Назад в СССР: демон бокса — 2

Глава 1

1

На Дону

Май в Ростовской области выдался жаркий. Я бежал поутру по улице Фридриха Энгельса в направлении Советской, за драмтеатром имени Горького свернул в Парк имени Октябрьской Революции. Названия улиц, площадей и скверов Ростова-на-Дону несли идеологическую нагрузку в какой-то неимоверной концентрации. Что-то беспартийно-историческое либо поименованное в честь нейтральных деятелей культуры, наверно, тоже нашлось бы, но пока ничем себя не проявило, задавленное и затерявшееся между проспектом Ленина, улицей Красноармейской, Ворошиловским проспектом, Будёновским проспектом, улицей Социалистической и так далее. Быть может, когда коммунистическая эпоха канет в прошлое, местная администрация переименует большевистское наследие, вернёт хотя бы частично старые аутентичные названия, но совсем не обязательно. Люди, родившиеся в Ростове-на-Дону при СССР, успели привыкнуть. Им кажется, что улица Фридриха Энгельса носит это имя уже лет триста, задолго до рождения одного из основоположников марксизма.

Шёл ещё только девятый час, а в парке уже находились люди: неизбежные мамы с колясками — симпатичными ГДРовскими или тихим ужасом советской выделки, одинокие старички с газетами на скамейках, но куда больше мелькало кучкующихся молодых мужчин, тоже с газетами, преимущественно «Советский Спорт» или местной спортивной.

— Гляди, братва, сам Матюшевич бежит!

Человек двенадцать, от неспортивных лысых пузатиков до накачанных молодых парней, им бы на работу шагать, а не прохлаждаться с утра.

Я ускорил шаг, отрываясь от группы. Подобные встречи, в лучшем случае, означают неприятную и ненужную задержку, что-то приходится отвечать, сбиваясь с ритма бега и дыхания. На три буквы посылать советских трудящихся не рекомендуется.

В худшем случае из толпы отделяется амбал, местный неофициальный чемпион кулачного боя, и лезет ко мне «боксировать». К чемпиону Советского Союза, чемпиону Европы среди юниоров и взрослых, заслуженному мастеру спорта СССР? Он, тем не менее, нечто намерен мне «показать». И что дальше? Мгновенное превращение местного геракла в жалобно стонущий на земле кусок мяса выльется в разборки с милицией. Если приедут на «бобике» парни понятливые, болеющие за «Динамо», то постараются спустить на тормозах и похоронить заявление в отказном материале. Но много ли в ментовской среде либералов? По моим наблюдениям — явный дефицит. Стало быть, праздную труса и включаю пятую передачу.

Бежать легко. Фирменные кроссовки с тремя белыми адидасовскими полосками одинаково приятно несут меня и по асфальту, и по траве. Стандартный десятикилометровый утренний кросс выполняю вполсилы, не напрягаясь, сегодня вечером бой во втором полусреднем, на подобное испытание техника безопасности не рекомендует явиться уставшим.

У меня медленно, ну, во всяком случае, недостаточно быстро происходит адаптация к росту и весу. Достиг ста семидесяти семи, вряд ли далее прибавлю существенно, вес около семидесяти пяти, что очень много, если вспомнить: буквально недавно выступал в наилегчайшем.

Крайне сложно при наращивании массы и силы сохранить скорость движений, пусть я — демон бокса и умею контролировать процессы внутри тела лучше абсолютного большинства живущих, всё равно законы физиологии на меня распространяются в полном объёме. Поэтому мне трудно поддерживать соревновательный уровень.

Каждый раз, вторгаясь в «чужую» и более высокую весовую категорию, я напарываюсь на целое созвездие авторитетов бокса и упорное нежелание как чиновников Госкомспорта, так и тренерского состава сборной пропустить вперёд. В категории до семидесяти пяти, второй средний, у СССР есть Виктор Саченков из Украины, рыжий кучерявый крепыш ниже меня ростом, действующий чемпион мира, также бравший золото Союза и Европы. Он — основной кандидат в сборную на Олимпийские игры, где, по известной «Вышнему» версии истории, дошёл до финала и продул по очкам. Мои регалии тоже весомые, но они все набраны в более лёгком весе, в категории до семидесяти пяти я — никто. Поэтому, если разнесу украинца по очкам или даже за явным преимуществом, Олимпиада мне не светит. «Есть мнение, товарищи, что по совокупности причин нам следует выставить во втором полусреднем более опытного боксёра. Он не выиграл чемпионат СССР? Так это же очевидно: тренеры выводят его на пик формы к Москве! Претендент, напротив, растратил запас сил в Ростове-на-Дону. Это же очевидно, товарищи». Возможно, похоронная для моей спортивной карьеры речь прозвучит иначе, вывод один: победа по очкам для меня равносильна проигрышу. Саченков, а к нему не питаю никакой вражды, должен лечь физиономией на канвас и не встать. Что весьма сложно, учитывая его класс.

Говорят, за билет на трибуну на сегодняшние финальные бои чемпионата СССР перекупы просят по пятьдесят рублей, их ловит за спекуляцию милиция, но от того цены только растут — в качестве компенсации риска. Слегка злоупотребив положением финалиста, я добился разрешения провести в зал четверых своих болельщиков из Грузии. Как им мог отказать?

В Тбилиси в январе проходил показательный этап матча по боксу СССР-США, я в категории до семидесяти одного килограмма завалил Михаэля Грогана, мои закавказские друзья радовались так, словно побил не американца, а армянина. Гостеприимство было столь сокрушительным, что пришлось отказаться от поездки в Вильнюс на второй показательный тур. Саченков, кстати, в основной день соревнований в Москве вышиб дух из довольно сильного американца Жозе Круза. Я присутствовал на том бое зрителем и был впечатлён.

Сегодня вечером под кулаки днепропетровского заслуженного мастера спорта и чемпиона Европы предстоит попасть мне. И хоть за Кёльн, где взял Европу, я ношу тот же титул, в мире советского бокса порой слышу в затылок обидное слово «выскочка», а Виктор, тот в полтора раза старше, действительно, по мнению многих, заработал и заслужил свой статус.

Если вправду заслужил, и возраст приближается к тридцону, не пора ли на покой?

Про речи в затылок… Что же, затылок явлен народу в обнажённом виде. Здесь, вдали от начальства из погранкомитета, я впервые обрился наголо, подставив под телекамеры китайского крылатого дракончика. Честно признался в интервью после полуфинала, что увлекаюсь восточными духовными практиками, в период максимального сосредоточения обращаюсь к дракону, и он делится со мной своей силой. Не считаете ли это ненаучной метафизикой, спросил журналист, на что я белозубо улыбнулся и заверил: имеет место быть не метафизика, а самовнушение. Даже самогипноз. Когда нахожусь в наилучшей форме, мне кажется, что дракоша теплеет. Если свести тату или вообще удалить участок кожи с затылка, пересадив, например, с бедра, потеряется привычный ориентир для сосредоточения, в результате как боксёр немедленно ослабну. «Советский Спорт» тут же распространил это интервью, редакция сочла презентацию рептилии курьёзом, из телерепортажа в конце передачи «Время» кусок о драконе вырезали. Собственно, там вообще оставили единственную мою фразу: чемпионат в Ростове-на-Дону рассматриваем как заключительный этап подготовки к Олимпиаде.

Слукавил, конечно. Я лично рассматриваю совсем другую перспективу — возможность убрать из конкурентов украинского мастера, тем самым ослабить резерв для сборной, расчистив путь себе. После завтрака, пока есть время до взвешивания, засел с папой Кимом в гостиничном номере пересматривать четверть- и полуфинал Саченкова.

— Практически нет слабых мест, насколько могу судить, — резюмировал кореец, прищурив и без того узкий глаз. — По очкам ты его точно не переиграешь. А вот как поймать на нокаут…

— С длинной и средней — никак. Он объективно лучше.

Саченков боксировал в классической левосторонней стойке, далеко вперёд выставив плечо, левая рука постоянно пыталась достать противника джебом ради несильных ударов, зато приносящих очки. Без каких-либо индивидуальных изюминок. В глухую защиту предпочитал не уходить, правая рука занимает исходную ниже челюсти и подключается мгновенно при любом удобном случае. Двигается по рингу лёгкими прыжками, словно весит пятьдесят один, а не семьдесят пять, я, набрав массу, перешёл на шаг, так удобнее, как по мне, совершать нырки и уклонения в сторону, не теряя контакт с опорой. В общем, украинец был воплощением мечты Когана — подвижный, высокотехничный, быстрый, при открывшейся возможности — с нокаутирующим ударом, ставку на который он не делал. Не применяющий грязных приёмов, не прущийся с низко опущенной головой вперёд с опасностью рассечь бровь сопернику. Саченков — это советская школа бокса на стопятьсот процентов, отточенная до филигранности и не несущая никаких сюрпризов.

— Смотри, как проводит ближний бой. Низкорослый, ныряет под руку противнику, обнимая того за корпус рукой, вяжется. При расставании обязательно бьёт апперкот, как только дистанция позволяет. А вот в живот сопернику не колотит, когда стоит вплотную, что странно. Очки таким макаром набираются.

Мой секундант таскает за собой увесистый видеомагнитофон и немедленно подключает его телевизору в гостинице. В отдельном чемодане катаются бобины с видеоплёнкой, очень неудобные, придёт время, обзаведёмся кассетником с VHS.

— Да, он не суетится в клинче. Хочешь достать его в ближнем? Тебе — сложно.

Папа Ким прав. Сближение даёт некоторые преимущества коротышу, то есть украинцу. В ближнем бою способен отбить мне ливер. Но если он сам не хочет использовать бонусы кроме как на отходе, я обязан ухватиться за этот шанс.

— Значит, нагнусь ниже. И первым ударю при разрыве дистанции. Надеюсь, ему не понравится.

Какую самому избрать манеру? Как универсал давно уже понял, лучшая — она же самая неудобная для соперника. Саченков натаскан на классику советского бокса, стиль американца, не сильно техничного, на московском ринге пришёлся украинцу не по вкусу, начало боя провёл в замешательстве «что это за хрень», только потом взялся за чернокожего по полной.

Я потоптался перед зеркалом. Побоксировал с воздухом. Надо испробовать домашнюю заготовку, отработанную в зале, но ни разу — на соревнованиях. Не право и не левосторонняя, линия плеч практически параллельна «линии фронта», как и в некоторых стойках каратэ. Но, конечно, больше с каратэ ничего общего, руки подняты, голова мотается то вправо, то влево, высовываясь из-за перчаток, попасть в такую подвижную цель непросто. Передвигаюсь шагами, ноги всегда твёрдо ощущают ринг, так обычно работают тяжеловесы. Задача — вывести из строя мощным джолтом или апперкотом в корпус на разрыве дистанции. Потом валить хуком слева, пользуясь, что соперник не пытается укрыть челюсть наглухо.

Когда руки высоко, брюхо открыто. Но с дальней дистанции он мне туда не засадит, надеюсь. А вообще, действуем по обстоятельствам, если получится.

Коган, будь он здесь, непременно завалил бы советами о необходимости учесть интересы сборной перед поездкой на Олимпиаду, возможно, пропустить Саченкова вперёд без боя, а самим согнать вес и перейти на категорию ниже… Ким Васильев в этом отношении без комплексов, если нужно мочить — мочи.

Формально оставаясь в минском «Динамо», я больше занимался с другими тренерами, что-то подсказывавшими, со стороны некоторые вещи виднее, но больше пытался прогрессировать сам, развивая универсальность до максимума — владения практическими всеми манерами боксирования. Несколько боёв провёл в правосторонней стойке и победил. Лез головой вперёд с опасностью для бровей соперника, получал предупреждения и снятие очков, затем победу техническим нокаутом, грязно, самому противно, зато результат достигнут. Коган со мной после этого неделю или две не разговаривал, демонстративно отворачиваясь, а я готовил себя к профессиональному рингу, где советское чистоплюйство вызывает только усмешки, побеждают только нарушители правил, хоть ухо откусывай. На Западе зрители не особо ценят эстетику и отточенную технику, им подавай кровавое шоу. Кто платит, тот и заказывает музыку.

Если всё же действительно сбегу из СССР, буду скучать, ей Богу, по джентльменским обычаям советского профессионального бокса, упорно маскирующегося под любительский.

В дверь постучали, тренер приоткрыл. Зря, конечно, потому что едва сумел её захлопнуть, со стороны коридора атаковала группка молодняка, намеревавшаяся получить автограф, для областного города чемпионат СССР по боксу — событие не рядовое. Тинейджерки и дамочки двадцать плюс без обиняков предлагают постель, дабы вдохновить меня на победу. Всенепременно и с удовольствием! Но после. Как бы ни бурлили гормоны на пике сексуальности, половой ажиотаж сублимируется. Спокойствие, только спокойствие, говорил Карлсон своему пропеллеру. В день ответственного боя ничего, кроме предстоящего боя.

На взвешивании Саченков на меня только косо глянул. Ни тени превосходства, всё же мой багаж боёв без единого поражения впечатляет. Не обошлось без визита в раздевалку помощника старшего тренера олимпийской сборной, принесшего бесценную идею: сняться с боя и пропустить украинца, за что мне обещано место в категории до семидесяти одного.

— Есть такое мнение, — возразил я, — что и во втором среднем Матюшевичу удержаться нелегко, рост увеличивается, а в полутяжёлый переходить не готов. Если Саченков — лучший, зачем вам переживать? Победит меня и пусть покупает билет Киев-Москва, согласен выступить его дублёром.

— Ну, всякое бывает, — заюлил толстяк, некогда выступавший в наилегчайшем. — Вдруг бровь рассечёт.

— Обещаю не бодаться. В остальном — пусть победит сильнейший. Здесь и в Москве.

— Судей они настропалят свистеть в одни ворота, — прокомментировал Ким, когда пухляш гневно стукнул за собой дверью. — Не бери до головы. Если бы всерьёз хотели твоего отстранения, пустили бы в ход весь административный ресурс. Теперь это выглядит как попытка для проформы. Предлагали — отказался, что с нас взять.

Мои грузинские болельщики убеждали впоследствии, что дело оказалось гораздо сложнее, на каких-то цековских посиделках в апреле этого года, пленуме что ли, Шеварднадзе зацепился языком с Щербицким. Украинский первый секретарь хвастался, что их бокс стоит на одном уровне с московским, а то и превосходит, привёл в пример нескольких своих и Саченкова в том числе. Тут Шеварднадзе, наслышанный уже, что мы с Кимом пару раз занимались с их боксёрами и его охраной, заявил: есть такой-сякой белорусско-грузинский самородок, он вашего зароет на два метра вглубь украинского чернозёма. Надо, чтоб они встретились на чемпионате СССР.

Полагаю, мои друзья сильно преувеличили. Шеварднадзе — личность дипломатическая, не могу представить, чтоб он предлагал кого-то «зарыть в землю», даже будучи навеселе или в ажиотаже. Тем не менее, факт: этой встрече никто не мешал, и жребий нас свёл аккурат в финале, с максимальным драматизмом.

— Бокс!

Саченков пошёл в атаку с первых секунд. Не бросился, именно пошёл, часто выстреливая левым джебом, словно авангард, расчищающий путь тяжёлым танкам, действуя ровно так же, как и во всех виденных мной боях — и лично, и в записи на видеомагнитофон.

В отличие от лёгких весов, каждый его джеб, попав в цель, мог свалить на ринг, тяжесть ударов в боксе неумолимо растёт с каждой категорией, а я ещё не успел врасти в семьдесят пять, использовать мышечную массу на все сто. Работал вторым номером, защищался. Странная моя прямая стойка его ничуть не вывела из себя. Украинец работал как машина: левый-левый-левый и сильный правый, обязательно левый после правого.

Поскольку практически всё внимание я уделил обороне, первые минуты ни разу не прилетало. Возможно, были касания головы сбоку, судьи, особенно «правильно» проинструктированные, запишут очки днепропетровцу, у меня пока ноль.

Маневрируя, прижал меня к канатам, обхватил, интимно прислонившись ухом к щеке, потом резко оттолкнулся и вдарил на отходе. Это был удар! Возможно, со стороны не видно, но ливер встряхнуло, перевернуло, и он улёгся на место кое-как, выдерживать дальше тактику от обороны стало намного тяжелее.

При повторном сближении я часто-часто замолотил апперкотами по его корпусу, больше попадая в локти, но что-то и пробилось к его телесам. Во всяком случае, выписать акцентированный прощальный привет он не сумел и отступил.

Смотрел сурово из-под насупленных рыжеватых бровей, без страха, ненависти. Робот какой-то, будто лишённый человеческих эмоций. В перерыве не опустился на стул, лишь кинул руки на канаты в своём углу.

— Устал не более тебя, — буркнул Ким и больше не лез с советами. Ясно же, задуманное не получается.

Во втором раунде я сменил стойку на правостороннюю. Джебы передней рукой перестали удаваться и у него, и у меня, а вот в сближении ему получилось неудобно. Ударил правым хуком, чтоб перейти в ближний бой, промазал, и я успел засадить кросс поверх его правой руки. Когда столкнулись головами, понял: он потрясён.

Выход из клинча остался за мной, Саченков вновь принялся вязаться, явно выигрывая секунды, чтоб восстановиться после пропущенного кросса.

Ну, пробуем… Оттолкнуться, с левой в печень на опережение, правой в пятак на отвлечение и с левой в голову на погасить свет. Поехали!

И свет погас у меня. На малую долю секунды раньше соперник пробил в корпус — как конь копытом лягнул, потом достал в челюсть и рефери открыл счёт.

— … Четыре, пять, шесть…

На миг я встретился с глазами с Кимом. Уговорил его ставить на нашу победу, но не какой-либо раунд. Ставки фифти-фифти, он отнёс пять тысяч, сильно рискуя, один такой нелегальный тотализатор менты, говорят, накрыли, деньги ушли на благо строительства коммунизма.

— Семь…

Я поднял перчатки к лицу и принял стойку, махнул кулаком вперёд, изображая удар по тени. Если судья куплен, может сказать «восемь», потом «девять» и «десять», невзирая на моё бодрое состояние. Нокаут будет фальшивый, но кто его отменит? Проигрыш, отстранение от соревнований на много месяцев. Хрен кому что докажешь.

— Бокс!

Саченков не кинулся на добивание, продолжая работать в прежней манере. Автомат какой-то, не человек.

Ладно, пробуем по-другому. Снова в левостороннюю, правая перчатка защищает челюсть от его джебов. Начинаю с левого джеба в обманчиво открытую голову, тем связываю его правую руку в защите. Моя правая бьёт апперкот со средней дистанции, он не достигает цели, зато провоцирует ожидаемый хук левой, что я и получаю, но готов и ухожу нырком, после чего снова бью, но не левой, как он ждал бы, а правой в корпус без замаха, на этот раз — точно и жёстко.

Это описывать долго, в реальности с первого джеба в моей комбинации и до удара на поражение в селезёнку прошло немногим больше секунды.

Саченков на миг завис. Не привык, что противник в левосторонней может подряд два-три раза бить с правой? Расплачивайся!

Дальше — никакой пощады, мощная серия правой и левой, он отвечает, но не может достичь прежней меткости, всё идёт вскользь. Пробует перехватить инициативу, бьёт хук правой, провалился, челюсть закрыта накачанными мышцами плеча, но верхняя часть головы словно умоляет: врежь!

Бам-м! И контрольный выстрел с правой, у него такой выпирающий подбородок, удобный для принятия плюхи, в него попадает прямой. Делаю шаг назад, только тогда, с запозданием слышу судейское «стоп». Саченков теряет капу, та вместе с каплями розовой слюны и брызгами крови летит на ринг, сверху падает сам боксёр.

При счёте «десять» встал на колени, пытался оторвать их от канваса, но повалился набок. К поднятию руки победителю нанюхался нашатыря и держался довольно ровно, пританцовывая и роняя воду с рыжих кудрей, хоть ежу понятно: на Олимпийских играх в Москве быть ему только зрителем.

Грузины буквально вырвали меня у белорусов, напихали в руки плетёные бутыли с вином и чачей, какие-то подарки, золотые часы, я отнекивался, слышал в ответ «абыжаешь», все это помогли отпереть в гостиничный номер. Потом состоялся более серьёзный разговор.

— Валера, генацвале, — начал Резо из республиканского спорткомитета Грузии. — Твой «волга» с чемпионата Европы, он — новы?

— Естественно. Как договаривались — только снял с учёта и перегнал в Ростов-на-Дону.

Пришлось немного поторговаться, под взглядами земляков Резо сдался и вручил мне пачку денег. Я вернул их обратно.

— Дорогой! Мне деревянных достаточно. Можешь купить доллары на всю сумму?

— Дорого у нас. По шэст просят! В Масквэ па пят найдёш.

— Значит, по шесть. В июне буду в Грузии на сборах. Успеешь?

— А чом рэч!

За Союз мне полагается машина тоже, если сочтут, что много в одни руки, всё равно что-то отстегнут, немаленькое. Деньги есть. Только с финального боя я поднял пять тысяч рублей, итого за десять дней заработал в разы больше, чем отец тела в университете за год.

«Волга» — как бы хорошо, но она мне не очень нужна. Принятый после победы в Кёльне лично у Первого секретаря ЦК КПБ Петра Мироновича Машерова, я выпросил у него участок земли под застройку на берегу Дроздовского водохранилища в Ждановичах, рядом с пансионатом, где есть все коммуникации — электричество, газ, телефонные пары, осталось только подключиться. Поскольку состояние дорог в Белоруссии несколько хуже, чем в Кёльне, да и чистят их не ахти, «волга» зимой просто застрянет. Получив права, я купил через «Урожай», только не надо смеяться, новенький УАЗ-469 с железным верхом, тот самый «бобик», дав две тысячи сверху. Оформил его на дедушку, тот аж челюсть вставную отвесил, узнав о выборе внука, но доверенность выписал: катайся, коль так.

Не только проходимость уазовского «хаммера» мне была нужна. С «жигулей», «волг» и «москвичей», оставленных на ночь во дворах, а то и средь белого дня, постоянно и массово крали аккумуляторы, щётки стеклоочистителей, фары, лобовые стёкла, радиоприёмники, запасные колёса, колпаки дисков. А то и вообще поутру разутые машины встречали своих владельцев, стоя голыми тормозными барабанами на кирпичах. УАЗовские детали никому не нужны, куда их продашь? Разве что председателю колхоза с таким же «бобиком» или начальнику милиции, но те у государства их возьмут бесплатно. Волновался я лишь за аккумулятор, потому поставил у заднего борта огромный от грузовика, а под капотом чисто для видимости красовался сдохший, вроде бы присоединённый к электросистеме проводами, но с изолирующими шайбами. Раз в два-три месяца обнаруживал открытый капот и пустую аккумуляторную нишу, ставил в неё следующего покойника. Таковы реалии СССР, я их не менял, а только подстраивался.

Призовые машины проще было вешать на себя, выжидать несколько месяцев, типа эксплуатирую, а потом отгонять горячим кавказским парням, любителям «ласточек».

По сравнению с машинами третьего тысячелетия обе, что ГАЗ-24, что УАЗ-469, представлялись мне реликтами, достойными разве что музея, разница в комфорте и прочих эксплуатационных их качествах, точнее — отсутствии таковых, не казалась мне важной. Если вдруг переберусь на загнивающий Запад, подберу подходящую для загнивания тачку, а пока катаюсь на том же, что и остальные товарищи в СССР. В УАЗике я воистину боксёр из народа! Правда, не весь народ этому поверил, в чём вскоре пришлось убедиться.

Глава 2

2

Завистники

Председательствующий объявил следующий пункт повестки дня: персональное дело кандидата в члены КПСС лейтенанта Матюшевича Валерия Евгеньевича.

— В партийную организацию белорусских частей Краснознамённого Западного пограничного округа поступило заявление товарища Матюшевича о приёме его в КПСС, кандидатский стаж исчисляется с двадцать девятого августа тысяча девятьсот семьдесят девятого года. По уставу мы сегодня должны рассмотреть вопрос, оправдал ли товарищ Матюшевич оказанное доверие и вправе ли мы принять товарища Матюшевича в ряды КПСС. Одновременно в партийную организацию округа поступил сигнал о недостойном поведении товарища Матюшевича, выразившемся в личной нескромности, корыстолюбии и хозяйственном обрастании. Слово имеет представитель первичной партийной организации в/ч 2187 старший лейтенант Соломахин. Пройдите к трибуне, товарищ.

Ясненько. Соломахин, получив от меня по мозгам, так и не перебрался в Минск, потому что в/ч 2187 — это Брестский погранотряд. Поскольку основная бюрократия округа находится в Киеве, в Минске совсем не много носителей зелёных погон. КГБ БССР они не подчиняются, но по каким-то договорённостям офицер погранвойск, то есть я, ведёт занятия по физподготовке с личным составом и КГБ республики, и с бойцами обоих погранотрядов — Брестского и Гродненского.

В общем, когда сотрудник числится кем-то одним, а работает совершенно иначе, в СССР принято сплошь и рядом. Но когда его надо в чём-то упрекнуть, все моментально закрывают глаза на договорённости, вытаскивают из стола список должностных обязанностей и, гневно тыкая в листик перстом указующим, спрашивают: почему это не выполнено? А это почему?

Я был готов к такому повороту в принципе, но не ждал вот прямо сейчас, хоть должен был, перехватив взгляд битого мной боксёра. Не в состоянии драться со мной на ринге, вздумал фехтовать на бумажках.

Соломахин, в отличие от меня, подготовился. Решил озвучить, какие плюшки получает от государства звезда спорта, тем самым возбудить нехорошие чувства у присутствующих. Офицер погранвойск, как и общевойсковой, начинал лейтенантскую службу с двухсот сорока на руки плюс форма, койка в казарме и пайка в столовке части. Потом, конечно, появлялись надбавки за звёздочки, выслугу и повышение в должности, но не космос, отчего многие рвались как с цепи сорвавшиеся в спецкомандировку в Афганистан, где год за два, а после — гарантия продвижения по службе. Минские, брестские и гродненские, считаю, ещё везунчики, служится им приятно, климат мягкий, население культурное, блага цивилизации близко, за сеткой — вполне дружественные поляки, товарищи из соцлагеря, потуги злоумышленников на нелегальное пересечение границы случаются крайне редко. Но вот, бывает, пора очередному товарищу с зелёным околышем на фуражке расти, скажем, с начальника заставы до заместителя командира отряда, а ближайшая вакантная должность — на монгольской или китайской границе. Откажешься, и следующее предложение появится, скажем мягко, нескоро, коль не пытался ловить карьерную птицу счастья за хвост. Соломахин не перевёлся в Минск на повышение, значит, следующий вариант выпадет ему где-то в местах некомфортных, если только не отправится в Афган за душманской пулей.

Все получили офицерские погоны после училища, и один я — после первого курса гражданского вуза. Катаюсь как сыр в масле, пока они кровь на границе проливают мешками… Абыдна, да?

Примерно это и вывалил мой неудачливый соперник, чуть в более обтекаемой форме. Я молчал, мне ещё дадут слово, причём главное выступление будет не здесь, а в Белсовете «Динамо» с плачем в жилетку и завываниями «обижают олимпийского чемпиона, товарищ генерал-майор госбезопасности!»

— Товарищ Соломахин утверждает, что вы, товарищ Матюшевич, всего лишь двенадцать раз провели тренировки с пограничниками и сотрудниками КГБ за последние три месяца, — начал разбираться по пунктам председатель. — Это правда?

— Так точно! — я встал, выпрямился. Хотелось бы как у Высоцкого, «обнажил я бицепс ненароком, даже снял для верности пиджак», то есть китель, пугая собравшихся спортивно-ударной мощью, но не то место и время.

— Почему?

— Защищал честь погранвойск СССР, общества «Динамо» и всего Советского Союза на чемпионате страны в Ростове-на-Дону, на Олимпийских играх в Москве и на турнире вооружённых сил дружественных стран в Варшаве, заметьте — все выиграл. В промежутках между соревнованиями занимаюсь с парнями гораздо чаще.

Снова влез Соломахин.

— Советский спорт — любительский, подразумевает занятие им в свободное от службы время. Товарищ Матюшевич манкирует прямыми обязанностями ради хобби.

— Что скажете? — ретранслировал председательствующий.

— По договорённости между Белсоветом «Динамо» и командованием погранвойск, с личного одобрения товарища Андропова, поддержание мной высшей спортивной формы и выступление на соревнованиях самого высокого ранга входит в мои прямые служебные обязанности. Полагаю, рапорт председателя Белсовета «Динамо» с визой Председателя КГБ СССР подшит к моему личному делу, а если было лишь устное указание — запросите в приёмной Председателя.

— Станем мы беспокоить самого товарища… — начал было Соломахин, но председатель его перебил:

— Товарищ лейтенант, вы на какой машине ездите — на УАЗе или на «волге»?

— УАЗ-469, товарищ майор, принадлежит моему родному деду, я его иногда эксплуатирую по доверенности. Что касается «волги», а такая машина вручена в дар каждому золотому медалисту Олимпиады, я на ней ездил месяц и продал.

— Почему?

— Потому что теперь езжу на «мерседесе».

Военные продвигаются в очереди на «жигули» несколько быстрее, чем штатские, но вынуждены долго копить с окладов, чтоб оплатить четырёхколёсное убожество, хотя бы «москвича». «Волга ГАЗ-24» считается предметом несбыточных мечтаний, а тут девятнадцатилетний с лёгкостью от неё избавляется, чтобы пересесть с неё… на что⁈ На «мерседес!» Туши свет…

— Откуда он у вас? — голос председателя напоминал стон, скатившийся на хрипотцу.

— Подарок. Во время турнира дружественных армий ко мне подошёл их чемпион и сказал: тебе не светит. Я ответил: забьёмся? Он — давай. Поставил свой «мерседес», трёхгодовалый, я — золотые часы. Поляк упал в первом раунде, промычал «ниц не можна зробить», и на следующий день я поехал в Брест за автобусом нашей команды на «мерседесе». Ну а так как ГАИ не зарегистрирует вторую машину на одного владельца, позвонил коллегам-боксёрам из Тбилиси, примчались на следующий день и забрали «волгу».

Продажа двух премиальных ГАЗ-24, за Кёльн и Ростов-на-Дону, принесла мне десять тысяч долларов. Третью, олимпийскую, я отдал за рубли, нужны для стройки в Ждановичах. К сожалению, злотые, выигранные в Варшаве на тотализаторе, пришлось там и оставить в тайнике, на доллары или марки обменять не удалось из-за возни с машиной, зато её я отдам не менее чем тысяч за пятнадцать, не рублей, конечно.

— Вы понимаете, что принимать такие подарки… нескромно?

— Считаете, товарищ председательствующий, дарители ошиблись, награждая меня столь щедро?

— А ещё ему выделен участок двадцать пять соток под коттедж в водоохраной зоне около водохранилища «Дрозды»! — выстрелил старлей-обличитель, чем, по его мнению, забил последний гвоздь в крышку моего гроба. На самом деле вручил мне бесценный козырь.

— Считаете, товарищ Соломахин, что его передача мне также ошибочна?

— И противозаконна! Вашей семье предоставлена комфортабельная трёхкомнатная квартира на троих в Минске на улице Одоевского!

Он почти кричал. Хорошо подготовился, стервец.

— Объясняю. Участок под строительство жилого дома с отдельным помещением для тренировок, а также чтобы я, взрослый мужчина, мог жить отдельно от родителей, выделен мне по личному письменному распоряжению Первого секретаря ЦК КПБ товарища Машерова. Секретарь! Прошу занести в протокол, это важно. Товарищ Соломахин только что назвал действия руководителя республиканской компартии незаконными, тем самым коммунист Соломахин опорочил партийную организацию Белоруссии.

Такого поворота не ждали, председательствующий пробовал встрять, но меня было уже сложно остановить.

— Обращаю внимание, что обвиняющий меня в нарушении партийной этики товарищ Соломахин сам нечист. Несколько лет назад он из карьерных побуждений пытался добиться перевода в Минск через Белсовет «Динамо», в служебное время и вопреки интересам службы ездил в Минск и даже выступал в отборочном поединке со мной, но был бит по морде, с тех пор затаил на меня злобу и в настоящее время пытается свести счёты, используя ложные обвинения. Я официально обращаюсь в партийную организацию… секретарь, внесите это в протокол… с требованием открыть персональное дело коммуниста Соломахина, публично высказавшего клеветнические измышления в адрес Первого секретаря КПБ, а также вовлекающего парторганизацию в процесс мщения за набитую на ринге физиономию. Соломахин, я вижу, вы не коммунист, а вредитель в наших рядах. Но хотя бы мужчина? Наденьте перчатки ещё раз, всё выясним до конца. Что же касается обвинений в неисполнении мной обязанностей, настаиваю на служебном расследовании с привлечением специалистов из «Динамо» и ответственных лиц из командования погранвойсками, с неизбежными оргвыводами в отношении тех, кто затеял конфликт. Прошу прощения, товарищ председательствующий.

Старлей сник, майор икнул. Что спросу с непутёвого старлея, оттрахают-то старшего…

— Думаю, что мы вполне разобрались, товарищи. Товарищ Соломахин, благодарю, садитесь. Следующий вопрос повестки…

— Виноват, товарищ майор. Мой кандидатский стаж истекает. Вы только что подвели черту: нарушений за мной нет. Прошу вас поставить на голосование принятие меня в КПСС.

Он явно хотел замять, провести это как-то не публично, быть может, незаметно вписать в протокол задним числом… Не знаю. Не получилось у него. Объявлял голосование с непередаваемой эмоцией в голосе, будто пробирался нагишом через крапиву. Послушные офицеры подняли руки «за», кроме, конечно, виновника заварухи, тот воздержался.

— Поздравляю, товарищ Матюшевич!

— Обещаю и далее гордо нести знамя советского спорта во славу Родины и пограничных войск! Товарищ председательствующий, как же второй нерешённый вопрос? О возбуждении персонального дела в отношении антикоммуниста и клеветника Соломахина⁈ Вдобавок — подлеца и труса? Недостойного даже сортиры чистить в погранчастях!

Зал шумнул, майор едва поймал отвалившуюся челюсть.

— Сначала обсудим в рабочем порядке, — выкрутился он, наверняка жалея, что спортивная гордость Белоруссии в моём лице вообще появилась на свет.

Как не сложно догадаться, после хурала майор вцепился в меня как клещ в собачье брюхо.

— Смерти моей хочешь, лейтенант? Разве так можно? Какое ещё расследование? Какое персональное дело⁈

— Я бы не требовал. Но тут как в боксе — если тебя ударили, бей в ответ, желательно до нокаута, иначе самого затопчут.

— У Соломахина родной дядя — генерал в Забайкалье!

— Чудесное место службы! Пусть пишет рапорт на перевод. Морозы, чистый воздух. Пусть проветрит мозги.

— Всё шуточки шутишь…

— Какие шуточки! Давайте так. Я молчу и терплю. Если полоумный в течение недели соберёт чемодан и укатит, молчу дальше. Ну а нет, извините. Урод публично оскорбил Машерова, назвав его действия незаконными, человек двадцать свидетелей. Вы хотите нести ответственность, покрывая его?

Майору под пятьдесят, мне девятнадцать, но если он думал растоптать меня как мальчишку… Прости, дружище, облом.

— Обсудим… Перевод из Западного округа — это подготовить надо.

— Конечно. Но вы не тяните. Разрешите идти?

— Катись!

Я покинул здание с колоннами и сел в УАЗ, с готовностью рыкнувший мотором в ответ на запуск стартёра. Проблем он мне особо не доставлял благодаря дружбе с председателем колхоза неподалёку от Жданович, подкидывал ему толику от подарков из поездок, например — всё грузинское спиртное после Ростова-на-Дону и сборов в Тбилиси, самому мне и десятой части того не нужно. Поэтому УАЗ, требовавший регулярной прочистки карбюратора, смазки, регулировки и прочее, не доставлял мне проблем и позволял оставаться чистым наездником, когда почти все советские автолюбители поневоле вынуждались хотя бы минимально осваивать профессию автослесаря. Поменять шаровые опоры передней подвески или крестовины карданного вала считалось пустяшной процедурой для обладателя «жигулей», ради такого стыдно катить машину на сервис, где очереди на многие месяцы. Сам не можешь — попроси соседа по гаражам, за бутылку поменяет. Что умиляло, на зиму большинство железных коней отправлялось частниками на прикол до апреля, и вполне респектабельные дядьки, включая профессора научного коммунизма, впрессовывались в переполненный городской транспорт.

Советский Союз не баловал своих граждан автомобильным комфортом. Ничуть. Поэтому приходилось действовать не по правилам системы, а искать свои ходы. И мне удавалось, по крайней мере, при эксплуатации брутального колхозного внедорожника.

