на радость, но та укатила к родным в Лиду, обещая возместить недостаток утех в январе.

И уж совсем не климатит что-то отмечать с одноклассниками. Они для меня — сущие дети, я для них — отщепенец и одиночка, заодно отличник-зубрила. Никому не кандидат в друзья-приятели. Их тоже растащили по семейным гнёздам.

С хмурого послепраздничного утра начался тысяча девятьсот семьдесят седьмой год, ровно так же, как и предыдущие — с школьных каникул и некоторого перерыва в тренировках. Я забился в свою комнату и завёл безмолвный диалог с единственным собеседником — Яшкой.

Пусть он остаётся всего лишь рисунком на коже, зато даже при минимальном напряжении воображения позволяет наращивать концентрацию, будучи центром сгустившейся силы. Тем более расположен максимально близко к гипофизу. Попросил его, наполненного вихрящейся энергией Ци: ускорь мой рост. Представил, как удлиняются кости рук и ног.

Конечно, эта энергия невидима. Не удивлюсь, если не регистрируется человеческими приборами, следовательно, в понимании марксистско-ленинского материализма не существует. Она виделась мне то роем светляков, то потоком воды, то смерчиком из огненных искр, сознание искало близкие и понятные аналоги.

Медитационная молитва заняла всего несколько минут. Я ощутил, что часть тех искорок вдруг отделилась от общего хоровода и скользнула вглубь. Больше не усердствовал, опасаясь нанести себе вред, но повторял подобное ежедневно и концу января прибавил сантиметр.

Что такое сантиметр? Утром я именно на столько выше себя вечернего, потому что позвоночник распрямляется, мышцы расслабляются, к вечеру гравитация вернёт статус-кво. Потому ходил к ростомеру на «Динамо» строго в одно и то же время, перед тренировкой. К марту добавил ещё сантиметр, что стало немного заметно по брюкам даже для ма, она привыкла к мысли о достижении сыном максимального роста. Поскольку на переменах не ношусь по коридорам со сверстниками, не дерусь с ними, кто же в здравом уме наедет на юношеского чемпиона республики по боксу, и вообще благопристойный такой, одежда не портится, одного школьного костюмчика должно хватить на несколько лет, в идеале — до выпуска. А тут щиколотки понемногу полезли из брюк, запястья из рукавов.

Зина ворковала, что всё более выгляжу как настоящий взрослый мужчина. Подарила мне приличный джемпер, снизу я теперь предпочитал спортивные штаны с динамовской буквой «Д», выданные в секции перед турниром в Риге, адидасовские костюмы полагались только для сборных с непременными вышитыми буквами СССР в области лопаток, мне ещё далеко. Она же гораздо раньше родителей обнаружила Яшку, ласково перебирая мне волосы, удивилась, но не возражала. Взрослая женщина может быть на редкость терпелива и толерантна, если она не твоя жена.

Глава 13

13

Профессионально-любительский ринг города-героя

Золотая медаль и кубок города не являются главной целью турнира, убеждали меня Коган и ассистенты. Шесть областей и столица — это всего лишь семь участников в каждой категории, если брать только победителей на чемпионат БССР, а вот путёвка на него действительно важна. Её получат все обладатели медалей, по решению спорткомитета — и несколько других спортсменов, чтоб набралось тридцать два, полный комплект для одной шестнадцатой. Арифметически проще организаторам союзных первенств, пятнадцать республик СССР и город Москва как раз дают число шестнадцать, бери по два посланца от каждого региона, и заявки укомплектованы.

Так-то оно так. Тактически правильно, зазор до республиканских соревнований меньше двух месяцев, выкладываться вредно, не все умеют восстанавливаться столь быстро, как Валера Матюшевич с демоном внутри. Смущает это самое «решение спорткомитета», то есть волюнтаризм чиновников. Очередному брестчанину понадобится перевод в Минск, и пусть он отсеялся в четвертушке, почему бы не дать ему шанс, потеснив слишком молодого пятнадцатилетнего, у того ещё много времени впереди.

Кровь из носа, лучше бы — не моего, обязан выйти в финал. А поскольку взрослый финалист держит билет на республику уже в кармане, вряд ли будет рвать жилы ради первого места. Это для меня Минск — первый выход на почти профессиональную сцену, для опытных городской турнир считается низшей ступенькой во всесоюзной иерархии соревнований.

К апрелю мы с дракошей разогнали мой рост до ста семидесяти двух при прежней комплекции, накачиваться кефиром перед соревнованиями и до взвешивания в день боя уже не было нужно, наоборот, я игнорировал приглашении я к бабушке на пообедать, удерживаясь в пятидесяти одном килограмме с большим трудом. Перед боями в моей весовой категории я вышел в зрительный зал Дворца спорта на Парковой магистрали посмотреть поединки в первом наилегчайшем, тем более Коган советовал — освойся с залом, понюхай атмосферу.

Не знаю, как на запах, а по вниманию публики город у взрослых на две головы стоял выше любых юношеских состязаний. Трибуны, обычно переживавшие аншлаг только на концертах популярных вокально-инструментальных ансамблей вроде «Песняров», «Верасов» или «Сябров», были заполнены не менее чем на половину, и это всего лишь шестнадцатая. Мужская составляющая на первых рядах преимущественно состояла из тренеров, боксёров, спортивных функционеров, многие лица смутно знакомы, дальше сидели любители спорта, и среди них наблюдалось необычно много женских лиц. Интересно, это подружки боксёров или пришедшие поглазеть на гладиаторов современности, а то и завязать знакомство?

Не Зиной единой жив человек, поэтому я пожертвовал удобством обзора и отправился в средние ряды. В аккуратно выглаженных чёрных брюках и сером джемпере с вырезом, из которого выглядывала белая рубашка, надеялся, что выгляжу импозантнее, чем в детском пальто. Ма до сих пор покупала мне зимние шапки с помпоном, утверждая — так модно, но я уже давно перешёл на динамовские трикотажки, пусть при минус двадцать и ниже, а в Минске зимой такое каждый год, в них ощутимо мёрзнет голова. Стригся не слишком коротко, чтоб Яшка не торчал наружу, верхнюю губу плотно облепил светлый юношеский пух, в общем, хотелось надеяться, производил впечатление отнюдь не пятнадцатилетнего, а старше.

— Вы — участник соревнований? — тотчас спросила весьма привлекательная барышня студенческой внешности, с рыжими волосами и рыжими же глазами, хоть, наверно, рыжих глаз не бывает, такое впечатление обеспечили её пушистые ресницы. Их было трое, курс первый-второй, не старше, вполне ничего на мой невзыскательный вкус, про аспиранток для сравнения вообще промолчу.

— Да. Но мой вес — наилегчайший, сейчас начнутся бои первого наилегчайшего, до сорока девяти. Немного посмотрю и пойду переодеваться-разминаться, моя пара четвёртая.

— Вы так разбираетесь в категориях… Наверно, и во всём остальном — тоже, — проворковала брюнетка, сидевшая на следующем кресле.

— Смотря что понимать под словами «всё остальное», — я хитро прищурился. — Если вы о боксе, то — да.

Они заулыбались, рыжая предположила, что я выступаю за студенческий «Буревестник», коль такой молодой.

— За «Динамо».

— Кстати… За «Буревестник» выйдет друг нашей Анжелы, — вспомнила брюнетка. — Как раз в наилегчайшем, да?

Та, всё время гордо молчавшая, ещё бы — гёлфрэнд боксёра, томно кивнула.

— Анжела… Запомню. Меня зовут Валера. А вас, красотки?

— Ира.

— Тамара.

— И кому из вас посвятить бой? Знаю! Всем троим!

Наконец, объявили первый раунд первого боя, а к нам между кресел протиснулся худющий парень с меня ростом, но старше, в мастерке и трико, с уже забинтованными кистями рук. Пижон и выпендрёжник перед дамами. Бинты накрутить — минутное дело, обычно непосредственно перед надеванием перчаток.

— Женечка!

Анжела, утратившая невозмутимость, поднялась и чмокнула боксёра в нос.

— Евгений, ваш какой по очереди бой в наилегчайшем? — делово справилась рыжая Ира.

— Четвёртый. Против какого-то Валеры Матвейчука, «Динамо». А что?

— Да вот он!

Бывают же совпадения… Статистическая вероятность — доли процента.

Соперник смерил меня глазом.

— Там в протоколе ошибка какая-то. Указан твой возраст — пятнадцать лет. А на самом деле?

— Скоро шестнадцать.

Он вытаращился и покачал головой.

— Не может быть! Как ребёнка выпустили против взрослого? У «Динамо» никого не нашлось в этом весе?

Евгений (имя какое противное!) решил, похоже, что меня используют как затычку за неимением альтернативы.

— Ну как не нашлось… Свели нас на ринге. Он выстоял полторы минуты и сдулся. Так что я теперь как пионер-герой. С одной гранатой против двух фашистских танков. Жень! Я тут объявил, что посвящаю победу Анжеле, Ире и Тамаре, но Анжела, выходит, в лучшем положении, кто бы ни победил.

Он хлопнул себя по бёдрам.

— Кто бы ни победил⁈ Ты в реале на что-то рассчитываешь? Какой у тебя это по счёту официальный бой во взрослом боксе?

— Дебютный. Не могу же проиграть с самого начала. Ладно, девочки и мальчик, пошёл переодеваться и разминаться. Чао!

— Дебил… — тихонько донеслось вслед, барышни промолчали.

По правде говоря, мог бы ещё посидеть, попудрить девушкам мозги, к их и своему удовольствию. Но общество будущего соперника испортило атмосферу. Да и общаться перед боем не принято. Это в профессиональном боксе оба позируют перед телекамерами рядом, грозно хмурят бровки, оскорбляют друг дружку, обещают порвать как тузик грелку. В СССР спортивный мордобой позиционируется как высокое благородное искусство, противники на ринге — лучшие друзья и товарищи за его пределами, если ты упал на спину и считаешь птичек, не расстраивайся, лучше возрадуйся за коллегу, которому так классно удалось тебе врезать.

По стилю мой конкурент относился к фехтовальщикам с дальней дистанции, именуемых на Западе аутфайтерами. Тактика простая, но эффективная: удержание на расстоянии точными встречными ударами и набор очков джебами с левой. Реакция очень неплохая, на каждую мою попытку сблизиться, тем более — навязать обмен плюхами, уходил нырком в сторону, тут же контратакуя. Его тычки, не потрясающие меня и не болезненные, тем не менее, приносили студенту очки. Он улыбался: размажу тебя по рингу, но сделаю это не больно.

Ладно, коль удары слабые, поиграем в Лемешева. Я ослабил защиту, приглашая приложиться к моей голове, и рванул вперёд, когда тот купился и выстрелил очередным джебом вместо ухода. Влепил серию апперкотов, угодивших в локти, зато прижал к углу. Парень совершенно не был приспособлен к такому обороту, закрывался наглухо, не пытаясь бахнуть в ответ. Видимо, ждал, когда судье надоест возня в углу ринга, он бросит «стоп» и вернёт нас на центр.

Но никто не останавливает бой в такой ситуации, когда владеющий инициативой продолжает атаку, осыпая ударами. И очень сложно закрыть на сто процентов всю поражаемую площадь. Женя пропустил оглушающий свинг в правое ухо. Даже потрясённый, боксёр держит руки правильно — локти вместе, перчатки защищают голову. Вот только усилие на локти падает, защита пробиваема, если точно всадить апперкот, он достаёт до тела, особенно заряженный энергией Ци.

Дальше — рутина. Дыхание сбито, глазки мечутся, ножки не танцуют, а я на кураже и продолжаю метелить. Рефери открыл счёт, но Женю спас гонг. Его секундант, здоровый мужик под два метра ростом, вылетел на ринг, подхватил оседающее на канаты тело и унёс в угол.

— Плохо, что не добил его, — с сожалением бросил Коган, всегда ратовавший за победу по очкам, но попавший под моё злое влияние. — Очуняет, будет осторожнее. Сможешь его вскрыть?

— Так он ничего иного не предложит. Понимает, что подпускать меня опасно, будет стараться удержать. А серьёзного удара не имеет. Задавлю его как таракана тапкой.

— Не будь слишком самоуверен! Загнанный в угол может принести сюрприз.

Как в воду глядел. Конец второго раунда застал меня лежащим на полу. Женик всё же исхитрился попасть в челюсть, когда я его молотил с двух рук, соревнуясь в изяществе движений с ветряной мельницей, и прошляпил банальный кросс.

Впервые за всю нашу практику секундирования Коган дал мне нашатырь.

— Парадокс, но по очкам ты выигрываешь. Когда яростно лупил его, часть ударов судьи наверняка зачли как результативные. Будь внимателен в третьем раунде. Держать темп сможешь? — он уже знал, что лёгкие нокдауны мне что слону дробина, встану и рвану навстречу приключениям как новенький.

— Удержу. Поймать его не удаётся…

— И не пробуй. Не давай отправить себя на пол и продолжай набирать очки.

Я где-то смирился, что не все же победы получать нокаутом. Если тренер уверен, что по очкам победу отдадут мне, так тому и бывать.