УАЗ вполне подходил для зимы, довольно холодный внутри, зато нормально заводящийся в мороз и не буксующий в сугробах. Правда, включение переднего ведущего моста — отдельная песня, напоминающая стон, но не будем о грустном. Люфт рулевого колеса составлял несколько градусов, на скорости машина рыскала бы, но она не набирала большой скорости. Разумный максимум — семьдесят, на девяносто, казалось, уже идёт на взлёт, рёв почище, чем в кабине Б-17, тряска, но разбег не оканчивался отрывом от полосы и блаженным чувством полёта. Спидометр, кстати, у этого чуда техники не занимал места перед глазами, там просто кусок крашеного железа вместо приборной панели, а справа, где у нормальных машин приёмник. Передачи переключались с грохотом, лучше — с перегазовкой, тормоза требовали недюжинных усилий. Стёкла в дверцах не опускались, а зачем? Вы ещё спросите, не было ли в УАЗе гидроусилителя руля, центрального замка, ABS и кондиционера. Стоит ли удивляться, что я чаще обычного заезжал на Войсковой переулок, где ждал своего часа «Мерседес-280SE» тёмно-синего цвета, укрытый парашютной тканью от посторонних взглядов.

Поболтав с бабушкой и дедушкой обязательные полчаса, шёл к немецкому чуду техники, отгибал чехол и забирался на водительское сиденье.

Без преувеличений, это единственная виденная мной в СССР и в Европе машина, на которой ездил бы с удовольствием и в две тысячи двадцатые годы, особенно в таком состоянии — идеальном и по кузову, и по механизмам. Кожаный салон, непосредственный впрыск топлива, автоматическая коробка передач, независимая подвеска, электропакет… Да, высокий расход топлива, всё же сто восемьдесят пять лошадей и шесть цилиндров, но это мелочи.

До скрежета зубовного хотелось оставить себе «мерс», плюнув на накопления, необходимые для бегства. Я гладил руль и с тоской понимал: никак. Ездить на ней можно и в СССР, а вот оставить нельзя ни на минуту, чтобы не отломали звёздочку с капота, не вырвали магнитолу, не поцарапали и даже не пытались угнать. В ГАИ, а оно на Грушевке, едва ли ни в самом криминальном районе города, ездил на регистрацию, прихватив пару боксёров из «Динамо» для охраны. Даже если не приходили злоумышленники, а только добропорядочные городские обыватели, тоже не есть гут, «мерседес» окружался толпой любопытных, задававших тысячи идиотских вопросов, одних и тех же. В Минске не продавался девяносто пятый бензин, требующийся этому мотору, да и девяносто второй не слишком чистый, не знаю, сколько продержится топливный фильтр. Я залил под самую пробку топливный бак, он около ста литров, ещё за злотые в Польше, на польском горючем доехал от Бреста до Минска и стремился не сжигать остатки.

А если прилетит камешек в лобовое стекло или в фару? На грязных советских дорогах мусора полно. Из советского богатства разве что волговские шины подойдут по размеру вместо фирменных, но это примерно как принцессу одеть в валенки с калошами.

Буквально через неделю после регистрации машины меня пригласил на беседу опер из второго главка (контрразведка), он спросил напрямик:

— Вы знали, товарищ лейтенант, что Вацлав Мощански, подаривший вам машину, работает на ЦРУ?

— У меня такой информации не было. А у вас? От польских коллег?

— Закрытая информация, — ответил опер, но утвердительно кивнул. — Расчёт прост. Вы будете вынуждены снова обратиться к полякам, потому что ни запчастей, ни расходных материалов к «мерседесу» не найдёте. Даже в Польше с ними непросто, подобный лимузин позволяют себе считанные единицы. Плотное общение с ними, привычка к «красивой» жизни, а этот автомобиль — только начало, постепенно приведёт к необдуманным действиям, после которых последует вербовочное предложение.

— Складно, кроме одного. На кой чёрт ЦРУшникам сдался девятнадцатилетний пацан, тем более с такими расходами на вербовку, «мерс» стоит десятки тысяч марок?

— Именно. Кто вас заподозрит? Родились тут, стопроцентно не засланный, из партийной семьи. Но уже жали руку Машерову, вмешались в пари между Щербицким и Шеварднадзе, визу на присвоение звания вне всяких установленных правил ставил лично Андропов. Валерий Евгеньевич, вы — самый перспективный девятнадцатилетний юноша из всех проживающих в стране. Добудете последние высшие регалии в боксе, перейдёте на тренерскую и общественную работу, будучи вхожим в высокие кабинеты, официально или неофициально получите информацию особой государственной важности. Тогда инвестиции в «мерседес» окупятся у американцев в сто раз.

— Звучит логично…

— Ещё один аргумент. Вспомните, как Мощански созрел до предложения поставить на кон автомобиль. Вроде бы не хотел, да? Организовал спор, будто вы сами его подбивали, раззадоривали, верно? Польские товарищи характеризуют американского агента как исключительного психолога и интригана. Уверен, он вас обманул.

— Что вы советуете?

— Избавиться. Срочно продать. Вы же переправили три призовых «волги» в Грузию? Небось, не менее двадцати пяти тысяч цена на чёрном рынке.

— Тридцать. Если состояние новой.

— По-хорошему завидую. Мне не светит, но я считаю, вы заслужили подобное. «Мерседес» раза в три дороже, вам хватит на достройку дома в «Ждановичах» и безбедную жизнь. Обещаю, ваши небольшие шалости с перепродажей призов и подарков не повлекут последствий и, уверен, не послужат причиной шантажа со стороны вражеских спецслужб, но прошу не выходить за пределы разумного.

— Обещаю.

Тем не менее, я тянул, не звонил в Тбилиси. Уговаривал себя: неразумно сбрасывать «мерседес» быстро, так зарабатываю себе отмазку, что эксплуатировал имущество, приобретённое для себя лично, потом надоело, и перепродал бывшее в употреблении. С роскошным лимузином не прокатит, да и в случае повышенного интереса к моей персоне любой генерал-силовик не откажется от соблазна конфисковать игрушку и оставить себе лично под маркой служебного транспорта. Наверно, в Москве или на Кавказе шансы потерять «мерседес» выше, в тихом Минске — спокойнее. Однако откладывать невозможно.

Одновременно заканчивалось строительство в Жданах. Если в цивилизованной стране подобное — лишь вопрос денег, только закажи здание под ключ, в Советском Союзе не искали лёгких путей. Цемент для бетономешалки на фундамент, дорожки и основания ограждения, металл для ворот, насос для скважины, листы для кровли, брёвна для стен, доски для пола и перекрытий, рамы и стёкла для окон, провода, трубы, гвозди, шурупы… Каждая позиция представляла собой проблему, потому что лишь малая часть из списка находилась в свободном доступе для граждан. Остальное приходилось доставать, выписывать под разными левыми предлогами. А то и просто красть.

Нормальный алгоритм подобной стройки прост: разбираться в деле профессионально, бросить всё примерно на год и посвятить себя процессу без остатка. Либо, как вариант, растянуть возведение минимум на пятилетку.

Договорился с председателем колхоза, и он отрядил мне в помощь главного инженера. Я положил ему оклад в двести рублей, назначив прорабом, и понеслось. Всё бы хорошо, да только Санёк пил и периодически подворовывал, не в состоянии объяснить очередную недостачу. Что ещё хуже, имел собственное представление о возводимом объекте, не желая считаться с моим мнением.

Началось с того, что я заметил: высота потолка в спортзале куда меньше заданных трёх метров, жилые помещения первого этажа ниже чем два восемьдесят. А Санёк уже накатал межэтажные перекрытия и торопил плотников.

Я присел на подготовленное к подъёму бревно, щурясь на солнце. Светило садилось, заканчивался август, к зиме я намеревался вселиться и освободить съёмную квартиру — в неё возвращались хозяева-вахтовики из Сибири.

— Саша, где брёвна?

— Так в стенах, начальник! Больше нема.

— Стены всего по два с половиной метра высотой. У тебя чертёж: два восемьдесят дом и три в тренировочном зале. На брёвна у меня сохранилась накладная, там запас процентов двадцать.

— Так нема больше… Усе так строят, два с паловай метра — стандарт в СССР. Али ты — не савецки чалавек?

Трое плотников кинули работу и стояли поблизости.

— Значит, придётся звать милицию, обмерять дом. У тебя двое детей, долботрах. Им лет шесть отца с зоны ждать!

— Да кем ты себя…

Он не закончил. Я встал и ударил коротко под дых, завернул руку, уронил его мордой в землю, потом скрутил верёвкой щиколотки и запястья.

— Ответишь, падла…

— Ничуть. Советский гражданин вправе задержать правонарушителя для передачи в милицию.

Бросив извивающееся червяком тело, направился к плотникам.

— Парни, двадцать рублей премии, если скажете, где брёвна.

— Так у яго дома. Казал, баньку мне срубице.

— Все в УАЗ, этого берём с собой.

Санёк пробовал возражать, получил по харе и примолк, дав посадить себя на переднее правое сиденье. Дом его был километрах в пяти, брёвна обнаружились сразу. Я выдал мужикам по красной бумажке и ткнул вора мордой в похищенное.

— Где тут телефон — позвонить ноль-два?

Он нашёлся в доме, там замученная жизнью и необъятностью комплекции жена Санька валялась в ногах, умоляя не сажать её непутёвого в тюрьму.

Мне самому не хотелось раздувать пожар. Там, на стройке, есть несколько позиций, откровенно ворованных, Санёк брал наличку и подгонял материалы без накладных. Конечно, мне ничего не пришить, хищения организовал ушлый прораб. Ну а дальше? Те же листы нержавейки, заготовленные на кровлю, придётся вернуть в соответствующее РСУ, если всё всплывёт. Мне это надо?

Поэтому я, набрав ноль-два, не стал заявлять на ворюгу, а попросил контакт опорного пункта, после чего позвонил туда и как раз нарвался на участкового. Представился, обнаружив интересе к своей чемпионской персоне, коротко обрисовал проблему, назвал адрес. Через четверть часа раздалось стрекотание мотоцикла, точно такого же, как у соседского старшины в доме на Якуба Коласа. Ждановичский участковый был куда пристойнее с виду и носил офицерские погоны. Он выключил двигатель и слез со своего «харлея» марки «Урал», стряхивая пыль с сапог.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

— Здравствуйте, товарищ Матюшевич! Что вы ко мне так официально?

Ему было лет двадцать пять. Подтянутый, портупеей перетянутый, черноусый, довольно приятный. Без красных прожилок и серых мешков под глазами, выдающих дурные и, увы, весьма распространённые наклонности.

— Так я — всего лишь лейтенант погранвойск. Обращаюсь к старшему по званию.

— Зато олимпийский чемпион, чемпион Европы! Вас вся республика знает, все вами гордятся.

Я развёл руками.

— Мне приятно слышать, что для Санька обокрасть чемпиона — предмет особой национальной гордости.

Он нахмурился и зыркнул на связанное тело, лежащие рядом с похищенным.

— Развяжите-ка вы его, руки синие — затекут. А эти трое — подельники?

— Скорее свидетели.

Я рассказал предысторию. Старлей выслушал и сдвинул фуражку на затылок.

— Заявление писать будете?

— А надо? Мне бы стройку закончить.

— Правильно мыслите. Раз здесь строите, тут вам и жить. С местными контачить. Сергеевна!

— Тут я! — выскочила воришкина жена, клеившая ухо к разговору.

— Развяжи негодника. Валерий Евгеньевич, на какую сумму он вам ущерб нанёс?

— Брёвна надо перевезти обратно. Разобрать перекрытия, снять два венца второго этажа. Есть и другие убытки, но пусть хотя бы это. Видеть его больше не хочу.

— Двести рублей, — прикинул милиционер. — Сергеевна! Неси двести рублей, тогда обойдёмся без заявления. Конфликт погашен.

Я видел, что для бедной бабы это несусветная сумма, её зарплата в колхозе месяца за два, там платили очень мало. Но и сказать «фигня, оставьте себе» никак не мог. Если для меня две сотенных — не деньги, ждановичские непременно обязаны красть дальше.

Она сходила в дом, долго не возвращалась. Или прощалась с деньгами как с родными, или вынуждена была забраться в очень скрытый тайник, чтоб муж его не нашёл. Принесла, протянула.

— Зарплату за август атдашь? — промолвил развязанный и обнаглевший Санёк. — Я працавал!

— Хорошо. Давай только посчитаем, сколько цемента потрачено. Марка бетона какая? Ну, мужики?

Те же плотники кидали песок в бетономешалку и готовили раствор, как и многие в деревне — мастера на все руки.

— Ну, поди… двухсотая, — сказал один из них. — Санёк трэць свёз адразу. Потом яшчэ мяшкоу дзесяць.

— Наверно, я всё же напишу заявление.

Вынужденный считаться с возможным воровством, я заложил цемент в расходы с большим запасом. При той толщине фундамента и ширине основания под забор двухсотой марки хватало, как объяснили в райархитектуре, когда согласовывал проект. Но, жулик…

— Даруй! Не казни! Дзетки малыя…

Я отвернулся, не в силах смотреть на это колхозное ничтожество.

— Ну и что с ним делать? А главное — что со стройкой?

Милиционер почесал затылок.

— Поехали — посмотрим.

Я погрузил работяг в «бобик» и покатил впереди. На стройке милиционер обошёл возведённые стены, заглянул в колодец канализации, осмотрел запасы материалов. Потом подошёл вплотную.

— Вам завидуют, олимпиец. Деньгам, успехам. Не понимают, сколько труда вложено. Хотят на халяву, считают украсть, что у вас, что у колхоза, законным правом. Такие люди. Как динамовец динамовцу предлагаю: беру стройку на себя. Через месяц с большего закончим, тут второй этаж, кровля… Да, пока вода, сантехника, электричество, это позже, к зиме. В общем, ночевать можно будет через месяц, днём работы продолжим. Перезимуешь уже тут. Лады?

— Отлично звучит. Сколько?

Он снова двинул фуражку на голове. Возможно, тем самым стимулировал мыслительный процесс, как у меня обращение к дракону усиливало удар.

— Пятьсот по окончании. Отчитаюсь за каждую копейку. Лишнего не потрачу.

Ударили по рукам. Посчитали, сколько ещё надо денег и на что. Милиционер вызывал у меня куда больше доверия, чем Санёк по протекции председателя колхоза. Однако через колхоз добыли более половины материалов, включая лес-кругляк… Замкнутый деревенский круг.

Запустив процесс строительства и не решив с продажей «мерса», я убыл отрабатывать пограничный оклад — в Киев, на тренировки и показательные выступления перед начальством Западного пограничного округа. Уж там поинтересуюсь, долетел ли до их политотдела слух о том злосчастном партсобрании? Соломахина, как мне говорили в Минске, перевели. Но я, злопамятный, хотел удостовериться и узнать — куда именно. Если в Москву, с выделением служебной площади, а при генеральских связях и такое возможно, это очень странное наказание.

Там был очень неоднозначный приём. Военные, привыкшие к переводам по всему СССР, воспринимали Украину как очередную пересадочную станцию в карьере, не особо задумываясь, в какой национальной республике приходится жить несколько лет. Родившиеся здесь не могли простить избиения Саченкова на чемпионате страны.

После моральной акклиматизации заглянул в политотдел. Всё же новоявленный молодой коммунист, не хухры-мухры. Перспективный строитель светлого будущего. Заодно спросил про своё персональное дело, о таком ЧП их посланец в Белоруссии сто пудов был обязан доложить. Ни о чём таком в Киеве не знали, а Соломахин, оказывается, продолжил служить на прежнем месте и в прежней должности как ни в чём не бывало.

Вот не люблю такие способы решать вопросы, фактически ведь — низкое стукачество. Но и промолчать нельзя, тот пожилой политотделовский майор, проводивший партсобрание, решит, что об меня можно вытирать ноги, и пофиг, что получаю знаки внимания лично от Машерова.

Пришлось покопаться, и вот она — возможность. Оказалось, в кадрах округа нашёлся человек, пересекавшийся с покровителем Соломахина и затаивший обиду, отчего старлей отправился набираться боевого опыта к границе с Норвегией на крайний Север. Майор получил поздравления с окончанием честной и безупречной службы в связи с выходом на пенсию. Рапорт о продлении срока ему не подписали. Кто-нибудь ещё собирается меня попрекнуть «волгами» и «мерседесом»?

В начале октября, на закрытый чемпионат округа по контактным единоборствам в Киев приехал мой высокопоставленный болельщик и покровитель. После выделения участка я к нему больше не обращался, но получал поздравительную открытку после каждого выигранного турнира. Разумеется, не сам их писал, кто-то в секретариате ЦК КПБ, но сам факт, что Машеров дал поручение следить за спортивной карьерой и отмечать успехи, дорогого стоит.

Он посмотрел финал, тискал мне руку под недобрыми взглядами местных, ожидавших, что в моей категории победит украинский фаворит, обещал помочь, коль возникнут трудности, тогда обращаться напрямую… А у меня всплыл в мозгах, слегка ушибленных в финальном поединке, калейдоскоп из картинок к рассказу «И грянул гром» Рэя Брэдбери, перемешанных с информацией «Вышнего» о ключевых событиях в БССР моего нынешнего времени. Машеров разбился насмерть в автокатастрофе, в том числе — по вине престарелого персонального водителя, вовремя не отреагировавшего на изменение дорожной ситуации. Теперь ситуация изменится в Политбюро ЦК КПСС, где уже наверняка начались тайные манёвры в связи ухудшением здоровья «дорогого товарища» и выбором кандидата на высшую должность в партии. Машеров — ни разу не претендент на кресло Генсека, но на общий расклад сил влияет. Дав ему повод сгонять в Киев, а не глупо погибнуть под Смолевичами, я, по Брэдбери, раздавил бабочку размером со слона.

С каждой такой бабочкой бонусы послезнания истории уничтожаются. Даже «Вышний» бессилен помочь, он не вычислит, к каким последствиям приведут мои экспромты.

Примечание к главе второй. Если кто-то вдруг не читал (советую прочесть) или запамятовал за давностью лет небольшой рассказ «И грянул гром» Рэя Брэдбери, напоминаю: в нём центральный персонаж, путешествуя в далёком прошлом, случайно раздавил бабочку. Это, казалось бы, ничтожное событие повлекло негативные последствия в настоящем.

Глава 3

3

Фея

Милиционер сдержал обещание и получил аванс в счёт обещанной суммы премии. Дом и гараж на две машины стояли с кровлей, работники возились с обустройством и коммуникациями.

Отопления пока не было, даже камин не сложен. Санузел частично готов, канализация подключена, но воды ещё нет, буровая бригада подкачала. Только колодец во дворе. Вместо электричества — батарейный фонарик.

И всё же это мой дом! Мой, пусть не на сто процентов достроенный, зато на сто процентов собственный, здесь отец тела не будет орать «проваливай, гадёныш». И хозяева, вернувшиеся с востока страны, не потребуют съехать.

На участке в четверть гектара мне смогли сохранить все сосны, кроме пятна застройки и небольшой площадки перед крыльцом. Дом из кругляка, сложенный «в чашу», то есть с выступающими по углам оконечностями брёвен, идеально вписался в ландшафт. Крыша, покрытая нержавейкой, была окрашена в кирпичный цвет с сеткой, очень удачно имитирующей черепицу. Металлочерепица здесь пока не известна, а организовать привоз настоящей керамической из Литвы руки не дошли.

Я перегнал в гараж «мерседес», избавив деда от ответственности за него, тот вздохнул с облегчением, а бабушка положила в объёмистый багажник баул с продуктами, словно у человека в большой машине столь же большой аппетит. Они не пропадут, холодильник уже ждёт, завтра должны были дать свет, да и погреб выкопан, куда же без него в деревне.

Первая ночь в собственном доме… Запах смолистых сосновых брёвен, шум ветра, шорох падающей на крышу хвои… Не Божья Благодать в полной мере, но какая-то часть её.

Это было в ночь с субботы на воскресенье. Мог, конечно, пригласить в койку кого-то из нетребовательных подружек, не выставляющих претензию по поводу отсутствия душа в доме, да и отхожее место пока за соснами, но не стал. Тем более что ночевал не один.

В числе подарков, свалившихся на мою голову после победы нокаутом в финале московского олимпийского турнира по боксу, нашёлся и один довольно необычный, хоть не скажу — нежеланный. УВД Мингорисполкома презентовало мне щенка восточноевропейской овчарки из своего питомника. Естественно, пса списали на выбраковку, хоть на самом деле он был чертовски хорош. Вот только забрать его сразу не мог, предстояли командировки в Варшаву и в Киев, да и дом не достроен, а на съёмную квартиру — никак. Инструктор-кинолог заверил, что пёселя я и дальше смогу к ним закидывать на передержку, но чем больше времени с ним проведу, тем лучше установится контакт между человеком и животным.

В августе всё небольшое своё свободное от спорта и стройки время я проводил в питомнике, непременно заезжая туда утром и вечером, кормил кобеля только из своих рук. Поскольку в СССР восьмидесятого года собачьи корма не попадались в продаже вообще, он рос исключительно на натуралке, получая с детства кости, хрящи и мясо. Я мудрил с добавками вроде творожков, Рекс, так бесхитростно его окрестили ещё до отнятия от суки, благодарно сметал всё, лизал руку и просительно заглядывал в глаза: а ещё кусочек?

Мы ходили на дрессировочную площадку, он слушался, но так себе. Что взять с четырёхмесячного пацана? Выучили до моего отъезда в Киев пяток команд общей послушки, не более того, и я не питал иллюзий, по возвращении придётся их восстанавливать, работая с инструктором. От собак, отобранных для службы в милиции и тренирующихся ежедневно, Рекс отставал.

Но ему не придётся патрулировать улицы, брать след, бросаться на правонарушителей и валить их с ног. Как охранник дома и вообще просто любимец он меня устраивал вполне.

В первую совместную ночь обнюхал отведённую ему подстилку и улёгся. Но сквозь сон донёсся стук когтей по половым доскам и тяжкий вздох, словно на Рекса навалились все горести мира, потом довольное причмокивание. Он нашёл коврик у моей кровати и разлёгся, отправившись на первую в жизни реальную службу — по охране моего сна.

Утром вынесся наружу метить территорию, в доме не сделал ни единой лужи. Так как забор стоял только в виде бетонных оснований и без ворот, я метнулся вслед, чтоб не убежал в лес, и вовремя: пёс принялся облаивать случайных гуляющих из пансионата, всем своим видом показывая: р-р-разорву! Так как очень здорово вымахал с момента нашей первой встречи и набрал веса килограмм под тридцать, точнее не скажу, выглядел вполне устрашающе. Щенячья милота с непропорционально большими лапами, заплетающимися в прыжках и на бегу, стремительно исчезала, кобелёк всё больше напоминал небольшого волка, особенно благодаря серо-чёрному окрасу.

Я ухватил его за ошейник и потащил в дом.

Была ещё одна причина, по которой торопился забрать Рекса из питомника. На общей площадке, по словам кинолога, его начал щемить и унижать взрослый кобель немецкой овчарки, кусал, придавливал голову лапой к земле. Рекс, не стерпев, однажды сам набросился на обидчика, полоснул клыками по морде и сразу принялся удирать. Когда тот, разъяренный до потери самоконтроля, почти догнал маленького хулигана и вознамерился в него вцепиться, мой направился в бетонный столб заграждения, буквально на последнем миллиметре резко свернул. Взрослый влетел в бетон со всей дури и крепко пострадал, теперь на излечении у ветеринара, стоит вопрос о дальнейшей пригодности к службе. Значит, Рекса придётся держать в отдельном вольере, в том числе при передержке, таких апартаментов мало.

Несколько часов посвятил обустройству. Уничтожил мелкий кустарник, под соснами останется одна только трава. Из очередного турне привезу бензиновую газонокосилку, в СССР с ними туго, и буду поддерживать в порядке собственный уголок планеты.

Перспективные мысли о бегстве на Запад покинули меня практически полностью. Здесь так хорошо! А миллионы успею сделать после распада СССР.

Пообедал и отдохнул, потом отругал себя за расслабление и двинул на берег водохранилища, прихватив Рекса на поводке. Я убедился, что бежать с ним на пару — пропащее дело, пёсель не умеет приноравливаться к моему темпу, часто тормозит, чтоб пометить куст или дерево, ломая мне ритм и сбивая дыхание. Но если привязать дома и не заниматься, ничего путного не произойдёт и дальше, к сожалению. Понукая овчарку, я проследовал к верхнему водосбросу, ближе к санаторию «Крыница», там развернулся и потрусил в сторону кольцевой.

Ближе к ней находится мой любимый пляж с двумя большими уродливыми крокодилами размером с бегемота-переростка. Естественно, привлекали не эти чудовищные дощатые монстры, а мини-спортплощадка с турником и железной шведской стенкой, если, конечно, шведы осведомлены, что у них бывают подобные жутковатые стенки.

Несмотря на конец сезона, всё же начался октябрь, воскресным днём на пляже заседала компания молодёжи, длинный парень моего возраста и три девицы. Они расстелили покрывало, что-то употребляли, это мне не помешало, скинув майку и привязав собаку, отработать на турнике силовой минимум. Потом разделся до плавок и с наслаждением прыгнул в бодрящую осеннюю воду, градусов четырнадцать, не выше. В два десятка гребков переплыл к островку прямо напротив пляжа, но вылезать не стал, повернув назад, потому что Рекс начал прямо-таки разрываться на берегу.

Кавалер, обременённый тремя дамами, нашёл себе развлечение в том, что пытался схватить мою одежду, брошенную около собаки. Пёс, совершенно не обученный охране и не злённый, принял игру за чистую монету и рвался с поводка, пытаясь схватить длинного. Тот ржал, дразнил Рекса палкой, даже не подозревая, что пёс привязан едва-едва, а его юных силёнок вполне хватит, чтоб вырвать кусок мяса из задницы придурка.

Я едва-едва успел. Узел на поводке распустился, парень, не прекращая ржать, кинулся наутёк. Сорвав глотку, заставил-таки овчарку выполнить команду «ко мне», с трудом успокоил.

— Не обращай внимания, пёс. Долботрах не понимает, что ты в один ням перегрызёшь ему горло.

Длинный остановился, прислушался. Потом, набычившись, пошёл к нам.

— Ты что-то тявкнул, урод?

Был он гораздо крупнее, под метр девяносто или даже больше, мощный, плечистый. Коротко стриженный. В спортивном костюме с биркой «вооружённые силы» и изображением чего-то милитаристского, гармонирующего с зелёной кормой УАЗа с чёрным армейским номером, брошенного в кустах. Явно выделывался перед девушками, подрастерявший часть реноме крутого, когда бежал от щенка.

Не обращая внимания, я натянул трико, майку и куртку. Похоже, тип меня не узнал, не обратил внимания на буквы СССР через спину и герб Союза на груди справа, намекавшие, что перед ним не простой физкультурник.

— Я с тобой разговариваю. Если ты мужик, то повернись и ответь. Только собаку привяжи крепче.

— Кто ты такой, чтоб мне указывать? Барышни, кто смелее этого мудака? Подержите, будьте любезны, поводок, пока он меня учит уму-разуму.

Рассмотрел их, приблизившись. Самая красивая, стройная брюнетка, вытянувшая длинные ноги на покрывале, смотрела вопросительно. Хрупкая и очень декоративная блонда, скорее одетая для похода в бар, чем на пляжный пикник, демонстративно отвернулась. Зато крупная в росте и широкая в кости деваха протянула руку.

— Давайте. Я люблю собак. Можно дать ему кусочек колбаски?

— Один кусочек, маленький. И так он жирный. Рекс! Можно!

Как только отдал поводок, ощутил движение сзади и рефлекторно пригнулся, уходя с линии огня. Длинный ударил, пытаясь провести маваши в затылок.

Секунд десять я отступал, уклонялся, блокировал его выпады. Пацан явно ходил на что-то вроде классического каратэ-до, физически был неплох, но в реальном бою никакой, к тому же благоухал спиртным.

— Это всё, на что способен? Жаль. Спокойной ночи.

Я вырубил длинного, уронив физиономией в песок, вытащил шнурки из его куртки и штанов, соединил щиколотки между собой и запястья, потом ноги и руки между собой, соорудив излюбленную милицией живую скульптуру «ласточка». Все это заняло едва минуту-две, девицы смотрели на шоу молча, даже Рекс не пытался вмешаться, давно проглотивший колбасу.

— Девочки, извиняюсь, и спасибо, что подержали Рекса. Ему всего пять месяцев, он очень впечатлительный щенок.

— Да не за что! — проворковала крупная, возвращая поводок. Меня зовут Зоя.

— Валерий.

— Срочно развяжите Гошу, Валерий! — вступила декоративная блондинка.

— Непременно. Но не я и не сейчас. Позвоню в милицию, в опорный, они сообщат в комендатуру гарнизона. Принявший на грудь военнослужащий заехал на казённом автомобиле в природоохранную зону, проигнорировав запрещающий знак, распивал спиртное. Можно даже умолчать про нападение на меня сзади, ему суток на тридцать гаупвахты хватит и так. Вы обождите немного, схожу к телефону. Рекс! Рядом.

— Обождите, Валерий, — вмешалась брюнетка, ради которой и был произнесён обвинительный спич в духе прокурора Вышинского «расстрелять изменников Родины как бешенных собак». Они привстала на локте и смотрела на меня таким взглядом… Собственно, из-за подобных взглядов мужчины дрались на дуэли, совершали безумства, а то и развязывали войны.

— У вас есть неотразимый аргумент, кроме обаяния?

— Да. Гоша — курсант ВИЗРУ. У него первый выходной за много месяцев с разрешением отлучиться из расположения. Взял служебный автомобиль отца. Вот и расслабился излишне.

— Вы тоже из военной семьи, от барышни из штатских не часто услышишь «отлучиться из расположения». Но, простите, ВИЗРУ — это Высшее инженерное зенитно-ракетное училище, а на песке задницей вверх валяется, выходит, будущий ракетно-ядерный щит нашей Родины. Так что я укрепился в намерении сообщить в комендатуру.

— Я ещё не всё сказала. Начальник училища генерал-майор Щеглов — мой отец, гошин папа служит у него на кафедре огневой подготовки, они друзья ещё с Сибири. Если история во всех подробностях всплывёт в минской комендатуре, крупные неприятности будут и отца. Следовательно — и у меня. Скажут, что я вдохновила Гошу на нарушение.

— Правда, вы?

Длинный, по женским меркам, был, наверно, хорош собой, манекен для песни «а я люблю военных, высоких здоровенных» (группа «Комбинация»). Понятно, что привлёк внимание красотки.

— Признаюсь, да. Он в меня влюблён с детских лет, когда отцы служили в за Уралом. Мой перед пенсией получил перевод в Минск, дядю Пашу вскоре перетянул за собой. Стало быть, Гоша — моя судьба.

Я так и не понял, всерьёз или в шутку она произнесла эти слова. Чёрт побери, совсем юная, двадцати точно нет, наверняка в голове пусто как в вакууме… а меня зацепила. Пусть мне третье тысячелетие, но телу всего девятнадцать. Гормоны, гормоны. Половое воздержание дня три, они давят на мозг.

— Предлагаете мне забыть его оскорбления, нападение со спины? Понимаю, защитничек Отечества пьян как свинья. Но водка не освобождает от ответственности.

Она уже давно встала и приблизилась, уперев руки в бока.

— А если он извинится?

— Ну, посмотрим. Развяжите его сами. Вас как зовут?

— Виктория. С Зоей вы знакомы, третья — Наташа. Мы поступили в институт иностранных языков на первый курс, была первая картошка. В честь возвращения задумали пикничок — проводы лета. Тут Гоша мне позвонил, умолял встретиться, обещал, что не будет мешать нашему девичнику…

Наташа уже сражалась с узлами, стреноженный тихо мычал, крайне недовольный развитием сценария. Его спасительница раздражённо прошипела Виктории сквозь зубы на скверном английском: скажи этому, чтоб убирался подальше, сами разберёмся. Виктория ответила, тоже по-английски, что обещала извинений от Гоши.

— Дорогие мисс! Сори, но я спортсмен, часто езжу за рубеж и полагаю, что владею английским несравнимо лучше вас. Просил бы придумать иной способ держать от меня свои мысли в секрете.

Моё лондонское произношение, когда-то сразившее Марию Васильевну, учительницу английского в более чем средней советской школе, здесь произвело не меньшее впечатление. Первой опомнилась в неловкой ситуации Вика, напрягшая своё скудное знание языка Альбиона.

— Тогда вас как истинного джентльмена приглашаю за стол, сэр. Надеюсь, мы уладим недоразумение с мистером Гошей.

— Сэнкс! К сожалению, мисс, ваш стол недостаточно изобилен, чтоб принять ещё одного мужчину, обременённого собакой, выпрашивающей кусочки. Чтоб не быть обузой, позволю себе покинуть вас минут на десять, обещаю удивить. Смею надеяться, что вы приведёте мистера Гошу в достойное состояние.

Не уверен, что она всё поняла, хоть пытался изъясняться на английском как можно проще. Не теряя времени, помчался к дому, где переоделся в сухое. Вскоре вернулся с объёмистым баулом. Там лежали припасы, врученные мне дедушкой-бабушкой из загашников хладкомбината, упаковка из шести банок хорошего немецкого пива, остаток с поездки в Польшу, и бутылка водки, хранившаяся для расчёта за краденые стройматериалы. Если кратко, мой залп крупного калибра был раз в надцать тяжелее бутербродиков, сока, винца и уже опустошённой бутылки «Столичной» в активе четырёх пляжников.

На них на всех я не пытался произвести впечатление. Только на одну.

Поддатый Гоша, разумеется, никаких извинений не принёс, валялся сбоку покрывала и зло зыркал. Не буянит — и слава Богу. Ему бесконечно благодарен, что привёз Вику на мой пляж. Даже если расстанемся без её телефончика в моём кармане, беды нет. Номер квартиры начальника ВИЗРУ вычислю через комитетчиков на раз-два.

Девушки ошеломлённо смотрели на импортные этикетки.

— Порежьте белый хлеб. Вот масло. Чёрную икру лучше всего есть так — на бутерброде с маслом.

Пиво придержал, налил курсанту полстакана водки, себе и девочкам сок.

— За мир! — провозгласила Зоя, не уточнив, имеется ли миру-мир на всей планете или только непродолжение драки между мной и Гошей.

Тот дёрнул до дна, после чего я невинно спросил, пробовали ли они когда-нибудь настоящее баварское пиво.

Зоя: а давай! Вика: нет, не пробовала пока. Ната: пиво вообще не пью.

Естественно, налил им всем, себе — снова сок. Гоша на всех парах влетел в мою ловушку, заполировав водку пивом, Зоя и Виктория приняли с удовольствием, Наталья чуть пригубила, за неё допил длинный. В течение получаса он прикончил и водку, отрубившись без моего нокаутирующего удара.

Сразу стало как-то проще разговаривать. Мы болтали о пустяках, я старался почти ничего про себя не говорить, скромный такой, всё больше расспрашивал девушек, сорил комплиментами, поднимал им настроение. Потом беседа словно на камень налетела на замечание Наты о Гоше и Виктории. Она ввернула «её парень».

— Правда? Думал, он — ваш, Наташа.

— Откуда такое предположение?

— По ряду признаков. Вика рассказала, что Гоша долго был на казарменном положении. Вырвался, но почему-то она не слишком старалась выглядеть на все сто. Косметики почти нет, волосы волнистые, требующие укладки, а собраны в банальный хвост. В простом хлопчатобумажном костюме и кедах. Зоя тоже особо не наяглась, уверен — если захочет, то постоит у зеркала и будет неотразимой. Наташа, вы, напротив, причёсаны, в босоножках, новых джинсах, блузке, на пальцах и в ушах бижутерия. Никак не на пикник по случаю окончания сельхозработ. Предполагаю теперь, что надеялись отбить Гошу. Хотя, быть может, чего-то не знаю.

— Шерлок Холмс хренов… — начала Ната, но Вика великодушно разрешила ей: — Если хочешь — забирай.

Предмет торга только причмокнул губами во сне.

Тем временем быстро и бескомпромиссно стемнело, как полагается осенью.

— Барышни! Всё хорошо, но время пикника подходит к концу, и тут одна проблема: привёзший вас шофёр не вяжет лыка. Предлагаю гуманный вариант, занесём его в УАЗ, пусть выспится и не окоченеет на земле. Вас я сам отвезу, потому не пил.

— Не будешь звонить в комендатуру?

Вика была со мной уже на «ты».

— При одном условии. Приедешь домой — набери его отцу. Если ваш недовоенный, очнувшись, сразу заведёт мотор и поедет, запросто убьётся или ещё на кого-нибудь налетит. Пусть отец организует эвакуацию.

— Дядя Паша будет в ярости… Не хотела… Хорошо. Отчасти я сама виновата, мне и расхлёбывать.

Как только ракетчик заполнил заднее сиденье «бобика», я бесцеремонно вывернул его карманы и, найдя ключ зажигания, на глазах Вики сунул его под водительское сиденье, девушка понятливо кивнула. Затем впятером, считая Рекса, направились ко мне домой.

— Барышни! Вас ждёт небольшой сюрприз. Для этого нужно набраться терпения на пять минут.

Вести их в неготовый дом, окружённый стройкой, я не хотел.

Наталья, моя перманентная контра, немедленно выразила протест, что их бросают одних в тёмном лесу, она лучше пойдёт к дороге. Тем не менее, переминалась с каблука на каблук, пока троицу не осветили фары.

— Садитесь! Такси подано!

Это надо было видеть, с какой осторожностью три белоруски устраивали попы на благородно пахнущей коже сидений. Аккуратнейше, только бы не хлопнуть, закрыли двери.

Я не готовился к поездке, сунул в магнитолу первую попавшуюся кассету. Из динамиков грянул битловский альбом Abbey Road, и буквально через минуту, оправившись от первого шока, пассажирки подпевали в три голоса: Come together right now over me! (Двигаем вместе прямо сейчас! — перевод автора).

Конечно, Наташа и Зоя ничуть мне не были нужны. Но вот Виктория… Моя фея с каштановыми волосами, собранными в хвост, тёмными глазами, кажущимися бесконечно глубокими в полумраке автомобильного салона, я был отдать очень многое, чтоб двигать вместе с ней. Прямо сейчас или немного позже — не важно, тут готов потерпеть, но лучше не долго.

— Это и правда «мерседес»? — спросила Зоя с заднего сиденья.

— Ну что ты! Вырезал из консервной банки мерседесовскую звезду и прилепил на руль горбатого «запорожца».

Они смеялись, даже Наталья устала притворяться вечно недовольной. Ночная поездка на «мерседесе» после баварского пива под классический рок Джона Ленона — тема разговоров на месяц, при любом поводе ввернуть «а я вот недавно…» прибавляет веса в глазах окружающих.

Самую строптивую высадил около Пушкинской площади, Зою возле общежития на Сапёрной, Вику последней отвёз на Пулихова к генеральским домам.

— Не хочу с тобой расставаться, и послушали бы ещё музыку, но надо, чтоб ты организовала эвакуацию ракетного пьянчужки.

— Значит…

— Значит, прощаемся, но только на сегодня. Хочешь сходить на закрытый показ в клуб Дзержинского?

— А что это?

Вот же зараза… Тут главное — с кем, а не куда. Крутит хвостом, ну и ладно.

— Запускают фильмы, не выходящие в открытый прокат. Американские, иногда европейские. С наушником, там бубнит синхронист. Но обычно тексты понятные, всё сама разберёшь. И папе-генералу объяснишь: иду на дополнительные занятия по английскому.

— А звонил-приглашал старенький профессор семидесяти лет, не соперник Гоше, сыну дяди Паши. Записывай телефон.

— Запомню. Профессиональная память.

— Кем же ты работаешь? Я так и не спросила.

— Бонд. Джеймс Бонд. Секретного советского образца.

— Брось!

Она засмеялась, как вообще охотно смеялась моим шуткам в тот вечер.

— Правда. Инструктор специальной подготовки особо специальных служб. Не веришь?

— Не верю, специальный Валера. Машина хоть — твоя?

Протянул ей техпаспорт.

— Матюшевич… Знакомая фамилия. Так кто ты?

— Говорил же — спортсмен. Машина — призовая.

— Что сразу не рассказал?

Где-то далеко за кольцевой дорогой мёрз в УАЗике её поклонник и друг детства, но она не спешила уходить.

— Из скромности.

Сейчас захохотала от души.

— Ну, до встречи, скромняга.

Я вылетел из-за руля, открыв правую дверцу, подал ей руку как джентльмен леде. Коснулся губами пальцев.

Уходя, оглянулась. Но, похоже, больше смотрела на морду лимузина с трёхлучевой звездой, сияющую хромом в свете ночных фонарей.

Жаль, что надо продавать. На «мерсе» все девушки города мои.

Пока ехал в Ждановичи, снова пел Джон Леннон. Ему в этом году предстоит погибнуть. Умер Владимир Высоцкий, потом Джо Дассен. Год многих унёс и унесёт. Но жизнь — продолжается, а со мной будет моя фея.

Сблизиться с ней казалось не менее важно, чем добыть восемьсот миллионов для «Вышнего» и подстроить, чтоб тот не мог ими воспользоваться.

Да, гормоны…

Глава 4

4

Скоро Новый год

Так случилось, что до Нового года мы с Кимом выезжали из Белоруссии всего раз — на товарищеский турнир в Югославию, прокатились с показательными поединками по стране. Только пара боёв требовала напряжения, и кое-что удалось поднять на тотализаторе. В остальных я сам просил рефери остановить бой, чтоб не забить соперника до потери сознания. В Загребе провёл как гроссмейстер сеанс одновременной игры, почти одновременной, вызывая на ринг на минуту молодых парней не легче второго среднего, вваливал им, но не до нокаута, потом с их тренерами обсуждал ошибки и перспективы боксёров. А уж как парни радовались: выстояли минуту против олимпийского чемпиона! Наивные…

Организаторы были в восторге, вручали советским спортсменам конверты, и мы бежали в магазины покупать подарки. Вопреки ворчанию Кима, я потратил на них даже выигранное на ставках. В следующем году нас ждал матч СССР-США, я был кандидатом в основной состав на главный день боёв, не отказывался и от турне с показательными. Там, если ничто не помешает, мой ушлый подельник настрижёт для нас серьёзную сумму. При уровне цен начала восьмидесятых годов я считал «подушкой безопасности» по сто тысяч долларов на каждого, это на случай остаться на Западе. Кроме того, на носу были горбачёвские реформы, когда уехать за рубеж на заработки, не порывая с Родиной, уже кое-как дозволялось.

Подарки предназначались Виктории, её маме и сестре. Конечно, что-то купил бабушке и дедушке, а также родителям тела, но там были скорее сувениры, похожими их баловал с прошлых турниров.

Первый презент из моих рук Вика получила после просмотра «Крёстного отца» Фрэнсиса Копполы. Он, хоть и не шёл в широком прокате, вполне был приемлем в стенах кагэбэшного дома культуры имени Дзержинского, обличающий гримасы загнивающего капитализма и разгул оргпреступности, «у нас с этим делом уже покончено давно». Учитывая мою критику о расхристанном внешнем виде на пикнике, постаралась, уложила волосы, со вкусом подвела глаза, надела под плащ туго обтягивающее чёрное платье с вырезом сзади до уровня середины бедра.

Ещё когда шла, я ахнул. Столь красивых девушек видел совсем не много, если видел вообще, не только в этой жизни, но и на любом другом задании на земле, начиная с тридцать шестого года. Пока шагала по Комсомольской, к ней уже цеплялись парни, и я едва не припустил бегом, чтоб выручать, но Виктория справилась сама и отшила. На комплимент, когда помогал ей снять плащ в гардеробе, вяло отмахнулась:

— Не представляешь, в какую пытку превращается любой поход через город в накрашенном виде. Цепляются на каждом шагу. Впору принять ислам и носить никаб.

— Твоя красота — национальное достояние. Нельзя скрывать от человечества!

— Ох… лучше в следующий раз забирай меня от дома… Нет! В прошлое воскресенье уже заметили меня, выходящую из «мерседеса». Получу репутацию валютной проститутки.

— Не волнуйся. «Мерседес» продан, хорошо, что успел тебя на нём прокатить. Машина будет куда скромнее, пока не привезу «волгу» со следующих соревнований.

— Жаль… Сколько же их у тебя?

— «Волг» было три, все уехали в Грузию. В политотделе за них упрекали, взывали к моей скромности и стращали взысканием за «хозяйственное обрастание». Но пока удаётся побеждать в спорте, продолжаю обрастать. У тебя есть права?

Виктория поправила прядку перед зеркалом и засмеялась.

— Не зря Ната подкалывала, не очень ты Шерлок Холмс, «специальный» Валера. Мне восемнадцать исполнится только двадцать шестого декабря. Неужели выгляжу старой?

— Да, в восемнадцать уже пора на пенсию… Или на Грушевку за водительскими правами. Через коллег из «Динамо» составлю протекцию.

Мы продолжали болтать, поднимаясь на второй этаж. Клуб Дзержинского внутри скорее напоминал театр, чем кинотеатр, постановки здесь тоже шли достаточно часто, акустика была неплохая, если говорить со сцены без микрофона — слышно отлично, по партсобраниям знаю.

— Зачем ты продал «мерседес»?

— Он как машина не столь красив как… Ну как ты по сравнению с другими девушками. Но тоже привлекает слишком много внимания. К тебе лезут знакомиться, а к нему — что-то открутить. К тому же я строю большой дом в лесу около пансионата, заканчиваю, деньги нужны. Обойдусь пролетарской «волгой». «Нивой», на худой конец. Или без «мерседеса» я как кавалер уже не котируюсь?

— Ты сам по себе интересен. Необычен. Хоть чисто внешне — не герой моего романа. А вот родители…

— Требуют принца. Или Гошу.

— Я обещана Гоше ещё подростком, в стиле старомодных романов семнадцатого века. Папа «дал слово офицера».

— Само собой, не спрашивая твоего мнения?

— Ну почему же? Когда мне было четырнадцать, Гоше семнадцать, я — подросток, он — завидный кавалер и красавец, уезжал в Минск поступать в ракетное и как бы заранее делал предложение, парила на седьмом небе от счастья. Лучший жених гарнизона! Всем отказывала даже в поцелуе.

— А сейчас обычный сильно пьющий армеец, в присутствии любимой девушки выжравший две бутылки водки. Ему, выходит, двадцать, а цвет лица ужасает серо-жёлтым оттенком, печень не справляется. И под глазами мешки, обратила внимание? Почки больные. Его невеста — в очень скором будущем вдова.

— Злой ты на язык. Гоша — добрый. Через год будет уже лейтенантом. Но его отец пил, дед пил. В военных семьях это не считается необычным.

— А твой папа?

— Нет, только по праздникам рюмку-две, насмотрелся, говорит, что водка делает с гарнизонными офицерами.

Но дочь намерен отдать за потомственного алкаша, поскольку «дал слово офицера». Интересный фрукт.

— Значит, альтернативой Гоши может стать только принц.

— Да, принц в глазах мамы. Папа неумолим.

— А сама что думаешь? Дело даже не во мне.

— Мама права, чем лучше мужчина, тем проще мне будет с ним. Но пока ещё не исполнилось восемнадцать и ни с кем не было серьёзных отношений, подумаю об этом завтра как Скарлетт О’Хара.

— Что не помешает тебе ходить на просмотры иностранных фильмов и на прочие злачные мероприятия. Я могу через «Динамо» достать билеты, например, на любой спектакль из приезжающих московских звёзд, на концерты в Дворец спорта.

— Ты меня балуешь… Я ведь, по сути, простая девочка из тайги, в Минске всего год живу. Меня слишком легко удивить. Расскажи о себе!

— Фамилию мою знаешь. Она мелькает едва ли не в каждом втором выпуске «Физкультурника Белоруссии» и не реже раз в месяц — в «Советском Спорте».

— Мы не выписываем.

В интернет-эпоху она бы просто ввела «Матюшевич» в поисковую строку браузера и получила бы стопятьсот ссылок, а также фотографий моей перекошенной агрессивной физиономии, снизу прикрытой перчатками до половины, а также бритого затылка с драконом.

— Занимаюсь спортом в обществе «Динамо», одновременно учусь в университете на юридическом факультете, стационар, но вольное посещение. Как все спортсмены международного уровня, куда-то трудоустроен, чтоб не помер с голода. Действительно, инструктор. Тренирую пограничников брестского и гродненского погранотрядов, но, честно говоря, не слишком усердно. В восемнадцать съехал от родителей, мои, хоть и не военные, тоже с императивными установками: это делай, то не делай, больше никакого спорта — только учёба в универе… И так далее. Даже когда с наградных купил папе новенькую шестёрку «жигулей», он не успокоился. Живу с собакой в Ждановичах. Впрочем, это ты знаешь, больше-то и добавить нечего.

— Иностранный язык, заработки такие, что моему папе-генералу не снились… Не договариваешь многого. Женщина у тебя есть?

Начавший гаснуть свет в зрительном зале позволил уклониться от прямого ответа. Шепнул лишь:

— После знакомства с тобой остальные померкли в моих глазах. Правда!

Первые кадры позволили прекратить клятвенные заверения. И, конечно, сам фильм произвёл впечатление. Коппола, его величие пальцем не заткнёшь. Даже посредственный перевод, синхронист сидел в зале с микрофоном, картины не испортил.

Зато её подмочил УАЗик, при виде его Вика прыснула и с неприкрытым сарказмом приподняла плащ, садясь на переднее сиденье уродца как в лимузин.

— Зато никто не удивится, когда притарахтим к твоему дому. Там же сплошь военные.

— Генералитет и полковники. На чёрных «волгах».

— Хочешь, тебе «волгу» куплю? Ладно, «жигуль» для разминки. Но потом. Сейчас у меня с собой только очень скромный знак внимания.

Притормозил за квартал до её дома, в самом начале Пулихова, под фонарём. Вытащил с заднего сиденья и достал оттуда пару фирменных кроссовок, молясь, чтоб угадал с размером.

— Что это? Я не могу принять.

— Дорогая, ты бы приняла от меня, простого студента, стаканчик мороженого? Для меня это не больше, чем порция пломбира. К тому же нам постоянно на выезды обновляют форму. Просто вместо своего сорок третьего размера взял твой. Тридцать восьмой, угадал?

Самый распространённый девичий — тридцать седьмой, но Вика высокого роста, лишь на четыре-пять сантиметров ниже меня, на каблуках выше…

— Угадал. У меня большая нога. Померяю.

Я сам аккуратно снял ей туфли, распустил шнурки кроссовок, помог обуться.

— Словно в них родилась!

— Преувеличиваешь. Но лучше, чем твои кеды. Выйдешь из машины, пройдёшься?

— В платье, плаще и на ногах кроссовки⁈ Что за вид!

В две тысячи двадцатых будет самым обычным, но до этого около полувека.

— Хорошо. Дома попробуешь. Если нет, отдай сестре.

— У неё тридцать девятый. Спасибо!

Она легонько мазнула губами по моей щеке. Понимаю, что инвестиция без малейшей гарантии окупаемости, но, ей Богу, готов был подарить ей и «мерседес»… Хорошо, что успел продать.

Ещё через неделю состоялось следующее свиданье. Отвёз фею к себе в Ждановичи, где закатил настоящий пир во всю мощь дедушкиных возможностей на хладкомбинате. На общую атмосферу встречи повлиял Рекс, встретивший её, предатель, куда радостнее, чем меня, хоть на том пикнике больше тёрся около Зои.

В качестве презента зашёл тёмно-бордовый костюм фирмы «Адидас», почему-то считающейся верхом крутости в СССР восьмидесятых, бренд, на самом деле, вполне достойный, но не уникальный. Вика вышла, переоделась, покрутилась перед зеркалом. Кроссовки не брала, ходила в чёрных туфлях на шпильке, делавших её ещё стройнее и выше, понравилась сама себе. Обернулась и подбоченилась.

А уж как мне понравилась!

Внутри оборвался какой-то контроль. Я подскочил вплотную и упал перед ней на колени, ничуть не смущаясь позы, считающейся униженной, целовал ей бёдра, пальцы, потом подхватил на руки и кружил, впился губами в шею, пёс, считая происходящее игрой, прыгал и толкал меня лапами…

Продолжилось всё в постели около разорённого прикроватного столика с едой и при недоумённом взгляде собаки, я поклялся себе, что в следующий раз выгоню его, чтоб не подглядывал, паразит. Уж постарался изо всех сил, чтоб Вике хотелось повторения, даже получив болезненные ощущения. И ведь не оценит, что я — лучший, не познав в сравнении!

— Я с ума сошла… Видимся всего третий раз в жизни…

— А мне кажется, что ждал тебя две тысячи лет.

Смогу ли ей открыть свою истинную сущность как испанке Марии в Мадриде, перед её смертью под франкистскими авиабомбами? Не знаю. Не надо повторяться. Пусть Вика остаётся в счастливом неведении и зрит перед собой обычного совкового принца, которого не позорно показать родителям.

Слова часто вообще бывают лишними. Мы лежали и целовались в широкой кровати в недостроенном доме, пусть уже с водопроводом, отоплением, канализацией, светом, ещё столько недоделок…

Случившееся согревало — даже довольно далеко от дома, на Балканах.

Набирая подарки в Загребе, вспомнил и про счастливый вечер, и про участкового, действительно выручившего с доведением дома до ума. Оставалось ещё много до финиша, но уже больше по мелочам.

Набрал Вике из аэропорта, когда, по расчётам, генерала не могло быть дома. Ответила сестра.

— Оля? Здравствуйте. Я — Валерий, быть может, Виктория рассказывала обо мне.

— Ещё как! Здравствуйте, Валера. Вика будет часа через два.

— А папа?

— Не хотите застать его? Прекрасно понимаю. Не волнуйтесь, он в командировке в Москве, дня три его точно не ждём, где-то до вторника. Только мама, но она не кусается.

— Значит, могу подъехать? Новый Год ещё не завтра, но кое-что купил на зиму. Думаю, зачем ждать. Вечером приеду.

— Ждём… Дед Мороз!

Ольгу до этого не видел. Но, похоже, младшая сестра тоже мне нравится.

Выгрузиться дома, перебрать вещи и заскочить в питомник за Рексом заняло около трёх часов. Когда прикатил на Пулихова, уже наступил вечер. Вика бросилась мне на шею, не смущаясь взглядов мамы и сестры из глубины квартиры, потом отчитала, что одел Рексу намордник, в их семье собак любят и не боятся, надо только лапы протереть.

Перепоручив ей эту обязанность, я затащил баул с подарками в дом. Хоть перевалил часть вещей Киму и массажисту, на таможне не избежал вопросов.

— Югославы оказались хлебосольные. Вот, с их щедрот. Алевтина Павловна! С размером боялся пролететь, взял, наверно, чуть больше. Хоть сейчас носят такие — неприталенные.

Женщина завернулась в норковую шубу… и вдруг пустила слезу.

— Мне никто никогда такую не дарил…

— Мужу скажите — искусственный мех, сто тридцать рублей на уценке. Иначе взревнует. Девочки! Вам по куртке на меху. В моде короткие, подчёркивающие длину ног и стройность, но я всё же взял удлинённые. Чтоб не застудили свои… не застудились.

Оля смотрела на старшую с немым восхищением — где такого мужика урвала. Живая добыча впечатлила её больше, чем даже шикарная куртка с плащевым верхом и кожаными вставками, подкладка и оторочка — из натурального меха.

— Сколько же стоит всё это богатство… — прошептала Алевтина Павловна, разглядывая дочерей, толкавшихся у зеркала.

— В советских рублях — нисколько, потому что за рубли такое не купишь нигде, даже в комиссионках и за чеки в «Берёзке». Я заплатил двумя боями с сильными противниками, оба — нокаутом, плюс полтора десятка показательных. А вообще, Югославия в конце ноября хороша. Летом, говорят, ещё лучше. Надо путёвку спросить.

Родственникам Когана мог продать все три шмотки не менее чем за две тысячи рублей, шепнул жадный внутренний голос, но я его не слушал. В конце концов, спортивное начальство твердит: женись, а то лишишься загранпоездок. Вика скоро достигнет восемнадцати, она — лучший вариант из возможного. Если бы не Гоша.

О нём речь зашла, когда ужинали вчетвером. Нет, впятером, и Рексу перепадало.

— Для Льва Игнатьевича это вопрос решённый, — сообщила потенциальная тёща. — Они с дядей Пашей имена внукам выбрали. Ни о чём не захочет слышать. Вика предназначена Гоше с юности. Она — его, и точка.

— Мама! Мы с Валерой близки, — вдруг призналась фея. — Я его люблю, он — меня. Гоша хороший парень, но пролетает мимо. К тому же страдает алкогольной зависимостью, такое счастье не пожелать и врагу.

Я оторопел. После того памятного вечера, когда моя милая мне отдалась, и до отлёта в Югославию, мы встречались всего четырежды, раз обошёлся без интимных ласк. Никаких признаний не успели сделать, иногда, конечно, и без того всё очевидно, но всё же… Естественно, взрываться криком «я же не говорил, что люблю» мне и в голову не пришло. Вика проявила решительность. Всё же ещё недостаточно её знаю. Но заранее одобряю.

— Такая судьба офицерских жён. Скитания по гарнизонам, а то и вообще по ракетным точкам. Муж, измотанный службой, приходит домой. Ему нужен стакан водки и красивая баба, главное — нетребовательная. Потом удивляются, отчего мы так быстро теряем красоту, — объяснила потенциальная тёща.

Наверно, Алевтина Павловна в юности тоже была вполне себе мисс, что и передала дочкам. Оля, правда, ростом с меня, черты лица чуть крупнее. Всё равно, с удовольствием бы клюнул на неё, не встреть Вику раньше.

— Но зачем нам с Олей такая судьба, мама? Валерий — спортсмен, не пьёт вообще. Лейтенант пограничных войск, в следующем году получит очередное звание. Обеспечен. Инструктор спецподготовки, услать его могут лишь временно — в Киев, где штаб пограничного округа. Романтика глухих гарнизонов — не для нас. Потом и Оле подберём кавалера из динамовских.

— Папа тебя убьёт! Или выгонит из дома, — взгрустнула обладательница шубы, похоже, склонная принять мою сторону.

— У нас с Викторией есть дом, Алевтина Павловна. В Ждановичах. Достраиваются кое-какие мелочи, он уже вполне жилой, со всеми коммунальными удобствами, сто восемьдесят метров плюс шестьдесят — спортзал. Участок двадцать пять соток соснового леса, Машеров мне его подарил. Приезжайте, сами посмотрите! Не запустит же Лев Игнатьевич по Ждановичам баллистическую ракету. Оттуда автобусы в центр ходят, а в следующем году куплю Вике машину ездить в институт.

В преддверии головокружительных перспектив возникла пауза, прерванная Ольгой.

— Мама! Не предлагай Гошу мне. Я и так за Викой донашивала.

История с пикником, кстати, имела продолжение. Пока мы любезничали с Викой у её подъезда, ракетчик соизволил проснуться и перебраться на переднее сиденье. Не обнаружив ключа, сорвал провода с замка зажигания, как-то завёл УАЗ и поехал, перевернувшись буквально через сотню метров. Там его и обнаружила отцовская спасательная экспедиция.

Водитель не пострадал, точнее, в этот вечер пострадала только его печень. Отцы замяли историю, Гоша получил самое последнее-припоследнее китайское предупреждение, клятвенно обещал не пить даже по праздникам, что не помешало ему заглянуть в гости в квартиру Щегловых через двое выходных, естественно, приняв для настроения. По словам Вики, ухажёр забил запах спиртного, плеснув в рот тройного одеколона, отчего вонял помойкой. Генерал терпел, отказался выпить с будущим зятем, затем сам отвёз его в училище. И так до следующего «последнего» раза. Напрашивался и на это воскресенье в гости, но был отшит.

Вику я к себе не повёз, было бы слишком демонстративно, особенно после её откровения о близости, уговорились на завтра. При выходе из подъезда услышал злобное рычание Рекса, натянувшего поводок.

— Ты опять ходишь к моей девушке, сукин сын!

Армеец закончил тираду матом.

— Ошибаешься. Нет здесь никакой «твоей девушки». Да и кому нужна такая пьянь-рвань?

Я уклонился от удара арматурным прутом, на каратэшные таланты воин, похоже, больше не уповал. Он влетел в качественную осеннюю лужу ничком, замочив, наверно, курсантскую шинель, шапка слетела и обосновалась у дальнего берега лужи, поблёскивая кокардой доблестных вооружённых сил.

Знаю, далеко не все армейцы такие. Но вот попался же!

Он рыдал, почему-то не вставая из лужи, я мучился в сомнениях: сообщить в семью Щегловых, что здесь разлёгся сын их друга, или оставить как есть. Второй вариант победил, и я уехал, обдав мерзавца выхлопом.

Если поднимется к ним — опозорится в очередной раз. Или пусть топает к проспекту, чтоб возвращаться в казарму училища, там хватает патрулей, встретят, приведут к себе, обогреют, предоставят ночлег.

Не мои проблемы. Не конкурент.

Будущее показало, что я рано расслабился.

Глава 5

5

Сумоист и кусака

Ким давно не тревожил меня приглашениями на турниры по боевому самбо. Заикался как-то, что интересно было бы натянуть на шишку десантников, исповедовавших АРБ (армейский рукопашный бой), высмеивал «девочек в тельняшках», выходивших на ковёр только в закрытом шлеме с забралом. Я уклонялся, под завязку загруженный боксёрскими соревнованиями, после Олимпиады — ещё и официозными встречами героя-спортсмена с передовиками сталепрокатного производства или знатными операторами машинного доения. Лучше бы уделил больше времени Виктории, но та, по статусу всё ещё несовершеннолетняя, могла выбирать только дни, когда папа-генерал задерживается, избегая ненужного напряжения дома.

В начале декабря не смог отказать, в Минске проводилось зональное первенство по самбо и боевому самбо между армейскими, МВДшными и КГБшными структурами, планировали восемь команд.

— Всего три боя! Четвертушка, полуфинал и финал. Мне некого выставить в тяжёлом. Только новичка, чтоб спёкся в первую же минуту.

— Какие на меня будут ставки?

Оба рассмеялись. В законопослушном Минске сложно сыскать подпольный тотализатор.

Я закончил тренировку и позвонил Вике, пригласив их с Ольгой в спорткомплекс «Динамо» на субботу и воскресенье, организаторы намеревались уложить соревнования в два дня. Ближе к выходным горько пожалел, узнав, кто из заявленных попал на меня в четвертухе.

Устроители объединили несколько весовых категорий, я, в боксе пока полутяж, здесь попал в тяжёлый, без лимита потолка, и, прямо скажем, обомлел, увидев будущего противника в «Советском Спорте». Украинец Руслан Иваненко был выше ростом всего сантиметра на два-три, но по массе как два меня, больше полутора центнеров.

— Ким! Я снимаюсь. Он просто сядет на меня, переломает руки-ноги. Гуд бай, Америка — восемьдесят один.

Тренер не согласился.

— Читай, что о нём пишут. Служил на Дальнем Востоке. Увлёкся японским единоборством сумо. Это чисто борьба такая, без ударов и удушений, одни захваты и броски. Будет ждать от тебя боксёрской техники. Удиви его! Слышал, ты свою девушку пригласил? Удиви и её.

Выйдя на ковёр, я нашёл на трибуне сестричек и помахал им рукой в лёгкой перчатке. Лучше на них смотреть, поворачивать голову к Иваненко не хотелось совсем. Совершенно.

Он был громаден. До того, как надел шлем, показал залу свою физиономию — с чертами украинца, но круглую как у азиата. Ноги — колонны, руки — колоды, пузо как у беременного жирафа. Шея идёт прямой линией от ушей вниз, раздаваясь к ключицам вширь. Да, килограмм двадцать-тридцать жира, но и мускулов много, куда больше, чем у меня.

Мне оно надо, это счастье? Лишь присутствие девочек, усиливающее бурление гормонов девятнадцатилетнего, не позволило пожаловаться на острый приступ плоскостопия, свалив из зала.

Он бросился вперёд как танк, как лавина, нагнул голову и немедленно опустил клешни к моим ногам, намереваясь, наверно ухватить за щиколотки и молотить мной о ковёр как куклой. Я сиганул вверх изо всех сил, уходя из захвата, оттолкнулся руками от его башки, и, перепрыгнув, очутился сзади, не отказав себе в удовольствии выписать ему смачный пинок ниже поясницы.

Теперь понятно. Парень силён, резок. Но избыточная масса ограничивает подвижность, физику не обманешь.

Следующие пару минут он гонял меня по площадке как помойного кота, в последний миг я уворачивался, выскакивал у Иваненко за спиной и отвешивал леща либо пинок. Естественно, заработал пару замечаний за неспортивное поведение. Зал оживился, увидев забавное представление, уж тем более не ожидаемое в столь серьёзной тяжёлой весовой категории, а когда Руслан поймал очередной пендель, все уже просто ржали.

Мне тоже было весело, но не очень. В боевом самбо засчитываются только нокдауны и нокауты. Издевательствами над сумоистом я не заработал ни единого очка.

Момент истины наступил в конце первого раунда. Иваненко широко расставил руки, чуть пригнул голову и понёсся на меня с изяществом паровоза.

И что полагается делать боксёру, когда к нему несётся такое вот чучело, даже не пытающееся прикрыть подбородок? Выписать апперкот, конечно, и хоть нижняя часть лица прикрыта амортизатором шлема толщиной где-то в палец, напоминаю, что удар наносил олимпийский чемпион, плеснувший в кулак энергии из китайского дракончика между ушами.

Пли!

Дикая боль в фалангах и запястье. Руки-колоды охватили меня за плечи и тут же бессильно опали, из-под шлема на толстенную шею соперника хлынула кровь.

— Ты сдурел⁈ — шепнул Ким, пытаясь освободить меня от перчатки. — В полуфинале будешь боксировать одной левой?

Он заметил, наверно, что меня перекосило после удара не меньше Иваненко, тот просто рухнул с поломанной челюстью, а я схватился за изуродованную кисть.

Только и смог ответить тренеру:

— В запасе левая рука и ноги. А ещё голова как ударный инструмент.

— Нужен гипс?

— Сам справлюсь. Йодом помажу.

С объявления награждения сразу кинулся на трибуны. Мне не больно… Совсем не больно, рука вообще не беспокоит… Только кричит немым голосом, словно опущенная в кипяток.

— Поздравляю… Но ты — монстр, — услышал от Вики.

— Тебе признаюсь как на духу: ударил со страху. Видела того мамонта? Думал — растопчет.

— Зачем же ты его унижал?

— Надеялся, что одумается, поймёт, что соперник ему не по зубам. Но украинцы — они такие упёртые… Ничего, заживёт. Девочки, сейчас переоденусь, и поедем отмечать победы. Наших четверо вышло в полуфинал. Без пьянства и непотребства празднуем, к сожалению, у всех режим.

— Нас дома ждут… — Оля просительно уставилась на сестру, мол, возьми грех на себя. Та, подумав пару секунд, поставила условие: — Едем. Но через час должны выехать в Минск, папа дома сегодня.

Я взял Стаса и Григория, оба выиграли свои бои и подходили по возрасту, правда, только Стасик был выше метра восьмидесяти пяти, под стать крупной Ольге. Оба, понимая, что с Викой им ловить нечего, сразу начали подбивать клинья к младшей. Им было неудобно с переднего сиденья, я засел сзади с девочками и баюкал сломанную кисть. Срастить кости просто, крайне сложно разложить их по заводским чертежам. И чертовски больно, а надо улыбаться — едем отдыхать и развлекаться.

— Эй, кобелидзе! — крикнул я им, перекрывая шум мотора и колёс УАЗика. — Оле всего шестнадцать. Не хулиганить!

— Скоро семнадцать, — возразила та.

— Я потерплю, пока можно будет, — заверил Стас.

Дома я притиснул Вику к себе, очень не хотел отпускать. Здесь у неё уже есть зубная щётка, гребни для расчёсывания волос, ночнушка, халат, запасное бельё, прокладки, домашние шлёпки…

— Когда же ты останешься навсегда?

— Никогда! Ты же не сделал мне предложения, противный…

— Значит, получил предложение сделать предложение. Работаю над этим.

Мы уединились на полчаса в спальне, потом вышли к друзьям, немного взъерошенные. Оля уже хозяйничала около холодильника, благо было с чем разминуться.

Когда ехали в Минск, спросил, не достаёт ли их Гоша.

— Не знаю подробностей… В тот вечер, когда ты нам принёс подарки, он вернулся в ВИЗРУ пьяный вусмерть, дежурный посадил его в карцер и написал официальный рапорт отцу.

— И что отец?

— Лично беседовал с арестантом. Тот упал на колени: пью с отчаяния, что ваша дочь встречается с штатским.

— С кем ты встречаешься⁈ Ревную. Я всё же лейтенант. В следующем году старший.

— Гоша не знает, — хихикнула Оля. — Папа прибежал домой, пылая как доменная печь, устроил расспрос и разнос… Такой бдительный, как вся зенитно-ракетная служба СССР. А не заметил шубы на жене и курток на дочерях.

— Они же синтетические! — радостно добавила Вика.

Обе как раз были одеты в них.

— В общем, ухажёр сестры получил сколько-то запретов на увольнительные, хотя кого другого уже попёрли бы за пьянку. Мы с Викой пока слышим только его душераздирающие звонки по телефону, точнее — я, она старается не подходить, вроде как её никогда нет дома. Ночует у кавалера.

— Ты поаккуратнее с подколками. У курсанта доступ к огнестрельному. Пустит ещё себе пулю в лоб. Начнётся белочка от воздержания со спиртным, и — привет. Эх, девочки… Хотел бы я ухаживать за полностью свободной. Но у вас, у красивых, поклонников хоть отбавляй.

— Стас у меня телефончик записал, — похвасталась Оля. — Не олимпийский чемпион пока, но тоже вполне себе ничего. Закончит школу МВД, станет опером ОБХСС. Не пропадёт.

Я расцеловал обеих у дома, одну страстно, другую целомудренно, и отпустил. На следующий день предстояло драться без их поддержки. Ну что же…

Иван Авдеев из Москвы явно не желал нарваться на апперкот олимпийского чемпиона по боксу и кинулся, выбросив руки вперёд. Одновременно закрывал низ лица и пытался ухватить меня за куртку.

Перчатки с обрезанными пальцами, они очень удобны для захвата запястий. Используя инерцию его движения, рванул за руки на себя, упал на спину, упираясь ступнями в его твёрдый живот, и перебросил. Одну руку заломал на себя, выводя на болевой. Грудь ногами прижал к ковру.

Сильный, чёрт… Энергия Ци полилась из дракончика в мускулы рук, затрещали сухожилия. Рука соперника начала распрямляться, доходя до предела, когда в локте возникнет дикая боль, и он начнёт колотить по ковру, сдаваясь.

Ничего подобного! Боль пронзила как раз мою ногу, я заорал и выпустил Авдеева, прокусившего мне икру: хлестала кровь, зубы вошли до мяса.

Это, кстати, о джентльменском советском спорте. Всякое бывает и в СССР.

Судья поначалу не поверил, что московский недоносок прокусил мне ногу. Дисквалифицировал его и отдал мне победу, но от продолжения турнира я отказался, не желая объяснять, каким чудом зарастёт оторванный этим барбосом кусок ноги.

— У непобедимого Матюшевича первое поражение из-за невыхода на финальный бой, — невесело пошутил Стас в раздевалке.

— Фигня. Любые поражения в крикете, городках или беге в мешках не лишат меня звания непобедимого боксёра, пока не нарвусь на мальца с более крепкими кулаками.

— Может, и мне в бокс податься? Хоть старый уже, двадцать один.

— После Нового года и начнём, пенсионер. С Коганом договорюсь.

Стасик кивнул и подмигнул, понимая, как возмутится Ким — к боксёрам уплывает уже не первый классный самбист. На самом деле, мой друг уже давно ходил на бокс, но в несерьёзный «Буревестник», выиграл чемпионат БССР, дальше его почему-то не пускали.

Я поправил штанину над повязкой и отправился на стоянку к верному промёрзшему «бобику». Поскольку освободился раньше финала, и Вика не ждёт, следовало исполнить внучатый долг.

Бабушка и дедушка были дома, там же оказалась и ма. Не видел её с дня, когда отдавал сувениры из Югославии, да и тогда мельком. Выпили чай, потом мама утянула меня в комнату с ароматными канарейками. Поскольку из-за холодов не злоупотребляли проветриванием, а иной вентиляции дом, построенный в конце сороковых пленными немцами, не имел, шмонило знатно, но я терпел.

— Почему не заходишь на Одоевского? Там твой настоящий дом.

— Уже нет. Оформляю последние бумажки и буду прописываться в свой, в Ждановичи.

— Теряя минскую прописку⁈ Ты в своём уме?

Она стала старше, да что говорить — старее. С возрастом люди укрепляются в консервативности. Минская прописка — самоценность, а уж московская и ленинградская вообще на вес золота. И тут единственный сын с лёгкостью вычёркивает себя из привилегированного класса.

— Я не имею права владеть жилым домом и одновременно пользоваться государственной жилплощадью. Не волнуйся и успокой Евгения: излишки никто у вас не заберёт, нет такого права у исполкома.

— Но квартира! Когда мы уйдём на кладбище… Да и просто вдруг что-то случится, твой отец водит машину как сумасшедший, квартира отойдёт государству! Шестьдесят квадратных метров!

Она едва не рыдала от моего нежелания понять свою выгоду.

— Ма! У меня только спортзал там — те же шестьдесят метров, сам дом в разы больше. Кроме того, гараж на две машины, баня, беседка. Двадцать пять соток, сплошной хвойный лес, все удобства. Одно только — зимой заметает, езжу на УАЗе. Через пару месяцев летнюю машину куплю, для того и двойной гараж. Ваша конурка в многоквартирном скворечнике — нищебродство, так и передай пану профессору. Вот дед хорошо устроился, если бы не канарейки.