А если — нет?

Вылечу с чемпионата города с первого же боя. Значит, скажут ответственные товарищи, решение пустить слишком юного спортсмена на взрослые соревнования было ошибочным и поспешным, противоречит политике партии в области физкультуры и спорта. Таким образом, жди, Валерик, двадцати одного года.

Лишь бы Ким не уехал из Минска как обещал… Я понимал, что противник не ахти какой монстр, прилично фехтует на дальней дистанции, на средней и ближней — слабак. Но мне элементарно не хватает опыта и умений проломить его защиту! Остаётся одно: грубо, топорно и совсем не женственно вывалить на студента весь запас Ци, не задумываясь о резерве на восьмушку. Продую этот бой — про восьмушку вообще не актуально.

Перед тем, как сошлись, я внимательно осмотрел Женю, словно видел впервые. Собственно, ничего особенного. Если человек стоит прямо, прижав ладошки к щекам, пупок не прикрыт локтями. Именно поэтому боксёр согнут вперёд. Значит, надо разогнуть.

После очередной суматошной атаки, загнавшей его в глухую оборону и прижавшей к канатам, я далеко отвёл правую в сторону и назад, рискованно открывая челюсть и влепил с размаху, вложив весь свой небольшой вес и усилие тела — доворот ноги, скручивание корпуса, выпрямление руки. Удар получился не слишком резкий, но весьма тяжёлый. А когда кулак летел к его перчаткам, под черепушкой прогремело «пли!», потом левой в пузяку — раз-з-з!

Конечно, рисковал. Кто-то мог усмотреть удар ниже пояса. Но бой не остановили. Парень явно получил потрясение от удара по балде собственными перчатками, его швырнуло на канаты, апперкот в живот выбил дыхание. Какие бы ни были правильными рефлексы, в том числе не опускать преждевременно руки, они всё же немного двинулись вниз, приоткрывая верхнюю часть лица.

Оверхэнд! И прошу меня больше не тревожить, я полностью расстрелял запас своих сил. Смогу ли добить подранка — никакой гарантии. Максимум, лёгкими шлепками наберу ещё немного очков.

При счете «семь» Евгений сумел выпрямиться, но когда судья приказал ему обтереть влажные перчатки о майку, даруя две-три лишние секунды, чтоб оправиться от нокдауна, студента заметно повело, и он лапнул рукой за канат. Рефери прекратил бой.

Пока мне расшнуровывали перчатки, заботило лишь одно — сколько успею закачать в Яшку до одной восьмой, если азиатский сэнсэй не поможет. Способствуют положительные эмоции, поэтому, наскоро приняв душ и переодевшись, я помчался на трибуны, подхлёстываемый подростковыми гормонами. Ключ от гнёздышка на улице Притыцкого в кармане, Зина уехала дня на три, её и, соответственно, Ипполита там сегодня точно не наблюдается, почему бы и не… да!

Ира и Тамара остались вдвоём, что неудивительно, Анжела наверняка гладит своего Женика по ушибленным местам, головка бо-бо, утешает. Тем проще.

— И снова здравствуйте, очаровательные! Ваш рыцарь выиграл бой в вашу честь. Есть интересное местечко, попьём кофе, отпразднуем. Винцо разделить на троих не предлагаю, на соревнованиях режим строгий.

— Кто же тебе продаст вино, пятнадцатилетнему? — поддела рыжая, а Тамара, вот же… плохое слово… даже выписала упрёк: — Зачем ты его добил до сотрясения мозга? Выигрывал же по очкам, он едва стоял!

То есть девочки много больше разбирались в боксе хотя бы на уровне зрителей-болельщиков, чем прикидывались вначале.

— Значит, продолжения знакомства…

— Не будет. Без обид, — обидела меня вконец Ирина. — Ты слишком юн для нас. И жесток. Прощай.

Пара мокрохвосток, симпатичных, но не мисс-БГУ, по большому счёту глупых и ничего из себя не представлявших, испортила настроение. Дракоше нечего скормить. Что парадоксально, для Маши и Зины, поддавшихся моему обаянию, я ничуть не мал, обе куда старше студенток. Но у тех двух дамочек присутствовало обыкновенное желание встреч с молодым и крепким любовником, не знаю, насколько успешно муж учительницы меня заместил в делах альковных, на уроках она порой выглядит грустной и морально вымотанной, на предложение обсудить отмахнулась: не нужно. Стала хуже выглядеть, чем общаясь с Иполлитом, не появилось новых вещей в одежде, а однажды, верх падения, я заметил рубчик шва, стянувшего дырку на колготках. Девушка обрела статус замужней дамы, типа устроилась, но проиграла в качестве жизни.

Умом существа, переживающего третье тысячелетие свой жизни, как бы жизни в загробном царстве и послежизни снова на земле, я абсолютно точно понимал, что жутко непропорционально выделяю массу времени и внимания женщинам и сексу. Пусть встречаюсь с Зиной в среднем раза два в неделю, мысли эротического направления одолевают постоянно! Хоть кастрируйся, так достала юношеская гиперсексуальность, но бесполезно, демоническая регенерация восстановит шаловливую часть организма, желаю этого или нет.

Английский выдался как раз на следующий день после одной шестнадцатой, я пошёл в школу, хоть представил завучу письмо из «Динамо» об освобождении от занятий, и к подобным ходатайствам относились лояльно, поскольку учился преимущественно на «пятёрки».

Поскольку тет-а-тет среди снующих соучеников практически невозможен, положил ей на стол тетрадь, поверх неё записку:

«Уважаемая Мария Васильевна! Мне очень нужен ваш совет. Могу ли поговорить с вами после уроков?»

По идее, со всяким личным-проблемным полагается обращаться к классной руководительнице. Но в старших классах мне попалась пожилая грымза, и скорее признаюсь в чём-то родителям тела, нежели ей.

Маша кивнула, и я подкараулил её на выходе из школы, потянулся вслед на безопасном расстоянии. Она неторопливо шагала по переулку Одоевского в сторону улицы Притыцкого. Когда школа надёжно осталась в сотнях метрах позади, нагнал её.

— У тебя что-то случилось, Валера?

— Случилось. Вы. Когда вы такая, словно скисшее вино, я места себе не нахожу. Муж вас бьёт? Может, лезу не в своё дело… Но… Вы мне не чужая!

Когда прервались альковные отношения, я строго выдерживал «вы» и по имени-отчеству, даже наедине.

С минуту шли молча, старшеклассник с комсомольским значком на пиджаке и ученическим портфелем, и грустная взрослая женщина в лёгком весеннем плаще.

— Нет, не бьёт. Пылинки сдувает. Называет «золотце», «птичка моя». Но что это за жизнь! После армии Аркадий закончил политех, работает инженером. Зарплата с премиальными и прочими сто тридцать. Отдельная комната в общежитии, стоим на его заводе в очереди на жильё, но это лет десять. Председатель профкома прямо сказал: будет ребёнок — подвинем вас вперёд. Но ещё и с маленьким в эту конурку… Да, многие семьи согласились, сушат пелёнки прямо на кухне, у плит. Аркадию предлагала: поедем в его райцентр, там с жильём проще, но он упёрся, с боем получил минскую прописку, пусть общежитейскую, совершил подвиг Геракла, не хочет жертвовать результатом.

Об этих подробностях советской жизни — микроскопических заработках, дефиците самых банальных вещей и продуктов, невозможности в разумные сроки обеспечить себя комфортным жильём, не знают и знать не хотят многочисленные индивиды, выросшие после распада СССР в постсоветских государствах и ностальгирующие по «нерушимому», таких встречал множество во время прошлых заданий на земле. В Союзе была слишком слабая экономика, к тому же перенапряжённая для военного противостояния с «врагами», то есть со всем миром, кроме третьего и немногочисленных союзников по Варшавскому договору. В сводных цифрах, особенно если сравнивать с «благосостоянием» жителей Центральной Африки, дела обстояли, быть может, не столь трагично. А в личных драмах на примере той же Марии Васильевны проблемы вставали выпукло и практически непреодолимо. Благополучие семьи Матюшевичей с зарплатами профессора и доцента на три рта не шло ни в какое сравнение с положением основной массы жителей города-героя Минска, что уж сказать о деревенских, видевших в сельских лавках только плохо пропеченный чёрный хлеб, порой — с перебоями, белый по телевизору, зато дешёвое плодовое вино — хоть залейся, лишь бы не гнали самогон и не критиковали по трезвухе власть.

— Мария Васильевна, простите, что о личном. С милым и рай в шалаше. Но что-то ваш шалаш не райский помимо бытовых неурядиц.

Она замедлила шаг, обернулась ко мне. Теперь и на каблуках была чуть ниже ростом. В глазах мелькнули смешанные чувства, среди них даже… ненависть!

— Это ты виноват. Во многом. Был нежен и умел. Не сравнить… Аркадий лезет ко мне каждую ночь! Но как расслабиться, когда за тонкой перегородкой соседи? Тем более — трах-бах и готов, отвернулся и храпит. Такая у нас «любовь».

— Извините, взять вашего супруга в ученики-стажёры не готов.

— А ты по-прежнему с Зиной и Иполлитом?

— Да. Зина в отъезде.

— Ключ у тебя?

— С собой!

Я почувствовал, что всё тело изнутри заливает горячая волна. Неужели повезёт?

Повезло. Мария Васильевна предупредила: на продолжение не рассчитывать, к прежнему возврата нет. Но сегодня ей особенно невмоготу!

Она едва не разорвала меня страстью, копившейся месяцами, набросилась, словно противник на ринге. Рвала когтями, кусалась, чего за ней не водилось в прошлом году. Может, потому что похудела, ей это не шло, но придираться не к чему, часам к семи вечера я был истощён сексуально, зато Яшка заметно потеплел.

Наверно, в ту встречу и сам потерял несколько сот грамм веса, взвешивание перед одной восьмой прошёл легко. А перед выходом на ринг к нам заглянул Ботвинник.

— Валера, видел бой Кривоносова в шестнадцатой?

— Не видел. Он сразу за мной был, в пятой паре. Считается середнячком по классу. А что?

Я как раз забинтовался.

— Смотрите аккуратнее, Владимир, тоже обрати внимание. Этот гад лезет башкой. Получил замечания, потом и предупреждение за опасное движение головой. В итоге рассёк моему бровь и получил победу техническим нокаутом. Хоть самого его стоило дисквалифицировать.

— Подлец! — согласился Коган. — Валерик, слышал? Попрёт рогом — встречай, держи на дистанции.

«Головастик», как знакомо. Только предыдущий лез ко мне, когда на голове сидел шлем, защищавший брови ценой ухудшения обзора. Подставляя макушку под удары и толкая вперёд, такой заставляет противника, берегущего брови, отшатываться назад, к канатам, открывая брюхо, туда прилетают апперкоты. Ну, посмотрим…

Он рассёк мне бровь в самом конце первого раунда. Я ушёл в угол и прижал перчатку к морде, останавливая кровь, позволил врачу осмотреть меня всего секунд за пятнадцать до окончания перерыва. Тот протёр тампоном физиономию, удивившись, почему кровь больше не хлещет, и позволил продолжать.

Коган учил, что злиться на соперника нельзя, злоба — плохой советчик. А что делать, если я правду рассержен весьма и весьма? Могу проклясть гада демоническим проклятием, оно его настигнет обязательно, но очень вряд ли, что в ближайшие минуты.

Кривоносов снова двинул на меня. Тактика простая как утюг и единообразная — джеб левой, хук правой, абы какие, лишь бы наметить атаку и позволить максимально сблизиться, башку вниз и апперкоты, одновременно голова, прижатая к лицу противника, активно валтузит с целью снова рассечь бровь.

Вот только скорость и реакция у него посредственные, расчёт на прессинг и наглость. Я уклонился от джеба и встретил его правым кроссом, но выцеливая не в висок и на два сантиметра внутрь черепа, как привык на тренировках, а в точку у левого глаза. Это описывать долго, в реале всё закончилось в десятые доли секунды. Усиленный порцией Ци, удар прошёлся скользящим, но с тем расчетом, что натянутая кожа на левой брови лопнула как гнилой помидор. Показалось, что у Кривоносова на роже открылся второй рот, только над глазом, и из него, не предусмотренного заводской конструкцией, кровь хлынула Ниагарским водопадом, как-то слишком обильно, словно там проходит большая артерия.

На объявление победителя проигравший не вышел, его банально зашивали как изношенные женские колготки в небогатой семье. Тренер метался между судьями с воплями пересмотреть результат боя, ибо якобы был удар открытой перчаткой. Но даже если так, хамские манеры Кривоносова расположили против него. По-моему, на лицах судей проскользнуло удовлетворение, что подлец получил по заслугам той же валютой.

— Интересно, если бы он тебе руку оторвал. Успел бы отрастить новую за минутный перерыв?

— Не знаю. Неделя, наверное… — я снял петельку бинта с большого пальца и принялся сматывать его. — Владимир Львович, никакого чуда нет. Восточная техника самоконтроля. Я остановил кровоснабжение поражённой зоны. Ну, как аутотренинг, самогипноз.