— Чирик! — возмутилась одна из них.

— Тебя ничем не пронять… Всё равно, приходи. Хоть иногда.

— У тебя же есть Евгений.

Вот теперь на накрашенном уголке глаза выкатилась настоящая слеза, грозящаяся прочертить дорожку по щеке.

— Лучше бы он катился к какой-нибудь из своих аспиранток… Кто бы мог подумать лет десять-пятнадцать тому назад? Превратился в заядлого коммуниста-ленинца, скорее даже — в сталиниста! Его из парткома БГУ попёрли, слышал? Всех достал жалобами на коллег, на начальство, на студентов: «недостаточно твёрдо следует курсом, указанным партией». Собирает в квартире пять-семь ветеранов за семьдесят, агрессивных одуванчиков, и они хором поют «вихри враждебные веют над нами…», лица такие, что готовы порвать врага мировой коммунистической революции. Думала, эти вымерли все, оказывается — нет.

— С такими тараканами в мозгу… Как он лекции читает? — мной овладел брезгливый интерес.

— По старым конспектам. Если их перепутает, может одну и ту же лекцию прочесть два раза подряд. В восемьдесят пятом на пенсию, пусть только продержится.

И узнает, сталинист, что начнёт вытворять Горбачёв, а от любимой Евгением КПСС только клочья полетят. Страшно, наверно, под конец жизни увидеть крушение всего, чему верил и поклонялся. Отцу тела умереть бы в первый день прихода ГКЧП с радостным криком «наши вернулись!» и окочуриться от счастья.

Я отвёз её домой, в уютную квартиру с минской пропиской, а также портретами Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина на стенах, сам не заходил около года и не видел этот иконостас, знаю только по рассказам ма, а затем покатил в Ждановичи, обдумывая дело, требующее вкуса и серьёзных вложений. Без помощи Когана и его еврейских связей оно не решалось.

Владимир Львович числился теперь моим тренером лишь номинально, занимались мной его помощники, вывозил на соревнования Ким. Мой стиль боксирования, совершенно разный от боя к бою, довёл учителя до срыва, когда он заявил: я отказываюсь это понимать, ты побеждаешь, но вопреки всем моим установкам, я вообще не знаю, как тебе удаётся!

Услышав про бриллиант, спросил только: каков бюджет.

— Две тысячи. Если надо больше, могу больше. Только чтобы кольцо не архаично совковое, а современное. Как в Европе носят.

— Две тысячи — это уже можно разговаривать. Я сделаю, чтоб с тобой обошлись честно. Валерий! Кто она?

— Красотка. Генеральская дочь. Студентка.

— Моя бабушка сказала бы: ой вей, какая гремучая смесь! Желаю счастья.

Результатом этой беседы стал визит на улицу Козлова в ювелирную мастерскую. Старший мастер долго распрягался, что Новый год на носу, что масса заказов, хороший бриллиант, ви таки понимаете, быстро не найти…

— Двадцать пятого декабря. Камень не менее половины карата, чистый, современный дизайн. Двадцать шестого вручаю.

Ювелир замолчал. Если бы его лоб был прозрачный и не украшен ремешком с линзой, внутри я бы увидел калькулятор с быстро меняющимися цифрами. Меняющимися в сторону увеличения.

— Три тысячи.

— Работаем.

Он сунул мне пачку иностранных каталогов, подсказал пару вариантов, обещал, что «ещё подумает». В общем, напряг и загрузил. Заметно разгладил морщины, получив две тысячи аванса.

— Приятно иметь дело с умным человеком!

Несмотря на заверения Когана, у меня сложилось впечатление крепкого развода. Всего лишь кольцо — семьдесят пять моих студенческих стипендий! Хорошо, что живу не на стипендию.

С Викой мы встречались теперь не реже пары раз в неделю. Каюсь, порой жертвуя интересами нежно любимого погранкомитета и тренировками. Девушка постепенно раскрывалась, демонстрируя не такой уж простой характер, со своим мнением по любому вопросу. Правда, поддавалась убеждению, если нужно.

Очень осторожно подвёл её к вопросам политики. Ведь однажды, не исключаю, придётся поставить перед фактом: мы покидаем райский уголок развитого социализма. Над анекдотами смеялась, от чего-то более серьёзного отмахивалась, говорила, что ей всё равно, лишь бы хорошо жилось.

В принципе, верно. Но до какой степени «всё равно»? Это я мог узнать только в действии.

Двадцать шестого ждал её у ступеней иняза к окончанию занятий. Увидев знакомую фигурку в не менее знакомой куртке и подаренных мной чёрных джинсах, заправленных в мягкие зимние сапожки, тоже мой подарок, опустился на колено и протянул раскрытую коробочку с кольцом, произнося банальные, заезженные, но необходимые слова:

— Виктория! Я люблю тебя. Выйдешь за меня замуж?

Торопился, начал, когда до неё было ещё шагов десять, кричал, чтоб расслышала в шуме машин на улице Захарова, среди десятков студентов…

— Да! Да! Прекрати… Люди смотрят!

Мне было плевать. Мне было так хорошо, как, наверно не случалось две тысячи лет. Стянул перчатку с её правой руки и нацепил кольцо на безымянный палец.

— Ого… Бриллиант⁈

— А ты думала. По такому случаю не мелочусь.

— Но обручалки же без камней, гладкие…

— Это при регистрации брака. При обручении — с камнем, но товарищи коммунисты из пролетарской скромности упростили обычай.

Больше ничего не дарил в тот день. Кольцо с бриллиантом и обеспеченная жизненная перспектива — разве мало?

Вечером отвёз на Пулихова. Сговорились назавтра подать заявление о вступлении в брак, тридцать первого встретить вместе Новый год, она отпразднует с родителями, потом я заеду. Само собой, папа-генерал запросто воспротивится. Но вот тут я надеялся, что моя суженая проявит характер, он у неё точно имелся. Противоречие с родителями надо решать, знаю по себе.

В Дворце бракосочетаний очередь выстроилась на много месяцев вперёд. До мая ни одного свободного места. Вика опечалилась.

— Вы можете подать заявление в ЗАГС по месту жительства любого из будущих супругов, — ободрила нас дама с таким количеством золота на пальцах, что казалось, будто она отщипывает себе грамульку с каждого обручального кольца.

Не исключено, так оно и было. Искусственно создать очередь и потом брать деньги с нежелающих ждать — это очень по-советски.

— Я — олимпийский чемпион по боксу Валерий Матюшевич, постоянно выезжаю за рубеж защищать спортивную честь страны. Апрель или май нас не устраивают. Январь?

Дама широко раскрыла рот, тоже золотой.

— Тот самый Валерий Матюшевич⁈ Муж и сын не пропускают по телевизору не единого вашего матча! Родненький, что ж вы сразу не сказали!

— Говорю. Обещаю перчатку с автографом.

— По закону быстрее семнадцати дней нельзя… Конец января устроит?

— Да. Как раз вернусь из Лас-Вегаса.

— Лас-Вегас? Это же… Америка! Девушка, вы такая счастливая!

Когда вышли на Коммунистическую, да, согласен, Минск не особо уступает Ростову-на-Дону по количеству партийных наименований улиц, Виктория отнюдь не сияла счастьем.

— Как подумаю, что будет вечером… Папа взбеленится, если узнает…

— Ему придётся это пережить. А сообщать в последний момент непорядочно. Пусть лучше он покажет себя с неприглядной стороны, чем ты.

Я обнял невесту. Казалось, чувствую её тепло через зимнюю куртку.

— Ой, что будет… Похоже, попрошу у тебя ключ от Жданович и пережду до твоего возвращения из Штатов.

Я торжественно вручил ей запасной.

— Как чувствовал, прихватил для тебя. Живую сигнализацию знаешь как отключать — колбасой.

На том разошлись, поцеловавшись. Ей было близко на занятия — через проспект, прогуляла всего одну пару. Меня же ждали жаждущие повысить уровень умений спецназовцы из КГБ.

Вечером позвонила.

— Внешне всё прошло на удивление спокойно. Он только просил не спешить. А мы и не спешим, впереди больше месяца.

— Мама?

— Она предвидела заранее. С Олей на моей стороне. Вроде не пытаются запретить встречу с тобой Нового года, просят побыть до девяти вечера, выпить за старый, и всё. Только Ольгу не пускают, мала ещё. Та в ярости.

— Вырастет и отвоюет свой кусочек свободы. Скучаю!

— Люблю…

Само собой, я ничуть не верил, что авторитарная личность в генеральских погонах и лампасах так легко уступит — без встречи со мной, без знакомства с моими родителями. До Нового года оставалось четверо суток, я использовал их, чтоб подготовиться к празднику и максимально довести дом до ума, ракетчик — чтоб устроить каверзу и больнее укусить.

Оба постарались на славу.

О происходившем вечером тридцать первого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года в квартире Щегловых мне впоследствии в красках и в подробностях рассказала Оля. Быть может, в мелочах преувеличила, но не думаю. Разыгранная сцена вполне была в духе Льва Игнатьевича, его друга Дядьпаши и начинающего алкоголика Гоши.

Глава 6

6

Два раунда семейных баталий

Сёстры помогали маме с готовкой и при любой возможности бежали к себе — прихорашиваться. Ольга, замкнутая в семейном кругу, заявила, что желает быть красивой хотя бы «для самой себя».

— А Виктория? — спросил папа-генерал.

— Для жениха! — непреклонно ответила та, подводя глаза.

— Для жениха — это правильно, — загадочно заметил тот, после чего старшая из сестёр немедленно ринулась на кухню.

— Мама! Кого ждём вечером в гости⁈

Та пыталась уклониться от ответа, просила подать то соль, то перец. Потом нехотя призналась: Нора Казимировна с мужем и сыном.

— Ясно. Набег алкашни и страдающей от них старой женщины.

— Как ты можешь так отзываться о моих друзьях? — возмутился отец, мама недовольно добавила: — Она всего на год старше меня.

— Выглядит на десять старше. Про похождения дяди Паши ещё по Дальнему Востоку наслышана. Сын превзошёл родителя.

— Не смей так говорить о Гоше, он — хороший парень и будущий офицер. А что выпил несколько раз — от расстройства, что раньше не мог найти с тобой общий язык. Я лишил его увольнительных, теперь отменил наказание. Дай ему шанс!

— Какой шанс, папа! Я не видела его много месяцев, он привёз нас с девочками на служебном УАЗе из ВИЗРУ, напился в хлам и уснул. Проспавшись, поехал и разбил машину. Помнишь? По выходным стерёг меня у подъезда, тоже поддатый, ты сам его за пьянку лишил увольнительных. Каждый вечер звонит, несёт какую-то чушь. Голос порой заплетается. Как возможно бухать на территории училища?

— Абсолютно невозможно!

— А этот будущий гений ракетного дела умудряется. Не верю, чтоб дядя Паша до такой степени не просыхал в молодости.

— В молодости всякое случалось, — неопределённо бросила Алевтина Павловна, тем самым прекратила обмен ударами и развела спорщиков по углам.

Ближе к восемнадцати, когда ожидалось прибытие долгожданных персон, Вика одела чёрные джинсы и обтягивающий свитер, подчеркнувший фигуру. На вопросы родителей — почему не в платье, отрезала: в платье переоденусь у жениха, ехать в его машине в джинсах удобнее.

— Жениха… Ещё посмотрим про жениха… — пообещал отец.

Более подходящий кандидат, вопреки всем «любите девушки военных», явился в аккуратном штатском бежевом костюме, в белой рубашке и при галстуке, из кармашка пиджака торчал уголок коричневого платка в белую полоску, зимние сапоги Гоша немедленно переменил на лаковые штиблеты. Нора Казимировна поправила ему топорщившуюся причёску, Дьядьпаша покровительственно хлопнул по спине — хорош, чертяка.

Получивший родительское подбадривание, тот кинулся к Виктории — здороваться. Она отшатнулась, «суженый-ряженый» уже принял для храбрости, чем-то зажевал, но запах остался.

— Уже напился! Не дождавшись новогоднего стола… Убери руки.

Молодой человек послушно развёл грабли в стороны и, призываемый Алевтиной Павловной, дунул за стол, на место в торце стола, рядом организаторы мероприятия намеревались усадить Викторию, та сопротивлялась. Потом сломалась:

— Хорошо. Я обещала это терпеть до двадцати одного. Ни минутой больше. Потом ухожу.

— Это ещё посмотрим! — пророкотал генерал, вдохновлённый первой оперативно-тактической победой при рассадке за столом и планирующий стратегическую.

Традиционные тосты за уходящий прозвучали, в организмы опрокинулись первые рюмки водки, Оля и Вика ограничились пригубленным шампанским.

— А теперь… — по праву главного начал Лев Игнатьевич. — Как меня предупреждали, Георгий Павлович намерен объявить нечто важное!

Гоша поднялся с рюмкой в руке.

— Дорогая Виктория! Дорогие Алевтина Павловна и Лев Игнатьевич! Я люблю Викторию много лет. Вас — тоже, как самых родных. Вика! Выходи за меня замуж!

— Горько! — завопила Нора Казимировна, не дожидаясь реакции кандидатки в невестки, ей вторили генерал и Дядьпаша, Ольга и её мама промолчали.

Гоша недоумённо посмотрел на рюмку, потом на хмурую девушку рядом. Секунду колебался, ставить на стол невыпитую водку шло вразрез со всеми привычками и традициями, но и без того Вика пеняла по поводу спиртного, в итоге вернул рюмку на стол.

— Нет! — ответила девушка, но Нора Казимировна заглушила её голос новыми криками «горько».

Гоша попытался заключить Вику в объятия, потянулся к ней влажными губами, невзирая на её сопротивление, пока не получил по физиономии расшитой салфеткой. Тут уж даже мама женишка заткнулась, увидев явное отклонение от сценария.

— Викуся… Невеста моя!

— Убери руки, наконец! — она высвободилась и выскочила из-за стола. — Ты мне противен, я никогда за тебя не выйду. Дядьпаша, Нора Казимировна, зачем вы устроили этот концерт? Я даже не встречалась с Гошей как с парнем.

— Лёва, ты обещал — всё сговорено… — промямлил отец женишка, опрокинув полную стопку с расстройства.

— Вика! Сядь! — приказал отец.

— Сяду, обещала же ждать до девяти вечера, пока за мной не заедут. Но не рядом с… этим. Он снова начнёт распускать руки.

— Ты из-за своего мокрожопого студента кочевряжишься? Штатского задохлика? Да Гоша его одной левой скрутит, — вскипел Лев Игнатьевич.

— Тот студент уже воткнул Гошу мордой в землю!

— Я немного пьян был… — попытался оправдаться женишок.

— Ты всегда пьян. Даже сейчас набираешься, — не угомонилась Вика.

— Успокоимся все, — встряла Алевтина Павловна. — Виктория, возьми тарелку и садись между нами с Олей, мы подвинемся. Давайте не портить праздник. Вы ещё и половины закусок не пробовали.

Минут пятнадцать-двадцать над столом висело безмолвие, лишь изредка нарушаемое тихими репликами «подай мне грибочков и вон тот салатик». Первым не выдержал и нарушил салатное перемирие генерал.

— Ты кушай, дочка. Твой студент такое не предложит.

— У него дед — начальник на хладкомбинате. Боюсь, родители и гости, вам не видать тех деликатесов, какими меня угощают. Без обид, мама, готовишь ты очень хорошо, и я у тебя учусь. Но если бы у тебя были те продукты… Вон, даже Гоше понравилось баварское пиво от моего студента. Правда, он залил его поверх водки и уснул.

Теплоты за столом этот обмен репликами не прибавил. Совсем не к месту взялась направить ситуацию в нужное русло Нора Казимировна, ударившаяся в воспоминания, как трудно было в начале, но теперь она вместе с супругом наслаждается совместно построенным счастьем. Алевтина Павловна поддержала, рассказав и о житии в служебных халупах, вдали от всяческой цивилизации, где в двадцатиградусный мороз, порой и холоднее, приходилось бегать в отхожее место во двор, неотапливаемое и неосвещаемое, брать воду из колодца, а на поверхности плавал лёд, стирать голыми руками в корыте на улице при той же температуре. Зато обеспечивали уют защитникам Родины!

— А почему защитники Родины не обеспечили уют своим женщинам? Я предпочитаю горячее водоснабжение, тёплый толчок и стиральную машину «Урал». У нас с моим женихом всё это уже есть.

— Небось папаша у него богатый, — с нескрываемым раздражением проскрипела жена Дядьпаши. — А сам? Вша на аркане? Стюдент… Вот у военных — зарплаты как зарплаты. Смотри какое тебе папа кольцо купил! Сияет аж… Потому что получает как генерал-майор. Конечно, у Гоши столько сразу не будет. Двести сорок — тоже очень хорошо для начала. Может, ты устроишься учительницей английского…

— Это кольцо подарил мне жених, когда делал предложение. Между прочим, оно с бриллиантом, стоит несколько тысяч, отец даже маме ничего подобного не покупал. Мой, как вы говорите, «стюдент», получил призовые автомобили, он спортсмен и ездит за границу на соревнования, всегда побеждает. Продал машины, построил дом для нас. Практически вся новая дорогая одежда на мне — его подарки. Тридцатого января свадьба, прости, Гоша, тебя не приглашаю. А вы, дорогие родители, надеюсь, найдёте время познакомиться с родителями моего парня.

— Хладкомбинат? Торгаши. Жулики, спекулянты! — Дядьпаша, выстрелив обвинительным спичем, с расстройства снова опрокинул полную стопку без тоста и налил следующую.

— Почти угадали! — влезла Ольга. — Отец — доктор наук, профессор, мама кандидат наук, доцент, живут в доме университета.

— Ты ещё тут поговори! — рявкнул генерал, уже не зная, на ком сорвать неудовольствие.

— Успокойся, Лева, — Алевтина Павловна положила ему руку на предплечье. — Дочь выросла, она уже взрослая. И, похоже, нашла вариант куда лучше, чем мы предполагали. Прими решение в интересах ребёнка, не становись на пути к её счастью.

— Выпороть бы её!

— Поздно. Ты всегда был со своими ракетчиками, теперь в училище с курсантами. Девочек воспитала я. С «выпороть» ты опоздал даже с Олей, не говоря о Вике. Ты, красавица, тоже не права. Стоило Валеру познакомить с папой до заявления в ЗАГС.

— С тобой познакомила. А папа и слышать не хотел ни о ком кроме Гоши.

Неудалый женишок совершенно раскис.

— Въехать не могу… Моя невеста выходит замуж за другого! Может, он аферист какой! Эти машины, дом… Ты его документы смотрела?

— А как же. Техпаспорт на «мерседес» и паспорт домовладения. Ходила на его соревнования, видела, как он побеждает. А собака у него какая умная! И уже меня полюбила.

— Гоша прав, что-то здесь не чисто, — попытался заступиться за сына Дядьпаша. — Слишком много для одного. Надо же… «Мерседес». Я их только в кино видел. И сколько же лет твоему мальчику? Сорок? Как он всё успел?

— Девятнадцать. Говорит: не теряю время. Он очень расчетливый, целеустремлённый. «Мерседес» продал и купил за часть денег УАЗ, решил, что «мерседес» по нашим дорогам зимой будет застревать. А жаль… Такой красивый лимузин, блестящий, сиденья в коже! Всего-то раз покаталась. Валера обещает, ещё будут машины, нужно закончить дом и гараж. Да, гараж поставил на два места, мне обещает тоже, как сдам на права, удобнее будет ездить в институт.

Так в препирательствах и неловких попытках доказать преимущества Гоши либо его конкурента пролетело время. Несостоявшийся жених набрался до неприличия и больше мычал, чем говорил. Когда время подошло к девяти, и Вика, поздравив всех с наступающим, вышла из квартиры, вдруг встрепенулся и бросился вдогонку.

Оля прильнула к окну на кухне, ожидая продолжения спектакля, и была вознаграждена.

— Мама! Гоша пытается устроить выяснение отношений с Валерой. Ух, кому-то сейчас влетит…

Все женщины приникли к стеклу, Дядьпаша метнулся на выручку сыну, и только Лев Игнатьевич не стронулся с места, мрачно уставившись в тихо бубнящий телевизор.

С высоты седьмого этажа при свете уличных фонарей три зрительницы увидели, как Гоша упал на колени перед Викой, преграждая дорогу к УАЗу с открытой дверцей, что-то горячо пытался объяснить, Вика отпихивала его. Валерий, в нетерпении ждавший развязки, подошёл и сказал что-то резкое. Гоша вскочил и бросился на него, пытался ударить, но промахнулся и улетел в сугроб. Пока выскребался из грязного снега с песком, пытался восстановить равновесие, стоя на обледенелом асфальте в лаковых туфлях, и что-то выкрикивал, УАЗ уехал.

Дядя Паша взял непутёвого сына под руку и уволок в подъезд, привёл в квартиру Щегловых жалкого, мокрого от тающего снега. Там применили испытанное антистрессовое лекарство: напоили водкой до отключки. Когда Гоша затих на диване в гостевой комнате, на всякий случай — с тазиком на полу, остальные вернулись к проводам Старого года и встрече Нового.

Глядя на откровенно скучающую младшую дочь, Алевтина Павловна пожалела, что не отпустила её с Викой.

В полночь распечатали подарки. К предложению гошиных руки и сердца Нора Казимировна приложила свой презент невестке — собственноручно связанный мохеровый джемпер. По сравнению с бриллиантом на пальце он не произвёл бы впечатления.

Но Вика в полночь была уже в другой жизни.

* * *

Виктория опаздывала всего минут на пять, и это меня очень нервировало. Если заминка не техническая, а папа-генерал лёг тушей в лампасах поперёк выхода с криком «только через мой труп», у меня проблемы. Только отправил рапорт командованию пограничного округа о предстоящем браке с указанием данных невесты и её родителей для проверки — достаточно ли благонадёжна семья избранницы для офицера КГБ, и на тебе, эта самая семья против свадьбы.

От тревожных мыслей меня отвлёк «Вышний».

— Валерий, ты включён в команду на матч СССР-США в Лас-Вегасе.

— Естественно. Ну и кто там победил?

— У меня есть старые данные. Внезапно они исчезли. В твоей категории победителем был Джеральд Куни, что необычно: он уже несколько лет боксировал с профессионалами, по регламенту не должен был встречаться с вами, так сказать, любителями. Сейчас в «Википедии» и на прочих ресурсах, где приводилась турнирная таблица, стоит «ссылка недоступна». Из оцифрованных подшивок американских и советских газет исчезли номера с репортажами из Лас-Вегаса и Шривпорта о ваших боях. В биографии Куни вообще нет упоминания о матче СССР-США восемьдесят первого года.

— Что это означает?

— Что-то случилось. Пока оно не носит характер необратимого. В прошлом действует неучтённый и непредсказуемый фактор — ты. Предполагаю, после января в твоём субъективном времени сообщения о турнире восстановятся и двадцать четвёртом году.

— Буду внимателен. Что ещё?

— Ты останешься в США.

Вот хрен тебе в зубки! У меня свадьба.

— Нерационально. Для американских промоутеров я — никто и звать меня никак, им нужен тяжёлый вес. Паблисити зависит от моего участия и успеха на Кубке мира в ближайший год. Тогда имеет смысл просчитывать варианты. Кроме того, соберу сумму, достаточную для существования вместе с тренером в первые месяцы, пока не капнут гонорары с профессиональных боёв.

А по-хорошему, на ближайшее время эта Америка мне нахрен не упала. Как любая другая западная страна. Жена, дом, собака и чистый сосновый лес на берегу озера у меня есть в Белоруссии, денег хватает более чем, если не задумываться о заработке в сотни миллионов. Союз скоро начнёт разваливаться, отъезд за рубеж не повлечёт клеймо предателя-невозвращенца, не будут лишать гражданства… Надо держаться за Минск любыми средствами!

«Вышний» любезно свалил, когда Вика с большой сумкой в руках вышла из подъезда, но не успела и пяти шагов ступить, как её настиг Гоша, умильно-смешной в штатском костюме фабрики «Большевичка» или «Красный Мозырянин», точнее не скажу. Грохнулся перед ней на колени и начал ныть, что Виктория Щеглова — свет его жизни, что без неё он ноль без палочки, но с ней вдвоём, наоборот, та-а-акого достигнет…

— Гоша, ты всё время говоришь и думаешь только о себе — что тебе плохо, что тебе хорошо. Обо мне подумай и поймёшь — мне с тобой не по пути. А теперь дай пройти.

— Я себе вены вскрою, если ты уедешь… с этим…

Последовало непечатное слово в мой адрес, вынуждая вклиниться.

— Гоша, если бы каждый дуралей мог подойти к красавице и сказать: будь со мной, или наложу на себя руки, все красавицы принадлежали бы дуралеям. Но так это не работает. Любая понимает: если парень готов покончить с собой от несчастной любви, он — слабак, а слабаки никому не нужны. Отвали с её дороги.

Он встал, повернулся ко мне, набычился, поднял кулаки. Выше ростом сантиметров на десять, вес больше центнера, даже пьяный, он смотрелся устрашающе. Какого-нибудь неподготовленного заморыша ушатает вполне.

Я, кстати, накачался до двухсот фунтов, то есть до девяносто двух килограммов, рост достиг ста семидесяти девяти и прекратился. Был готов к бою с любым сильнейшим тяжеловесом Америки, выступающим под флагом любительской ассоциации, а тут на меня пёр курсант ракетного училища… которого я не вправе ухайдакать в мясо, опасаясь обвинений в жестокости.

Его лаковые ботиночки, очень похожие на одноразовые, что покупают для прихорашивания трупа перед прощанием и похоронами, заметно скользили, достаточно было отпрянуть вправо и выставить ногу, чтоб он споткнулся. Когда отъезжали с Викторией, в зеркало было видно, как к Гоше подскочил незнакомый мне пожилой мужчина и помог укрепиться в вертикальном положении. Нас это уже не касалось.

— Противно, правда? Но всё позади, дорогая. Едем праздновать. И ты остаёшься у меня навсегда. Только потом съездим за остальными твоими вещами или просто купим недостающее.

Она обняла и поцеловала меня прямо на ходу. Обдало таким жаром, что, наверно, готов был остановить УАЗ прямо на Ленинском проспекте, начать целовать её в ответ, да и не только, наплевав на общественную нравственность, тем более машин, милиции и прохожих практически нет, за два с половиной часа до Нового года все уже разбрелись по квартирам и уничтожают оливье под водочку и советское шампанское. Наверно, надо так было сделать, в жизни выпадают минуты, которые не повторить, пусть сиденья УАЗа — самые неподходящие для плотской любви в мировой автомобильной истории.

Нет, всё же доехал до Жданович, где нас уже ждал стол и друзья с подругами, увёл девушку на второй этаж переодеваться, стащил с неё свитер и джинсы, позволил одеться далеко не сразу. А когда всё же привела себя в парадный вид, меня снова накрыло, словно воздержание длилось неделю, а не полчаса. От набора массы и прилива сил гормоны били в уши набатом кровяного давления. Я просто швырнул Вику на кровать, налетев сверху как коршун, едва сдерживался, чтоб не разорвать её на куски, задрал подол, добился сладких судорог и низкого страстного рычанья партнёрши… Лишь тогда принялся сам.

Главное — не стать ракетчиком. Так опытные женщины называют слишком скорострельных любовников, уходящих в оргазм стремительно, точно ракета, нимало не заботясь об ощущениях подарившей близость.

В общем, мы спустились к гостям, когда Брежнев в телевизоре уже заканчивал чмокать вставными челюстями. Нас никто ни в чём не упрекнул. Даже Брежнев.

Потом были танцы, Рекс крутился между парами и всем мешал, но его никто не отталкивал, пёс был частичкой веселья.

Снова переоделись, на этот раз в тёплое. Стас сделал подарок: организовал фейерверк. Не сравнить с унылыми однообразными красно-сине-зелёными, что пуляли в небо из пушек на День танкиста или на какой-нибудь День ракетных войск и артиллерии, я подобных огненных цветов не видел с две тысячи двадцать четвёртого. Потом гуляли по зимнему лесу с бенгальскими огнями в руках, катались по очереди по замёрзшему Дроздовскому водохранилищу на снегоходе «Буран», вернулись за стол, снова танцевали… На шестерых приговорили всего лишь две или три бутылки шампанского.

— Жаль, Оля скучает с родителями… и с этими, — единственное, о чём пожалела Вика.

Она была счастлива, мы оба были счастливы. Моя невеста, похоже, ни о чём не задумывалась, переложив все будущие проблемы на мои плечи, я не возражал.

Непонятки с матчем СССР-США и, тем более, Кубком мира, ультиматум чужого о скором бегстве на Запад, ничто не исчезло. Но стало неактуальным на одну новогоднюю ночь.

На следующий день мы все шестеро набились в УАЗ, он довольно просторный, и поехали в Минск. Высадив гостей, я повёз невесту на Одоевского — знакомиться.

— Ты так мало рассказывал о своей семье… Волнуюсь.

— Адекватности там ещё меньше, чем в вашей. Твой отец — настоящий генерал, как ни поверни. Мой — профессор научного коммунизма. Сам понимает, что это никакая не наука, а сборник примитивных агитационных лозунгов, мучается комплексом неполноценности, надувает щёки. В верности делу марксизма-ленинизма святее самого Ленина, при нём нельзя никаких шуточек про политику. Просто хлопай ресницами.

— Учту, политика не для дуры-женщины.

— И так не надо! Потому что мама — доцент кафедры политэкономии социализма. Она в душе смеётся над тем, что вещает перед студентами, особенно когда ей рассказываю о реальном положении дел на «загнивающем» Западе, но держит марку. Играет по правилам, как и все мы.

— Но ты же в разговорах со мной — словно «Голос Америки»!

— Да, дорогая. В том и смысл советской политической системы. В семье трепись как угодно. Ведь мы семья, верно? А на людях — не смей. Знаешь, сколько сложных вопросов мне кидают на обязательных встречах с заводчанами, тружениками села, студентами и школьниками? Говорить, что дети в Западной Германии пухнут от голода в результате нещадной эксплуатации труда их родителей буржуазией, это уж совсем идиотизм. Выкручиваюсь…

— Как?

— Хочешь заработать баллы перед комитетом комсомола своего института? Организуй встречу студенток с олимпийским чемпионом Москвы-восемьдесят. Уверен, там вопросов с подвохом накидают поболее, чем в Институте механизации сельского хозяйства. Сама услышишь.

— Спасибо! После сессии.

Дав опрометчивое обещание, которое вырвет у меня пару часов драгоценного времени, я перешёл к ближайшей задаче.

— Подъезжаем. Сзади лежат два пакета. Это подарки от нас обоих. Отцу — новая норковая шапка на зиму, старую он истрепал, маме шерстяное платье и югославские сапоги. Старый жмот ей ничего не покупает и пилит за каждый потраченный на себя рубль.

— Ты его так не любишь…

— Терпеть не могу и не уважаю. Мама тоже не подарок, сделала всё от неё зависящее, чтоб не дать заниматься спортом, потому в восемнадцать сбежал как только сумел.

— Но они же твои папа и мама!

— И им предстоит знакомиться с твоими родителями. Так что терпим один час, потом едем на Войсковой — поздравлять бабушку и дедушку. Те куда приятнее. Когда закончатся праздники, заберём твои вещи с Пулихова. Там сама думай, как организовать мне встречу с паном генералом, чтоб закончилась бескровно.

— Сложно…

На Одоевского всё сложилось сравнительно просто, ма смотрела на невестку с некоторой ревностью, всё же это женщина, что окончательно уводит от неё единственного сына. Евгений, привыкший липнуть к молодым студенткам и аспиранткам, открыл варежку от изумления, уж ему-то никогда не доводилось окрутить такую красавицу. Он даже пытался выдавить из себя неуклюжие комплименты, Вика сдержалась, чтоб не заржать, кусая губы.

С Войскового, принятая бабушкой и дедушкой как внучка, она рискнула набрать домой.

— Я здесь, рядом. У родни Валерия имеется частный дом около самой Круглой площади. Как там, гроза отгремела?

Голос Оли из трубки был слышен отчётливо.

— Дядьпаша с семьёй ушёл. Гоша, клявшийся вскрыть себе вены, утром похмелился и передумал вскрывать. Папа как мешком прибитый. Мы с мамой перемыли посуду, готовимся к ужину.

— Нам приехать?

— Сейчас… с мамой посоветуюсь… Нет, рано. Пусть отойдёт. Дядьпаша весь вечер его пилил: «ты же обещал». Ты сама сколько раз слышала: «слово офицера», «я принял решение, значит — так и будет».

— Хорошо. Валера вернётся из США, тогда. Он вам с мамой кое-что купил…

— Только не сейчас! Папа устроил дознание — какие наши вещи куплены тобой. Ревел: выбросить! Мама: хорошо, только купи сам мне такую шубу. Он: тогда отдам ему деньги и ничем не буду обязанным. Сколько, кстати, она стоит?

Вика спросила глазами: сколько?

— Скажи сестре, если пересчитать с югославских на доллары, то примерно шестьсот долларов.

— А за рубли?

— Нисколько. За деревянные нигде и ни за сколько такую шубку не купить. Так что шестьсот долларов. Или ничего не надо.

— Оля, слышала? Шестьсот долларов!

Из трубки раздался весёлый смех.

— Он и одного не держал в руках… Ой, идёт. Пока.

Вика положила трубку, я подвёл черту:

— Значит, визит на Войсковой был последним. Едем домой.

Бабушка, наслышанная, что бедной девочке далеко ездить из Ждановичей в иняз, а отсюда он в трёх минутах ходьбы, пригласила пожить у них.

— В комнате с канарейками?

Втянув воздух изящным носиком, а птичий выхлоп доносился до коридора, где мы стояли, моя поблагодарила и отказалась. На самом деле, если клетки тщательно убирать, запаха они не дают. Я пытался, но в той маленькой комнатке уже всё пропиталось, надо менять мебель и красить стены.

Простившись с бабушкой и дедушкой, мы поехали в Ждановичи — первый раз ночевать вдвоём, практически как муж и жена. Роспись в Дворце бракосочетаний выглядела формальностью.

Мы понятия не имели, что нас ждёт впереди… И чем обернётся самый заурядный международный рейс «Аэрофлота» по маршруту Москва-Лондон-Нью-Йорк.

Глава 7

7

В небе

По советской традиции, в носовой части салона, где первый и бизнес-класс, расселись чиновники Госкомспорта, какой-то ответственный за спорт функционер из ЦК с супругой, и сопровождавшие их лица. Мы, пролетарии бокса, хоть и основные фигуранты предстоящего действа, разместились в эконом-классе.

Папа Ким практически моментально задремал на среднем сиденье, легковес Егоров, впервые летевший за рубеж, с любопытством таращился в иллюминатор. Смотреть особо там не на что — раскинувшееся лётное поле в Шереметьево и дремлющие между рейсами авиалайнеры. Оторвавшись от пейзажей аэродрома, спросил:

— Валера? Скажи, кормить будут? А то я все продукты сдал в багаж.

— А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, надёжная, как весь гражданский флот, пел Высоцкий, у неё и допытывайся.

— Но ты уже летал!

— И не раз. Думаю, покормят до посадки в Лондоне и потом за океаном. Ты бы лучше думал, как лишние килограммы не набрать.

— В Штатах похудею. Чтоб инвалюту на жрачку не переводить.

Я уже давно забыл, как возить с собой двадцать кило консервов, крупы, макароны и кипятильник. Проще зашить в перчатку двести баксов и нормально кушать, сбежав от куратора из КГБ. Папа Ким отработает на тотализаторе. Да и премиальные за победу обещали нехилые, матч любительский, но выручка от продажи билетов и права на трансляцию частично достанется Госкомспорту, это многие миллионы. Можно по несколько сот баксов отжалеть главным героям турнира, ютящимся в экономклассе. Командировочные выдали жалкие, как обычно, зато разрешили купить в Госбанке сто двадцать пять долларов по официальному курсу шестьдесят четыре копейки за доллар.

Естественно, по рядам шелестели разговоры — как потратить заветную инвалюту, часть долларового дождя пролилась на тренеров и даже массажистов, не говоря о пассажирах бизнес-класса. В экономе сидели не только спортсмены, обращала на себя внимание группа мужчин южного типа, все в солидных костюмах, лица сосредоточенные и мрачные. Похожи на бизнесменов, чей вояж в СССР не увенчался успехом.

— Прошу всех занять свои места и не вставать, — раздалось из репродуктора.

Прямо к переднему трапу самолёта подкатил чёрный «линкольн» с американскими флажками на передних крыльях. Мне было плохо видно, но Егоров хорошо рассмотрел типа, покинувшего машину и легко взбежавшего по трапу.

— Кто с нами летит! Сенатор Вэнс! С ним симпатичная смуглая дамочка, ничего такая, категории «разок можно», наверно — секретарша, и двое мужиков сопровождающих.

— Можно. Но не тебе.