— Гипноз, говоришь? — хмыкнул Коган. — Не пытайся обмануть старого еврея. Пока пришли в раздевалку, у тебя только шрамик остался. Готов спорить, к четвертьфиналу и он исчезнет. Ни у одного человека на земле такое невозможно.

— Прикиньте — у вашего ученика выходит. Вы же не снимите меня с турнира из-за того, что против людей выходит не человек, а инопланетный монстр в человечьей шкуре? Партком Белсовета «Динамо» вам не простит, что вырастили и спустили на советских спортсменов чудовище.

— И шуточки у тебя тоже аномальные. Порой я сам тебя опасаюсь. Думаю — что отчебучишь в следующий раз.

Тут он прав. Довольно скоро наши дороги разойдутся. Особенно если выиграю с первой попытки чемпионат СССР, открыв себе дорогу на Европу, на мир и на Олимпиаду. Это уровень выше Когана, только лучших московских тренеров. А они мне не нужны, с их взглядами на бокс. Лучше бы папа Ким, он воспринимает мои способности с восточной невозмутимостью и спокойным отношением ко всему аномальному. Но по корочкам он — тренер самбо и боевого самбо, а не боксёр.

Об этой проблеме подумаем позже.

Глава 14

14

Почему меня не любят?

Четверть и полуфинал я выиграл по очкам, лишившись гордого права заявлять «все победы одержал досрочно». В полуфинале, откровенно говоря, совсем сник, утешал себя тем, что бронза всё равно — моя, с ней абонемент на чемпионат Белоруссии. В общем, удивился, когда рефери поднял мою перчатку. Возможно, оценили, как яростно молодой и неопытный рубится с мужчиной в полтора раза старше. А могли и специально притормозить с отеческим «повзрослей, рано тебе».

Перед финалами дали два дня перерыва, бесценных для кормления дракончика, повезло, что Ким вернулся в Минск. Накануне боёв, назначенных на воскресенье, нас собрали на торжественное заседание по поводу чего-то там в Комитете по физической культуре и спорту при Совете Министров БССР, оно проходило в Доме правительства на площади Ленина, я впервые туда попал. Не сказал бы, чтоб очень рвался, но никто не спрашивал моего желания.

Пока рассаживались перед заслушиванием длинных и тоскливых речей, ко мне подсел мужчина под тридцон в возрасте, такой же щуплый и невысокого роста как я. Лицо — кавказского типа, смутно знакомое, видел его во Дворце спорта.

— Узнаёшь? Я — Давид Хакашев из погранкомитета, завтра встречаемся.

— Завтра — так завтра. Беседовать нам не полагается. Вдруг взятку мне предлагаешь, чтоб я лёг в финале.

— Я — тебе? Да, похоже на взрослом турнире тебе совсем отбили мозги. Если они только раньше были, ведь просили тебя — пропусти вперёд Соломатина.

Ага, пограничная солидарность. Соперник уверен в себе. Единственный на турнире, кто все бои вплоть до полуфинала завершил досрочно. И что делать с фруктом, сидящим напротив? Я начал петь песню кота Леопольда «ребята, давайте жить дружно».

— Извини, ошибся. Но, согласись, не стал парня увечить в отборочном бою, иначе его бы не допустили на республику и от брестского «Динамо».

— Да нахрен ему не сдалось брестское! Все договорённости были на перевод в Минск, пока не вылез ты — малолетний щегол.

— Так пусть едет на республику, потом на Союз и берёт медаль. Раз способный?

— Не хочешь понять… Придётся учить, — Хакашев взял покровительственный и одновременно несколько презрительный тон. — Тебе наверняка говорили, что финал города мало что значит, все мы уже на Союзе, не стоит выкладываться, лучше поберечь силы, так? По глазам вижу, угадал. Так вот, если получил нокаут — на три месяца вообще забудь о боксе, не только о поездке на Союз, к соревнованиям, если повезёт, допустят на следующий год. Ты не понимаешь, что такое интересы белорусского спорта, интересы «Динамо», думаешь только о себе. Тебя нужно изъять из спорта хирургическим путём.

После заунывного торжественного собрания поймал Когана и рассказал ему о наезде Хакашева.

— На понт берёт, — уверенно заключил тренер. — Вряд ли тебя боится, но как боксёр опытный знает — на турнирах встречается всякое. В финал вышли победившие в четырёх боях подряд, то есть не слабаки. Хочешь, сниму тебя с финала?

— Владимир Львович, нет! Я набоксировал на второй разряд. Если урою Хакашева, а он перворазрядник, у меня будет достаточное количество побед на первый. Знаю, рискую. Но вы же знаете и сами учили — всегда нацелен на победу.

Я провожал тренера к стоянке, где он оставил свои «жигули», мне ещё на троллейбус бежать, за эти годы пустили ещё несколько маршрутов из центра на Одоевского, район из беспредельно отвратного превратился в умеренно неприятный, по-прежнему мной нелюбимый.

— Он — нокаутёр. По манере свормер, полезет в ближний бой, ты его не сдержишь. Вытащит на обмен ударами, и они будут не в твою пользу. Лупит сильно, я примерно знаю твою стойкость и способность быстро приходить в себя, против Хакашева они недостаточны. Сам держит удар, будто у него деревянная колода вместо головы. Считаю, шансов у тебя немного.

— Как говорил Портос в «Трёх мушкетёрах», дерусь потому что дерусь. Если башка у него непробиваемая и лезет в ближний бой, отработаю в корпус. Ливер у всех одинаковый — мягкий.

Признаюсь, спал плохо. Потом едва проснулся около девяти, нарвался на требование ма: непременно в два быть у бабушки, у неё день рождения, о чём противный внук конечно же забыл. Её супруг не встрял, из «Физкультурника Белоруссии» знавший, что у меня финал чемпионата города. Благоразумно промолчал, иначе разговор об участии тинэйджера во взрослом турнире вызвал бы такой жуткий скандал, что… В общем, я обещал. В крайнем случае — с небольшим опозданием.

— Никаких опозданий! — ультимативно отрезала ма, спасибо, что не препятствовала уходу из дома.

«Динамо» закрыто. Я поехал в институт физкультуры, чтоб как-то вне квартиры скоротать время и проверить одно соображение. Пусть не на боксёрской груше, а на макиваре.

Ким, почувствовав, что ко мне лучше сейчас не лезть, без расспросов пустил в зал. Только потом решился вставить пять копеек, отметив мою крайне необычную стойку.

— Да, папа Ким. Она неудобна и нерациональна. Но противник её не ждёт.

По команде «бокс» я первым кинулся на него, очень низко опустив голову, в худших традициях «головастиков», мы даже треснулись лбами. Хакашев, не ожидавший подобного, немедленно огрёб джолт, наполненный доброй половиной внутреннего запаса Ци, и рухнул как подстреленный. Рефери остановил бой на четвёртой секунде, не открывая счёт, зрители, скорее всего, ничего даже не успели понять. Пограничника унесли на носилках, к награждению «серебром» он не вышел, сообщили, что боксёра увезла «скорая».

Коган ничего не сказал. Я чувствовал, что разговор про взращиваемого монстра, вроде как шуточный, начинает обрастать для тренера материальным наполнением. А он даже Яшку не видел.

Конечно, к четырнадцати ноль-ноль я не успел, пришёл около пяти и торжественно вручил бабушке золочёный кубок, присев на колено как рыцарь перед дамой: эта победа в вашу честь! Все мои кубки хранились у бабушки на верхней крышке пианино, а не на Одоевского, ма требовала: убери мерзость, не то выброшу в мусорку. Бабушка, дедушка, оба дяди с семьями, большая такая семья, поздравляли, Евгений не отсвечивал, одна ма кривилась, а я молился только, что она в силу пренебрежения к моим спортивным успехам не сочтёт нужным прочесть надпись на железяке и не уловит, что сын дрался с взрослыми дядьками. Во время первой же паузы спросила о «более важном»: сделал ли я уроки и готов ли к школьным занятиям в понедельник?

Да, мама. Конечно, мама. Как скажешь, мама! Только отстань.

Два с лишним года до совершеннолетия, до какой-то минимальной самостоятельности. Терпеть. Терпеть!

В моей нынешней жизни нет противников, кого надо одолеть — как выполнить сверхзадачу. Предполагаю, что паскудный «Вышний» достаточно быстро найдёт применение моим миллионам, вложит в Apple, в биткоин, что там растёт быстро, посчитает, какие акции компаний, рухнувшие в бездну после терактов 11 сентября, стоит скупить, потому что чисто кулаками намолочу десятки миллионов в лучшем случае, ну — сотню. И то, две моих тайных сверхспособности никак не гарантируют восхождения на боксёрский Олимп. К тому же нет уверенности, что восточные знания об энергии Ци не используются никем из нынешних чемпионов либо не будут освоены в ближайшем будущем. Лучше бы подкинул мне идею какого-то стартапа, чтоб в восьмидесятые годы я ввёл в обращение технологию девяностых, а то и нулевых.

Его долгое молчание настораживает. Вдруг увлёкся окучиванием других кавказских туристов и засылает всё новых в прошлое, наполняя трупами ближайшее ущелье? Ведь для инопланетного засранца длится всё тот же день девятого августа две тысячи двадцать четвёртого как День сурка.

Я не ищу конфликтов, стараюсь быть хорошим по отношению к живущим вокруг меня в СССР и хотя бы лояльным (чисто внешне) к заказчику, но тот обычно шпыняет, да и окружающие не особо любят, кроме бабушки с дедушкой, не понимающих мою сущность. Как тайный агент на холоде с заданием на шестьдесят три года, никому не откроюсь, останусь вечно одиноким. Даже если кому-то рассказать, не поверят, материалисты.

Впрочем, я несправедлив, одно исключение есть — папа Ким. Кореец заранее готов принять меня таким, какой я есть, не вникая в детали, которые ему не могу сообщить. Готовый к восточным загадкам, а многие из них не имеют решения, он считает меня загадкой западной, что не мешает благоволить.

В понедельник, свободный от занятий по боксу в честь закончившегося чемпионата, я после школы поехал на Якуба Коласа. Помимо всего прочего, хотел проставиться. Общество «Динамо» выделило победителям премию по двести рублей каждому, полторы месячных зарплаты Аркадия, мужа Марии Васильевны, давшие возможность впервые почувствовать себя профессионалом. Вдобавок, прямо во Дворце спорта мне вручили значок и корочки перворазрядника, что не менее приятно. Конечно, в том во многом заслуга Когана. Но без поддержки Кима не справился бы.

Он удивлённо взял в руки бутылку «Рижского бальзама». Его в самой Риге вот так просто в магазине не купишь, а здесь специально выпросил у дедушки, в плане употребимого в пищу и в питьё тот достанет что угодно, существующее в СССР либо импортируемое как венгерский зелёный горошек или индийский растворимый кофе. Корейский тренер режим соблюдал, поэтому коньяк, к примеру, был бы для него актуален лишь для передаривания пьющим товарищам. Бальзам же — это вроде пищевой добавки к чаю или кофе для вкуса, мне не нравится, но многие ценят.

— Наслышан про финал, хоть сам там не был. Чувствую, все запасы из дракончика влил в один удар?

— Половину или около того. Объективно, по отзывам, Хакашев был куда сильнее меня. Вообще, прущиеся головой вперёд — неудобные противники, учитель. Если бы не грохнул его первой атакой, не знаю… Потому и сам опустил репу, как бодающийся козёл, его ассистенты наверняка подсмотрели мою типичную манеру — держаться на длинной и средней, он вряд ли ожидал «головастика», получилось криво, зато — сюрприз!

— С жуткими травмами органов брюшной полости. Говорят, его часов шесть зашивали в госпитале КГБ, теперь минимум год — никакого ринга, никаких ударов в корпус. Со страху ты сделал того погранца инвалидом?

Беседовали мы в тренерской, из-за неурочного времени занималась другая группа, все парни мне неизвестные, вёл занятие помощник Кима. Сэнсэй поставил электрочайник и откупорил бальзам, с удовольствием принюхавшись к горлышку.

— Страх — неточное слово. Скорее, расчет риска в усложнившейся ситуации. К тому же на собрании в субботу в Доме правительства, вас я там видел, Хакашев сам ко мне подсел и пообещал закатать меня в асфальт за расправу над его брестским коллегой.

Об отборочном поединке перед Новым годом Ким был в курсе.

— То есть сам нарвался… Тогда, парень, к тебе никаких претензий. Говори, с чем пришёл в неурочное время. Пузырь мог принести и на тренировку.

Я откинулся на спинку низенького стульчика.

— Много чего накопилось. О некоторых вещах говорить, наверно, преждевременно, пока не выиграю республику. А, ладно. Первое. Работе с Коганом наметился конец. Чемпиона СССР он может вырастить, но настоящий международный уровень — не его. Надоел причитаниями, что боксировать надо аккуратно, красиво, экономно, мой брутальный стиль, особенно когда срываюсь в форсинг и начинаю просто забивать противника массой ударов в кубинском духе, пока тот не упадёт, называет «пещерным»… Папа Ким, хочу, чтоб дальше меня тренировали вы. Особенно когда выбьюсь на международку.