Он обиженно отвернулся. Услышав, как подкалываю Егорова, заулыбался Стас, сделавший невероятную карьеру при переходе из восточных боевых искусств в спортивный бокс. Он был заявлен в полутяжёлом весе вторым номером, то есть на показательные выступления, и дублёром на основной матч, успел растрезвонить на всю сборную, что главный тяжеловес страны женится в январе на «мисс планета», прибавив мне завистников. Друг сидел от меня через проход и строил глазки стюардессам, те заученно и холодно улыбались в ответ. Может — зря. В те годы за рубеж летали только очень успешные парни, познакомься с таким, и, быть может, вопрос устройства лично-семейной жизни решён навсегда.

Мы, сборная СССР по боксу, звёзды, конечно, но далеко не для всех. Те же Лев Игнатьевич и Дядьпаша с бестолочью-сыном так и не узнали во мне олимпийского чемпиона, так как больше интересовались футболом и хоккеем, женщины предпочитали фигурное катание и художественную гимнастику. Поэтому «стюардесса как принцесса» не обратила внимания на Стасика, победителя массы турниров по самбо и межзонального по боксу, где он произвёл фурор среди тренеров.

Честно говоря, я немного с предубеждением относился к девицам, подстерегавшим нас на выходе из дворцов спорта после очередного чемпионата. Ну ни разу не лайтовый спорт, зачастую жестокий и весьма травматичный. Да, мы — крепкие, мужественные, целеустремлённые парни. Но девушка, получающая кайф от созерцания кровавого мордобоя, мне не по душе.

Хорошо, что с Викой познакомился вне спорта, и она точно не возбуждается от мысли, что её избранник — гладиатор двадцатого века.

Наконец, пошли на взлёт. Разочаровывающий.

Почему разочаровывающий? Потому что в прошлых командировках под солнце я сам сидел за ручкой управления или штурвалом И-15, И-153, «харрикейна», «спитфайра», ЛаГГ-3, Ла-5, Bf-109, «глостер-метеора», «швальбе», «шутинг стар», МиГ-15, МиГ-19, МиГ-21, «фантома», «мустанга»… можно ещё долго перечислять, включая тяжелые Б-17 и Ту-95М. Здесь и сейчас мне остро не хватало неба, его созерцание через иллюминатор салона пассажирского лайнера лишь дразнило, показывало, чего я лишён. Потому и располагался ближе к проходу, подальше от стекла.

Грёбаный «Вышний»! И его задание.

Набрали высоту, прошёл час с лишним. Пассажиры ходили между креслами по единственному положенному им маршруту — в туалет и обратно. «Как принцесса» разнесла прохладительные напитки, Стасу — с добавкой по его просьбе, но не использовала этот повод для знакомства с боксёром.

Носовым небожителям положен коньячок. Или шампанское.

Точно — шампанское? Я прислушался к хлопкам. Что за хрень… Вино не открывается с серией хлопков, похожей на автоматную очередь из чего-то компактного с глушителем.

Быстро проскочил в хвостовой туалет и занял одну из кабинок, продолжая прислушиваться к происходящему.

— Пассажиры рейса Москва-Нью-Йорк! — прозвучало по-русски. — Самолёт захвачен Организацией освобождения Палестины. Если будете сохранять спокойствие и благоразумие, долетите до своего Нью-Йорка. Иначе мы будем вынуждены стрелять. Слушайте правила: с места не вставать ни по какому поводу без разрешения наших братьев. Все распоряжения исполнять безоговорочно. Счастливого полёта!

Громкоговоритель смолк, оставив меня в раздумьях. Некоторые вообще считают туалет лучшим местом для размышлений.

Вот он, неучтённый фактор, из-за которого «Вышний» потерял информацию о матче СССР-США. Но чужой не получил и сведений о крушении самолёта. Собственно, пока в моём субъективном времени он не упал, газеты не напишут, информация не появится…

В прежней версии истории не осталось никаких данных об угоне Ил-62 с американским сенатором на борту, наверняка — топовой новости месяца. Значит, я уже раздавил бабочку. Например, кажущееся незначительным вмешательство в турниры боксёров-любителей, изменение раскладов в барышах на тотализаторе сыграли свою роль. Кто-то выиграл или потерял деньги, поменял какое-то решение, и покатилось…

Но что делать здесь и сейчас, на высоте десять тысяч пятьсот метров?

Кодекс разумного поведения заложников гласит: не противиться требованиям террористов и ждать помощи от профессионалов. Ага… Но парни уже стреляли. Наверняка пересекли черту между чистой угрозой и мокрухой, теперь не остановятся, пока в распоряжении есть живые заложники.

Я выживу даже с пулей в сердце, хоть это очень больно. Но не при крушении самолёта. Без папы Кима не заработаю, это он у нас дока находить букмекеров и делать ставки, не привлекая внимание КГБ. Я делаю самую простую часть работы: вышибаю мозг соперникам, но не насмерть, понарошку. Нам сейчас грозит лишиться мозгов совсем.

К чёрту осторожность!

Угонщикам нет ни малейшего доверия. Организация освобождения Палестины ни при каких раскладах не угонит самолёт СССР, Ясир Арафат, сукин сын и террорист, ходит в личных друзьях Брежнева, целуется с ним так страстно, что голубые обзавидуются. Захват американского или английского борта вполне допускаю, но аэрофлотского…

Следовательно, угонщики лгут. Тем опасны вдвойне.

Прямо в тесноте туалетной кабины наскоро размял мышцы. Мой избыточный вес скорее помеха, чем помощь, лучше бы был как в юности — худой и звонкий. Ну, работаем с тем, что есть.

Напряг память, вспомнил «бизнесменов» с юга. Семеро… Или восемь? Точно — семь. Объявивший о захвате говорил чисто, южный кавказский или азиатский акцент едва различим. Гражданин СССР? Возможно.

Приближавшиеся к хвосту тоже говорили по-русски, им вторили женские стенания don’t touch me! (не трогайте меня), один из угонщиков пообещал англоязычной, что сейчас она впервые в жизни познает «настоящего» мужчину и будет в восторге.

Дилетанты. Даже не проверили самолёт, а уже пошли развлекаться. Судя по голосам и топоту ног, их двое.

— Абдулла! Тут есть служебный отсек, я обслужу американку. Проверь всё в хвосте.

Послышался звук оплеухи. Женщина перестала причитать, только тихонько всхлипывала.

Я дождался, когда любвеобильный занялся небогоугодным делом и забрался на умывальник, упираясь спиной в очень низкий потолок. Когда Абдулла сунулся внутрь, это дало мне буквально микросекунду форы, использованную на удар ребром ладони между темечком и лбом. «Пли» сказал достаточно энергично, чтоб она погрузилась в череп Абдуллы до середины ладони, а пальцы пронзила резкая боль, я никогда не закалял руку ломать кирпичи.

Гул турбин, а в хвосте он особенно силён, обе пары двигателей находятся здесь, частично заглушил звук падения тела и автомата на пол. Точнее, это был короткий пистолет-пулемёт, напоминающий израильский «узи».

Проверил — заряжен. Осторожно выглянул из кабинки. В левую сторону просматривается салон, шторка, отделяющая от носового салона, отдёрнута, там стоит один из «бизнесменов» с пистолетом в руках. Да, оружия в салон они принесли богато.

Справа доносилось довольное уханье «настоящего» мужчины, ни разу не ракетчика, он трудился уже минуты три и пока не кончил, американка тихо всхлипывала. Прикинул, они оба находятся вне прямой видимости часового, и как только тот на что-то отвлёкся, я прыгнул за спину герою-любовнику. Левую руку на подбородок, правую на затылок, рывок… Хрустнуло.

Наверно, для женщины шок, что вошедшее в неё и только что радостно пыхтевшее тело мертво. Я не то чтобы за немедленное и поголовное истребление всех насильников мира, но оставлять эту падлу за спиной не хотел и без колебаний сломал ему шею.

Засунул «узи», или как его зовут, под тележку на колёсах, сам побежал по коридору, стерёгший его вскинул пистолет, я поднял руки.

— Не стреляйте! Ваш товарищ просил пройти в хвост! Я только исполнил его приказ.

Как раз со стороны туалетов раздался пронзительный вопль. Бедная, наконец, поняла, что совокуплялась с трупом, и невольно подыграла моему спектаклю.

Я посторонился, пропуская южного, и подмигнул Стасу, сам помчался за угонщиком, умершим, едва достигнув туалетных комнат, на сегодня самого смертоносного места на лайнере.

— Эскьюз ми, мисс, но вам придётся посторожить ещё один труп. Работает КГБ СССР.

Она, избавившись от любовничка, быстро натянула трусы и порванные колготки. Мелкая, с виду хрупкая, латиноамериканского типа, американка моментально взяла себя в руки и схватила пистолет у последнего жмура, умело проверив — находится ли на боевом взводе. Тушь потекла от слёз, на щеке расплывается фингал от оплеухи, но собранная, деловая. Готовая мстить.

— Позвольте, мистер Ка-Джи-Би, идти за вами и прикрывать спину. Драться не умею, но стреляю неплохо.

— О’кей. Только отстаньте на несколько шагов, вместе мы слишком приметны. Как вас зовут?

— Джей.

— Валерий.

Я скинул мастерку и легкий гольф, оставшись в чёрной футболке, спортивных штанах и зимних кроссовках, так, если схвачу пулю, получу меньше мусора в раневой канал. Взял пистолет насильника и сунул за пояс сзади, сам двинул вперёд.

Семь минус три равно четыре, задачка для первого класса. А вот как завалить оставшихся четверых, скучковавшихся в носу, в школе не учат.

Спортивные и партийные чинуши сидели в креслах, словно обосравшись. На передние сиденья бизнес-класса угонщики сложили убитых — экипаж в сине-белой форме и каких-то двух мужчин. Стюардесса, улыбавшаяся Стасу, больше никому не улыбнётся, застывшие васильковые глаза смотрели в потолок. Это — боль, пусть девочку ждут не самые худшие испытания в том мире. Надеюсь, не мучилась, пуля вошла в переносицу, оборвав жизнь моментально.

У самой двери в пилотскую кабину два чернявых «бизнесмена» что-то втирали по-английски солидному борову в очках, почти наверняка — тому самому сенатору, его руки были привязаны к подлокотникам изолентой. Не особо присматривались к происходящему в салоне и позволили подойти вплотную, видимо, не ожидали подобной прыти от заложников.

Я успел пальнуть первым, угодив угонщику в грудь, но второй успел меня достать. Пуля вошла у правого соска, застряв в лёгком. В удачливого стрелка мы одновременно всадили по пуле, Джей тоже не промахнулась.

— Ты ранен, Валери?

— Нет. Царапина… — я старался не хлюпать кровью, подступившей к горлу.

Какое бы ни было демоническое здоровье, помноженное на суперспособность к регенерации, с простреленной грудной клеткой боец из меня не очень. Остановил наружное и внутреннее кровотечение, пуля пока пусть болтается внутри.

— Саид! Что за стрельба? — донеслось из пилотской кабины.

Саид, зачем ты убил моих людей, спросил Абдулла… Какое-то «Белое солнце пустыни». Наверняка имена выдуманные, как и членство в ООП.

— Джей! За мной.

Она кинулась было к сенатору, но тот мотнул головой в сторону двери. За спиной женщины нарисовался Стас, пока бесполезный. Респект, что не струсил. Здесь убивают.

А я шагнул в кабину — навстречу неизвестности и пулям.

Она оказалась довольно просторная, под стать Б-17, не сравнить с кокпитами истребителей. В обоих пилотских креслах сидели смуглые черноволосые мужички, место бортинженера между ними и чуть позади пустовало.

Один повернул голову, получив пулю в скулу, второй — в затылок. Я опасался поражения навылет и повреждений, но обошлось: стёкла не треснули, по ушам не хлопнуло разгерметизацией кабины. И, что самое приятное, Ил-62 продолжал лететь ровно, авиагоризонт показывал тангаж ноль и отсутствие крена.

— Стас! Помоги!

Втроём с американкой мы высвободили левое кресло, с правым покойником они уже возились вдвоём. Я сел за штурвал, совсем не мечтая именно так взять на себя управление самолётом, тем более «илы» никогда не пилотировал, не изучал и вообще имел самое смутное представление, как закончить рейс без очень громкого «бум-м-м» о землю.

Система автоматического управления (САУ), похоже, включена и работает нормально. На некоторое непродолжительное время мы в порядке.

С большего я разобрал назначение приборов. Но на штурманском месте — никого. Как задать иной курс понятия не имею. А главное, о чём боюсь даже думать, нет ни малейшего представления о технике посадки корабля.

Радист тоже мёртв. Я надел наушники с мазком крови — то ли командира, то ли покойного угонщика — и нажал на вызов. Как-то же поддельные арабы общались с землёй.

— Рейс 9317, Москва-Лондон-Нью-Йорк. Ответьте.

— 9317, слышу вас. Ваши требования доведены до правительства Великобритании.

Речь английская, акцент польский. Значит, вышли из воздушного пространства СССР.

— Борт освобождён, захватчики уничтожены. Самолёт ведёт САУ. Экипаж погиб, включая стюардесс. Погибли двое сопровождающих сенатора Вэнса, сам сенатор невредим.

Диспетчер на вышке, похоже, от неожиданности не выключил микрофон, в наушниках зазвучали нестройные крики — от «Езус Мария» до «Кур-рва!», наконец: «Виват!»

— Кто за штурвалом, 9317?

— Лейтенант Валерий Матюшевич, сборная СССР по боксу.

— Вы умеете управлять лайнером?

— Почти разобрался с приборами. Но раньше за штурвалом Ил-62 не сидел. Буду благодарен за консультацию, как посадить его. Пан! Самолёт исправен и управляем. Мне нужен квалифицированный консультант с опытом пилотирования Ил-62, прошу установить связь с Москвой.

— Добже…

Стас тем временем кинулся наводить порядок в салоне.

— Всем оставаться на своих местах! — доносилось оттуда. — Не ходить, нарушите центровку лайнера! Всё будет нормально, мы скоро сядем.

Вскоре в наушниках раздался сильно искажённый и загрязнённый шумами голос.

— Валера! Меня зовут Николай Берествицкий. Твой болельщик в боксе. Слушай, я налетал на Ил-62 и Ил-62М больше шестисот часов. Давай проверим, что показывают приборы на панели. Потом посади кого-нибудь на штурманское место.

Пока «сверяли часы», Джей по моей просьбе сгоняла в хвост и принесла мои вещи. Не вставая с кресла, натянул их на себя. Кровь на майке засохла, видел ли кто-нибудь, что я ранен… Надеюсь, что нет.

Лайнер тем временем летел прежним курсом, на том же эшелоне. Где-то далеко от меня куда более опытные в иловождении ломали головы, как навести его на аэродром и приземлить.

Николай утверждал, что система автоматического управления самолёта, сопряжённая со штурманским оборудованием, очень точно приведёт машину в Хитроу, выполнит все необходимые развороты и попадёт на глиссаду. Что не избавляет пилота от совершения массы манипуляций.

— Валера! — сообщил мой инструктор. — Решено — летите до Лондона, как намечено. А дальше слушаешь меня или другого, кто там будет в Лондоне из «Аэрофлота». Делай всё точно, и птичка сядет в лучшем виде. Главное, ничего не пробуй самостоятельно.

В ручном режиме точно не посажу. Нужен специалист, разбирающийся в тонкостях управления двигателями и во многом другом, то есть бортинженер. Допустим, на ручном управлении сделаю пару-тройку пристрелочных заходов на полосу, с уходом на следующий круг, но с силовой установкой не совладаю… Да и ладно, на земле сидят люди куда опытнее в разруливании кризисных ситуаций.

Сенатор без приглашения вошёл и взгромоздился в кресло бортинженера.

Вспомнилось: кто же его посадит, он же памятник… Аналогично: кто же его не пустит, он — сенатор Соединённых Штатов. Пусть не от Калифорнии, Нью-Йорка или Тиксаса, от чего-то захудалого на Среднем Западе, но всё-таки.

— Как дела, сынок?

— Держимся, сэр. Только заклинаю: не трогайте ни единого переключателя.

— Даже этого? — он легонько тронул пальцем тумблёр и рассмеялся, убрав руку, шутник хренов. — Я управлял вертолётом в Корее в пятьдесят первом. Но вертолёт не намного сложнее авто, надо лишь поймать момент равновесия на ручке. С этим бы точно не справился. А где ты учился пилотированию?

— Прямо сейчас учусь. До этого — только боксу в спортивной школе «Динамо». Если что, я вообще не лётчик. Но меня инструктируют с земли как контролировать систему автоматической посадки. За нас всё сделает надёжная русская электроника.

— Надёжная русская электроника? Звучит непривычно, скорей как сарказм. Ладно, парень. Если она и вправду не подведёт, не позволю больше никому шутить про русскую технику. Удачи, и да поможет нам Бог.

Которому нет дела до таких мелочей, как авиалайнер на десятикилометровой высоте с полутора сотнями живых на борту и без обученного кучера за штурвалом.

Сенатор попросил наушники, сам поговорил с землёй, заверяя, что на борту всё под контролем. Выразил соболезнование семьям погибших — граждан Соединённых Штатов и Советского Союза, призвал молиться за успешное завершение полёта и просил немедленно передать это заявление любому новостному телеграфному агентству. Тем самым прозвучал агитационный спич, произошло элементарное использование момента для предстоящих парламентских выборов, зато говорил он толкового, грамотно, без набившего оскомину «чмок-чмок, таваищчи… в этот… гхммм… исторический… чмок-чмок… день». Брежнев точно не привёл бы Демократическую партию к победе в борьбе за места в Конгрессе.

Вэнс покинул кабину, и потянулись мучительно медленные часы. Причём ведь, возможно, они последние. Если лайнер врежется в землю, сгинув вместе с нами в пламени взрыва, меня ждёт преисподняя безвозвратно, как и остальных временно живых грешников на борту. Поскольку с загробным миром не чувствую никакого контакта, буду как самый обычный жмур, которому припомнят и нечуткость с родителями, и жестокие нокауты на ринге, и хладнокровное умерщвление угонщиков без вежливого: извольте сложить оружие и сдаться. А если демоны, отмеряющие сроки в загробной зоне, сочтут, что у нас были все шансы спастись, не уничтожь я террористов, сидевших за штурвалами, мне повесят гибель полутора сотен невинных. Это уже сотни лет адских пыток!

Но я не наслаждался времяпровождением под солнцем, ярко светившим поверх облаков. Только дул кофе, его таскала Джей, готовившая и для меня, и для сенатора.

Отвлекали от мрачных мыслей приборы на месте бортинженера. Гидросистемы, пневмосистемы, электрооборудование и прочие мудрёные комплексы отчитывались о своём самочувствии. Опытный член экипажа моментально увидел бы нештатность, переключил бы на дублирующий канал… Я только пересказывал земле, что увидел на непонятных ему циферблатах Стас, севший в то кресло после сенатора. Оставалось лишь уповать на тщательность подготовки борта к трансатлантическому рейсу. Не только «чудо на Гудзоне» мне не удастся, малейшая неисправность грозит катастрофой. Пока мой товарищ заметит изменения в показаниях, пока сообщу о подозрениях земле, пока там примут решение, пока исполню их инструкции, следующего «пока» может уже не наступить, вместо него — взрыв и факел горящего керосина.

Но не всё плохо. Диспетчеры тщательно расчистили коридор, сведя к нулю вероятность, что придётся отрубать САУ и руками уводить самолёт от столкновения, расходясь по горизонтали или по высоте. Я преспокойно сходил в туалет, когда приспичило, лайнер скользил к краю материка столь же ровно как со мной, так и без.

Ближе к французскому побережью меня взял в оборот аэрофлотский из Лондона, не склонный ободрять или стращать. Эдакий сухарь, заставил меня десяток раз повторить последовательность действий перед посадкой, никогда не называя по имени, только по номеру рейса и по-русски. Память у меня исключительная, всё запомнил с первого раза, но было однозначно страшно. Ошибка ведёт к крушению.

— 9317! АП включён?

— Башня, я 9317, АП включён.

— АПС включён?

— Так точно, АПС включён.

— Включить захват курса. Выставить посадочный курс. Напоминаю: жёлтая рукоять на пульте АП.

— Есть выставить.

— Закрылки в посадочное на тридцать градусов.

— Есть закрылки. Бленкер пропал.

— Так и должно быть. Нажмите кнопку «Вертикаль». Отшкалилась планка глиссады?

Кому-то наш разговор показался бы диалогом двух психов. Наверняка инструктор из Лондона уверен, что я тупо выполняю его приказы, не понимая их смысла. Наивный! Благодаря моим аккуратным вмешательствам сотня тонн крылатого металла с высокой точностью отстраивает траекторию полёта в воздушном пространстве Великобритании, прицеливаясь к взлётно-посадочной полосе, огромной, если стоять на ней, и всего лишь крохотной чёрточке, глядя с высоты, да ещё под неудобным углом. Глиссадой называется заветная прямая, ведущая в створ полосы, необходимая нам как воздух, как биение сердца. Она — наша ниточка жизни.

— Глиссада захвачена! Режим удержания высоты и автомат перестановки стабилизатора отключены.

— Молодец, 9317! — в голосе аэрофлотчика прорезалось, наконец, одобрение. — Правильно идёте.

Последний этап… Вход на глиссаду с горизонтального полёта, затем снижение… Полоса видна через стекло прямо по курсу… Контрольки горят — все стойки шасси вышли… Непреодолимое желание отрубить автоматику, вцепиться в штурвал и взять лайнер под контроль… Я каждую секунду был готов отключить САУ, двинуть вперёд все четыре рычага управления двигателями и потянуть штурвал на себя, уводя лайнер на новый круг, если хоть что-то не срастётся. Выработаю керосин. Чем меньше топлива и легче самолёт — тем выше вероятность успешной посадки.

Он бухнулся на полосу довольно грубо, даже подскочил над ней, сделав «козла», но затем уверенно покатился по бетону. Правда, начал съезжать вправо, не страшно, и на грунте остановится. Но я решил поберечь его шасси, убрал автопилот, выровнял направление движения педалями, тормознул, ожидая, пока машина не замерла неподвижно. Двигатели гудели на малых оборотах, думаю, надо знать сложную последовательность переключения тумблёров на рабочем месте бортинженера, чтоб заглушить их корректно.

В салоне завопили от восторга. Наверно, даже мой нокаутирующий удар в финале Олимпиады не вызвал столь искреннего одобрения болельщиков.

— Эй вы там, на башне! 9317 сел. Пришлите умельца отогнать самолёт на стоянку, боюсь — не справлюсь, не припаркую.

Никакого умельца не прислали. Самолёт у конца полосы окружила полиция, пожарные, машины «скорой помощи». Какой-то мужичок яростно фотографировал нас, спускавшихся по переднему трапу. Наверняка репортёр-фотограф, давший на лапу аэродромной охране ради исторических снимков.

Я шагнул с бетона на жухлую прошлогоднюю траву и упал на неё ничком, прижавшись лицом к мёрзлой земле.

— Вы ранены, мистер? — прозвучало сверху на английском. — Нужна помощь?

— Нет. Сэнкс. Всё OK. Просто чертовски здорово по-прежнему чувствовать себя живым.

Действительно, более тысячи раз сажал самолёт на британскую землю. Но этот раз…

Меня вдруг схватили десятки рук, перевернули и подбросили в воздух, пусть на небольшую высоту, зато в ту самую стихию, из которой едва вернулся. Пока что больше в неё не хочется.

— Ма-тю-ше-вич! — скандировали боксёры, к ним присоединились другие голоса.

Так взлетал несколько раз, пока меня не освободили секьюрити из Хитроу, увлекая к автобусу до аэровокзала.

— Валери! У тебя седина в волосах, — шепнула Джей, пока ждали допроса у кабинета полиции аэропорта. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать. Двадцать запросто могло бы и не исполниться.

А что я, собственно, раскис? Есть же неотложное дело, ради которого пришлось забежать в туалет, где разделся, разорвал футболку на мелкие обрывки, раскидав их по мусоркам для туалетной бумаги. Потом занялся извлечением пули, если вдруг загонят на рентген — спалюсь.

Она двинулась вверх, закупорила дыхательное горло, резко вытолкнул её решительным «хе-е-е», избавившись от последней улики. Пуля упала в унитаз и скрылась в водовороте смыва. Всё, чист! Можно сдаваться полиции.

Глава 8

8

Две пресс-конференции и один бой

Не считая угона и нашего чудесного спасения, Вику больше всего заинтересовало фото жгучей латиноски, позировавшей рядом со мной перед камерами. Этот снимок даже «Правда» перепечатала день в день.

— Валер? Кто она?

— Ревнуешь? Я польщён. Даму зовут Джей, тридцать семь лет. Один из угонщиков пытался её изнасиловать, но я свернул ему шею. Потом шла позади меня и добивала из пистолета подранков. Опасная дамочка, почти как я. Когда вместе с тобой слетаем в Америку, нас ждут в гости в штате Охайо. Приглашала, обещала познакомить с детьми и мужем.

— Тогда ладно…

— Милая! Рассказ о Джей обошёлся в фунт стерлингов, — соврал я, беспардонно пользуясь телефоном пресс-центра бесплатно, кто же откажет главному ньюсмейкеру дня. — Ещё две оплаченных минуты, давай поговорим о нас.

— У меня завтра зачёт… Да, папа посмотрел репортаж из Лондона, узнал, кто будущий зять, и весь в раздрае: ты — герой, но выдавать дочку замуж за хладнокровно убившего семь человек, пусть террористов… Как⁈

Конечно, Гоша, готовый по приказу из Москвы запустить по Нью-Йорку баллистическую ракету с термоядерной боеголовкой и отправить к праотцам десять миллионов гражданских, кажется сущим агнцем рядом с ликвидатором семерых угонщиков самолёта. Для генерала, пережившего войну — неожиданное заявление.

— Но он же не собирается захватывать авиалайнер? Значит, ему можно меня не опасаться.

— Боюсь, папа не поймёт этой шутки… Валер! Вы надолго застряли в Лондоне?

— Примерно ещё на сутки. Наш самолёт по миллиметру обследует полиция, да и сменного экипажа нет, в Штаты сборную отвезут на «боинге» Пан-Ам. Хреново, что не будет времени на акклиматизацию в Лас-Вегасе. С трапа — на ринг. Наши предложили американцам первый матч объявить показательным, второй — официальным, те ни в какую. Понимаешь? Ставки сделаны. Против меня выставлен пока никому не известный тяжеловес Майк Тайсон, ему не исполнилось и шестнадцати. Но букмекеры, что здесь, что в Америке, дают ему против меня два к одному. Никто не готов терять деньги из-за какого-то там угона. Ненавижу спекулянтов от спорта! В СССР лучше, чище.

— Как я болею за тебя… Верила бы в Бога — молилась бы.

— А ты всё равно молись. Мысли материальны. Когда сажал Ил-62, думал о тебе. Если просто разобьюсь, да и хрен со мной, но что никогда тебя больше не увижу, было невыносимо. Чао!

— Целую, любимый…

Наш разговор подслушивало, по меньшей мере, человек шесть-семь. Крутились бобины транзисторных магнитофонов. Переведут с русского и беспардонно опубликуют. Конфиденциальность, уважение личного пространства? Не, не слышали. Из-за них ввернул «в СССР лучше», но запросто отрежут, суки.

Потом меня снова взяли в оборот, там же в аэропорту устроили пресс-конференцию на манер шоу: софиты, камеры и жеманные пидарасы у микрофонов, намеренные набрать очки популярности за счёт каверзных вопросов хомо советикусу.

— Дейли Мейл, Питер Гленвуд. Скажите, мистер Матьюшевич, вас вербовал офицер КГБ перед вылетом в США? Какое задание вы от него получили?

Я не пользовался услугами переводчика, попросив задавать вопросы только на русском и английском. Отвечал, намеренно искажая речь, мой британский инглиш, въевшийся в плоть и кровь ещё в Тангмере, либо американский вариант, приобретённый во время службы на бомбардировщике, наверняка вызвал бы не менее вопросов, чем простреленная майка с кровью.

— Жаль, что столь уважаемое издание прислало неподготовленного сотрудника. Всем участникам пресс-конференции сообщено, что я — боксёр-любитель, моё постоянное место службы находится в пограничных войсках Комитета Госбезопасности. То есть я и есть «офицер КГБ», сам кого хочешь завербую. Но не вас, Питер, нам такие растяпы не пригодятся. Следующий!

Зал хохотнул. Репортёры, конечно, испытывают профессиональную солидарность, не любят, когда журналистскую братию макают башкой в унитаз. Но с другими я был предельно вежлив, благодарил за интерес ко мне и толковые вопросы. Поэтому унижение проходимца зачлось как утопление их конкурента.

— Ринг Мэгезин. Вы готовы остаться в США и провести встречи с супертяжеловесами-профессионалами?

— Конечно. Если вам их не жалко как расходный материал, напоминаю — у меня ни одного поражения, большинство побед досрочно. Но по всем вопросам организации боёв прошу обращаться в Госкомспорт СССР.

— А если предложить напрямую?

— А вы предложите любому чемпиону-тяжеловесу США прокинуть его промоутеров и подписать контракт на бой без агента. Готов поспорить, он нокаутирует вас самого — кулаком или словом.

— Почему бы вам не остаться в США насовсем? Заработки боксёра у нас гораздо выше, чем в СССР.

— Вот… Второй человек забывает, что я — любитель, бокс для меня не является средством заработка (ха-ха три раза). Получаю оклад за звание и должность. Несмотря на молодой возраст, построил себе роскошный частный дом у озера около Минска. Ездил на «мерседесе», выигранном на соревнованиях, но был вынужден продать — задний привод и низкая посадка, зимой неудобно, знаете ли, сейчас использую УАЗ, это советский вариант «ленд-ровера» или американского «джипа», очень крепкий и неприхотливый. Дома меня ждут невеста-красавица и преданная собака. Родители в Минске. Я даже не касаюсь патриотизма и понятия Родины, ограничился более приземлёнными резонами. Боюсь, у Соединённых Штатов не найдётся достаточных аргументов, чтобы переманить. Турнир — всегда пожалуйста. От тура по городам Америки и боёв с профессионалами тоже не откажусь. На постоянное место жительства — вы обратились не по адресу. Следующий, прошу…

Надеюсь, ответственные товарищи правильно восприняли мою клятву верности СССР перед лицом западных соблазнов.

Пресс-конференция перевалила за два часа, практически все вопросы были адресованы мне, остальные члены нашей делегации, прилетевшие на злосчастном Ил-62, преимущественно скучали, и ведущий, наконец, объявил: спортсмены устали, им ещё предстоит перелёт в Америку и бой буквально после автобуса из аэропорта.

Нам устроили короткую экскурсию по Лондону, лишённому пока сомнительного украшения в виде исполинского колеса обозрения, далее был ужин, ночёвка в отеле, а на борту «Боинга» стюардесса пригласила меня пересесть в бизнес-класс по приглашению сенатора от Демократической партии.

Вэнс выглядел довольным, лоснящимся, прилизанные волосы плотно облепили череп, очки задорно поблёскивали.

— Мистер Матьюшевич! Присаживайтесь.

Он действительно был благодарен. Демократы продули в восьмидесятом президентские выборы, автора «крестового похода за права человека» сменил Роналд Ригн, в советских СМИ почему-то упорно именуемый Рональдом Рейганом, теперь боролись за сохранение большинства в Конгрессе. Если приключение сенатора США при моём участии укрепило позиции демократов в Сенате, а то и в Палате представителей, я не просто растоптал бабочку, скорее — целый бабочкин заповедник. Что случится, когда демократы свяжут руки оппонентам и не дадут раздуть агиткомпанию с СОИ, из-за которой Миша Горбачёв, перепугавшись, нагромоздил массу ошибок, обрекающих СССР на развал? Даже представить сложно.

Сенатор дал визитку, велел тревожить его «в случае чего» в любое время дня и ночи.

Свою визитку вручила и Джей, когда её босс ушел в санузел.

— Валери… По поводу случившегося в хвосте… Я всё же замужем. Сенатор предпочитает мальчиков, так что моя репутация была вне подозрений…

Она никак не могла чётко сформулировать просьбу, и я пришёл на помощь.

— Я заявил на допросе, что тот урод избил вас и домогался, но вряд ли что-то успел. Сложно делать секс, когда у тебя свёрнута шея и голова с любопытством смотрит назад мёртвыми глазами. Надеюсь, вы сами скоро выбросите из памяти тот испуг.

— Если только он ничем меня не наградил…

— Анонимно сдайте анализы до того, как встретитесь с мужем. Очень надеюсь, что всё в порядке. Вы — мужественная женщина! Горжусь знакомством с вами.

Она благодарно хлопнула ресницами. Клянусь, при благоприятных обстоятельствах сказала бы «спасибо» в номере отеля, и плевать, что замужем. Но у меня теперь есть Вика, я — руссо туристо, облико морале, как Семён Семёныч в «Бриллиантовой руке». И, набираясь сил перед боями, пошёл спать в мягком кресле бизнес-класса «Боинга-747», имевшего несомненное преимущество перед Ил-62, потому что американца никто не пытался угнать. По крайней мере, в этот раз.

Погранцы, таможня, пересадка. Полиция, не пропускающая репортёров. Наконец, местный рейс до Лас-Вегаса. Я снова спал, в отличие от пацанов, перенервничавших из-за приключений на советском лайнере.

Прилетели. Как рассказывал один знакомый музыкант, в иностранных городах видел только аэропорт, гостиницу и концертный зал, на остальное нет ни времени, ни сил. Нас сразу повезли не в отель, а к месту боёв… Упс, это одно и то же. Матч был запланировали в Шоубот-отеле, на втором этаже. Само здание напоминало плавучий дом, в окружившем его бассейне купались беззаботные американцы. Мне бы тоже нырнуть, смывая осадок долгого путешествия, но начальник делегации бегал как ошпаренный, требуя присутствия всех в раздевалке.

Я перемигнулся с Кимом и начал приставать к чиновнику с пустячными, но настойчивыми требованиями. Мой секундант сбежал, пользуясь отвлечением внимания.

И так, Майк Тайсон. Легенда супертяжёлой весовой категории, абсолютный чемпион мира, лучший боксёр в истории по версии журнала Ринг, чей представитель убеждал меня остаться в США на глазах оперативников КГБ, сопровождающих делегацию, наивный. Будущий звездун пока малоопытен, едва набравший требующиеся для супертяжа двести фунтов, но, по отзывам, уже абсолютно смертоносный. Все бои на любительском ринге закончил нокаутом с травмами соперников.

Папе Киму невдомёк, а Коган был бы против, узнав, что я собираюсь предпринять. Тайсон, пусть побеждённый, но несокрушённый, представляет экзистенциальную опасность для любого, мечтающего о чемпионском поясе в самой главной категории.

Его нужно вырубить навсегда, пока не вошёл в лучшую форму.

Наша пара вышла последней. Он выскочил на центр, высоко подняв обе перчатки — на уровень щёк. Голова совершала короткие маятниковые движения влево-вправо, но не как метроном на большой скорости, а неритмично, рандомно. Ноги довольно близко друг к другу, часто и хаотично переступают. Ростом с меня, накачанный скорее как борец-вольник, а не боксёр. Глаза горят непримиримым тёмным огнём.

Что я знал о Тайсоне на пике его карьеры? Он полностью презрел столь любимую в СССР практику щупать защиту соперника джебами. Каждый удар резкий, точный, акцентированный, способный свалить с ног, и рука тотчас возвращалась к щеке. Скоростной, почище легковеса.

Он готовился к боям с высокими и длиннорукими соперниками, классические супертяжи — это Мухаммед Али или братья Кличко. У невысокого только один вариант справиться с ними — сокращать дистанцию до средней и бить, что он и попробовал со мной, сравнительно низким.

Уверен? Я сам прыгнул навстречу и связал ему руки. Хулиганская часть натуры подсказала: а давай-ка укусим его за ухо… Можно, но за это очки не получить. А за манеру держать перчатки высоко наказал парня жестоким апперкотом на отходе, увернувшись от его хука. Удар у него не получился из-за явного потрясения. И дыхалка не та, потрясён.

Больше ничего интересного в первом раунде не произошло. Он начал разрывать дистанцию сам, сберегая пузяку, стремился работать вторым номером на контратаке, ни разу как следует не попал, да и мне нечем хвастаться.

В углу ринга я даже не присел, он — тоже. Папа Ким рассказал самые важные новости — финансовые.

— Наши победили всего в двух боях, остальные слили. Усталость с перелёта заметна, поэтому ставки на американцев растут. Против тебя были три с половиной к одному. Пусть олимпийский чемпион, но в супертяже новичок. Юниор как и Тайсон. Но тот — свежий.

— Ты поставил на нокаут?

— Да. Там вообще семь к одному. Тридцатью тысячами рискуем. Если ты…

— Понятно.

— Глава делегации в истерике. Наши боксёры никогда так скверно не выступали. Требует реванша или признания следующего вечера решающим.

— Ясно. Помолчи и дай подумать.