— Да запросто! Но только по самбо и дзю-до. На бокс ни корочек, ни умений нет.

— Уверен, в «Динамо» что-то можно придумать для включения вас в делегацию сборной, например, на Европу. Если официальным тренером не можете быть, поедете моим секундантом. Их же допускается двое? Понятно, что не в паре с Коганом, он вас уважает, но рядом у ринга не потерпит.

Ким смотрел на меня долго, с прищуром.

— Занимательно. Когана того же, несмотря на еврейство, за кордон должны выпустить. Фронтовик, большая семья, партиец с долгим стажем, никто из его питомцев, насколько я знаю, не сбежал. Со мной сложнее, один как перст, кореец, что ничем не лучше еврея.

Я решил раскрыть все карты.

— Мой график: в текущем году беру золото на республике. Зимой семьдесят восьмого делаю Союз и добываю путёвку на чемпионат мира в Югославию. Это май-июнь. Потом перерыв, надо же получить аттестат и поступить в какой-то вуз с военной кафедрой. Так что всякие спартакиады пролетают мимо носа, как и чемпионат Европы среди юниоров в Дублине.

— Выставив тебя в Белграде, не отправят на юниорский. А дальше?

— В семьдесят девятом чемпионат СССР и чемпионат Европы. Ну а главное — мне подарок к девятнадцатилетию, Олимпиада в Москве. Если хотя бы часть этой программы выполню, я — мастер спорта или международный мастер, ко мне будут прислушиваться, кого хочу секундантом.

— Больше прислушиваются, когда на совещаниях подаёт голос большой начальник, ни хрена не смыслящий в спорте, и весомым голосом роняет «есть мнение, товарищи…»

— Ну так другие боксёры брали золото на Олимпийских, на Европе, на мировом, побеждали в турнирах СССР-США, им тоже ставили палки в колёса, говорили «есть другое мнение», может, кого-то талантливого похоронили…

— Десятки, если не сотни спортсменов с угробленными судьбами, — перебил Ким.

— Ну и пусть! Я меряюсь с победителями, а не с неудачниками. Коган с Ботвинником — мужики классные. Но никто из них на ринге не достиг высот, состоялись только как тренеры.

— Понятно. Идея ясна, реализацию отложим на после Олимпиады. Надеюсь, буду живой и бодрый. Что второе?

— Расскажите мне про профессиональный бокс. Американский. Вы же интересуетесь…

Он усмехнулся специфическим таким движением губ на малоэмоциональном азиатском лице.

— Это — шоу. И бизнес. Там не важно, сильнее ты или слабее. Главное — больше срубить долларов.

То, что в устах папы Кима звучало с осуждением, мне было совершенно в тему по программе «восемьсот миллионов».

— Но мастерство спортсмена имеет значение?

— Конечно! Но чтоб тебя ставили на титульные поединки, важно не только победить конкурентов, но сделать это надо красиво. «Головастики» вроде твоего последнего не приветствуются, их бодание не зрелищно. Обожают нокауты, тяжелейшие, чтоб проигравший истекал кровью на полу. Готовят сюрпризы, когда фаворит за деньги ложится под дебютанта, а большие дяди стригут купоны на ставках на тотализаторе. Могут подловить в переулке и переломать руки, если не выполнил их условия боя. Конечно, имеешь право не соглашаться на договорняки, но твои промоутеры заключают соглашения без тебя, потом ставят перед фактом. И без договорных поражений выбор боёв снижается. А ты же не привык проигрывать!

— Если надо для дела и дальнейшего движения вверх, а иначе шлагбаум опущен, почему я должен козлить?

Этот ответ его удовлетворил.

— Взрослеешь. Кстати, хорошо в росте прибавил. Дракон помогает?

— Не без этого.

— Не увлекайся. Это в любительском наилегчайшем да для подростка — пятьдесят один килограмм нормально. Коль думаешь о профессиональном ринге, нужна масса, иначе просто не будешь смотреться. Сто семьдесят восемь, ну — сто восемьдесят, это предел. Не понукай дракошу, и так по инерции доберёшь ещё, пока рост не остановится. А мы начнём наращивать тебе мышцу. Готовься к переходу в средние веса, потом до полутяжа.

— Хорошо. Удержу вес до республики, там качаюсь и отъедаюсь. Теперь, почти как профессионал, получаю талоны на питание. Два рубля пятьдесят копеек на оплату в столовой.

Бабушка ахнула бы, узнав, какой ерундой питаюсь. Здоровая, полезная, но уж очень безыскусная пища.

— Сейчас, если не возражаешь, поработай с моей группой.

Папа Ким придумал им потрясающее задание: «завали боксёра». Мне запретил использовать любую технику, кроме боксёрской, выдал лёгкие перчатки и разрешил не жалеть.

Естественно, они сплошь пытались атаковать в ноги, раскрывая голову, и получали. Видимо, тренер сбивал с них спесь, уверенных, что техника карате и боевого самбо обеспечит успех. Лучше первоклассный боксёр, чем каратист-лузер, при всём моём уважении к восточным искусствам.

Папа Ким не сомневался, что первенство республики окажется для меня проходным, самые сильные соперники были минчане, уже побеждённые. Всё верно, только я был слабее из-за постоянной сгонки веса, Коган даже слышать не хотел выставлять меня в категории до пятидесяти четырёх. Без Хакашева конкуренцию мне составляли только брестские. Жребий их свёл в полуфинале, Соломахин аккуратно слил Тишкову по очкам, даже не пытаясь контратаковать. Более опытный погранец шлёпал его часто, метко и очень легонько, договорняк просматривался трёхсотпроцентный, но формально не придраться.

Главное, Тишков вышел против меня свежий, не утомлённый финалом, не испытывавший сгонки веса в сауне и изнуряющей диеты, у него вес пера давно стабилизировался. Наверно, и помрёт щепкой-старичком.

На ринге не смотрелся кандидатом в покойники, отнюдь. Порхал как птичка колибри и развлекал меня уймой обманных финтов. Такого в своей карьере я не встречал. Он начинал движение левой рукой, вызывая у меня защитный рефлекс, но не завершал даже отвлекающий джеб, тут же выстреливая правой, а левая немедленно возвращалась к прикрытию челюсти. Танцевал, часто нырял, уклонялся, даже если я не наносил удар, очень сложно было угадать, где в следующий миг окажется его голова, чтобы выцелить.

Первый раунд прошёл во взаимной разведке. Для себя я понял, что, хоть энергией Ци заправлен под пробку, обычные силы на исходе. Хватит на раунд, потом нужен отпуск… и отпустить вес.

После гонга я поменял стойку на правостороннюю и включил стиль, у профессионалов именуемый «решер». Если без хитрых терминов и классификаций, бросился вперёд как берсерк. Брестский обладал, конечно, и нокаутирующим ударом, но под градом хуков и апперкотов соперника не особо изготовишься.

Зажал его в угол, там особо с финтами не разгонишься. Поскольку все удары были умеренной силы, парень оставался вполне в себе, ушёл в оборону и внимательно смотрел, когда выдохнусь либо ошибусь и подставлюсь под встречный удар.

Если бы мной руководила ненависть или страсть, так бы и произошло. Но спортивная злость, желание расквитаться за пропущенные и болезненные удары — это другое, оно не мешает мыслительной работе.

Вряд ли кто поверит, но я сам готовил его атаку. Предсказуемую для меня. Левая сторожит челюсть от его правой, второй начинаю демонстративный апперкот, не слишком быстрый, половинка рожи пригласительно открывается, и он купился, отвесив мне хук. По всем канонам надо уклоняться влево, но я был готов и достаточно резко дёрнулся в противоположную сторону и вниз, а правая поверх его руки громко впечаталась в пограничникову голову.

Рефери открыл счёт, на цифре «семь» возобновил бой. Тишков пробовал финтить дальше, но он был уже не тот, лучше бы ушёл в глухую защиту или вязался в клинче, восстанавливаясь после нокдауна. Наверно, был столь потрясён, что не сообразил и не услышал воплей секунданта. Секунд за тридцать до гонга финальный бой закончился за явным преимуществом.

— Боялся, что ты его убьёшь, — вместо «поздравляю» сказал Коган. — У тебя ужасная манера оставлять позади выжженное поле.

— В категории до пятидесяти одного мне всё равно. Тренер, я же расту. К осени хочу того или нет, перевалюсь в легчайший.

— Где у меня совсем другой кандидат на чемпионат СССР.

— Устроим пробный поединок, — ободрил я его и по сигналу рефери потрусил на центр для объявления победителя.

Пожал руку сопернику, тот ответил, но демонстративно отвернулся. Зря. Я же обоим брестчанам расчистил дорогу на Союз, уложив Хакашева и ещё пару перспективных, сам сваливаю в легчайший вес. И здесь меня не любят.

Понял, что планида окончательно отвернулась, когда после награждения, на улице уже начало хорошо темнеть, с двумя пацанами Ботвинника шёл к остановке на Опанского. Все трое — легковесы, с первого взгляда — соплёй перешибёшь, не скажешь, что призёры чемпионата республики по боксу. Навстречу вывалила семёрка крупных парней разного возраста, один с ходу извлёк и начал раскручивать нунчаки.

— Чо, не из нашего района? Проход платный.

Твою мать… Я один способен уложить эту гопоту на асфальт. Если нужно — убить, за мной не заржавеет. Но сколько боксёрских карьер рухнуло из-за драки на улице, не перечесть.

Схватил обоих спартаковцев за руки и отпихнул назад, типа — сам разберусь. Тут главное не калечить. Нет тела с переломами, нет дела. Семь недоумков из подворотни стали на пути, быть может, самого важного дела в истории человечества!

Швырнул куртку в вихрь нунчак и сшиб с ног их обладателя, потом атаковал остальных. Бокс? Забудьте! При первом контакте с уличным драчуном, особенно более высокого роста, нет ничего лучше мае гери, тем более на мне спортивные трико, а не брючки. Не надо никакой стойки, шаг левой навстречу уроду, и правая вылетает как камень из пращи — кедом в промежуток между пупком и рёбрами. Никаких синяков, побоев, разрывов печени или селезёнки, у гопника всего лишь вышибается дух, и он пытается его вернуть, катаясь по щербатому асфальту. Удар в мошонку хуже, яйца останутся синими на несколько дней, а это уже строчка в протоколе осмотра медиком. С остальными аналогично, почки, печень, селезёнка, гомеопатически дозировано, без телесных повреждений.

Когда тротуар украсило семь слабо шевелившихся и непрерывно матюгающихся тел, я подобрал брошенную куртку и крикнул пацанам: валим. Мы без раздумий рванули вверх к Танковой и к Опанского, уверенные, что всё закончилось, но нет. Меня, личность малоизвестную и неинтересную, никто не запомнил и не опознал. Зато заметили спартаковца Вовчика, через него вышли на его товарища, что интересно — через милицию, один из семёрки имел наглость заявить о нападении хулиганов. Этот гад повредился при падении на асфальт, в больничке не отмахнулся, что споткнулся сам, а выдумал сказку про нападение боксёров на бедных юношей из Центрального района. К моему счастью, сказалась моральная школа Ботвинника, оба его ученика держались как партизаны на допросе и уверяли, что какой-то незнакомый каратист шёл впереди них и отметелил ногами встреченных. Тем самым уберегли от неприятностей.

Никто меня не любит, но есть относящиеся по-человечески. Жить можно.

Глава 15

15

Джигиты

К чемпионату СССР в Тбилиси тысяча девятьсот семьдесят восьмого года я записал в актив «золото» молодёжной спартакиады, набрав достаточное количество побед до кандидата в мастера спорта. Не все дались досрочно, но ни одного поражения. Вырос ещё на несколько сантиметров, в категории до пятидесяти четырёх держался с большим трудом, избегая практически любых упражнений на рост мышечной массы. В следующем весе у белорусского спорткомитета были свои фавориты, ни о каком отборочном поединке никто из ответственных товарищей и слушать не хотел. Я понял, что таков бич советского бокса, кроме, быть может, самых тяжеловесов. Юноша веса пера, больше напоминающий скелет, перевитый жилами, непременно набирает массу и, победив в сравнительно лёгкой категории, сталкивается с недопуском к титульным соревнованиям в следующем весе: там свои фавориты. При моём росте метр семьдесят пять нормальный взрослый мужчина весит не менее семидесяти килограмм, это первый средний вес, сколько мне держать себя в состоянии «засушенного Геракла», не известно, Коган в случае чего немедленно заведёт старую песню о командных интересах.

Чтобы отстаивать своё право на соответствующую габаритам категорию, мне было необходимо выполнить мастера спорта и получить медаль на союзном первенстве, но я летел в Тбилиси ослабленный сгонкой веса, чувствовал себя хуже, чем на республике. Старший в белорусской сборной, спортивно-партийный функционер, ещё и недовольно фыркал, меня взяли вторым номером, словно из милости «ну так и быть», лишь потому, что у предыдущего кандидата в сборную начались проблемы с милицией.

Я в очередной раз принёс в учительскую письмо из Комитета по физкультуре и спорту об освобождении меня от школьных занятий на время чемпионата, завуч отвела легального прогульщика к директору, тот «включил строгость», предупреждая, что окончание в прошлом году девятого класса на одни пятёрки даёт мне шанс на золотую медаль, облегчающую поступление в любой вуз СССР, но только если я приложу такие же усилия в учёбе, на что получил просьбу перенести для меня и выпускные экзамены, если выиграю путёвку на чемпионат мира в Белград. Он, знавший о моей беспардонности, ничего не обещал, зато пожелал удачи на Кавказе.

В самолёте, уносившем белорусскую сборную на юг, Коган усадил меня рядом и принялся за разбор противников на предстоящем чемпионате. В принципе, у нас было несколько мастеров спорта, кандидатов на победу, но от минского «Динамо» я был самым перспективным, если бы не борьба с весом.

— В легчайший вес перебрался Амиран Хизанишвили, бронзовый призёр прошлогоднего чемпионата, но тогда был в первом наилегчайшем. Знаешь же, дома и стены помогают. Фаворит публики, красавец парень, помню его. Дерётся с взрывным южным темпераментом. Его основной конкурент — Давид Торосян из Еревана, можешь быть уверен, билеты на дни боёв в легчайшем весе раскуплены и перепродаются с рук, не удивлюсь, если за сто или двести рублей.

— Давайте проведём пару-другую армян в зал. Неплохая добавка к командировочным.

— Не удивляюсь твоим прожектам только потому, что знаю тебя много лет. Авантюрист! Думаешь, смуглые бизнесмены из Закавказья не просчитали этот вариант? Даже не пытайся. Лучше присмотрись к Виктору Рыбкину. Он — самый мощный среди вас. Бронза на Олимпиаде в Монреале, золото на Европе в семьдесят пятом и бронза в прошлом, чемпион СССР в семьдесят пятом.

— Секунду. Выходит, семьдесят пятый для Рыбкина звёздный год. Сейчас на спаде?

— У него та же проблема, что и у тебя. Вырос на переход в более тяжёлые веса, но не пускают. Москвич, там внутренняя конкуренция огромная — не чета нашей. В небольших союзных республиках, бывает, молодому проще переходить в другие категории. И вообще, если там рождается самородок, больше ценят.

— Я что-то не чувствую.

Коган засмеялся и попросил проходящую мимо стюардессу принести минералки.

— Тебе в неполных семнадцать доверили выступать за взрослую сборную, дают шанс закрыть мастера, ты недоволен?

— А персональную массажистку? И папу Кима в качестве второго секунданта?

— Быстрее две массажистки, чем его одного. Не фантазируй. И не налегай на завтрак перед взвешиванием.

— Готов голодать. Владимир Львович, о Рыбкине и так наслышан. Кто там ещё?

— Слабых нет. На их фоне по количеству боёв и соревновательному опыту самый слабый — ты.

— Благодарю.

— Они так считают. Но не я. Будь открытием турнира!

«Только прилетели, сразу сели», как пел Высоцкий, автобус отвёз нас в гостиницу. В зимнем Тбилиси было гораздо теплее, чем дома, внизу виднелась незамёрзшая речка. В целом город показался ещё более провинциальным, чем Минск семидесятых годов, тоже много частного сектора, но он выглядел не столь жалко. Грузинские домишки выгодно отличались от белорусских избушек-пятистенок, были преимущественно каменными, двухэтажными и добротными. Ближе к центру, в самых престижных местах, за забором, как правило, просматривался «бэлы-бэлы новы волга», признак состоявшегося мужчины.

Что приятно, вокруг белорусской делегации крутились представители организаторов, распираемые гостеприимством и радушием, бегом кидались разруливать любую нестыковку, а их хватало, кавказская скрупулёзность в исполнении планов, скажем мягко, страдала несовершенством. За дни пребывания в Тбилиси я ни разу не чувствовал вражды, хоть мы приехали побеждать, в том числе — их спортсменов.

Жеребьёвка свела в первом же круге Хизанишвили и Торосяна, меня — с Рыбкиным. Поскольку наша пара стояла предпоследней по очереди, я вышел глянуть на закавказских фаворитов.

Ещё интереснее смотрелся зал. К сожалению, ни белорусских за меня, ни даже московских за Рыбкина болельщиков я не разглядел. Женщин — единицы. Трибуны сплошь заполонили суровые усатые мужчины, почти исключительно — в чёрных лайковых куртках, писк моды того сезона, многие не сняли с головы кепки необычайной ширины, десятки стояли в проходе, другие ютились на складных стульчиках. Отличить армяна от грузина я не мог, зато сами они наверняка разбирались и зло зыркали на соседей.

Из последующей истории СССР знаю, что грузины с армянами не пережили ни одного серьёзного конфликта, хотя бы отдалённо напоминавшего Сумгаит или Карабах, соревновались исключительно в понтах. Футбольный матч между тбилисским «Динамо» и ереванским «Араратом» вызывал больший ажиотаж, чем Олимпийские игры, проведи их в любой из столиц этих республик, билеты раскупались бы охотнее всего на встречи армянских и грузинских олимпийцев. В общем, крутые горные парни конкурировали и очень любили свою конкуренцию, мы с Рыбкиным прилетели как лишние на их праздник жизни.

Бой Хизанишвили и Торосяна был достоин финала, оба побывали в нокдауне, армянин проигрывал и чудовищным усилием воли выровнял схватку в третьем раунде, сделав впечатляющую концовку. Но для победы этого мало, почему и не люблю итоги по очкам. В центре Тбилиси, под вой и свист болельщиков, откинувших всякую демонстративную невозмутимость, Торосян, на мой непросвещённый взгляд, практически не имел шансов. Тем не менее, именно ему судья поднял руку, отдавая победу со счётом три-два.

Армяна выводил из зала милицейский наряд, милиция же охраняла судей, разъярённые патриоты грузинского спорта были готовы перемолоть их на фарш, тут и там вспыхивали мелкие потасовки. Я бочком проскользнул к выходу для спортсменов, чтоб случайно не влипнуть в драку и не заработать ненужные неприятности, за кулисами отправился в раздевалку, где нашёл Моню, который по паспорту Миша, в удручённом состоянии.

— Представляешь? Поставил сто рублей на грузина! Пролетел как последний шлимазл!

В моей голове что-то перещёлкнуло. Со слов папы Кима, тотализатор — непременный атрибут западного профессионального спорта, где делаются или теряются серьёзные бабки. Оказывается, и в СССР подобное практикуется. Сто пудов — нелегально.

— Не знаешь, на меня какие ставки против Рыбкина?

Он помедлил, не желая расстраивать, потом признался:

— Два к восьми. С утра было.

Конечно, уверенности никакой… Но если продую в первом же бою, потеряю куда больше, чем два сиреневых билета, протянутых Моне.

— Ставь на меня. Выиграю, твои десять процентов комиссионные.

— Пятнадцать… Ну ладно, десять.

Он весьма отличался от главного динамовского тренера, как огня боявшегося сомнительных гешефтов.

— Какие ставки принимаются? Только на победу-поражение?

— Ну ты чо! Нет, конечно. Могу поставить на твою победу во втором раунде, там вообще…

— Не надо. С Рыбкиным вообще непонятки. Будет кто-то более предсказуемый, поставим на нокаут в третьем раунде. Согласен?

Почему-то на себя он не торопился делать взнос. Плохо. Неуверенность в себе снижает шансы на победу. В двух первых весовых категориях наши белорусы уже вылетели — сразу в шестнадцатой.

Наконец, пришла моя очередь позориться. Впервые в жизни передо мной пританцовывал боксёр высшего класса на планете, обладатель медалей олимпийского и европейского достоинства. Перечисление его заслуг перед поединком звучало столь внушающее, что мои жалкие «кандидат в мастера спорта», «шестнадцать лет» и «двадцать восемь боёв» прозвучали как похоронный марш. Публика, а после армяно-грузинского эпохального сражения на трибуне осталось занятыми не более двух третей кресел, мне, похоже сочувствовала. Типа «генацвале, не задави ребёнка, да».

Я решил подыграть. Видел на его лице несмываемый след излишней сгонки веса. Значит, попробует вырубить меня экономно, сберегая силы на серьёзные бои. Что размениваться на юниора, когда впереди взрослые дяди?

Отдал ему первый раунд, лишь периодически атакуя. Парень бился исключительно технично, его движениями любовался бы, если бы Рыбкин лупил не меня.

— Он устал куда больше твоего, — заметил Коган в перерыве. — Или перехватывай инициативу, или лови момент.

Я предпочёл соединить два совета в один. Филигранному искусству боя противопоставил банальный напор, чтоб Рыбкин начал опасаться — верная, казалось бы, победа может ускользнуть, и кинулся набирать очки. Чтоб не спугнуть, я колотил его не сильно, даже не в полную силу рук, о Ци говорить нечего. И только когда москвич, убаюканный моей кажущейся безвредностью, увлёкся, едва ли не скатившись к обмену ударами, насадил его на встречный хук, добавив контрольный кросс с левой.

Вечером, полоскаясь в душе перед сном, увидел мутное облачко, гораздо более густое, чем от водяного пара. Инопланетный извращенец подглядывал за мной голым.

— Что вызывает интерес, так это изменение истории, — начал он без всякого «здрасьте», тем более по его субъективному времени прошёл час или два с предыдущего визита, это для меня — шли годы. — Моя память зафиксировала результаты чемпионата СССР семьдесят восьмого года совершенно иные. Амиран Хизанишвилли победил в вашей категории. А сейчас о победителе вообще нет сведений.

— Когда появятся?

— Когда закончится финал. Через секунды по моему субъективному времени.

— Ты доволен мной?

— Я не использую понятия «доволен» или «не доволен». Ты исполняешь моё задание удовлетворительно.

— Ну, спасибо на добром слове. «Вышний», мне ещё информация нужна…

Рассказал ему о «топливном баке» для энергии Ци в виде дракончика на затылке, увы, лишённого указателя уровня топлива, который очень-очень нужен, о проблемах наращивания объёма, ускорения заправки. Вообще, поскольку чужой ковырялся в открытых источниках, лучше было проверить, насколько информация о прикладном использовании цигун затребована боксёрами, конкретно в моём времени, не нарвусь ли рано или поздно на Мухаммеда Али с восточным багажом Брюса Ли.

Отсутствие эмоций отчасти полезно. Инопланетный гад ни разу не возмутился на тему «это я тобой командую, а не ты мной командуешь». Коль надо для пользы дела — значит надо.

Выйдя из душа, едва полотенце не уронил от мелькнувшей догадки. Многое в голове, ещё помнившей плюхи соперника, уложилось и сложилось.

Раз у него есть какая-то картина прошлого, меняющаяся в результате моего вмешательства в события тех лет, значит, оба потока времени движутся в одном направлении. Только у «Вышнего» проходят минуты, ну, десятки минут, у меня — годы. О содеянном мной чужак узнаёт из выловленных в Сети информационных следов, «в режиме реального времени» ничего не улавливает, не считая сеансов его погружения в прошлое. Выходит, когда передо мной не висит облако мути, паразит меня не видит и не контролирует.

То есть подготовленная не под его надзором диверсия, приуроченная к девятому августа двадцать четвёртого года, будет замечена «Вышним», лишь когда моя заготовка сработает. Очень хочется надеяться, больше, чем на победу в чемпионате, что после этого он ни меня, ни кого-либо другого на Земле не потревожит. Способ победить существует! Надо лишь найти его.

В ближайшие дни инопланетник меня не дёргал, я вышел в полуфинал и рвался к победе, игнорируя разговоры в делегации, что регламент чемпионата очень особенный, предусмотрены «утешительные» поединки. Сама делегация здорово поредела, борьбу продолжал кроме меня только Юра Прохоров, он слил четвертушку, вот пусть и борется за «утешительный» приз. Отсеявшихся боксёров отправили в Белоруссию, все чиновники из спорткомитета остались в Тбилиси — смотреть бокс и благосклонно принимать знаки кавказского гостеприимства.

В утро полуфинала в гостиницу пришли «люди в штатском» и с корочками КГБ Грузинской ССР, с ними кто-то из тренеров, я его видел ассистировавшим Давиду Квачадзе. Мы заперлись впятером с Коганом в его номере наставника, тот нетерпеливо поглядывал на часы, не желая мне опоздать на взвешивание, гэбисты уверяли: много времени не отнимут.

— Должен предупредить: армянская сторона готовит провокации, — начал старший из них, представившийся целым полковником. — Вам наверняка предложат деньги, чтоб Валерий лёг под Торосяна. Вы, уважаемый юноша, выиграли все три боя досрочно. Вас опасаются.

— Вчера предлагали пять тысяч, — пожал плечами Коган. — Щеглы!

— Вах, всего пять? Обмельчала Армения! Сегодня принесут десять.