И так, Тайсон. Лет через пять от меня мокрого места не оставит. Но пока зелен, не провёл десятки боёв с разнообразными соперниками.

Гонг, мы снова сошлись. Мелькнула мысль — а ведь вижу перед собой почти что зеркало, только тёмное. Я тоже не люблю раскидывать ноги далеко, руки держу высоко, тоже вихляюсь и раскован в движениях. Но не в этом успех, надо удивлять.

При очередном сближении открыто и откровенно бахнул правым апперкотом понизу, попав в локоть, прямой джеб левой в перчатку, снова апперкот правой… Как любой, хоть немного знакомый с советской манерой бокса, он должен знать, что наши приучены молотить сериями левый-правый-левый-правый, разнообразя удары, наверняка приготовился мне влепить по окончании атаки, я уж видел, как его левая нацелилась мне в пятак, когда чуть приподнял правую, демонстрируя намерение лупануть кросс или оверхэнд. А я в третий раз подряд выписал апперкот и угодил в корпус — в левое подреберье, не столь защищённое мышцами, как центр живота.

В меня вылетел хук чудовищной силы, но уже немного не то, когда дыхание сбито, в животе страшная боль. Я уклонился и в четвёртый раз ударил апперкотом, вложив добрую половину запаса из дракоши, аж затылок пронзило раскалённой иглой.

Удар в брюхо кинул Тайсона на канаты, я бросился вслед и замолотил именно той советской серией, чередуя правые и левые. Когда ливер разбит в фарш, устоять под таким градом не реально. Почему-то он не наклонился вперёд, укрывая голову, а продолжал стоять ровно и поплатился очередным апперкотом в живот, по больному. Руки беспомощно мотнулись, не в состоянии сдержать ещё один апперкот — правой в бороду. Голова откинулась назад и приняла хук левой с полной накачкой от дракона.

Рефери почему-то медлил. Наверно, паразит, тоже через посредника поставил на Тайсона и не хотел видеть, как его денюжки растекаются по полу.

Последний удар, пусть без энергии Ци, но в совершенно незащищённую голову со сломанной челюстью. Как на тренировке по груше. Бам-м-м!

Я отступил назад от падающего тела. Рефери только сейчас что-то крикнул, открыл счёт, не спешил, называя очередную цифру. Тайсон даже не шевельнулся, когда прозвучало «десять».

Чем гордиться? Ухайдакал подростка, быть может, самого талантливого боксёра за всю историю США. Да, восемьсот миллионов, «Вышний» и спасение человечества, но, мать твою, противно.

Что-то наплёл на послематчевой пресс-конференции в духе «это не моя личная победа, а всего советского спорта». Вскинулся на вопросе: знаете ли вы, что американский юниор госпитализирован с тяжелейшими разрывами внутренних органов брюшной полости, черепно-мозговой травмой и переломом нижней челюсти, очень сложно было скрыть чувства.

— Жаль! — соврал я. — Искренне жаль парня. Но какой… непечатное выражение… сукин сын принял решение бросить малолетку против олимпийского чемпиона? Щадить я его не стал, юноша очень талантлив и запросто отправил бы в нокаут меня, если позволить. Имейте в виду, боксёр бьёт, пока не услышит команду «стоп». Я отошёл назад, когда Тайсон сползал на канвас, хоть «стоп» ещё не прозвучало. Ещё удар — убил бы его насмерть. Вы, американцы, любите такой бокс — со сломанными костями и разлитой кровью на половину ринга? Я — против. Бокс — не бой гладиаторов, не узаконенное убийство. Гоните этого рефери взашей или любого другого, кто допускает на ринге подобные травмы.

Дальше пошёл дубль вопросов, слышанных в Лондоне, включая обязательную программу про невозвращенчество в СССР.

— Слушайте, я настолько устал от угона самолёта, длинной дороги и непростого боя, куда был брошен, что называется, прямо с колёс, поэтому даже не буду спорить с вами. Вы считаете, что жизнь в США лучше? Горячо согласен, вот и живите сами. А я хочу домой. В идеале — прямо сейчас готов ехать в аэропорт и брать билет до Москвы.

Снова врал. Предстоял ещё один перелёт в захудалый городок Шривпорт и новый турнирный день в спортзале «чего-то там Колизей», претенциозное название, как бы сравнить… Ну, примерно как курский Эрмитаж или белгородский Лувр. Там я числился лишь дублёром и на ринг не стремился. В конце концов, за минусом процентов, полагающихся барыге, принимавшему ставки, мы с Кимом подняли по семьдесят тысяч. Это не считая официальных премиальных, на них нужно обязательно купить фирменную американскую боксёрскую грушу и распороть по шву, иначе столько резаной бумаги десятками, двадцатками и полтинниками через советскую таможню не провести. Оставить бы здесь… Но где? В банк не положишь. А вариант типа закопать в песок на правом берегу Ред-Ривер у Шривпорта мы даже не рассматривали всерьёз.

Пока Ким мылся в душе, над моим диваном во второсортной гостинице третьесортного городка заклубилось знакомое облачко.

— Представь, ты смешал все карты в истории супертяжей! Без Тайсона — сплошные пробелы, — просветил меня «Вышний».

— Вот интересно. Ты помнишь вариант истории и до, и после моего вмешательства. Что, изолирован от общего потока времени?

— Человек, ты не знаешь и сотой доли моих возможностей. Слушайся меня и наслаждайся жизнью. В следующей командировке в капиталистическую страну просишь политического убежища.

— Понял. Исполняю.

Та-ак. Раньше планировалось — взять кубок мира в Монреале, это октябрь восемьдесят первого. Всё, высшие награды любительского бокса у меня в кармане, некоторые, правда, не в супертяже, а в более лёгких категориях, но тут ничего не сделаешь: поехал бы на Олимпиаду восемьдесят четвёртого, но «Вышний» не позволит ждать. Ему-то известно, что Советы проигнорируют олимпийский турнир, пытаясь отомстить за бойкот Олимпиады в Москве, чем только себе сделают хуже.

Значит, надо избежать путёвки в Монреаль. Надебоширить? Хоть сейчас! Нет, следует придумать что-то более тонкое. Иначе и в соцстраны не пустят, а в каких-нибудь Польше, Болгарии или ГДР тоже неплохой заработок и шопинг. Да и квалификацию не стоит терять, закуклившись в СССР.

Ночью проснулся: осенило! Наутро подкараулил гэбешника из сопровождения делегации, он хмуро двигал челюстями, пожирая завтрак в ресторане, включённый в стоимость проживания, иначе варил бы гречневую кашу в унитазном бачке.

— Товарищ! Могу обратиться как лейтенант КГБ к коллеге? Дело срочное, важное.

— Ну? — он был чем-то расстроен и совершенно не в духе.

— Мне поступило вербовочное предложение от ЦРУ. Товарищ… как вас по званию?

— Капитан. Не важно. В какой форме?

— Настойчивой. Невеста обратила внимание на мой снимок с секретаршей сенатора Вэнса, наш разговор по телефону записывался в Хитроу. Ввалились утром в номер двое. Показали фотомонтаж, очень правдоподобный, где я прижимаюсь к Джей. Шантажируют, что подкинут фотку моей Вике. В качестве бонуса предлагали премию и помощь в устройстве в США. Совали на подпись бланк с обязательством сотрудничать с Лэнгли, осталось только подмахнуть.

— А вы?

— Сказал: Родину не продам. Не таким текстом, конечно, гораздо грубее и матом, не проснулся ещё тогда, думаю, мне простительно. Ладно, Вике всё объясню… Да и вы подтвердите: постоянно был на виду, нигде ни с кем не уединялся. Но я боюсь новых провокаций, товарищ. Можно ли мне немедленно умотать в Союз, не дожидаясь турнира? Всё равно не дерусь.

Тот сосредоточенно думал секунд двадцать.

— Обеспечить вашу безопасность проще в составе делегации. От меня — ни на шаг! Ничего не есть, а то подсунут отраву, чтоб не разболтали о попытке вербовки, или наркотики, чтоб скомпрометировали себя неадекватным поведением, это новый крючок для шантажа и вербовки.

— Пошлю Васильева купить какие-нибудь чипсы или шоколадки в случайном супермаркете и в заводской обёртке, потерплю. А уж на борту Ил-62 распорядитесь дать мне двойную порцию!

— Обещаю. Вы — молодец, товарищ Матюшевич. Я отражу ваше решение в рапорте.

— А я доложу, как вы квалифицированно помогли мне в критической ситуации.

Гэбист расплылся от удовольствия. Прошлые его проблемы закатились на второй план. За такое, да ещё поданное под правильным соусом, майорская звезда упадёт на погон без промаха.

Гуд бай, Америка. Надолго. А также Канада, ФРГ, Франция и Великобритания, где намечены интереснейшие турниры.

Но зачем они мне, по большому счёту? Валюты набрали — хватит на побег при любом раскладе. Осенью грузины рассчитались за проданный урожай мандаринов, вышло восемнадцать тысяч деревянных, очень неплохо. За победу в Лас-Вегасе обещан золотой дождь из чеков для «Берёзки».

Пусть супермозг гадает, почему я не заявлен на Кубок мира. Виноваты происки «кровавой гэбни», то есть меня самого.

В Шривпорте капитан не отпускал меня ни на шаг, ночевал в одном со мной номере как преданный голубой любовник, сопел у дверей туалета, когда я оправлялся, придирчиво обнюхивал зубную пасту, шампунь и мыло, лично вскрывал пакетики, купленные папой Кимом, абсолютно не врубающимся в смысл происходящего. Секундант въехал: на нас навалились какие-то неприятности, я разруливаю ситуацию и коль не прошу иной помощи, лучше не встревать.

Прямо перед началом боя в весе пера ко мне на трибуну примчался взмыленный глава делегации: у Жоры Соколова, моего дублёра, жуткий понос, не слезает с очка. Если повторится позор Лас-Вегаса…

Понятно. Отлучат от кормушки. В Неваде избиение Тайсона хоть как-то позволило натянуть на рожу победную мину при плохой игре, но невыход советского спортсмена в главной категории в Шривпорте совсем подмочит реноме.

— Я понимаю, вы не размялись, не восстановились после того боя…

Голос толстяка дрожал, галстук съехал набок. О, это признак серьёзного стресса. Галстук не по центру у высокого московского чиновника — это как приспущенные колготки у дамы. Уже и плевать на внешний вид, и ощущение, что тебя скоро поимеют.

— Так и быть, но есть условие. Кроме обещанных наград, в случае победы — «Волга» от Госкомспорта. Не карточка с очередью, а сама машина.

— Клянусь! Чеками из «Берёзки», сами выберете любую в экспортном исполнении! Валерий Евгеньевич, родненький, выручайте!

Обещание слышал капитан-телохранитель и ещё полдюжины человек из наших. Хоть не получил никакую официальную бумагу с печатями и подписями, что-то непременно урву.

— Ищите Кима. Или поставьте секундантом кого-то из наших, чтоб воду подавал между раундами.

Галстучный, похоже, был готов обнять меня и расцеловать почище, чем Леонид Ильич дорогого Ясира Арафата. Пока чиновник катился по проходу перезаявлять боксёра в супертяже, начался первый бой.

Надо сказать, наш дублирующий состав, выспавшийся на американских матрацах, горел желанием выдать мощный реванш за Лас-Вегас. Парни дрались как в последний раз в жизни! За нами Россия, Москва и Арбат в самом прямом смысле слова.

Все американские боксёры были афро, на показательные договорились о десяти весовых категориях, и происходящее напоминало считалку из романа Агаты Кристи:

Десять негритят отправились обедать,

Один поперхнулся, их осталось девять.

Девять негритят, поев, клевали носом,

Один не смог проснуться, их осталось восемь.

На седьмом негритёнке я отправился в раздевалку и вышел на ринг, когда наши вели всухую девять-ноль. Стасик вообще вырубил своего на десятой секунде. А мой соперник что-то задерживался. Не тратя времени, я провёл короткий бой с тенью, отвешивая апперкоты, хуки и свинги. Наконец, диктор объявил, что в команде СССР замена, вместо ранее заявленного Георгия Соколова Советский Союз представляет олимпийский чемпион Москвы Валерий Матюшевич, победивший нокаутом Майка Тайсона в Лас-Вегасе. В синем углу ринга…

Ну, и где назначенный мне на заклание оne little nigger boy?

Повисла пауза. Я уж устал ждать. Наконец: в связи с полученной травмой боксёр команды США вынужден отказаться от боя. За неявкой соперника победа в супертяжёлом весе присуждается Валерию Матюшевичу, Советский Союз.

Последний негритёнок поглядел устало,

Он пошёл повесился, и никого не стало.

Я помахал зрителям, позволил рефери поднять мне руку и спрыгнул с ринга в преотличнейшем расположении духа. Во-первых, представил себе алчные азиатские глаза Кима, где-то шлявшегося и не поставившего на этот бой ничего, поэтому не получит ни цента. Во-вторых, это самая лёгкая «Волга», выигранная мной за спортивную карьеру.

Глава 9

9

Лубянка

Триумф советской сборной в Шривпорте с торжественной встречей в Шереметьево, про Неваду советская пресса решила никому больше не напоминать, перетёк в допросный марафон. Нас разместили в бывшей Олимпийской деревне, и понеслось… Машины с мигалками возили к площади Дзержинского, бывшей Лубянке, где мои коллеги с холодной головой, горячим сердцем и практически чистыми руками желали знать буквально о каждой секунде полёта злосчастного Ил-62, пребывании в Великобритании и США, а также обратном пути в Москву. Я был у господина в роли любимой жены Гюльчатай, потому что более других отметился в истории с угоном, а затем ещё заявил о попытке вербовки. Соответственно получил больше внимания, чем остальной гарем.

Признаюсь, так долго и подробно меня никто не опрашивал. Тем более что памятное здание на площади Дзержинского не раз приходилось посещать в прошлых командировках, не только аккуратные кабинеты наверху, но и пыточные подвалы, оставившие не самые приятные воспоминания.

— Когда вы поднимались на борт авиалайнера, смотрели на трапе направо или налево?

— В спину впереди идущему.

— Кто это был?

— Наверно, кто-то из нашей делегации. Точнее не скажу.

Хоть, на самом деле, прекрасно помню, я пропустил вперёд папу Кима. Но следователю не нужно знать, что у меня исключительная память, и без того подозрительно много талантов. Добавилась репутация аса-пилота.

— Кто из стюардесс вы встретили на входе?

— Пара каких-то… Ей Богу, не рассматривал. Товарищ капитан, вот фото моей невесты. Впечатляет? На других не отвлекаюсь. Тех девочек в синем безумно жаль. Особенно жалко, что я не перебил уродов до того, как они прикончили экипаж. Были бы живы…

— Понимаю.

Мелькали и щекотливые моменты. Я слово в слово повторил описание происходящего в хвосте, утверждая, что угонщик задрал одежду американке и сам расстегнул штаны, но не успел насладиться. Не из-за заботы о чувствах той латиноски, а чтоб не было разночтений, если в руки КГБ попадут протоколы британской полиции. А вот с эпизодом у пилотской кабины вышла засада.

— Террорист выстрелил в вас. Вы были ранены?

— Нет, повезло. Выстрелил сам, практически одновременно с американкой.

— Пуля не могла застрять у вас в одежде?

— В майке и трико? Вы шутите?

— Нет, всё более чем серьёзно. Ни британцы, ни мы по возвращении лайнера не нашли эту пулю. Пересчитаны все пули и гильзы. Одной нет — выпущенной в вас.

— Считайте меня факиром, проглотившем пулю на лету.

— Давайте без ваших шуточек, Валерий Евгеньевич.

— Если без шуток, понятия не имею. В кабине оставалось ещё не менее двух живых угонщиков, контролировавших самолёт. Простите, на другое вниманием не разменивался.

— Хорошо… — он что-то пометил в протоколе и начал расспрашивать про штурм пилотской кабины.

О вербовке со мной разговаривали уже совсем другие люди. Это были оперативники, насколько я понял, из первого или второго главка.

— Валерий Евгеньевич! До полёта вы не замечали странной активности около вашей персоны?

— Ещё как! Запросите данные у коллег из КГБ БССР, — кратко поведал им историю про «мерседес» и его спешную продажу по настоянию их человека. — Второй неприятный звоночек прозвенел, когда меня обхаживал сенатор Вэнс над Атлантикой. Может, ему попка моя приглянулась, но так уже стремился расположить, обещал покровительство во всём, что касается США, от имени Конгресса и Демократической партии, невольно задумываешься: с чего бы? Если он связан с ЦРУ, то или прощупывал, или готовил почву, не знаю.

— А в самих Соединённых Штатах вы дали повод предполагать, что готовы на сделку?

Паскудный вопрос задал старший из двоих по возрасту, возможно — и по положению.

— Ни в коем случае. Вы же располагаете стенограммами с интервью в Лондоне и в Лас-Вегасе. Лейтмотив: у вас хорошо, ну — зашибись, так и наслаждайтесь сами, меня дома ждут.

— Знаем и ценим вашу твёрдость. Но в частных беседах с американскими гражданами?

— Ну что вы… После таможни в Нью-Йорке я даже не помню, что с кем-либо разговаривал. Всегда много народу, всегда в присутствии кого-то из делегации. А после вербовочного предложения мы с капитаном Лосевым не расставались ни на миг словно сиамские близнецы. Даже писали крестиком на две струи в один толчок.

— Это уже лишнее.

— Какое там! Я подчёркиваю старательность товарища капитана. Он был скрупулёзен в каждой мелочи.

Выдуманный мной эпизод в гостиничном номере с демонстрацией фотомонтажа вызвал у них кривую усмешку.

— Не верится, что в ЦРУ или ФБР работают такие дилетанты, — заметил старший.

Нет, ребята. Дилетант — тот, кто придумал эту клюкву. То есть я.

— Ничего не могу сказать в их защиту. Возможно — спешили. Правда, есть ещё одно предположение. Видели мой бой с Тайсоном? Он получил нокаут и вырубился, ещё секунду простояв на ногах. Ну, как курица бегает без головы. А рефери молчал, дал мне возможность снова ударить. Тайсон был беззащитен. Его подставили. У меня, товарищи, хук с правой — больше тонны, если точно прицелиться и вложить в движение руки доворот корпуса. Всё равно, как если бы на голову американскому подростку грузовик наехал колесом. Готово, выбирайте цвет оградки. Дальше меня взяли бы в оборот и пригрозили: или тюрьма за непредумышленное убийство, или подпиши вот здесь. Я остановил перчатку и отшагнул назад. Спас парню жизнь, им его не жаль, в Америке негров хватает. Но ЦРУшники не могли смириться с неудачей и предприняли последнюю попытку, кривую как турецкая сабля. Так всё кажется более логичным.

— Наверно. Скажите, а в случае выбора — тюрьма или обязательство о сотрудничестве — вы бы как поступили?

— Без колебаний подписал бы, чтоб не сесть за решётку, и при первой возможности поставил Лосева в известность. А тут сами решайте: запирать меня в Союзе или начать с ЦРУ разведигру. Я — офицер-пограничник, присягу дал. Исполню приказ. Но, если честно, рад, что не пришлось подписывать. Предательство, пусть даже мнимое и под давлением, хреново пахнет. Трудно отмыться.

— В капстраны вы, товарищ лейтенант, в ближайшее время невыездной, — сообщил очевидное старший. — Но поскольку проявили исключительную смелость в освобождении лайнера и твёрдость во время вражеской провокации, мы подумаем о вашем дальнейшем использовании. В пограничных войсках вас оставлять нерационально, будем ходатайствовать о переводе в центральный аппарат, в Москву.

Только этого не хватало…

— Товарищи! На перевод из Западного погранокруга — согласен, хоть сейчас пишу рапорт. Но в конце января женюсь на минчанке, её отец — генерал из Высшего зенитно-ракетного училища, мы построили дом… Вправе ли я просить о применении моих более чем скромных талантов в аппарате КГБ БССР? В том же обществе «Динамо».

— Вы не понимаете, от каких перспектив отказываетесь, — влез младший, но старший отрезал: — На сегодня желание героя дня для нас существенно, есть мнение пойти навстречу.

— Спасибо, товарищи!

— Когда срок присвоения очередного звания?

— Конец июля. Старший лейтенант.

Они переглянулись.

— Если не произойдёт ничего негативного, возможны коррективы.

Какие? Но я задал другой вопрос.

— Товарищи офицеры, поскольку у меня есть допуск два ноля, могу ли поинтересоваться о настоящей цели угона Ил-62.

Они снова переглянулись.

— Официальное объявление последует в ближайшие дни. Но оно будет… неполным. Ликвидированные вами, Валерий Евгеньевич, это этнические таджики из Афганистана, учились в СССР, освоили русский язык. Прилетели в Москву рейсом из Кабула, американские визы им обеспечили братья-мусульмане в США. Про ООП — сказка для пассажиров. Захватив самолёт, потребовали допустить на борт оператора Би-Би-Си и пустить репортаж в прямой эфир. Британцы обнаружили текст ультиматума: вывести оккупационные советские войска из Афганистана, иначе будут убивать по пассажиру каждый час.

— Тоже пахнет вмешательством ЦРУ, они ведь против введения нашего ограниченного контингента. Но тогда рушится моя гипотеза о причастности Вэнса к махинациям ЦРУ, он попал в заложники, террористы убили его телохранителей, ну или любовников, не знаю точно, кто они.

На самом деле я был глубоко солидарен с ЦРУ — советским войскам в Афганистане делать нечего. Как и американским много позже. Эти комментарии оставил при себе.

— О Вэнсе мы не выясним, — протянул младший. — Таджики могли и не знать о сенаторе, его нахождение на борту — случайность. Или получили бы послание — Вэнса не убивать. Ещё вариант, он использован в комбинации и подлежал устранению, чтоб уши американской разведки не торчали наружу. Лучше не трогать область предположений.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — старший пожал мне руку. — Езжайте к своей невесте, отоваривайте чеки в «Берёзке». С вами свяжутся. Удачи!

Прямо около площади Дзержинского я поймал такси, метнулся на юго-запад столицы за вещами, не отпуская водителя, и погнал в Шереметьево на ближайший рейс в Минск. Билетов не было, но кто же не пустит на борт олимпийского чемпиона и победителя Лас-Вегаса! Летел на откидном кресле для бортпроводников, пилоты бегали ко мне брать автографы и всячески внушали уверенность — как хорошо быть звездой.

Снова такси — до Ждановичей, вечер, темно уже, истерический лай Рекса, он уцепился передними лапами за верхушку двухметрового забора и перескочил-таки, опрокинув меня на снег, водитель, выгрузивший багаж, прыгнул за руль и захлопнул дверцу. Наверно, решил, что нападает бешеный пёс… Но мне нравилось его радостное безумство. Хоть и мешал как следует обняться с Викторией.

Радость встречи омрачало одно — меня ждёт очередная Лубянка, только на улице Пулихова.

Ужинали с Викой при свечах.

— Ты знаешь, позвонила мама и сказала: папа предлагает приехать, поговорить. Машину пришлёт. Я согласилась и сообразила взять Рекса с собой. Как его увидели… бравый генерал аж побледнел, когда отцепила поводок.

Да, кобелю перевалило за восемь месяцев, рост набрал, а восточноевропейцы чуть выше немецкой овчарки, серо-чёрные, с виду — натуральный волк.

— Не съел твоего?

— Нет, терпел. А когда папа попробовал наезжать, мол, не спеши, возвращайся домой, я возражала — без собаки никуда, кто же его кормить будет, пёс теперь и мой тоже, Рекс почувствовал напряжение, встал между мной и отцом, показал верхние клыки, говорит утробно так: р-р-р!

— А он?

— Убери собаку немедленно! А-а-а! Он нас всех загрызёт! Отвечаю: ну, не всех…

Пёсель, уловив, что речь про него, положил башку на обеденный стол, демонстрируя готовность сожрать вкусняшку. В общем, был довольно назойлив, позже пришлось выгнать из спальни, когда начались вещи, ему как подростку противопоказанные, он поскрёбся снаружи и успокоился.

Ох, до чего же хорошо! Любимая женщина, обласканная и щедро дарившая ласки, свернулась клубком и прижалась к боку, потрескивают дрова в камине. Рекс, всё же допущенный в спальню, тихо чмокает, устроившийся на прикроватном коврике, шумит ветер за окном, качая сосны и заставляя снег носиться параллельно земле. Не это ли настоящее счастье? Какая, к бениной матери, Америка⁈

Поехали навестить потенциальных тестя с тёщей через несколько дней, выбрав в «Берёзке» ГАЗ-24 «министерского» угольно-чёрного цвета, сутки над машиной колдовали умельцы: ставили противоугонку на систему питания, скрытый замок капота, секретки на колёса, японскую магнитолу в бардачок, не снимая убогий штатный приёмник, динамики под сиденья, антикоррозийку на днище и в скрытые полости, топливный фильтр перед карбюратором. Словом, не «мерседес», но хоть в какой-то степени полуфабрикат советского горе-автопрома становился пригодным для эксплуатации. Как и под УАЗом, корячиться под «волгой» в яме я не собирался, уступая это счастье другим.

Зарегистрировал машину на Вику, она вроде как пока не замужем и из другой семьи, сам планировал добавить к УАЗу ещё и «Ниву», невеста права: «бобик» излишне брутален. В итоге у нас окажется аж три тачки на двоих. Ну и пусть завидуют. Я понятия не имел, что скоро столько не понадобится… Впереди не вырисовывалось никаких проблем крупнее знакомства с генералом.

Шурша «всесезонной», на самом деле — очень скверной резиной, «волга» доставила нас на Пулихова. В салоне пахло натуральным кожзамом, здесь это считалось ароматом нового автомобиля, пока его не перебили миазмы гниения. Вика показала место прямо у них под окнами и, протянув руку к рулю, надавила на звуковой сигнал.

— Пусть смотрят! Жаль, что не «мерседес».

— Жаль, что твой жених ничем кроме лимузинов не выделяется, — поддел её, всё же тщеславна, как и все красотки.

Выгрузили сумки с заднего сиденья с подарками. Рекса я бросил в Ждановичах, это родной дочке не возбраняется троллить отца. И без того — бельмо на глазу, ни разу не ракетчик.

Поднялись, дверь уже была открыта — увидели «волгу» из окна. Вика как таран выставила вперёд громадьё презентов, Оля завизжала от восторга, Алевтина Павловна благостно улыбалась, её супруг застыл сзади, сохраняя молчание и подчёркнуто безразличное выражение лица.

Женщины принялись шуршать упаковками, хозяин жизни соизволил пригласить меня к столу — отметить знакомство. То есть начать неприятный диалог с глазу на глаз, что никак не входило в диспозицию.

— Прошу вас, давайте обождём пару минут. Пусть всё достанут. Женщины и девушки — они как дети. Смотрю на их радость и сам радуюсь. Вика, кстати, вам тоже кое-что выбрала в «Берёзке».

— На твои чеки.

— На наши, Лев Игнатьевич. У нас теперь общее хозяйство и совместно нажитое имущество. «Волга» на неё оформлена, закончится гололёд, пойдёт на курсы вождения. Иначе неудобно в иняз добираться.

— Отсюда удобнее…

— О чём речь! Но у нас озёра, лес, чистый воздух, сосны прямо на участке, банька с веничком. По Парковой и по Ленинскому минут двадцать пять ехать до иняза, не дольше, чем идти пешком с Пулихова.

— У вас, молодой человек, на всё заготовлен ответ…

— Кроме ответа на самый важный вопрос: как наладить отношения с будущим тестем.

Я шагнул в эпицентр женского счастья, оборвав напряжённый разговор. Там как раз добрались до комплекта фирменных композитных удочек на замену бамбуковым Льва Игнатьевича, да ещё катушки, леска, поплавки, наборы мормышек, крючки, грузила… С таким оснащением генерал получил шанс свысока смотреть на самых заядлых и упакованных поклонников рыбной ловли. Руки протянулись к рыбацкому великолепию, отдёрнулись…

— Я не могу принять. Но посмотрю.

— Папа, это подарок и от меня, я выбирала.

Он посмотрел на Вику со странным выражением.

— Но не только от тебя.

Сели за стол, Вика объявила тост за знакомство. Я поднял рюмку, поднёс к губам, но поставил обратно.

— За рулём. Кроме того, возобновил тренировки, отдохнув после матча в США. Если опрокинуть сотку-другую, мне даже утренний кросс на десять километров дастся труднее.

— М-да… С новым, так сказать, зятем стопку за здоровье не опрокинуть.

Конечно, Гоша — лучший компаньон. Правда, недолгий, он, по рассказу Ольги, на Новый год уронил морду в салат минут через двадцать после извлечения из сугроба. Постепенно, как мне показалось, лёд всё же тронулся, господа присяжные заседатели. Генерал, скрипя сердце, поинтересовался нашими планами.

— У меня три главных и самых денежных турнира в году. В начале лета чемпионат СССР в Ташкенте. В супертяжёлом появился многообещающий парень из Ленинграда Вячеслав Яковлев, он на год старше меня, но только сейчас перешёл во взрослую лигу из юниоров и прокачался до супертяжёлого веса. Говорят, он посильнее битых мной на Олимпийских играх и в Штатах. Победитель чемпионата СССР едет в Финляндию на чемпионат Европы и в Монреаль на Кубок мира, — я умолчал, что обеспечил себе «освобождение от физкультуры» на выездные турниры в капстраны. — Так что мы успеем до главных стартов расписаться, обустроиться, закончить перевод.

— Перевод куда? Вы же — офицер?

— Так точно, товарищ генерал-майор. В данный момент я — лейтенант погранвойск, отношусь к Киеву, к Западному пограничному округу, в Минск, по большому счёту, просто откомандирован.

— Синекура?

— Своего рода — да. Всем якобы спортсменам-любителям находят такие должности. Мне выделили за счёт штатного расписания погранвойск. После Лас-Вегаса предложили перевод в Москву, при центральном аппарате КГБ, с какими-то сногсшибательными перспективами, я отказался. Здесь Вика, дом, привычный спортзал, тренеры, научившие всему. Пообещали должность при Белсовете «Динамо». Жду…

— Знакомо. В армии тоже непросто с переводами, ради должности часто предлагают дальний гарнизон, иначе сиди в капитанах до пенсии.

Женщины боялись хоть полслова вставить, прислушиваясь к хрупкому и вроде как позитивному разговору.

— Я лучше останусь на капитанской должности, чем соглашусь ради погон на командира погранотряда где-то в Амурской области и увезти Вику в тайгу. Ей в Минске лучше. И нашим детям тоже. Тем более при вас. Какое-то время вынужден жить в самолётах и гостиницах едва ли не половину времени в году. Кроме турниров — сборы, такова жизнь спортсмена.

— Договаривайтесь с Алевтиной Павловной. Я занят в училище.

— Но не вечно! Знаете, что внуки куда более прислушиваются к бабушке и дедушке, чем дети — к родителям? Отцу и матери некогда, они зарабатывают деньги, строят карьеру. Предыдущее поколение больше склонно к задушевным разговорам. Мои родители будут работать в университете до шестидесяти-семидесяти, а то и позже, как вся профессура. Лев Игнатьевич! Вам я доверю нашего сына.

— А вы… уже?

— Признаков нет, — сообщила Вика. — Но мы работаем над этим. Часто. Потому не налегаю на шампанское.

— Наверно, химией пичкают, потому не выходит? — не унимался генерал, выискивая хоть какие-то изъяны в кандидате на руку его сокровища.

— Не без этого, но я категоричен: ни за что, вплоть до отказа от соревнований. Могу себе позволить ставить условия, количество побед приближается к сотне, ни единого поражения, восемьдесят один нокаут. Три победы мне засчитано из-за неявки противника, по-русски говоря, боксёры или их тренеры боятся, что моего соперника унесут с ринга. Натуральные стимуляторы допускаю, тот же корень женьшеня, но не злоупотребляю. Вам подкинуть женьшень?

Он хорош и для поддержания половой функции, что после пятидесяти актуально в любом случае, но ракетчик отказался. Пока способен выпускать ракеты хоть изредка, за помощью вряд ли обратится.

Возобновились общие застольные разговоры — об учёбе, в том числе моей на юрфаке, да и Ольге поступать в текущем году, она до сих пор не определилась, хотя заканчивает ту же школу с английским уклоном, что и старшая. Под общий сравнительно благополучный фон я ввернул следующий вопрос: готовы ли Лев Игнатьевич и Алевтина Павловна знакомиться с моей роднёй, для простоты — на том же Войсковом переулке, потому что Одоевского или Ждановичи намного дальше.

— Не по-людски это…

— Что, Лёва? — супруга положила ладонь поверх его руки.

— Он должен был честь по чести прийти, попросить у меня руки дочери. А так — фактически у меня её украл.

Господа гусары, молчать… Сжать челюсти… Думаешь, она — твоя собственность, хочу — продам за калым, ну а нет — пусть сидит девица в высоком тереме? Я прикусил язык, чтоб не надерзить. В воровстве меня никто пока не упрекал.

— Да что ты говоришь! — запричитала его половинка. — Дети любят друг друга. Ты же упёрся тогда: Гоша, Гоша, я другу Паше слово дал… Что, по твоему, они должны были делать, если заранее знали твой ответ? Ты сказал бы «нет», наплевав на мнение и чувства дочери.

— Нет — значит, нет, — снова заупрямился золотопогонный козёл. — Гоша ждёт. Сказал: всё равно будет ждать, хоть она и живёт с другим мужиком. Мужское слово твёрдое.

А казалось, дал задний ход, внял голосу разума. Увы, советские генералы принятого и оглашённого решения не меняют, даже если оно дебильное.

— Что же, расставлены все точки над i, — резюмировал я. — Лев Игнатьевич, уважаю ваше мнение, хоть оно в корне расходится с моим. К сожалению, мы вступим в брак без вашего благословения, что наложит отпечаток на дальнейшие взаимоотношения, в том числе с внуками. Надеюсь, это не тупик. Виктория Львовна, думаю, нам пора откланяться.

— И вы на чай с тортиком не останетесь, — всплеснула руками тёща, словно недостаток желающих уничтожить торт был наибольшей проблемой.

— Так лучше, мама! — Вика поднялась. — Коль нам здесь не все рады… Но ты с Олей приезжай к нам в Ждановичи, почаще, оставайтесь на ночь, в баньке попаритесь, помните? Как тогда, за Уралом. Валера вас привезёт и отвезёт обратно. Потом и я, как права получу.

Мы попрощались. Маму невесты я всё же познакомил с родителями тела и с бабушкой-дедушкой. Вроде прошло благополучно. Они все присутствовали на свадьбе, её пришлось организовывать затратно и с размахом: пригласил пацанов с тренерами и с бокса, и с боевого самбо, Вика позвала семь девочек из группы, Ольга сияла как начищенная бляха солдата-первогодки, будто это она выходила замуж за непобедимого чемпиона и вообще такого козырного парня.

Генерал не оценил и на свадьбу не явился. Ну и хрен с ним.

С этими военными кашу сварить сложнее, чем с «кровавой гэбнёй» с Лубянки.

Глава 10

10

В окопы

Мой перевод в Белсовет «Динамо» обернулся лишением самой маломальской награды за освобождение самолёта, о ней намекали в Москве после душещипательного разговора о попытке вербовки. На Героя Советского Союза я не рассчитывал, молод ещё, вот если бы отважно погиб, другое дело. Но орден там или медаль… Ничего подобного. Для пограничников, а от них, с самого низа, должно рождаться представление на госнаграду, я уже был отрезанный ломоть. Для «Динамо» — в доску свой. Вот только злосчастный рейс произошёл, когда на должности в Белсовете не числился, кругом засада.

В остальном жизнь мало поменялась. Мы снова сблизились с Коганом, он пытался осмыслить мои более чем непривычные ему подходы к боксированию — с переменой стоек и стилей, давал дельные советы. И тренировок по карате в ипостаси боевого самбо я не забрасывал, хоть куда больше стремился домой, к семейному очагу, медовый месяц у нас растянулся и не думал заканчиваться.

Ким, купивший, наконец, «жигуля» с заокеанских заработков, согласился приезжать в Жданы, мы занимались в моём личном и пока не до конца оборудованном зале, порой привозил двух-трёх пацанов для спаррингов, после чего мы парились в баньке и с удовольствием ужинали.

Вику тоже начал понемногу приучать к физкультуре: совершенное тело должно таким оставаться и сопротивляться годам. Она прежде занималась танцами со спортивным уклоном, но только до переезда в Минск, сохранила растяжку и с большего — тонус. Я пристроил её в группу дамочек из числа супруг офицеров КГБ и МВД, своего рода клуб, где под началом тренера, мастера спорта по художественной гимнастике, пару раз в неделю занимались аэробикой а-ля Джейн Фонда, а ещё получали домашние задания. Вылилось это в довольно комичные ситуации: «Ты в доме убралась?» — «Нет ещё, у меня же тренировка, не у тебя одного!»

Мы стали не только любовниками и супругами, но и коллегами-спортсменами, если игнорировать разницу в уровне. Наш медовый месяц продолжался по начало мая, был счастливым и куда продолжительнее календарного, тогда же у супруги началась задержка.

А меня ждали обязательные майские двухнедельные сборы в Грузии на побережье Чёрного моря и чемпионат СССР в Узбекистане. В финале чемпионата я напоролся на того самого Славу Яковлева, куда более мощного, чем Тайсон-юниор. Завалить его не смог, сам раза три получал до зелёных искр в глазах, от предчувствия неудачи просто замолотил его в третьем раунде на лучшей физухе, выдохся… Победил три-два по очкам, довольно сомнительно, зато к полному восторгу Когана: так и надо, не уродуя противника.

В Госкомспорте сделали вывод, что в текущем сезоне располагают сразу двумя супертяжами экстра-класса, и поделили путёвки. В Тампере на чемпионат Европы отправился ленинградец, хоть запросто мог бы и я. Финляндия не давала политического убежища и возвращала беглецов в Союз, ЦРУ не смогло бы там действовать столь нагло, как в других странах Западной и Северной Европы. Мои боксёрские начальники не знали, что Монреаль для меня закрыт наглухо, а я не спешил их расстраивать.

В конце июля был вызван в Москву на площадь Дзержинского за новым назначением. Мысленно сопротивлялся переводу в столицу, хоть это и не крах всему, денег достаточно, сниму или куплю дом в непосредственной близости, Вике будет почти так же удобно, как в Ждановичах, благо здесь центральный госпиталь КГБ, поздний срок беременности и роды пройдут под самым квалифицированным в СССР наблюдением. Наивный! Реальность оказалась гораздо страшнее.

— Валерий Евгеньевич! — со мной беседовал очередной динамовский генерал-майор в присутствии полковника-кадровика, даже странно видеть такое созвездие ради какого-то лейтенанта. — Юрий Владимирович лично проявил заинтересованность в судьбе офицера-олимпийца. Жаль, что вы не сможете защитить честь сборной на Кубке мира в Канаде. На ближайшие полгода все ответственные турниры в Северной Америке и в капиталистических государствах Западной Европы для вас закрыты, дальше — посмотрим. Но есть одно нуждающееся в помощи государство, где агентов ЦРУ дозволено расстреливать без суда и следствия. Наши товарищи весьма нуждаются в ценных советах чемпиона по единоборствам. Отправляетесь в полугодовую командировку в ДРА, в Кабул.

Уж лучше Монреаль… Ну почему я не устроил дебош, отрезавший бы от любых загранок до самого развала СССР⁈ Твою мать…

— Подписан приказ о присвоении вам очередного звания, — подсластил пилюлю кадровик и, выдержав театральную паузу, торжественно добавил: — В связи с проявленным мужеством при освобождении рейса Москва-Лондон и принципиальной позицией по противодействию вербовке иностранными спецслужбами старший лейтенант госбезопасности Матюшевич представлен к досрочному присвоению следующего звания. Приказ на столе Председателя. В Кабул летите капитаном, Валерий Евгеньевич.

То есть чернила не просохли на приказе об очередном звании, и тут же рождается новый приказ — на внеочередное⁈ Где, когда, с кем и почём подобное происходило? Я прецедентов не знаю.

— Служу Советскому Союзу! — изобразил безумную радость на физиономии, усилием воли растянув уголки губ. — Мне в аэропорт или можно домой съездить, утрясти дела? Жена беременная.

— Конечно, капитан, — благосклонно прокудахтал динамовский. — Ваш борт на Кабул через пять дней.

Спа-асибо!

Я прыгнул в «Ниву» и погнал в Минск. Почему не самолёт-поезд? Всегда хотел в Москве сохранить мобильность. А расстояние между городами преодолевал за семь с половиной, максимум — восемь часов, ибо построенная к Олимпиаде-80 дорога пока пребывала в приличном состоянии. «Нива», оснащённая лишь четырёхступенчатой коробкой передач, отчаянно ревела на скорости больше ста двадцати, двигатель умолял включить пятую, которую вазовские гении не предусмотрели. По населённым пунктам не особо сбавлял, за скорость останавливали редко. Тем более, увидев удостоверение КГБ «того самого» Матюшевича, олимпийского чемпиона и прочее, гайцы отпускали с миром. А что поршневая быстро ляжет от такой эксплуатации и расход масла догонит расход бензина, плевать, куплю другой мотор или вообще другую тачку.

На бензоколонке под Смоленском отошёл отлить на тёплую летнюю траву, не найдя оборудованного отхожего места, и пока застёгивал пуговицы на форменных брюках, ровно над мокрым заколыхалось облачко.

— В победителях Кубка мира в супертяжёлом весе по-прежнему значится Яковлев. Почему ты не поехал в Монреаль?

Супермозг запутался во временах. Для меня здешнего, на травке у Смоленска, Кубок мира в Канаде ещё в будущем.

— КГБ не пускает, намекают: из-за инцидента с рейсом Ил-62. Возможно, говорят неправду. И в Тампере не разрешили. Статуса невыездного у меня нет.

— Плохо! Следующий турнир…

— Для меня следующий — в Кабуле. Командирован на полгода. Что-то изменить выше моих сил. Проще обождать и вернуться на ринг.

— Ещё хуже. Рассмотри вариант перебежать к моджахедам и просить политического убежища на Западе.

— Уже рассмотрел. Вероятность около тридцати процентов, что моджахеды сначала расстреляют пленного русского шурави, а только потом спросят — не изволишь ли ты попроситься к нам. При таких шансах ставку не сделаю. «Вышний»! Для тебя моих полгода — считанные минуты. Для добычи восьмисот миллионов времени предостаточно. Проект твой, но голова — моя. Давай действовать разумно, хорошо?

— Но это последняя отсрочка. Не сумеешь эмигрировать, накажу.

— Да я сам заинтересован! Но в одиночку систему не переломлю, вынужден ждать подходящего момента.

Он разорвал коннект, не попрощавшись. Уход не по-английски, а по-хамски. Что же, отсутствие культурных манер у заказчика — далеко не главный его порок.

Снова вдавив газ в пол, я вспоминал, что известно об Афганской войне с высоты две тысячи двадцать четвёртого года. К концу восьмидесятых годов советское вторжение в эту страну будет осуждено Верховным Советом СССР. Погибнет сразу или потом от ран около двадцати тысяч советских граждан. Афганцев, для которых эта война будет гражданской, некоторая часть всё же поддержала просоветский режим, погибло не менее миллиона, никто толком не подсчитал. Советы, с одной стороны, пытались на оккупированной территории наладить нормальную цивильную жизнь, строили гражданские объекты, с другой — уничтожали целые кишлаки вместе с жителями, если глинобитные стены этих кишлаков моджахеды использовали в качестве фортификационных сооружений. Как показали попытки насадить цивилизацию западного образца, предпринятые британцами до советской оккупации, а потом объединёнными силами НАТО с американцами во главе, сама задача невыполнима в принципе, если только не извести население под ноль, заселив покорными, но кто туда поедет добровольно? Как итог, Афганистан контролируется движением «Талибан», признанным террористическим и в Российской Федерации, и в других значимых государствах, ноль демократии, ноль соблюдения прав человека и плюс все остальные прелести исламской военно-религиозной диктатуры. Некогда тихая и никому не интересная страна превратилась в одного из главных поставщиков наркоты на планете. И всё благодаря коммунистической Апрельской революции семьдесят девятого года, в очередной раз хочется воскликнуть: браво, товарищи коммунисты! Вы как всегда молодцы.

Еду исполнять «интернациональный долг»? Он у меня один: вернуться домой живым, а также возвратить в Союз целыми подчинённых, если таковые у меня будут. Афганистан обречённо катится в ад, препятствовать или способствовать этому процессу не собираюсь.

Домашние восприняли новость как большую честь. Ещё бы! О потерях «ограниченного» контингента в восемьдесят первом мало кто знал, ехать исполнять «интернациональный долг» считалось честью, тёща уверяла: даже Лев Игнатьевич смягчился, узнав, что навязанный ему зять — не диванный воин, а настоящий, коль согласился сражаться на реальной войне за правое дело, там, «куда Родина послала».

Я бы так далеко послал меня пославших…

Что совсем скверно: Вике в районе Нового года рожать. Я вернусь, если ничего не случится, только к февралю. Кто её встретит из роддома в мороз?

А, знаю. Неуёмный Гоша. Лев Игнатьевич способствовал его назначению в ПВО в Белорусском военном округе, новоиспечённый лейтенант не уехал на дальнюю точку в Заполярье. Уже засветился перед Викой и принёс очередную жертву на алтарь своей любви: примет её и с чужим ребёнком.

Тридцать первого июля она отвезла меня на «волге» к поезду, наслаждалась управлением машиной с восторгом новичка, чему я был не рад. Вдруг колесо спустит, что делать? По мобильнику техпомощь не вызовешь, одна на дороге, беременная и с хорошо заметным животом… Конечно, абсолютное большинство нормальных мужиков скорее всего остановится, прикрутит запаску, но всегда есть отличный от нуля шанс нарваться на местного чикатиллу. В общем, я сам её усадил за руль и сам себя за это упрекал.

Оля, сидевшая сзади, выбралась из салона и убежала якобы по делам, не мешая прощаться.

— Когда отойдут воды, и тебя положат, скажи Оле отбить мне телеграмму. Именно Оле, не маме, не папе. Хорошо?

— Но ты же…

— Вот именно. В роддоме обычно держат четыре-пять дней, если всё хорошо, а у тебя обязательно будет нормально, верю. Порву шкуру на боках, но выпрошу короткий отпуск, там надо найти попутный борт до Ташкента, затем до Москвы, а дальше — понятно. Надеюсь успеть тебя встретить.

— Не надо! Мама с Олей встретят.

— И Гоша.

— Он много раз послан на… Пойдёт знакомой дорогой. По пути выпьет по случаю. Или без случая.

— На него же западала твоя подружка. Наташа, кажется.

— Она не теряет времени зря. Пробовала с Гошей — не вышло. Встречается с каким-то адвокатом. Ей всё равно, лишь бы высокий ростом и приличный с виду.

— А не груда мышц как боксёр-супертяж.

Вика хмыкнула.

— Жалеешь, что к тебе не клеилась? Сделал бы намёк — побежала бы, теряя каблуки. Но поздно, с женатиками не вяжется. Ничего. В Афганистане война, вдов много, утешишься.

— Вот это была очень нехорошая шутка.

— Знаю… — она повесила голову и упёрлась лбом в руль. — Психую, потому и говорю гадости.

— В твоём положении нервничать не стоит.

— Не стоит⁈ Муж едет на войну! «Немецкую волну» слушала — наших уже сотни погибли, дальше — хуже! Если и преувеличивают, то не очень.

Жаль, что она расстраивалась. И одновременно здорово, что разобралась в происходящем, выбросила из головы мусор про «интернациональный долг» и «выпала большая честь». Причём — сама, я уходил от этой темы. Сейчас пришлось выкручиваться.

— Верно. Гибнут те, кто сопровождает колонны. И участвует в операциях по зачистке территорий от душманов. Я же — блатной, тебе хорошо известно. Буду сидеть в Кабуле, учить офицеров царандоя приёмам рукопашного боя.

— Учить ментов мордобою, для этого — олимпийский чемпион⁈ Не говори ерунды. Всё равно, что микроскопом забивать гвозди.

Моя милая была чудо как хороша на эмоциях — в смеси печали и гнева. Глаза горели, ресницы хлопали, щёки порозовели, а выпуклый живот, поднявший ткань джинсового сарафана, ничуть не портил фигуру, когда уверен — это твой ребёнок.

— Дела обстоят немного не так. Мои перемещения курирует лично Андропов. По каким-то причинам ему выгодно, чтоб его протеже имел в личном деле отметку о службе в Афганистане. Если бы я и правду был необходим, командировку выписали бы на два года. В моих условиях шесть месяцев — минимально возможный срок. Хоть мне невыносимо покидать тебя в таком положении, в самое важное для нас время. Но ты выросла в семье военного, знаешь это гадское слово: приказ.

— Папа везде возил маму с собой.

— Тебя — в Кабул⁈ Милая, там дикая жара. Зимой морозы, порой — поболее чем у нас, всё же от полутора километров над уровнем моря. Жесточайшая антисанитария. А рожать там можно, только если женщина готова произвести десять-двенадцать, один-два выживут. Мне проще, я мужик, об меня рельс согнётся. Что тебе привезти из загранки?

— Только не сифилис…

Выдавив последнюю мрачную как бы шутку, Вика, наконец, разрыдалась. Я смотрел на часы: истекали последние минуты… Не хотелось прыгать в «двойку» Минск-Москва на ходу.

— Жди. Люблю. Адрес для связи сообщу как узнаю.

Я вытащил чемодан из багажника и побежал к перрону. Жена даже не вышла из-за руля. Неизвестно, кому в этот момент было тяжелее.

Дальше началась обычная суета: получение формы, назначение как бы в Ташкент. Если убьют, семья получит уведомление: утонул, купаясь в Амударье или Сырдарье, что там ближе течёт, в Афганистане меня просто нет. Нас нет. Армия призраков.

Из Москвы звонил домой, последний раз из Ташкента, едва докричался через помехи, потом Ил-76 оборвал эту ниточку.

Прилетели. Город, увязший в песках времени, очень далёкий от двадцатого века, не считая автомобилей и автоматов Калашникова. Пожалуй, оружия было даже больше, чем машин, его открыто носили люди и в форме, и без, поди разбери, кто остаётся на стороне Советов, кто сочувствует моджахедам.

Относительно современные здания есть, но большая часть Кабула мало отличалась от Иерусалима библейских времён, каким он мне запомнился до Иудейской войны, глинобитный, пыльный, малоухоженный восточный город. Афганскую столицу окружали горы, на их отрогах просматривались зубцы древних каменных стен для защиты от нападений завоевателей и прилепившиеся высоко, как ласточкины гнёзда, дома.

Жара, недостаток кислорода, духота. Но не только от испарений, порой — откровенных миазмов, ощущалась и разреженность воздуха. Я ещё ничего, но прилетевшие со мной, преимущественно парни из периферийных аппаратов КГБ, добровольно рвавшиеся в Афганистан ради карьеры, поголовно жаловались на вялость, сонливость, слабость.

Не прибавлял настроения интерьер нашей казармы-общежития: окна до половины заложены мешками с песком, поверх мешков стоит РПК со снаряженными магазинами. Короче, не отель, а мини-крепость, готовая к осаде и отражению штурма. Но на входе дежурит часовой-афганец, во время намаза он непременно расстелет коврик, бухнется на колени и начнёт отбивать поклоны, отрешившись от земного-тленного. Любой атеист, если не из местных, то «наёмник буржуазного капитала» запросто перережет ему глотку и беспрепятственно проникнет в неприступную цитадель.

В этом были все афганцы: вроде пытались исполнять указания советников из СССР, но подходили к делу настолько по-своему, что получалось криво, косо, с прорехами и по итогу теряло смысл.

Гэбешники-соседи приходили в ужас от организации местной системы безопасности и присоединялись к бесплодным попыткам предшественников навести элементарный порядок, ровно с тем же успехом: то тут, то там регулярно вспыхивала стрельба, усиливаясь после двадцати двух с началом комендантского часа. Без сомнения, сторонники сопротивления чувствовали себя в Кабуле как дома и гадили официальной власти, удерживающейся на штыках шурави, во всю силу своей фантазии. Раз у входа в казарму рванула самодельная бомба, часового контузило, вылетели стёкла, на этом ущерб ограничился, но мы понимали: следующая может бабахнуть прямо под ногами.

Я тоже ничем не мог похвастаться. Начальство царандоя, то есть министерства внутренних дел, по подсказке кого-то из Москвы задумало создать при Главном управлении защиты Революции отряд специального назначения из особо преданных и особо крепких парней.

Что я им мог преподать? Боксёрская техника не котировалась ни в коей мере, ведь бокс, по Высоцкому, не драка, это спорт отважных и т.д., впрочем, я уже говорил. Куда больше пригодились навыки боевого самбо, но с одной оговоркой — столкновения без оружия здесь практически не происходили. Милиционерам куда лучше бы зашли приёмы гэбешной «Альфы» по использованию автоматов и пистолетов не как в тире или на армейском стрельбище, а при ведении огня из самых разных положений, в прыжке, в кувырке, с движущегося транспорта.

Оборона от холодного оружия? Да запросто, если только не знать, как его пускают в ход сторонники моджахедов, ненавязчиво приближаясь вплотную к советским или царандоевским, чтоб неожиданно вогнать кинжал в почку. Защита только одна: бронежилет, но кевларовых здесь не имеется, а стандартная советская кираса килограмм сорок веса, не помню точносколько, придаёт бойцу скорость и маневренность беременной улитки, такой точно не жилец.

Занятия по физухе на открытом воздухе? Мы не самоубийцы, место концентрации бойцов царандоя и русских советников немедленно стало бы лакомой мишенью.

Абсолютно не желал никуда влезать и отсиживаться за чужими спинами не хотел, не поймут. Это война, здесь каждый на виду, прозрачный как стекло. Струсишь — и клеймо труса пристанет, уедет за тобой в Союз, несмываемое, как не соскоблить генеральские лампасы с ног Льва Игнатьевича, он, даже сняв штаны и раздевшись, всё равно ощущает себя генерал-майором с соответствующими правами и принципами «я решение принял, я решений не меняю». Посему начал ездить в сопровождении колонн. Так сказать, чтоб проверить на практике эффективность методов обучения. Может — зря, притащили-то меня в Кабул ради понта, вон, ажно олимпийский чемпион натаскивает царандой… Короче, поехали.

Мой отряд катался по маршруту Баграм-Кабул, о котором пелось в песне, нескладной, но задушевной, как и все остальные, сочинённые в «ограниченном контингенте»:

Тот, кто ни разу не был в Баграме, кто не встречал с автоматом рассвет,

Пусть же он нам не завидует с вами: нет, ничего здесь хорошего нет.

А над Баграмом горы высокие, каменный нас окружает мешок.

А над Баграмом, совсем недалёкое, солнце в зените, пыль да песок.

В Баграме находилась крупнейшая авиабаза, далее дорога уходила на север к границе СССР, соответственно, от этой трассы зависело снабжение. Загибающаяся экономика Советского Союза не обеспечивала своих граждан многим необходимым, сюда же грузы шли сплошным потоком. «Дружественная рука социализма», мать её…

Самым неприятным местом на трассе был перевал Саланг, и не только тоннель, по которому ехали, вжав голову в плечи: вдруг подрыв, завалит, умрём, похороненные заживо. Прямые участки, окружённые горами, были ничуть не лучше, местность идеально способствовала организации засад, и всю её под контроль не возьмёшь, для этого «ограниченный» контингент пришлось бы раздуть до безграничного. Да что горы, большинство уездных центров контролировали повстанцы.

Как описать происходившее?

Три километра над уровнем моря. Длинная колонна, впереди танк Т-62 или Т-55, разница невелика, несколько БТРов или БМП, потом грузовики. Замыкающие — танк и БТРы. Именно задний танк важен: он может стрелять поверх колонны, и у него больше шансов пощипать душманов, потому что первый залп из нескольких РПГ-7 перемножит на ноль головную бронетехнику.

Если духов много, обстреляют и хвост, запирая нас на узкой дороге, где объехать или развернуться проблематично, сколько случаев было, когда неисправный грузовик или даже БТР летел с обрыва, чтоб освободить путь для остальных.

Если же возможно было спихнуть в сторону, вдоль обочины чернели обгорелые остовы.

Длинная змея машин поднимает безумное количество пыли. Она всюду. Первое, что усваивают новички: забить нахрен на все наставления по уходу за оружием. Если на автомате после чистки останется тончайший слой смазки, считай себя покойником. Пыль, как не извращайся и не берегись, непременно проникнет внутрь и, перемешанная с маслом, образует идеальный абразивный материал, «калаш» откажет чрезвычайно быстро. Масла налей чуть больше — готова весьма эффективная затычка. Парадокс, но трение голого металла о металл даже несколько меньше. Поэтому чистить внутрянку автоматов и пулемётов приходится часто и сверхтщательно, но в конце непременно протирать насухо.

Жаль, что рот и нос не протрёшь. Пыль забивает ноздри, хрустит на зубах.

А над всем этим пыльным безобразием безжалостно сверкает жестокое горное солнце. Точно такое светило на Кавказе при знакомстве с «Вышним». Слышишь, инопланетный уродец? Здесь, близ тоннеля Саланг, я бесконечно далёк от добывания тебе миллионов, хоть придушивай, хоть обссыкайся кипятком.

Само собой в такие рейсы ходил не каждую неделю, домой писал: всё хорошо, разлюбезная Виктория Львовна, народ подобрался покладистый, можно сказать, душевный, с огоньком, дислокация наша протекает гладко, в обстановке братской общности и согласия. И разнежился я на горячем солнышке, ни о чём беспокойства не испытывая. Солнышко здесь такое, аж в глазах бело…

Надеялся — поймёт, правду военная цензура не пропустит, поэтому пародировал товарища Сухова из «Белого солнца пустыни».

В ноябре с группой афганцев из местной службы безопасности, аналог советского КГБ, сопровождал некую особо ценную посылку, прилетевшую из Москвы, небольшой такой сейф с кодовым замком. Снова почему-то вспомнились «Сирены Титана» и самое главное послание, перевозившееся инопланетным кораблём, содержавшее единственное слово «привет». Наш БТР-80 занял место в середине колонны, в теории самое безопасное. Я сидел на броне, ближе к корме, положив АКМ, завёрнутый в одеяло, на коленки, обозревая левую сторону, афганец рядом смотрел направо. За три с лишним месяца не то чтобы выучил пуштунский язык, но так — нахватался верхушек, вполне мог ходить с местными, не нуждаясь в переводчике.

Сильно задержались с выездом, лучше было бы обождать, но кто-то торопил. Когда до Кабульского шоссе оставались считанные километры, начало темнеть, что очень нехорошо. У духов попадались приборы ночного видения, да и при свете звёзд машины видны неплохо даже при выключенных фарах. Рассмотреть стрелков на окружающих трассу небольших горках получится, только когда те кроют огонь — по вспышкам из стволов.

— Ахмед! Вижу слева блики от стёклышек.

— Бинокли. А, шайтан… Всё в руках Аллаха, брат. Следят. Молись, чтоб не напали.

Наш конвой был совсем некрупным — всего десятка полтора машин, включая БТРы, танков — ни одного. Шли небыстро, дорога была грунтовая и очень разбитая. Заднице доставалось особенно, когда не одно-два колеса, а все восемь попадали в выбоины одновременно, броневик начинал прыгать как горный козёл, меня подбрасывало и так прикладывало о верхний бронелист, что не удивлюсь образованию на нём вмятин от моих полупопий. Внизу в десантном отделении — не лучше, если не удержался, голова в каске бьётся о потолок и прочие твёрдые конструкции, соперничая с языком колокола: бам-бам-бам. К тому же попадание из РПГ-7 по корпусу, а броня у БТРа только против автоматных пуль, с большой вероятностью выписывает похоронки всем, под той бронёй находящимся. Конечно, вопреки наставлениям люки открыты, чтоб ударная волна от взрыва вышла из заброневого пространства, причинив минимум ущерба… Но я точно не согласен находиться внутри коробочки, если будет прилёт.

Прошло минут десять или пятнадцать с того момента, как обнаружил блики. Напряжение чуть отпустило. Достал флягу с водой, отхлебнул, смывая песок с зубов. И тут началось.

Когда бабахнуло впереди, это головная машина набрела на мину, я как сидел, так и кинулся головой вперёд с брони как купальщик в речку, только каменистая почва там нефига не жидкая и не мягкая. Флягу потерял, не до неё, угодил в какую-то канаву, давшую призрачное укрытие, и выдернул АКМ из одеяла.

Сразу после взрыва полилась яростная стрельба с обеих сторон. С нашей тяжело грохотали башенные «владимировы», стрекотали автоматы и ручные пулемёты, с гор к автоматным очередям присоединялись одиночные хлопки, и это самое неприятное, кто-то сохранил и приволок древние английские винтовки «бур», тяжелые и неудобные, зато мощные и точные. В упор, говорят, пробивают борт БТР, сам, правда, не видел.

У наших тактика — палить в белый свет как в копеечку, просто заливая позиции партизан валом пуль, заставляя прижиматься, кого-то и подранят. АК-74 демонстрирует чудеса живучести, его не клинит после расстрела нескольких магазинов подряд, даже если взяты магазины от ручного пулемёта.

У меня же АКМ, он чуть тяжелее, пуля крупнее и дальность прямого выстрела меньше, но с моим опытом…

Поэтому бил прицельно короткими очередями, перекатывался, снова стрелял, прячась за валунами и ныряя в очередную выбоину от колёс. Хоть, по большому счёту, где-то сочувствовал афганцам, они пострадали от той войны многократно сильнее, чем советские, стопроцентно имели право защищать родную землю от иностранцев и иноверцев. Но сейчас, в горячке боя, насрать, кто по большому счёт прав или виноват в этой войне. Я на стороне парней из царандоя и службы безопасности, наши общие враги — на той гряде холмов, со всеми нюансами разберёмся позже… Если останется кому разбираться. Оттого наводил тщательно и радовался, когда после моей очереди по вспышкам выстрелов с той позиции больше никто по нам не пулял.

Мой бронетранспортёр уже горел метрах в тридцати-сорока. От пылающих машин низко стелился дым. Стрельба потихоньку стихала, первой прекратилась с нашей стороны.

Я вставил последний магазин, перевязанный с братиком синей изолентой. Шестьдесят патрон, пистолет Макарова, к нему шестнадцать патрон, две гранаты… Как-то мало против группы партизан, бесстрашно выбравшихся из укрытий и направившихся вниз.

Как легендарные герои Второй мировой, встать во весь рост и от пояса высадить рожок, когда подойдут шагов на тридцать, потом упасть, пронзённому пулями от уцелевших?

Не вариант. У меня скоро родится сын. Или дочь, ей охотно прощу, что она — не сын.

Стараясь не совершать резких движений, пополз к ближайшему бортовому «уралу», тоже горевшему. Тихо, аккуратно… Не кашлять! Дым от соляры и масла был такой густой, что, казалось, его можно мазать на хлеб.

Под картером двигателя, позади переднего моста, было вообще невыносимо. С коробки передач летели капли кипящей жидкости. Говорите, в Афганистане жарко? Так жарко, как под сожжённым «уралом», мне не было никогда.

Самое скверное, плавилась резина, система подкачки шин давно приказала долго жить, колёса сдувались, и машина оседала вниз. Я подсунул под картер редуктора какой-то булыжник и молился, чтоб грузовик элементарно не расплющил меня своей раскалённой от огня тушей. Выбраться из-под него больше не мог: по сторонам мелькали ноги моджахедов. Кто-то наклонится, встретится со мной глазами и скажет: привёт, гяур, вот ты и приплыл…

«Вышний» точно бы посоветовал: вылезай и сдавайся. Пуштунского минимума хватит для заявлений, что я против войны и всей душой за Ахмад Шаха Масуда, с детства мечтал стать исламистом, вместе с воинами Аллаха воевать против неверных, ни в кого из братьев-мусульман не стрелял и вообще прошу отпустить меня в США… Не считая чёрного от копоти «калаша» и порохового отпечатка на физиономии, его не смыть, тем более — без воды и фляги.

Когда стемнело до черноты, а душманы покинули уничтоженный конвой, я всё же вылез. Снял разгрузку, чтоб стать тоньше, разодрал униформу, рассадил кожу на спине и груди, что вообще не проблема. Вытащил автомат.

Ну а теперь?

Как вариант — ждать здесь. Наверняка пропавший конвой начнут искать при свете дня, прилетит вертушка, затем приедет пехота. Но нет гарантии, что при первых лучах рассвета сюда не придут партизаны посмотреть — а вдруг упустили ночью что-то ценное. До светла лучше смыться и спрятаться в горах.

Я прокрался к чадящему БТРу. Гарь от ГСМ перемешалась с тошнотворной вонью сгоревших тел. В корме застрял неразорвавшийся снаряд от РПГ-2, наверно, китайского образца, но остальные качественно сделали своё дело.

Внутри темно, как у негра в жо… в смысле — за пазухой, и до сих пор горячо. Ближе к пулемётной башенке наткнулся на чьи-то останки, очень маленького человека. Нет, нормального, от высокой температуры скукожился. А вот за ним нащупал переносной сейф.

Он весил килограмм десять, не меньше. Но для олимпийца-тяжеловеса, даже в разреженном воздухе гор и после стресса, ничего особенного, только ручку обмотал куском тряпки, чтоб не обжечься. С ним прятался до утра, больше всего страдая от потери фляги, уроненной в самом начале представления. Язык за считанные часы превратился в рашпиль, горло пересохло. Меня чуть не подстрелили, когда пришли спасатели, которым вообще-то уже никого кроме меня не осталось спасать.

Примечание автора к главе 10: в афганском эпизоде использованы мемуары Владимира Быкова «Под Баграмом», также служившего в органах МВД БССР в 1980-е годы; в отличие от меня ему пришлось повоевать в Афганистане, как и некоторым другим моим сослуживцам. Оттуда же взяты слова песни про Баграм.

Глава 11

11

Отец

Я позвонил в отделение из Москвы, просил передать Вике: жди как можно дольше, уже лечу. Но всё равно — опаздывал, хоть обещал таксисту дать премию в двадцать чеков «Внешторга» сверх оговоренного, если долетит до роддома на Володарке мухой.

— А штрафы за скорость?

— Не трусь. Везёшь олимпийского чемпиона и Героя Советского Союза, капитана госбезопасности.

— Ох… — водитель по имени Кирилл, наконец, узнал меня. — Товарищ капитан… Про чеки… Необязательно. Я же не знал.

— У меня жену из роддома выписывают. Несусь из Кабула. В Москве не явился на вручение Золотой Звезды — сразу в аэропорт. А ты мямлишь: штрафы за ско-орость.

— Извините. Скользко только.

— Ты давай аккуратно, но быстро.

Его занесло у самого поворота на Володарку, выровнялся. Успели.

— Жди!

— Конечно! Сколько надо! Пацаны не поверят кого вёз…

У парадного входа толпились мужички с цветами, торжественные до анекдота. Что над ними смеяться, я сам такой.

Увидел группу родни. Прицепом — Гоша, кто бы сомневался. В лейтенантской шинельке, с белым парадным шарфиком. Если ещё и трезвый — держите меня двое.

Зеркала тут не было. Но, думаю, в полевой форме произвольного образца, как у всех советников в Афгане, бушлат без погон, кепи, пятнистые штаны, заправленные в высокие НАТОвские ботинки с берцами, я смотрелся как матёрый волк рядом с паркетным шаркуном.

Прикол, в этом прикиде они меня не узнали, даже Оля, что-то бурно обсуждавшая с мамой.

Вика с драгоценным свёртком в руках обнаружилась в окне второго этажа, она сразу меня заметила, размахивающего руками, заторопилась. Через минут пять вышла, сопровождаемая сестричкой.

— Иди нах, пока зубы на месте.

Я оттолкнул опешившего ракетчика и кинулся бегом, обнял их, потом взял доченьку в руки. Практически не рассмотрел, головка прикрыта, в дырочку видно только немножко красной кожицы… Посветлеет.

— Едем домой. Оля и мама всё приготовили?

— Да… Но только на Пулихова. Папа распорядился.

— Несмотря на то, что я звонил из Ташкента и сказал: лечу. Ладно, у меня такси. По пути купим самое необходимое, чтоб переночевать, завтра остальное. Или ты намерена ехать на Пулихова?

— Ты что! Только домой.

Гоша потерянно топтался, не создавая проблем. Генерал отшатнулся, узнав наконец. Не препятствовал, когда я провёл Вику к такси, усадил и подал ей дочку, позволил сесть Ольге и Алевтине Павловне.

— Четверо с водителем. Для вас места нет. В машине и вообще в нашей жизни.

Тут и Гоша подтянулся, генеральская группа поддержки, правда, весьма немногочисленная.

— Ты… Ты-ы-ы… — взвился старый мудак. Ну как, старый, недавно пятьдесят только миновало.

И лейтенантик мелким подпевалой:

— Ща как тебе врежу!

— Потрудись называть на «вы» Героя Советского Союза, воевавшего, раненого, декоративный оловянный солдатик. Пока я кровь проливал, ты хотел у меня жену и дочь спереть? Вали нахер, ничтожество, и не попадайся на глаза.

На беду или на счастье, это слышали все в салоне, потому что таксист открыл дверь, а теперь вылез с монтировкой в руках.

— Валерий Евгеньевич, помочь?

— Не марай руки о говно. Поехали.

Гоша дёрнулся было, так мелкая шавка бросается на огромного барбоса, изображая смелость, но готовая тотчас скрыться в кустах, и сдал назад.

Я сел на переднее сиденье, и мы тронулись. Ольга торопливо отчиталась, что отдала ключи от Ждаников Стасу, чтоб тот за домом приглядывал и Рекса кормил, когда Лев Игнатьевич стал на дыбы подобно конной статуе у Исаакиевского собора.

— Пелёнки, коляска, детское питание, подгузники, бутылочки…

— Всё на Пулихова.

— Тогда пусть Лев Игнатьевич сам катается в коляске и пьёт из бутылочек. Кирилл! Едем в ГУМ.

Конечно, это не супермаркет в Лас-Вегасе, ассортимент и качество печальные. Потом останавливались у гастронома и у аптеки. Приехали в Ждановичи, когда уже стемнело. Я с трудом выбрался из «волги», придавленный ванночкой, она не вошла в багажник, отпустил таксиста, дав больше обещанного, каждый день бы ему такого клиента.

В доме горел свет. Стас не просто поддерживал его в жилом состоянии, а просто жил там минимум неделю в компании девушки. По её внешнему виду любой бы догадался, чем парочка развлекалась не более получаса назад.

Рекс, лоснящийся и разжиревший, прыгнул на меня, отшвырнув к стенке, облизал, облаял, снова облизал, не проявив ни малейшей деликатности в обращении с хозяином. Спасибо, что не налетел на Вику с ребёнком.

Тёща, явно в расстройстве от случившегося — и от поступков мужа, и от моей резкости, молча и энергично помогала. Готовила первое омовение ребёнка в ванночке, а это целый ритуал для новорождённой. Я же кинулся к телефону, позвонил ма: ты — бабушка!

Через час здоровенный дом уже не выглядел таким просторным, прикатила родня и с Одоевского, и с Войскового. Евгений, сюда впервые попавший, слонялся, непривычный к полному отсутствию внимания по отношению к профессору. Бабушка и дедушка, что ни разу не удивительно, притаранили вагон продуктов. Дед, уже на пенсии, но всё равно вхожий на хладкомбинат, предусмотрительно набрал килограмм двадцать импортного детского питания — и молочного, и овощного, и фруктового, и мясного, девяносто девять процентов советских граждан даже не подозревают, что в СССР ввозится подобное. Ввозится, но не для всех. Взрослых деда тоже не обидел.

И Стас остался, мне нужен был доверенный человек с машиной под попой, с ним, куда же ей деться, и упомянутая девица.

Наконец, девочка заснула, чистая и сытая. Совершеннолетние уселись за длинным сборным столом, использованным до этого всего раз, на второй день свадьбы.

— Как назвали? — спросила бабушка.

— Виктор… если бы родился мальчик, в честь мамы, — признался я. — Альтернативный вариант мы рассматривали, но не пришли к единству. Если в честь бабушек, то Алевтина или Бронислава.

— Евгения! — ввернул Евгений, но не был поддержан.

Почему-то никто не возражал против Марии… Тут уж мне хотелось возразить, сразу вспомнился Мадрид, строгое женское лицо с мертвенно-бледной кожей… И никакой связи с настоящим, с этим миром, с этой жизнью. Та закончилась. Дверь заперта, ключ выброшен.

— Пусть будет Мария. Мэри. Маша. Хорошо! Согласен.

Она проспала самый торжественный момент первой недели существования — обретение имени.

Обсудили практически всё по делу: Вика не берёт академку, если пропустит экзамены и часть семестра — не важно, наверстает, я возвращаюсь к службе в «Динамо», меня зачислят, даже если для освобождения места придётся отправить на пенсию председателя Белсовета, родня помогает нам по очереди, чтоб роженица практически никогда не оставалась одна.

Наконец, дошли до пункта, который никому не хотелось обсуждать, но надо: что делать с генералом Щегловым. Алевтина Павловна колебалась, всё же муж, столько лет вместе… Ольга, тоже поступившая в иняз, попросилась к нам, в Ждановичи, потом ездить вместе с сестрой на занятия.

— Тогда напрашивается простая рокировка. Вика и Оля прописаны на Пулихова, метров там хватает. Подавайте на раздел жилья и размен, при необходимости — принудительный через суд. Барышни, половина квартиры ваша по праву, Ольга через две недели совершеннолетняя. Алевтина Павловна, тёщенька дорогая, остаётесь с мужем или дочками? Если не с ним, надо оформить развод. Или вы продолжите жить с этим… хорошим человеком?