— Да хоть сто, — отрезал Коган. — Честь белорусского бокса не продаётся.

Если я был иного мнения, им никто не поинтересовался. К полуфиналу за счёт ставок на себя я поднял уже почти восемьсот рублей. Правда, два к восьми больше не предлагали. К большому сожалению, Моня, продув в одной четвёртой, отбыл в Минск. Я же не успел наладить контакты с местными дельцами.

— Давай так, дарагой! — второй гэбист, подполковник, обернулся ко мне. — Победишь, и лично плачу тебе дэсять тысяч. Трэнеру пять. Армян надо проучить.

— Согласен! — я опередил Когана на какие-то доли секунды, тот хотел, наверно, возразить. — Есть просьба. Если уложу Торосяна, армяне попытаются с меня живьём шкуру содрать. Против всего зала не выстою.

— О чём рэчь! Мы же все — общество «Динамо».

Он пообещал милицейскую защиту, и тут влез тбилисский тренер. Оказывается, грузины успели заснять мои бои, покадрово проанализировали нокаутирующие удары, открыв, что время движения руки у меня в нужный момент гораздо меньше одной десятой секунды, такое не описано ни в одной научной монографии по теории бокса.

— У меня есть секрет. Выиграю первенство — обещаю раскрыть. Но только грузинским товарищам и с условием не слишком распространяться. А то вдруг у армян лучше выйдет!

Когда остались одни, Коган укоризненно посмотрел на меня.

— Ну куда ты лезешь вперёд? Надо было на пятнадцати тысячах каждому торговаться.

Армяне, к слову, с новой офертой к нам даже не приблизились, настолько плотно меня и Когана охраняли менты в сопровождении парней в штатском. Месть братскому армянскому народу в эти дни стала, похоже, делом национального значения для грузин. Хорошо, что всё их соперничество заканчивается вот так — бескровно и сравнительно весело.

Армянский боксёр, пусть и не истерзанный сгонкой веса, уже изрядно вымотался к четвёртому бою. Но — старался, бился мощно, достойно, оттеснив меня в оборону с редкими контратаками, но на третий раунд его не хватило. Когда я начал отвечать, он попробовал вешаться в клинче, раз влепил открытой перчаткой, финтил, пробовал неожиданные удары. К концу явно проигрывал по очкам и, наверно, так бы и произошло, но рефери объявил мою победу за явным преимуществом после двух нокдаунов.

Что началось в зале! Грузины ликовали, будто победил боксёр из какого-нибудь Гори или Кутаиси. Армяне орали «нечестно», «судья куплен», а я в бесчисленный раз убеждался, что нет ничего надёжнее сокрушительного нокаута с валянием тела по полу, тогда все сомнения и возражения засуньте себе в гудок. Коридор на выход нам расчищала добрая рота милиционеров, меня запихнули в «волгу» прямо такого — в трусах, майке и бинтах, лишь халат накинули на плечи, не дав ни переодеться, ни принять душ.

После победы в финале над украинцем из Макеевки и получением мной золотой медали нас ждал приём. Призёров пригласил Первый Секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе, и хоть я смотрелся заморышем рядом со средне- и тяжеловесами, долго тряс мне руку как самому молодому чемпиону СССР на его памяти. Стараниями грузин прямо в Тбилиси прилетел мой значок «Мастер спорта СССР» с удостоверением. После торжеств радостные грузинские динамовцы натурально отжали меня у белорусской делегации, отложив вылет на двое суток, организовали мастер-класс с моим участием.

Как договаривались, присутствовало на нём всего человек двенадцать: те полковник и подполковник, одарившие меня конвертом с сотней сторублёвых купюр, Давид Квачадзе, единственный среди хозяев чемпионата добывший «серебро», золотую медаль у них никто не выиграл, и несколько тренеров.

Я рассказал, не таясь, про гимнастику цигун. Конечно, создаю себе потенциальных конкурентов. С другой стороны, овладение её приёмами без профессионального учителя демонических талантов, мягко говоря, проблематично. Признался, что с юных лет и по сей день тренируюсь в секции карате, хоть этот вид единоборств у нас не культивируется, а адепты маскируются под боевое самбо. Показал эффективность коротких прямых ударов в корпус, не требующих боксёрской работы всем корпусом.

Грузины были впечатлены. Заместитель председателя их спорткомитета вручил мне визитку с телефонами и адресами: закончишь выступления в спорте, приходи на тренерскую работу в тбилисское «Динамо», будешь жить как в раю. Гэбист обещал официальное устройство в их конторе и офицерское звание, если соглашусь заодно вести занятия по боевым искусствам с операми и с телохранителями Шеварднадзе.

— В общем, знай, генацвале Валерий, в Тбилиси у тебя есть второй дом, и он по твоему желанию тут же станет первым!

Это очень, очень приятно. Но в СССР не заработать восемьсот миллионов долларов.

Возвращение в Минск было куда менее помпезным. За два моей задержки в Закавказье там состоялся разбор полётов, почему сборная Белоруссии выступила столь слабо. Ожидаемая медаль Прохорова из Витебска и сюрприз в виде «золота» Матюшевича, это, конечно, хорошо. Ну а остальные?

Я осаждал Когана после первой тренировки после чемпионата: обычно победителям соревнований такого уровня полагаются сладкие плюшки, ну а мне?

— Видишь ли, Валера. Произошёл казус. Было бы тебе восемнадцать, наградили бы машиной. А так…

— А так — за «спасибо»… Ну уж нет. С кем можно поднять вопрос?

— Машины распределяет председатель комитета. Можешь быть уверен, предназначенные для победителей чемпионата по боксу уже нашли новых счастливых владельцев.

Еврейские глаза смотрели сочувственно, уж они-то много видели несправедливости.

— А если понизить планку? Открытку на «Жигули» без очереди?

Коган замялся, потом задумался.

— Допустим. Но ты — несовершеннолетний и без водительских прав.

— Да. Права есть у моего отца, а за его «Москвич» стыдно перед соседями. Ведро с болтами, к тому же ржавое.

Пауза продолжалась дольше.

— Ничего не обещаю, но попробую. Знаешь, Валера, я ведь тебе тоже обязан. Каждый мастер спорта и победитель чемпионата Союза — это алмаз в копилке тренера. Моня подвёл, а ты смог.

Коган как раз не подвёл. Когда через неделю за ужином я положил на стол неприметный бумажный прямоугольник, родители тела не поверили глазам.

— Но восемь тысяч четыреста… — взвыла ма, узнав, о какой сумме идёт речь.

У Евгения столько было в заначке, это точно, на самом деле больше, но и он крутил задом, смущённый столь большой предстоящей тратой.

— Свой «Москвич» за половину этой суммы продашь? Уверен — да. Я доложу тебе недостающее.

Тем самым ошеломил их ещё более, чем самой открыткой.

— Сынок… Откуда⁈

В принципе, доцентская зарплата ма позволяла ей отложить сумму доплаты в пределах полутора лет, если жить только на деньги Евгения — четыреста пятьдесят в месяц. Но одно дело доцент политэкономии социализма, сливки общества, другое — шестнадцатилетний шкет, по привычке считавшийся ребёнком, только очень спортивным и агрессивно-самостоятельным.

— Я — чемпион СССР среди взрослых. Скоро поеду на чемпионат мира в Югославию, получу командировочные в иностранной валюте. Государство проявляет заботу о перспективных спортсменах.

В конце концов, полковник и подполковник КГБ Грузии — тоже часть государственного аппарата.

Через неделю новенькая «шестёрка», сияющая вишнёво-красным лаком, прибыла на хранение под окна бабушкино-дедушкиного особняка на Войсковом переулке. Кидать новую «лялю» во дворе дома на Одоевского Евгений точно бы не решился, а выбить место на платной стоянке не хватило связей, там всё плотно оккупировали ещё более блатные.

На этом радостные перемены закончились. В Госкомспорте СССР в категории до пятидесяти семи, полулёгкий вес, на которую я претендовал после Тбилиси, отправили более опытного спортсмена, уже бравшего медали в этой категории, тот проиграл кубинцу Эррере. Как мне сказали, ни о каких поединках для проверки, кто в лучшей форме находится из претендентов на поездку в Белград, даже речь не шла. Одновременно рассматривался список на юниорский чемпионат Европы в Ирландии. О, шестнадцатилетний чемпион СССР? Самое ему там место!

А ничего, что чемпионат совпал по времени с выпускными экзаменами в десятом классе? Повесив золотую медаль из Тбилиси, с ходатайством спорткомитета в зубах, я вымолил право на досрочные. Такие трогательные «последний звонок», фото на выпускной альбом и, наконец, сентиментальный бал с гулянием до утра, потреблением загодя запасённого шампанского, последний шанс раскрутить на секс самую красивую старшеклассницу школы, всё это прошло мимо. European Junior Championships начинался в Дублине 10 июня, прибыть туда предстояло чуть ранее.

Простите, дорогие учителя и одноклассники, что я вас забыл, едва получив аттестат зрелости на руки.

Глава 16

16

Ирландская ловушка

Только юниорский статус соревнований с несколько сниженным вниманием и контролем по сравнению со взрослыми первенствами позволил нам финт ушами задолго до Олимпиады, хоть папа Ким долго не верил, что его кандидатуру пропустят. Помогло также откомандирование ведущих тренеров в Югославию, юношеский и взрослый чемпионаты в том году почти совпали. Поэтому папа Ким даже изволил слегка покочевряжиться по поводу поездки в Дублин в качестве секунданта боксёров. Мол — дыру мной затыкаете. Затем великодушно согласился.

Оба, как и остальные члены делегации, мы прошли бюрократические испытания идеологическими накачками, я лучше бы лишний раунд в бою отстоял, ей Богу. Ровно как в песне Высоцкого меня, несовершеннолетнего, и более чем зрелого Кима стращали опасностями международного секса, от заражения неведомой советской медицине болезнью до шантажа с вербовкой ЦРУ:

Но буржуйская зараза

там, вишь, ходит по пятам.

Опасайся пуще сглаза

ты внебрачных связей там!

Там шпионки с крепким телом,

ты их — в дверь, они — в окно…

Говори, что с этим делом

мы покончили давно.

Вспоминали об этом в самолёте посмеиваясь, потом Ким взялся за серьёзное.

— Валера, у тебя огромное преимущество: взрослая закалка. Всего четыре боя, начиная с Preliminaries, то есть восьмушки, три раунда по две минуты, соперники проще, чем на чемпионате Союза. Ты же их просто задавишь!

— Сразу видно, папа Ким, вы далеко от бокса. Первое. Бои каждый день. Надо сохранить силы к финалу, если рассчитывать на золото. Допустим, дракончика ты мне зарядишь. Но я же не Илья Муромец, устаю мышечно! Второе. Если я такой юный и прыткий сумел чего-то добиться в СССР в шестнадцать, где основная масса только после четырнадцати приходит в боксёрский зал, что говорить о европейцах, где, кроме соцстран, нижних ограничений нет, боксируй хоть с пелёнок! Третье. В СССР профессионального спорта как бы не существует. Это же не зарплата и не командировочные, а курам на смех! Те парни готовятся к профессиональному спорту.

На ирландских фунтах, всего несколько на каждого, красовалась надпись «По предъявлении в Лондоне подлежит обмену на один британский фунт стерлингов». Гостиница оплачена, питание нет. Сами тащим полные чемоданы консервов, макароны, концентраты. У меня с собой самодельный кипятильник, сделанный из двух бритвенных лезвий «Нева» и куска провода. Говорят, если не найти подходящую ёмкость, советские командировочные и туристы варят макароны в унитазном бачке, опуская туда подобный кипятильник. Брезгливо? Но бачок только кажется тёмным от отложений, на самом деле там только свежая проточная вода, фекальная гораздо ниже.

— Деньги — тлен, — загадочно шепнул Ким. — Есть идея. Потом расскажу. Ты, главное, побеждай. В тактике бокса я тебе не советчик. Помассирую плечи, обмахну полотенцем, дам нюхнуть нашатыря. И помедитируем вместе. Польза будет другая…

Когда остались с ним вдвоём в номере паршивой гостиницы, с нами по соседству поселились «люди в штатском», они, как и спортсмены, с неприязнью смотрели на верхушку делегации, укатившую в нормальный отель на такси, тренер вскрыл совершенно по-заводскому зашитую перчатку и извлёк из неё две тысячи долларов мелкими купюрами.

— Ты же английский знаешь?

— Не ирландский вариант, сэнсэй.

— Аналогично. Как-то справишься. Обменяй на фунты.

— Кутнём?

— Совсем дурак? Буду ставки на тебя делать. На победу нокаутом во втором или третьем раунде, как договоримся. Рискуем моими, в Минске за них больше десяти тысяч деревянных отдал. Прибыль пополам. Идёт?

Заманчиво… И опасно. Я — несовершеннолетний, дальше Колымы не сошлют и то — условно. Ким рискует по полной. Но если перебираться на Запад, какой-то стартовый капитал необходим.

Лучше, конечно, открыть счёт в местном банке и положить бабки туда. Но как здесь соблюдается банковская тайна? Точно не хочу стать жертвой шантажа.

Если что-то всплывёт в СССР, я невыездной пожизненно. Разве что загрызть зубами пограничную овчарку и переползти под колючей проволокой в Норвегию или Турцию… Но собак люблю, они порой лучше людей, да и к серьёзным вещам надо относиться серьёзно.

Скинув вещи, отправился на исследование гостиницы, нашёл в ней несравненное преимущество: выход на задний двор, минуя холл. Он запирался, но шпингалет на окне в коридоре слабый, я его ещё расшатал. Злачное место должно быть удобным для неправедных дел. В нейтральной одёжке, без букв «Динамо» или USSR, проскользнул в проулок, огляделся. Вдали тусуется какая-то шпана, в случае опасности раскидаю, даже если у тех есть ствол. Но оно мне надо?

На более приличных улицах почувствовал себя спокойнее. Ирландцы вообще приятные внешне, улыбчивые, их суровость преувеличена. А бухают как! Если зайти в паб, на спор выиграть пиво в дартс, у меня тут же прибавится куча новых приятелей… Пока об этой дружбе не прознают сопровождающие из ГБ, их двое, нормальные вроде мужики, но работа такая.

Обменники встречал, они не вызвали доверия, злачные какие-то места. Нашёл отделение банка, там произвёл ченч без проблем. Количество фунтов значительно меньше чем долларов, курс такой.

Кима он устроил.

— Завтра узнаём результат жеребьёвки, решаем как ставить, на третий раунд или на второй. В финале ставим на твоё поражение нокаутом.

— Нет.

— О чём мы с тобой говорили в Минске? Ты обещал.

— В важном денежном бою. Но не ради нескольких сот фунтов. Прости, международный мастер для меня пока важнее.

Он, похоже, рассердился, но постарался не подавать вида. Только стал менее многословен.

Утром взвешивались. Я едва-едва уместился в заданные пятьдесят семь, поставив в уме галку на память: меньше жрать макарон из унитазного бачка. Со свиной тушёнкой — калорийный и медленно выводящийся продукт.

— На какой раунд ставим? — упорно спрашивал мой секундант перед общей пресс-конференцией.

— На третий. Понятия не имею, кто это такой — Пламен Пенчев из Болгарии, только возраст и рост. Хреново у нас добывается информация!

— Потерпи. К четвертухе я попробую решить проблему.

Он исчез, появившись лишь минут за пять до боя, забинтоваться и натянуть перчатки мне помог боксёр из средних. Ким хитро подмигнул азиатским глазом и принялся размахивать полотенцем. Глава делегации чуть на говно не изошёл, узнав про опоздание секунданта. Хорошо хоть, в обеих ещё более лёгких категориях наши победили.

— Бокс!

Парень был подающий надежды, но, попади он на взрослый чемпионат СССР, его бы схарчил без хлеба любой, кто со мной встречался. Я вообще не атаковал, вяло отмахиваясь, чтоб не задеть ненароком, кто-то из тренерского состава пытался мне вправить мозги во втором перерыве с воплями «атакуй!», но я проигнорировал. Завалил болгарина в первые двадцать секунд третьего раунда, первой же жёсткой серией, здесь её начал проверять на практике. Первый джеб шёл, чтоб замаскировать поворот корпуса на удобный угол, правая на исходное — «пли»! Сразу же кросс слева, он тоже на отвлечение внимания, и снова правой — апперкот, хук или кросс, зависит от положения противника.

Судья ошарашено воззрился на меня, не понимая, чего я миндальничал первые четыре минуты, и не стал открывать счёта. Болгарина подхватили под белы рученьки и как-то вынудили стоять не падая при объявлении победителя.

Кима у помоста уже не было, он обнаружился лишь к вечеру в гостиничном номере и принялся прилаживать к телевизору массивный ленточный видеомагнитофон.

— Договорился тут с одним за пять фунтов в сутки… Смотри!

Бой Тити Терелла из Румынии, где тот одолел англичанина Петера Ханлона, показался мне чем-то из «детский сад, ясельная группа». Всё же советская школа бокса, на которую равнялся с первых неуверенных шагов под репортажи из телевизора Евгения, реально была самой сильной в Европе. Их юные чемпионы хуже наших середнячков.

— Ставьте в первом раунде.

Попотеть меня заставил только чернокожий Пьер Оливер из Франции в финале, я зря обещал Киму нокаут во втором раунде, тут бы хоть в третьем да по очкам… В конце первого сам получил так, что в перерыве нюхал нашатырь. Сольюсь? Ну уж нет. В начале четвёртой минуты решился на испытанный и самый грубый ход в арсенале — удар всей дурью в перчатку соперника, когда она у лба, и апперкот. Против лома нет приёма! Всё же у юниоров руки тонкие. С мужчиной нормальной комплекции не прошло бы.

В СССР рефери немедленно остановил бы бой, здесь я не услышал команды «стоп», поэтому врезал французу ещё и по голове, что было совершенно лишнее, не до глубокого нокаута, но чувствительно. Шоколадка сполз по канатам на пол и остался недвижимым, пока его не откачали секунданты. Так или иначе, я обеспечил выигрыш на тотализаторе, окончательно превращаясь в профессионального боксёра без стыда и совести, Ким, исчезнув на час после награждения и перед торжественным ужином за счёт принимающей стороны. Шепнул:

— Поменял на доллары. Купюры по двадцать и пятьдесят. Твоя доля десять триста. Придётся две перчатки расшить.

Ого! До восьмисот миллионов как до Луны, но это уже реальные деньги. Если отвезти их в Грузию, можно через знакомых в КГБ обменять на рубли, выйдет больше пятидесяти тысяч. Отец тела столько за всю жизнь, наверно, не заработал, не говоря о ма. Я постарался вообразить огромный кислый лимон во рту, чтоб не улыбаться во все тридцать два, хоть повод был: я — чемпион Европы, пусть среди юниоров, вправе претендовать на мастера спорта международного класса и вообще вхож теперь в элиту советского бокса. Правда, не эксклюзив, наша сборная выдвинула бойцов в каждой категории, ни в одной, кажется, не обошлись без медалей, золотые взяли в половине, что не сложно: по суперлиберальной формуле чемпионата призёрами стала половина заявленных боксёров.

Эту половинку утром на следующий день принимали высокие чиновники и спонсоры соревнований, нас ожидала экскурсия по Дублину, потом часа три свободного времени перед автобусом в международный аэропорт Шеннон, до него долго пилить. И вот перед самым эти свободным временем вышел казус. В автобус, катавший нас по городу, поднялся представитель компании, работавшей в аэропорту, он произнёс прочувствованный спич, что Шеннон как трансатлантическая воздушная гавань во многом обязан своим процветанием советскому «Аэрофлоту», поэтому решено премировать боксёров-призёров, львиная доля которых — советские юноши, по сто фунтов в знак дружбы между народами.

Не знаю, какое отношение к ирландско-советской дружбе имел Пьер Оливер, глядящий на мир единственным глазом, второй закрыла гематома от моего подарка на ринге, но этот глаз засветился неподдельной радостью, чего не сказать о настроении Дмитрия Чижа, главы советской делегации. Когда нас вывели из автобуса на свободный выпас, он собрал паству и строго предупредил: все фунты, кроме командировочных, до последнего шиллинга привести в Союз и сдать! На них получим чеки, которые отоварим в «Берёзке». Кто нарушит приказ — пожизненно невыездной.

Мужчина в штатском, занимавший с коллегой соседний с нами номер, предложил немедленно сдать ему на хранение полученную валюту. Несмотря на его суровый вид, пацаны почему-то не поспешили с актом доброй воли.

— Это наши общие деньги, папа Ким, легальные. Предлагаю потратить.

— Да, Валерик. Но с умом. Купи себе джинсы или джинсовый костюм, что там модно у вас молодых. Подарки родителям, можно сувенирные.

— На перепродажу — не стоит?

Азиат мотнул головой.

— Я же не дока в загранпоездках. Если продашь кому-то знакомым, возьми ещё одни джинсы. Меня предупреждали: ничего не сдавать в комиссионку. А вообще, не разменивайся на ерунду, мы подняли достаточно.

В активе также отличный адидасовский костюм с нашивками «СССР» и гербом страны Советов, я взял размер чуть навырост, на приёме и в экскурсионном автобусе мы щеголяли в одинаковых чистошерстяных штатских костюмах при белых рубашках и галстуках и в чёрных ботинках натуральной кожи, вся эта роскошь тоже останется после турнира. А также наполнение боксёрской перчатки, которую папа Ким, как и себе, зашивал едва ли не до утра с истинно восточным упорством, насадив на нос очки с плюсовыми диоптриями, это вообще за пределами ожидаемого.

К тому же он выкупил видеомагнитофон, камеры и несколько бобин видеоленты, но то уже с денег от тотализатора. Заверил, в комиссионный не понесёт, это чисто для съёмки поединков в боевом самбо, а если представится случай, подобный сегодняшнему, то и для боксёрских боёв.

Мы зашли в супермаркет, жалкий по сравнению с московскими начала третьего тысячелетия, но производящий ошеломляющее впечатление на приезжих из Советского Союза. Джинса продавалась сразу в нескольких местах, цены разные, нам хватило на костюм мне и штаны с жилеткой Киму, все с гордой нашивкой Levi’s, даже немного осталось на сувениры родителям, Зине я купил красивый платок с надписью «Дублин», пусть прикрывает свой блондинистый начёс от ветра. То там, то здесь попадались группки боксёров, между ними метались гэбисты, тоже, кстати, обременённые пакетами.

Наконец, собрались у гостиницы на выселение, увешанные шмотьём как верблюды, сто фунтов — очень солидная сумма для семьдесят восьмого. Чиж в отчаянии глядел на это вещевое великолепие. Свернув уши в трубочку, я уловил обрывок его разговора с мужчиной в штатском, тот мудро советовал не отражать в отчёте вообще сам факт премирования. Если бы потратились один или два боксёра, они попали бы под раздачу. Но коль все — виновато сопровождение. Гэбист обещал принять меры по своей линии, глава делегации обречённо кивнул.

Долетели без приключений, в Шереметьево нарвались на обыск с пристрастием, спасибо, что не распарывали сумки и подкладки пиджаков. Таможню уж очень заинтересовало товарное изобилие, на фоне других призёров мы с папой Кимом смотрелись аскетами, джинса и сувениры почти не заняли места, жалкие пенсы, оставшиеся с покупок и честно продемонстрированные, не пробудили интереса.

С задержкой на добрых полчаса вышли в зал прибытия, и я впервые ощутил себя триумфатором, вернувшимся с шкурой убитого заграничного медведя на плечах. Нас слепили софиты, наезжали камеры, бухтел в микрофон спортивный обозреватель с центрального телевидения, чиновник Госкомспорта лично жал руки боксёрам и тренерскому составу, вещал о выдающихся достижениях молодёжного советского спорта, достойной смене прославленных чемпионов, где чуть покривил душой: прославленные куда хуже молодняка отстрелялись в Белграде.

— И как теперь госбезопасность будет прессовать защитивших честь Отечества? — спросил я Кима в автобусе, везущим нас в Москву на Белорусский вокзал.

— Запросто. Здесь публичность на весь Союз, а в индивидуальном порядке прижали паренька, и нет его. «Советский Спорт» не напишет, в программе «Время» не скажут. На письма трудящихся, куда делся наш чемпион, ответа не будет либо уклончивый. Нет человека — нет проблемы.

Он прав. В Советском Союзе можно жить тихо, как все, довольствоваться неким гарантированным минимумом благ, и если его достаточно, чувствовать себя терпимо, радуясь, что на заводе выписали премию в тридцать рублей, что по блату «достал» чехословацкую люстру, в профкоме выписали льготную путёвку с детьми в город Евпаторию Украинской ССР, причём в том Крыму человек не почувствует ни малейшей разницы, это Украина, Россия или ещё чё-нибудь, главное — Советский Союз, язык везде русский, деньги — обычные советские рубли, всё стабильно, предсказуемо, спокойно, без ожидания неприятных сюрпризов на следующий день. Конечно, до такого уровня благосостояния надо расти лет десять-двадцать, пример тому — биография Марии Васильевны и других выпускников советских вузов или ГПТУ, зато потом почти всё хорошо. Вот только женщины после сорока расплываются и чувствуют себя немолодыми в примитивной немодной одежде, мужики напирают на стакан, чтоб умереть почти сразу после выхода на пенсию в шестьдесят, средняя продолжительность жизни, если сравнивать с постсоветской Россией, ниже, особенно по данным до COVID.

Дома я вручил подарки, разложил обновки. Выслушал насмешку Евгения, привыкшего видеть на улицах Минска молодняк в джинсах с широкими клёшами а-ля хиппи конца шестидесятых. Тоже мне знаток моды!

Когда родители тела уехали на дачу на новых «жигулях», распотрошил перчатку. Тайник для хранения валюты делал тщательно, чтоб поверхностный и даже сравнительно тщательный обыск не обнаружил двойное дно у массивного книжного шкафа, занимавшего приличный объём моей комнаты. Не шутка, через год — восемнадцать, а со времён Хрущёва за валютные операции в столь крупных размерах в СССР расстреливают. Правда, для эпохи Брежнева это не характерно.

Затем началось поступление в вуз. Я выбрал юридический факультет Белгосуниверситета, самый престижный в республике, Евгений, пребывающий в эйфории от новых «жигулей», обещал расшибиться в лепёшку и пропихнуть чадо. За меня бегала и спорткафедра, не каждый день белорус получает в семнадцать лет мастера спорта международного класса, а уж коль такой самородок оказал честь Белгосуниверситету, есть мнение, товарищи…

В толпе абитуриентов я припух, натурально. Мужское естество, подпираемое гормонами, грозилось порвать штаны. Девять из десяти претендентов в будущие судьи, следователи, прокуроры и ответственные работники, наблюдалось женского пола, сплошь золотые медалистки… и еврейки. Чесслово, молодых симпатичных евреек в таком количестве и концентрации не видел никогда. Поскольку никакими антисемитскими предрассудками не страдаю, интимно-сексуальная жизнь представилась мне на грядущие пять лет более чем насыщенной. Надо лишь найти укромное гнёздышко, не привязанное к треугольнику с Зиной и Иполлитом.

О чём-то касательно поступления евреев на юрфак и прочие гуманитарные «факи» предупреждал Коган, в те дни я поначалу не вспоминал его мрачные увещевания. Другие абитуриенты, наверно, тоже не ждали подвоха.

Как золотой медалист, сдавал единственный вступительный экзамен, естественно, на «отлично», больше всего следил, чтоб не обратиться к председателю предметной комиссии «дядя Жора», как привык во дворе университетского дома, живя с ним в одном подъезде. Мне, кстати, не хватило стула в аудитории, а председатель, помню, ждал улучшения жилплощади и претендовал на трёшку в новом строящемся доме, поэтому лично кинулся искать недостающий стул, проявив неподобающую суетливость. Серьёзно, квартиры распределяются при участии парткома БГУ и лично товарища Матюшевича, и тут его единственный сын мается без стула по недосмотру приёмной комиссии… Можно и пролететь с очередью.

Чтоб сгладить ситуацию, а другие абитуриенты с вопросительно открытыми варежками наблюдали за происходящим, я опустился на стул для экзаменуемых и объявил, что готов отвечать без подготовки. В общем, всё завершилось благополучно, не считая одной детали, здорово испортившей послевкусие от поступления.

Первое собрание первого курса стационара юрфака перед отправкой на картошку. Кроме меня, естественно, убывающего на спортивные сборы. Сто семьдесят пять человек. Женщин — половина. Ни одной еврейки вообще, по крайней мере, визуально явной.

Я выпал в осадок. Может, больше чем ма, когда я ударом кулака расколотил её деревянную разделочную доску. «Борьба с космополитизмом» и прочие извраты советской действительности, казалось бы, давно позади. Еврей — друг человека⁈ Глупости! Они такие же люди как славяне, негры и все остальные, живут не дольше, за смертным пределом их ожидает такая же загробная зона с воздаянием за грехи и приобщение к Божьей Благодати по их искуплению, независимо от формы носа, разреза глаз, картавости «р», и обрезанности писюна у мужчин.

Евгений потом рассказал, что на анкете каждого абитуриента, при необходимости, ставился специальный значок карандашом. Неброский такой. Означал политическую неблагонадёжность семьи или принадлежность к еврейству, что примерно одинаково.

То есть сотни, если не тысяча еврейских семей, отправивших старательно учившихся девочек-медалисток, да и мальчиков тоже, были обречены на потерю года из-за одной только пятой графы в государстве «дружбы народов». Конечно, это не Третий Рейх, абитуриентов «неправильной» нации не отправили строем в газенваген прямиком из приёмной БГУ, но противно, не правда ли?

После очередной тренировки я признался о случившемся Когану. Тот не удивился.

— Помнишь, когда мы познакомились в спортлагере, ты что-то говорил мне и Боте о еврейских предках матушки? Забудь, и мы забыли. Быть евреем в СССР — непозволительная роскошь. Кстати, вот ещё одна неприятность. Как это вы с Кимом в ирландскую ловушку не вляпались?

Он показал рассылку с грифом «для служебного пользования». Наш тяжеловес, а юниоров это категория до семидесяти пяти килограмм, купил в Дублине дорогой магнитофон — на все премиальные сто фунтов, и у себя в Новосибирске выложил в комиссионку за тысячу рублей. Парню перед турниром как раз исполнилось восемнадцать, пошёл не в армию, а на зону за спекуляцию. Обещание того офицера КГБ принять меры по своей линии не осталось пустым звуком.

— Из-за такой херни…

— Да, Валера. Если бы обождал год, обошлось бы. Сказал: год пользовался, надоело. А относить новый, в упаковке, в комиссионку, это чистой воды идиотизм. Если привезёшь из следующей загранки что-то интересное, я предложу нашим. Или дам заказ, сразу скажу, сколько заплатят тут.

— На покупки валюта нужна…

— Немного, но можно купить здесь. От пяти до шести рублей за доллар. Опасно, конечно, и на границе надо осторожно. А ещё отливают массивный золотой перстень, там сдают в скупку. Главное, действовать с умом.

Папа Ким предупреждал об опасности комиссионок, что-то слышавший от других спортсменов-международников. Может, чисто по наитию, до моей протекции катался лишь в соцстраны. Мне же стоит получше разобраться в законах страны Советов и странной практике их применения, не только статьи Конституции о якобы равенстве наций.

Юрист из меня вряд ли получится, но для карьеры в милицейско-гэбэшном «Динамо» оно совершенно не помешает.

Эпилог

Эпилог

Мои требования разозлили генерал-майора сначала до нахмуренных бровей и сжатых рук, потом до удара ладонью по столу.

— Кто тебя надоумил выдвигать такие условия, мальчишка? Коган, небось?

— Нет, Красная армия. На восемнадцатилетие Белорусский военный округ предлагает занять должность инструктора по физподготовке с постоянным окладом, погоны, тот же образ жизни: ночую дома, тренируюсь в прежнем ритме, но с тренерами из вооружённых сил. Премирование с каждого выигранного турнира, участие в армейских чемпионатах дружественных стран. В сборной на Европе, на Кубке мира, на матчах с американцами и участие в Олимпиаде обеспечивается на обычных условиях. Как чемпион СССР и чемпион Европы среди юниоров место в союзной сборной я себе обеспечил.

— Если всё так здорово, чего же не согласился?

Он скривил губу, подначивая. Что говорить, мой собеседник, генерал КГБ, возглавлявший республиканский совет «Динамо», не из тех, кто сдаётся с первого штурма.

— Меня вырастили бело-синие — Коган и Ким Васильев. Вам я обязан нынешним положением, могу продолжить до лета в прежнем ключе. В мае поеду на чемпионат Европы в полусреднем весе от «Динамо». А дальше… При прочих равных условиях останусь в родном клубе. Вам решать, товарищ генерал-майор. Если думаете, что лгу по поводу условий в армии, вот телефон беседовавшего со мной офицера.

— Сами уточним всё необходимое… — он сбавил тон, возмущение моим нахальством было, скорее всего, наигранно-преувеличенным. — Ты просишь выходящее далеко за мои возможности. Присвоение офицерского звания восемнадцатилетнему сотруднику, не имеющему специальной подготовки и образования, нарушает все мыслимые правила, поэтому находится в исключительной компетенции Председателя. Кто-то должен убедить Юрия Владимировича подписать такой приказ.

— До июля три месяца. Самое время положить Андропову на стол проект приказа и объяснить, почему это выгодно для системы КГБ. Если не получится, я пойму, без обид. И буду вынужден договариваться с военными. На Спартакиаду народов СССР поеду от СКА и КБВО.

— Ты уже выступал не под нашими знамёнами. На чемпионате Минска — за «Буревестник».

Вредничает. Аргументов у него не слишком много.

— Минск согласован с Коганом, надо же как-то отработать свободное посещение занятий в университете. Зато полицейское первенство дружественных государств и чемпионат БССР выиграл за минское «Динамо». А также первенство страны по боевому самбо, думаю, вы в курсе.

Ещё бы… Сам поздравлял, грамоту подписывал. Спрашивал с отеческим прищуром, куда потрачу премиальные.

Денег, конечно, хотелось. Но самый большой куш мне принесли не соревнования, а десятидневная командировка в Тбилиси с папой Кимом по линии общества «Динамо», где мы работали с самбистами и боксёрами. Денег подкинули, но самое главное — мне вручили акт землеотвода земельного участка в Горийском районе. Я рассыпался в благодарностях, недоумевая — зачем он.

— Ты нэ понимаэшь, — убеждал меня тренер их сборной. — Там мандарыны…

По подсчётам дарителей, ежегодно продажа урожая на корню, то есть без малейшего участия с моей стороны, приносит не менее двадцати тысяч рублей чистыми. Если организовать сбор, нанять «Колхиду» и отвезти ящики с фруктами в Ростов-на-Дону, в Москву и особенно в далёкий Ленинград, сумма вырастет вдвое. Но где я, и где торговля мандаринами… Пришлось согласиться на сдачу плантации в многолетнюю аренду смуглым улыбчивым парням, подсватанным местным КГБ, что и за деревьями проследят, и урожай реализуют, и рассчитаются по совести. Госбезопасность выступила ручателем за их сторону. В общем, двести с чем-то рублей чистыми за должность и звание, на которые я претендовал, и стипендия в БГУ давали чистыми под три сотни рублей. Мандарины обещали куда больше, тем более со временем участок можно продать, не сейчас, конечно, обижу подаривших. Он стоит не менее сотни тысяч. По советским меркам, я уже обеспеченный человек.

— О чём задумался, вымогатель? — прервал мои подсчёты генерал. — Ладно. Я посмотрю, что можно сделать. Но учти, в центральном аппарате КГБ республики и в совете «Динамо» свободных вакансий нет.

— В МВД?

Он махнул рукой, затем изобразил брезгливый жест, характеризующий вечное презрение небожителей из госбезопасности по отношению к меньшим братьям по разуму.

— Вроде освобождается офицерская инструкторская в пограничных войсках. С ними проще договориться. Но пару-тройку раз в неделю действительно надо заниматься с пограничниками. Согласен на зелёную форму?

— Согласен, товарищ генерал-майор!

— Ступай. И гляди — не подведи!

Сбегая вниз по широким ступеням здания с колоннами, я старался задавить усмешку. Военные предлагали погоны сержанта, обещая за год вырастить до прапорщика и присвоить офицерское звание только после сдачи экзамена на военной кафедре БГУ, то есть в двадцать два года. Динамовский генерал истолковал по-своему и почему-то решил, что армейцы сразу мне выпишут две лейтенантские звёздочки! Соответственно, запустит ходатайство, чтоб гэбисты опередили военных.

Всё, в общем-то, неплохо складывается. В апреле сдам досрочно сессию и в мае поеду в Кёльн на чемпионат Европы, уже взрослый, там, уверен, тотализатор работает не хуже чем в Дублине. Поскольку Коган оказался невыездным по непонятным мне причинам, наверняка пятая графа, а участие Кима неизменно приносило успех, кандидатура секунданта и одновременно соучастника в рискованных делишках определена.

Там последует Спартакиада и формирование олимпийской сборной. Олимпийское золото — высшая награда для боксёра в СССР, вот только произойдёт вторжение в Афганистан, в Москву не приедут боксёры из США и Западной Европы, олимпийское золото образца тысяча девятьсот восьмидесятого года, о котором я мечтаю, будет считаться второсортным. Следующие Олимпийские игры проигнорирует уже советское руководство, класс и престиж всесоюзной школы бокса уйдёт в крутое пике, и нужно бежать с тонущего корабля.

Но не завтра. С восемнадцати обеспечу себе отдельное жильё и самостоятельную жизнь. С Зиной расстался, сколько уж можно, попрощался по-хорошему, с взрослением нашлись куда лучшие варианты со сверстницами, без обязательств с моей стороны, хоть девчонки и ждут таких обязательств. У меня появился ключ от холостяцкой квартиры папы Кима с разрешением посещать в его отсутствие, лишь с условием поддерживать порядок.

В общем, первый этап превращения в боксёра, добывающего деньги, я завершил успешно. Сволочь «Вышний» не в претензии. Но по-прежнему живу в стране, где добыча серьёзных сумм считается преступлением против рабочего класса и трудового колхозного крестьянства, соответственно карается весьма и весьма строго. Из заграничной поездки могу и не возвращаться, но чемпион Европы среди юниоров, а даже взрослых, но в непрестижной весовой категории, пока слишком мелкая величина, чтоб на меня обратили внимание промоутеры и обеспечили нормальными боями на профессиональном ринге.

Моё место пока в СССР. Сидеть ровно на двух ягодицах и играть сугубо по правилам системы не сумею, я же демон. Посмотрим, что получится.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Назад в СССР: демон бокса

Content

Назад в СССР: демон бокса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Nota bene