На глазах свежеиспечённой бабушки проступили слёзы.

— Валерик… Я знаю, он поступил подло и пытался принудить к подлости нас с Олей. Но он не всегда был такой! И сейчас уверен, что поступает правильно! Чёртово упрямство не даёт ему трезво мыслить.

И такие командуют ракетными войсками… Счастье, что Советский Союз до сих пор случайно, чисто по произволу таких как Лев Игнатьевич или Гоша, не бабахнул по американским городам ядерными боеголовками. Боюсь, на той стороне встречаются подобные же долботрахи. Надо благодарить или Господа (не его, он точно не вмешивается), или судьбу, что механизмы защиты от дурака пока не дают сбоя и сдерживают подобных энтузиастов. Тот же Щеглов, тридцать лет слушавший идеологическую трескотню про единственный смысл существования США — стереть СССР с лица земли в пламени термоядерных взрывов, запросто нажал бы на красную кнопку, лишь бы выстрелить по «империи зла» первым номером. А сейчас Рони Ригн пришёл к власти, теперь про «империю зла» гундят с того берега океана.

В какой мир пришла моя маленькая Мэри…

Чёрт побери, я же отец. И должен быть мудрее, потому что Маша в одной связке с мамой, тётей, а также бабушкой и дедушкой по материнской линии.

— Товарищи женщины, как говорил товарищ Сухов, давайте решать. Каким бы ни был генерал, пока не стал генералом, сейчас это не столь важно, коль ведёт себя как анти-Мидас? Знаете Мидаса? Он прикосновением превращал всё что угодно в золото, Лев Игнатьевич обращает в дерьмо. Ситуация знакомая, нечто подобное творил мой отец, мне пришлось долго отстаивать своё место под солнцем, но прошло время, вот он здесь, гугукает с внучкой, пусть она его пока не слышит. С большего ситуация нормализовалась, — я проигнорил возмущение, поднявшееся штормовой волной в глазах Евгения. — Поэтому предлагаю: решайте с квартирой сами. Оля, пардон, тётя Оля, раз у неё есть племяшка, может, конечно, жить тут. Но скоро и ей понадобится отдельная квартира, не факт, что найдёт буржуя типа меня. А как анти-Мидас отреагирует, сами смотрите.

— Он генерал, у него связи… — пробормотала тёща.

— Я вас умоляю. У него двадцать пять лет выслуги есть? О, все тридцать. Шепну ребятам из военной контрразведки: не пора ли одному заслуженному товарищу на пенсию. Его нынешние поступки запросто тянут на аморалку, не на пинок ниже спины, а так — почётная отставка. Впрочем, не обязательно. Генеральская пенсия меньше генеральской зарплаты. Думайте.

Она испугалась. Конкретно. Наверно, только сейчас до конца поняла, что представляет собой зять и лучше не становиться у него на пути. Нет, всего не знает, я же — демон.

Вику, похоже, ничто не испугает. Она свернулась калачиком и прижалась под одеялом ко мне, когда легли спать. Конечно — настороже, Маша в любой миг заплачет. Но пока…

— Валер… За что тебе Героя Советского Союза дали?

— За Ил-62. Потом была заварушка под Баграмом, парни отстреливались, а я как самый хитрый схватил кофр с самыми секретными в мире документами и спрятался. Они воевали, наградили одного меня. Абыдна, да?

Умолчал, что там погибли все, кроме её супруга, прекратившего огонь, имея два полных рожка, и спрятавшегося. И ещё был один эпизод, когда я спас одного важного афганца и вывел к своим, заставив отшагать с минимумом воды во флягах больше пятидесяти километров по занятой партизанами зоне.

Ей не стоит знать и миллионной части того, что я видел в охваченной войной стране, где творили зверства и моджахеды, и армия ДРА, и части царандоя, а также, конечно, отдельные особи из «ограниченного контингента». В том ужас любой войны, когда массовые преступления совершают и развязавшие её, и те, кто сражается как бы на правой стороне, защищает свою страну от вторгшихся захватчиков. Война не спишет, не обнулит грехи обороняющихся, но напавшие получат сполна за всё: из-за их интервенции разрушены скрепы пристойности, люди гибнут массами от пуль, бомб и снарядов, и конца-края этому не видать… Девочка воспитывалась в военной семье, где даже набухавшиеся непременно провозглашали: офицерскую честь не пропьём, где Советская армия, особенно высокотехничные войска, представлялась неким эталоном, а гоблины из военно-строительных частей, подкарауливавшие дочек ракетчиков на предмет пощупать, казались странным и непоказательным исключением, но не закономерным продуктом системы.

Вике не нужно знать, что американцы ни за что и никогда не нанесут первыми термоядерный удар по городам государства, откуда возможет прилёт хоть одной ответки по Нью-Йорку. Невозможно по единственной причине — потому что президент США, допустивший уничтожение Нью-Йорка, не переизберётся на следующий срок, а его партия потеряет голоса в Конгрессе и будет отлучена от распила самого большого госбюджета в мире. Соображения гуманизма в данном случае не играют никакой роли. Я понимаю — несколько десятков советских МБР на боевом дежурстве, необходимые для сдерживания американской прыти, но попытка достичь паритета с НАТО по ядерным боеголовкам и средствам доставки разорила чахлую экономику СССР, зато досыта, по совковым меркам, накормила военно-промышленный комплекс и таких вот генералов Щегловых, причинивших куда больший ущерб Советскому Союзу, чем происки всех внешних врагов вместе взятых.

И это ничтожество смело раззявить на меня варежку… Как же они похожи с Евгением! Какая-то мизерная часть их сознания отдаёт себе отчёт, что занимаются не настоящим полезным делом, а полной хернёй, это порождает острый комплекс неполноценности, его пытаются заглушить раздуванием щёк и демонстрацией значимости.

Если бы не необходимость выполнять грёбаное задание «Вышнего», я, наверно, что-то попробовал бы изменить более масштабно, а не результаты боксёрских турниров. Но с каждым годом жизни в умирающем СССР всё больше убеждаюсь — абсолютно невозможно, бесполезно, даже если бы вселился не в плод, а в сравнительного молодого в шестьдесят первом году Брежнева или, прости Господи, в Никитку Хрущёва. Модель, где общественное производство зиждется на сверхмалой оплате труда работающих, или преобразуется в нормальную рыночную экономику, как в Китае, или чахнет как в СССР. Исключения в виде мелких закупоренных диктатур не в счёт. Советский Союз был слишком пронизан фальшью. Не удивительно, что опалённые Афганистаном рвались назад, в горы, в бой, там — всё честно, очевидно, где враг, а где друг, где герой, а где трус. Увы, сама базовая идея исполнения «интернационального дога» основывалась на лжи, будто бы народ, более чем на девяносто процентов мусульманский, потерпит власть, насаждённую иноземными атеистами.

Менять нужно было практически всё, что не по силам одному, даже самому высокопоставленному чиновнику. Страна вынуждалась налететь на экзистенциальный кризис, ввергнуться в хаос, чтоб до самого упёртого дошло: баста, карапузики, дальше так жить нельзя, и Горбачёв, отдам ему должное, выбрал кратчайший путь к хаосу и разорению. Молодец, товарищ коммунист, всё как обычно.

Тоненько захныкала дочка, оборвав мои мысленные заумные рассуждения, Вика подорвалась к ней, до утра мы ещё несколько раз вставали по очереди. Вот оно, лекарство от социального кризиса. Семья, любовь, любимый ребёнок. С ними и ради них можно пережить крушение «нерушимого», избежав погребения под его обломками.

Я — отец. Это меняет и определяет многое. А также обуславливает мою уязвимость.

Перед вызовом в Москву, связанном с предстоящим боксёрским матчем СССР-Куба, меня снова навестил инопланетянин. Ночью и прямо над постелью, пока Вика перепелёнывала Машу.

— Снова пробелы в итогах турнира.

— То есть Вселенная не помнит, добуду я победу или проиграю.

— Вселенная не имеет памяти, — терпеливо разъяснил он. — В ней что-то произошло или нет. Поскольку ты ещё не победил и не потерпел поражения, может, вообще не вышел на ринг, результата не имеется и в две тысячи двадцать четвёртом. Этот матч не столь важен, поскольку проходит в Москве. Но при первой возможности ты остаёшься на Западе.

— Помню. Заберу все сбережения и прошу убежища. Вопрос с семьёй…

— В биографии претендентов на матч с кубинцами появилось: у тебя есть дочь. Одобряю. Неженатого без детей неохотно выпускали за рубеж, — он сделал короткую паузу и ударил под дых: — Если не выполнишь моё задание, я отменю твою отправку в шестьдесят первый. Дочь не родится. Исчезнет. Тайсон снова станет чемпионом мира среди профессионалов. Твой шанс — стать чемпионом мира среди любителей в Мюнхене и просить политического убежища.

Да клал я на Тайсона… Вот с Машенькой угроза реальна. Опасность в пределах его возможностей. Как же ненавижу этого иноземного урода! Прекрасно понимает людские привязанности и использует.

Наутро поцеловал супругу в губы, дочку — в лобик и спустился к «волге» с водителем из Белсовета «Динамо», такие у меня теперь привилегии. Машина понеслась в аэропорт на московский рейс по заснеженной дороге между соснами, отягощёнными белыми рукавицами на лапах. Солнце встало… Но виденное ничуть не радовало. Шантаж «Вышнего» ведёт к тому, что это проносится перед глазами, а не в памяти, в последний раз. Вернусь в феврале, когда снег потемнеет, а следующая зима меня ждёт в какой-нибудь Калифорнии, абсолютно сейчас не нужной. Ведь на дворе — январь восемьдесят второго, через три года умрёт Черненко, придёт Миша Меченый, и я вместе с супругой абсолютно легально переберусь туда, где разрешён профессиональный бокс. Более того, к концу восьмидесятых профи появятся и в СССР, во всяком случае, наши боксёры уже начнут биться с иностранными на профессиональном ринге. Зачем гнать лошадей?

А зачем откладывать, возразил бы «Вышний». Ему любые сюси-пуси с супругой и дочкой по барабану, цель одна — восемьсот миллионов и какой-то агрегат к его аппаратуре, любое отклонение от генеральной линии партии воспринимает как измену.

Больше никого в прошлое не послал. Наверно, уже пребывает в десятом августа двадцать четвёртого года, продолжает экспериментировать, убивая туристов. Эх, два десятка килотонн бы на его голову или что там у него торчит! Но чтоб правительство Российской Федерации узнало и поверило, что на Кавказе действует инопланетянин, а не какой-то террорист из недружественной страны, суток мало.

Надеюсь, как минимум, маршрут закроют, узнав, что люди гибнут. И жизни сохранят, и мерзавец лишится шанса на альтернативного агента в прошлом, будет больше ценить меня уникального… Но не факт, что станет легче, запросто увеличит прессинг.

В итоге попал под светлы очи Юрия Михайловича Радоняка в самом смутном настроении. Встреча проходила близ всем известных «Лужников». Тренер союзной сборной посмотрел внимательно, затем ощупал мою левую руку.

— Как ранение? Болит?

— Уже нет. Приступил к тренировкам. Можем пройтись в зал, покажу. Удар нокаутирующий, любого свалит.

Прозвучало почти как угроза в присутствии средневеса, моей уменьшенной копии.

— Не только в ударе дело, Валерий Евгеньевич. У вас такой пропуск в тренировках и соревнованиях! Вас в Афганистан на полгода отправляли? И там никакого бокса…

— Там — стрельба по живым движущимся мишеням, реки крови и лужи поноса, лучше не вспоминать. Из-за ранения и награждения Звездой Героя меня чуть раньше сдёрнули в Москву, успел к рождению дочки.

— Но даже пять месяцев перерыва — много. Так боксёры восстанавливаются после нокаута.

— Чего не было, того не было. А почему такое нагнетание? Кого надо уронить на канвас?

Он помялся.

— Информация неподтверждённая, но… Есть мнение, что в супертяжёлом кубинцы выставят Теофило Стивенсона. Он, кстати, проигрывал нашим. А сейчас на пике формы. Против него боятся выходить, даже отвязанный Серж Варданян отказался. Вы — действующий чемпион СССР, Валерий Евгеньевич. Но нельзя сбрасывать со счетов перерыв и травму. Боюсь, с кубинцем не справитесь.

В одном он прав, с той раной я перестарался, так тормозил заживление, что едва не допустил гангрену. Если бы оттяпали руку по локоть, как бы объяснял, откуда выросла новая? Зато пулевая дырка, наверно, сыграла решающую роль и при награждении, и в освобождении от нескольких недель участия в афганской бойне, в СССР любят пострадавших, эдаких святых великомучеников. Знали бы, сколько «святости» у демона!

— Давайте не вилять вокруг да около. Раз меня вызвали в Москву из-за Стивенсона, я рассматриваюсь как реальный претендент. Нужно моё согласие? Оно у вас есть. Физически я в нормальном состоянии, полностью восстановился. А если считаете, что школа минского «Динамо» хлипковата, чтоб готовить меня против большого негритёнка, готов пару недель заниматься здесь, с московскими тренерами. Условие лишь одно, и оно не сложное.

— Какое?

— Секундантом со мной выйдет Ким Васильев, он же мне ассистировал во всех заграничных матчах, на Олимпиаде и на чемпионате СССР.

— Знаю его… Он же не боксёр, борец.

— И мой друг. Никто как он не знает меня, не понимает, что сказать, ободрить или поругать. Больше никому не доверяю.

А ещё мой корыстолюбивый напарник обладает сверхъестественным нюхом находить принимающих ставки, даже если подпольных букмекеров гоняют стаи милиционеров. Я о себе позаботился, поменял афгани на чеки Внешторга и привёз их в Минск богато, Ким полгода жил на зарплату, надо подкормить.

Если сдаваться на шантаж «Вышнего», Ким совершенно необходим в грядущей и пока непонятной жизни. Без колебаний последует за мной.

Как забрать Вику и Машу? Задача со звёздочкой.

Глава 12

12

Одиннадцатый негритёнок

Первым делом Игорь Яковлевич спросил:

— Валерий, ты — еврей?

Я опешил.

— С утра вроде бы нет. По паспорту русский.

— Чего же Володя Коган за тебя просил?

— Ну, в каждом из нас, если покопаться, найдётся капля крови соотечественников Христа. У тебя, судя по форме носа и глаз, литра два?

— Отец наградил. Мама из прибалтов. Но ты у Когана тренировался.

— Он и сейчас мой персональный тренер, и не все его ученики евреи, правда, секундирует другой товарищ, Коган невыездной как раз по озвученной тобой причине. Скажи «ой, вей!» и переходи к делу.

Он был старше меня лет на восемь, тоже супертяж, чуть выше ростом. Увы, на закате карьеры. А в расцвете сил два раза встречался с «непобедимым» и «легендарным» Теофило Стивенсоном, оба раза бил его, второй — нокаутом, бескомпромиссно. Кстати, до сего времени это единственное поражение нокаутом у большого кубинского негритёнка. Высоцкого вызвали в сборную на тренировки перед матчем СССР-Куба в качестве моего дублёра, но, скорее всего, чтоб он передал мне свой опыт — как уронить шоколадку на ринг.

Мы вышли на спарринг, тренируясь на загородной базе, принадлежавшей ЦСКА. Высоцкий носил странной формы шлем с очень низкой лобной частью, наползающий на глаза, похоже, сделанный специально под него, я же щеголял импортным дорогим красного цвета, купленным за свои кровные, то есть тотализаторские.

— Сейчас перейдём. Стивенсона тренировали наши. Слышал об Андрее Червоненко? Кубинец дерётся ровно по советским классическим канонам, очень плотно, технично. Руки длинные, скорость высокая, реакция отменная и голова крепкая. Знакомый типаж, уверен, ты гасил таких неоднократно. И кубинца побьёшь.

— А что не сам?

— Из-за бровей. У меня выпуклые и острые кости черепа. Даже не касанием головы, лёгким ударом перчатки рассечёшь мне бровь. Иначе бы я… да что говорить.

И при этом дважды победил лучшего супертяжа-любителя! Крутой мужик.

Мы не вставили капы, чтоб можно было говорить, старались не съездить по физиономии, разбивая губы. Высоцкий изображал Стивенсона.

— Он стандартен, оттого предсказуем. Вспоминай, чему учил Коган, и этого же жди от него. Чуть раскрылся — он бьёт левой и сразу добавляет правой-левой. Работает жёстко. Значит, уклонившись от его первого, успей ударить и закрывайся от хуков. И на ближней у тебя преимущество — как у любого кто ниже ростом.

Я как раз сократил дистанцию и достал Высоцкого шлепками в живот.

— Правильно! Обязательно добавь на отходе и не пропусти сам. Берегись его джебов с дальней. Те, что в среднем весе идут как разведывательные удары, у него носорога повалят. А сам далеко для тебя, он длиннорукий.

Насколько помню по урокам истории бокса от «Вышнего», где-то с восемьдесят шестого в любительских турнирах шлем станет обязательным, что сбережёт брови моего спарринг-партнёра, но для него это поздно. Повесит перчатки на гвоздик.

Он как никто знал слабые стороны классической школы, в том числе замешательство советских спортсменов, наталкивавшихся на левшей или иных непривычных соперников. Показывал, как обманывать Стивенсона, имитируя неудачный удар с провалом, чтоб тот предсказуемо выбросил руку, заранее быть готовым к его встречному и тогда уже бить на поражение.

Наверно, ни один специалист в СССР не рассказал бы так доходчиво, как уложить кубинского монстра, гордость нации и любимца самого Фиделя Кастро.

Я не поскупился и пригласил Высоцкого в ресторан «Арбат», место блатное, дорогое, попасть туда было трудно, но против Героя Советского Союза, чемпиона СССР и олимпийского чемпиона, щедро совавшего сиреневую купюру, кто устоит?

— Ты видел бой Стивенсона с Заевым? — спросил мой компаньон, когда мы отведали салат и ждали горячего. — Или вкушал триумф от собственной победы?

— Видел, в записи.

— Твоё мнение?

— Ровный бой. Заев много атаковал, постоянно шёл в ближний бой. Кубинец не раскрылся. Фехтовал левой, редко пуская в ход правую. Оба осторожничали, зная, что каждый может ударить как пушка.

— Многие считают, что Петя не проиграл. Трудно сказать, сколько каждый попал, зал свистел в негодовании, когда золото отдали Стивенсону. В нашей сборной были уверены, что решение политическое, Советский Союз и так выполнил план в медальном зачёте, и шепнули судьям — нельзя обижать гордость Острова Свободы. Если бы Пётр хоть раз заставил бы его проехаться носом по канвасу…

— Правильно, это то, в чём я никогда не соглашусь с Коганом. Он — за «фехтование» по благородным правилам. Я — чтоб соперник вдруг обнаружил себя на полу. Победу нокаутом никто у меня не отнимет.

— Ты прав, но… Бывает жаль парней, что выпускают против нас, опытных. Ломаю ему не челюсть — жизнь. Виноваты, конечно, те, кто отправляет новичка на заклание по принципу: авось победит молодость.

— А ты победил Мохаммеда Али?

Высоцкий аж руками взмахнул. Его странные брови, щедро отмеченные шрамами рассечений, выстроили ироничный домик над мясистым чисто еврейским носом.

— Это не бой, а показательный спарринг! Как на мой ум, он куда сильнее Стивенсона, разнообразнее. Знаю, промоутеры всё пытаются организовать бой Али и Стивенсона, но кубинцы упрямятся, какие-то непомерные требования выдвигают. Не повторю это вслух на партсобрании, но если оба будут в хорошей форме, Теофило не выдержит и двух раундов.

На следующий день Высоцкий боксировал как бы за Мохаммеда Али. Жёстко наказывал за каждую мою ошибку, напоминая: в супертяжёлом почти каждый провал чреват падением на пол.

Он также вышел против Яковлева, специально прилетевшего из Ленинграда, как и я согласившись принять участие в охоте на Стивенсона. По результатам боёв собрался тренерский совет. Представитель «Буревестника» агитировал за ленинградца, даже предлагал устроить спарринг со мной. Высоцкий, опробовавший на зуб нас обоих, высказался необычно:

— У Вячеслава есть шансы против Валерия, пусть и немного. Но против Теофило Стивенсона практически ничего. Валера, по моему опыту, сегодня единственный в СССР, способный завалить кубинскую звезду.

— Надо не «завалить», а красиво победить! — пытался спорить кто-то из сторонников ленинградцев, но «Динамо», ведь Высоцкий тоже из наших, пересилило.

В конце концов, это не Олимпийские игры, а всего лишь один бой, товарищеский. Правда, у меня к товарищеским встречам своё отношение, чтоб дорогой товарищ по её окончании не тискал мне руку и не обнимался, а пытался свести расплывающуюся и двоящуюся перед глазами картину мира в одно изображение, и у него не получалось.

До марта я получил строгий наказ: никаких турниров, особенно по боевому самбо, тренировки только на поддержание формы, не рисковать, не переутомляться, с чем был отпущен домой. Через тёщу попытался для проформы протянуть руку дружбы тестю, ну, хотя бы пальчик, обещая билеты в спорткомплекс «Олимпийский» на проспекте Мира на посещение всего матча с кубинцами. Он заверил: сам при желании достанет такие билеты через ЦСКА, но уйдёт с боя супертяжей, если за Союз выступит Матюшевич.

Больно надо было!

Алевтина Павловна стойко выдерживала линию посерёдке, старалась не рассориться с мужем, но постоянно ездила к дочке и внучке, Оля вообще получила постоянную койку в Ждановичах, Вике они помогли очень серьёзно, особенно когда отец-заочник в отъезде.

Восьмое марта праздновали очень хорошо, я пригласил Стаса, расставшегося с прежней любовницей, в промежутке у ловеласа (лучше ловелаза — от слова «лазить» куда ни попадя) промелькнула ещё парочка подружек, и он разбавлял компанию, засыпая комплиментами Ольгу, та таяла от удовольствия, но чётко нарисовала «красную линию», предупреждённая мной, что это за фрукт. Хоть, быть может, я несправедлив, сойдётся с женщиной своей жизни и остепенится. Либо горбатого могила исправит.

Молодые и не совсем молодая тёща радовались обновкам, привезённым из московской «Берёзки», я расстреливал ещё афганские чеки, Стас поливал анекдотами, в том числе довольно смелыми политическими…

В перерыве спросил:

— Чего хмурый? Губы улыбаются, глаза — нет.

— Не высыпаюсь из-за Маши. Вот думаю: вас оставить, а самому давануть на массу.

Он сделал вид, что удовлетворился ответом.

На самом деле, на горизонте клубилась тёмная туча. Долго тянуть кота за хвост не получится. Рано или поздно окажусь в ФРГ или США, тогда открутиться от невозвращенства никак. И всё это дорогое сердцу: дом, семья, собака, останутся позади за железным занавесом.

Возможно — навсегда.

Конечно, разок стоит симулировать травму и сняться с сорев. Но «Вышний» и так полон подозрений, что всячески уклоняюсь от эмиграции. Начнёт прессовать, и я уверен, у него припасена масса неизвестных мне возможностей для влияния. Вот самая простая: в две тысячи двадцать четвёртом Маше будет всего сорок два, да и Вика далека от критического возраста, он запросто найдёт способ убить их обеих… Да мало ли! Он — мне не соперник. Точнее я ему — что моська слону. Если повезёт, у меня должен найтись какой-то шанс подгадить на финише исполнения его плана. Но — максимум один раз, иначе нам всем крышка. Отменит мою отправку в чрево матери в шестьдесят первый, Маша не родится, Виктория выйдет за Гошу и овдовеет с ребёнком-дауном на руках от хронического алкаша, а я вернусь побитой собакой, поджав хвост, под гневные очи ангелов тридцать третьей небесной канцелярии, уверенных, что самое важное задание я провалил исключительно по своей вине.

И как тут веселиться на празднике? Мне, прожившему тысячи лет, не удаётся наслаждаться текущим моментом, не задумываясь о будущем. Смертным из СССР стократ проще: они уверены, что всё закончится для них с первой и единственной кончиной, она неприятна, но неизбежна, лови секунду счастья, не задумываясь о вечной жизни и посмертной каре за грехи.

Ночью, когда очередной раз уложили Машеньку, я первый раз завёл серьёзный разговор с Викой о переезде на Запад. Не пугал пока перспективой невозвращенчества, завёл разговор издалека.

— Американские промоутеры предлагали Стивенсону пожить в США и боксировать с профессионалами, но кубинцы зарядили такие условия, что просто нереально. А у нас, Вик, в Госкомспорте ходят разговоры, что стоило бы согласиться. После финансового краха Олимпиады, огромных затрат на войну в Афганистане и падении цен на нефть деньги ох как нужны. Побью Стивенсона, и я — первый претендент на временный переезд в США.

— Временный — это насколько? — встрепенулась она.

— Года два-три. Но только втроём, без тебя и Маши не поеду. Подожди отказываться! Это совершенно иная жизнь. Дом в Калифорнии на берегу океана, яхточка, путешествия по всему миру, «мерседес» или «кадиллак» у каждого.

— А мама и Оля останутся здесь? Да и папа… Он не прав, что до сих пор против тебя, но он всё равно мой отец. И твои родители не молодеют. А бабушка и дедушка…

— Верно на все сто. Поэтому я не хочу рубить канаты и жечь мосты. Но кое-что ты не знаешь. Поклянись, что не скажешь никому. Даже родным. Малейшая утечка — лишимся всего.

— Ну… говори…

Приняв заверения, что речь не идёт о банальном бегстве, благоверная чуть расслабилась и зарылась в одеяло. Несмотря на моё враньё Стасу, Маша спала образцово и давала отдохнуть нам. Тем не менее, Вика предпочла бы отвернуться и засопеть. Через три месяца после родов я ещё остерегался предлагать ей утехи, у неё нашли какие-то осложнения по-женски, не хотел усугубить, как бы ни свербело.

— Советский Союз начнёт шататься примерно через три года, ещё через три — рассыпаться. У нас в КГБ прямо об этом не говорят, но информации циркулирует море. Андропов считает, что Брежнев распустил страну, мечтает взять её под контроль в ежовые рукавицы. Но у него ничего не выйдет. С очень высокой степенью вероятности прогнозирую кризис, а я в таких вещах не ошибаюсь. В момент обвала нам нужно находиться подальше и в тёплом местечке, чтоб не засыпало обломками.

Она подскочила как ужаленная:

— Не может быть!

— Ты не можешь видеть глубинных процессов. А они запущены и необратимы. Когда рухнет экономика, лозунгами «Народ и партия едины» уже ничто не скрепить. Как не защитить рассыпающийся от ветхости дом наклейкой новых обоев. Я не хочу, чтобы ты, а также твоя или моя мама бросали всё и неслись в магазин как на пожар, услышав «колбасу дают!», занимая километровую очередь, потому что полки пустые, эту колбасу распродадут прямо с колёс. Да, прикреплённым к закрытым распределителям чуть проще, но… Зарплаты особо не вырастут, а водка будет стоить десять рублей. Знаешь, сколько Гоше и дяде Паше придётся платить за водку ежемесячно?

— Кошмар…

— Есть лайт-вариант решения проблемы — переехать в Грузию, под крыло Резо, у него выходы на верх вплоть до Шеварднадзе. Буду бить армян от имени грузин — стану национальным героем. Ещё одну мандариновую плантацию подарят. Грузия, ты же знаешь, практически уже живёт при капитализме, серп и молот у них чисто в качестве фигового листка. И всё равно, переходный период в момент развала СССР там тоже будет непростой. Я понимаю, ты считаешь, что и здесь нам хорошо, тихоокеанская яхта и персональный самолёт — это твой муж с жиру бесится. Но сравнивать надо не с нынешним положением, а с тем, что разразится лет через шесть-восемь, когда наши автомобили будет тупо нечем заправить. Готова срубить сосны и посадить картошку, чтоб не сдохнуть с голода?

— Преувеличиваешь.

— Да, утрирую. Но мой генеральный план таков: уехать на смутное время, потом смотреть — возвращаться или оставаться там. Обеспечить нормальную жизнь Маше, родителям, Оле. Учти, мне в этом году двадцать один. Бросить большой бокс собираюсь через восемь-девять лет, а то и раньше, если заставят травмы. На сегодня я вхожу в десятку, а то и в пятёрку сильнейших супертяжей мира. Но это ненадолго. Решать нужно в течение ближайших месяцев.

— Ты так уверен, что нас выпустят в США?

— Уверенности нет. А вот готовность необходима. Когда буду знать что-то более конкретно, вернёмся к разговору.

— Ну уж нет! Уснёшь после этого. Иди ко мне. Только аккуратно, не порви!

Ох, да… Сдерживаться трудно. Всё же махина убийства под центнер весом, практически без капли жира, это не самый пушистый заяц в мире. И пусть не заливают тренеры, что секс перед ответственными турнирами вреден, отнимает силы. Они ничего не понимают. А главное, не были в постели с моей Викой.

Очень старательно она меня вдохновила перед выездом в Москву. Сама, конечно, не могла сопровождать, Маше всего три с половиной месяца, да ещё молодой маме пришлось досдавать экзамены в иняз, чтоб не терять год. Самое смешное, ма помогла ей с политэкономией социализма! Быть может, всего лишь позвонила знакомым и просила не прессовать невестку.

Хорошее настроение помогло мне удержаться от взрыва во время предматчевой пресс-конференции, где Стивенсон распустил хвост. Он говорил, что этот товарищеский матч входит в его программу подготовки к чемпионату мира в Мюнхене, где он подтвердит титул сильнейшего в любительском супертяжёлом, а его цель — четвёртое олимпийского золото в восемьдесят четвёртом, и он более чем уверен в достижимости цели.

— Во заливает, — ехидным шёпотом заметил Высоцкий. — Мало я ему тогда навалял…

Ким, как обычно перед матчем, бегал по Олимпийскому, искал где сделать ставки. Его нигде не было видно. Наконец, появился с нездоровым блеском узких глаз.

— Я пристроил пятьдесят тысяч на твою победу! Серьёзные люди собрались. Ставки два с половиной к одному за кубинца.

Хорошо, что Высоцкий не слышал… А я уж заготовил ответы на журналистские вопросы, их мне зададут хотя бы для проформы. Собирался сказать, что Игорь Яковлевич уже два раза замолотил Стивенсона, сейчас работает моим вторым секундантом, я ни одного боя в жизни не проиграл, а выиграл больше сотни, абсолютное большинство — нокаутом или техническим нокаутом, шансы одиннадцатого негритёнка расцениваю примерно так же, как и у десяти предшествующих из считалки Агаты Кристи, то есть для него неутешительные, но жабья лапа сдавила горло. Если сказать правду, начнутся ставки в мою пользу. Поэтому лопотал, что безмерно уважаю «кубинского гения бокса», рассчитываю получить у него урок высококлассного бокса, который мне будет полезен, независимо от результата.

В воскресенье, в день турнира, на Олимпийском был аншлаг. Я представляю, что видно с последних рядов: два микроскопических муравья бьются передними лапками, третий муравей-альбинос прыгает рядом, и это почему-то считается очень круто, хоть бой по телевизору виден на порядок лучше, и можно тянуть жигулёвский пивас под рыбку.

Меня разминал Высоцкий, работая с лапами, я добросовестно дубасил, рядом суетился Коган, подбрасывая советы — как опередить трёхкратного олимпийского чемпиона. По скорости не уступаю Стивенсону, если молотить максимально быстро, то на его десять ударов придётся моих одиннадцать. Говорят, у него нокаутирующий — тонна? Если скомандовать себе «пли» и излить четвертуху, запаса, я стукну сильнее. Так отчего такие низкие котировки? Довольный как объевшийся сметаны кот в зальчик заскочил Ким и незаметно для других показал мне семь пальцев. То есть семь к одному.

— Из десяти боёв кубинцы выиграли восемь. А в весе до девяносто одного нашему Ягубкину присудили очень спорную победу.

— Чему удивляешься? Меня списали заранее. Так, по мнению Спорткомитета, продуем хотя бы не всухую, девять-один. Я — чисто мальчик для битья, Теофило в этом уверен. Немножко разочарую его.

Я бодрым шагом двинул по коридору, ведущему к рингу, Васильев и Высоцкий дунули следом.

Накануне мы прошли очень странную накачку в Спорткомитете Союза. С одной стороны сборную прессовали добыть как можно больше побед, с другой — не забывать, что матч товарищеский, играть исключительно чисто, противников не калечить, стараться обойтись без рассечения бровей и прочих заметных травм.

— Балет! — не выдержал Ягубкин.

— Что вы сказали, товарищ?

— К нам кубинский балет приезжает? Станцуем вместе с ними «Лебединое озеро», там точно никому голову не отобью.

Боксёры смеялись, чиновникам было не до смеха, результатом мероприятия стало зря потраченное время. Лучше бы в Третьяковку нас свозили.

— … В красном углу — заслуженный мастер спорта Валерий Матюшевич, сборная СССР. Олимпийский чемпион, чемпион Европы, чемпион Советского Союза, провёл сто один бой, во всех одержал победу, в восьмидесяти одном — досрочно. Рост сто семьдесят девять сантиметров, вес девяносто четыре килограмма.

Звучит убедительно, но только пока диктор не назвал регалий подпрыгивающего в синем углу Стивенсона, трёхкратного олимпийского чемпиона. Мне похлопали, твари, но не слишком, вера в советский бокс пошатнулась, ему же аплодировали как рок-звезде.

Таким он себя и чувствовал, вышел на центр, высоко подняв руки в перчатках. Чёрная гора, рост под два метра, руки длиной как лопасти ветряной мельницы, с удивительно правильными для чернокожего и привлекательными чертами лица, зубами хоть на рекламу пасты, пока не сунул в рот капу. Я — полная противоположность, гораздо мельче, проще экстерьером и светлый. Кто-то наверняка назовёт наш поединок тьмы со светом, совершенно зря, не нужно падать в расизм. Негр — не друг человека, он и есть человек, я не испытываю никакой расовой ненависти, разбивая им физиономии.

А вот в его глазах что-то мелькнуло… Думаю, ни один фотограф не сумел запечатлеть Стивенсона крупным планом, как видел его я, глядя ему в глаза между кругляшами его перчаток. О, там бушевала не спортивная злость, а именно та самая ненависть, зоологическая и незамутнённая. Такой он по натуре или просто заводит себя подобным образом на бой — вопрос не по окладу.

— Бокс!

Он спокойно двинул вперёд, выдавливая меня из центра ринга массой. Кроме ненависти, в выражении физиономии мелькнуло превосходство: я буду делать что захочу, а ты — лишь что тебе позволю.

Больше всего поразила его защита. Правую Стивенсон держал у щеки, левую выставил далеко вперёд, выбрасывая короткие джебы. Часто даже не опускал её, синяя перчатка маячила перед физиономией, словно приглашая поцеловать её, или даже перед моими перчатками. Кубинец будто спрашивал: ну и что ты сможешь, коротыш?

С минуту я ничего не понимал. Пузо практически не защищено, только печень правым локтем. Ясно, что Стивенсон за счёт джебов и далеко выдвинутой левой намерен держать меня на максимальном расстоянии, где моих рук не хватит, чтоб достать в корпус или голову. Но ведь мы, не очень высокие парни, всю спортивную карьеру учим выходить на дистанцию среднего и ближнего боя с такими каланчами! Он — бессмертный? Или засейвленный? Сейчас проверим.

Джеб левой, едва касаюсь его правой перчатки, и тут же апперкот правой. Она тоже не достаёт, перчатка бьёт ему по левому локтю, подбрасывая его клешню вверх, и тут же очень резкий второй апперкот, практически без замаха, одним только круговым движением предплечья — на-а-а!

Попадание в селезёнку, усиленное дракончиком, килограмм на шестьсот-семьсот потянуло. Если разорвать дистанцию, кубинец наверняка потянет паузу, закроется либо, наоборот, кинется вперёд чтоб вязаться. Более чем полтонны под левое ребро — это боль, шок, сбой дыхания.

Что интересно, рефери почти никогда не спешат реагировать на сокрушающий удар в корпус, им непонятна его эффективность, не в челюсть же. Команды «стоп» нет, и я продолжил.

Снова короткий тычок левым джебом, чтоб не думал правую пустить в ход, апперкот в центр корпуса. Готов клиент. Но за полсекунды до крика рефери я успел вколотить третий апперкот правой — точно в чёрный подбородок, он находился чуть выше уровня моих глаз. Бил как по макиваре — неподвижной и беззащитной, вогнав в удар добрую четверть дракончикового запаса.

Если бы рефери не остановил бой, я бы и сам не стал продолжать. Теофило стоял очень ровно, опустив руки. Ноги подогнулись, он упал на колени и тут же ничком — носом на канвас.

Это рассказывается долго, между первым апперкотом в селезёнку и завершающим в бороду прошло менее секунды.

Судья не успел объявить «один», на ринг из синего угла полетело полотенце, оба секунданта метнулись к телу. На общее приветствие, куда вышли все участники десяти поединков, Стивенсон не показался. В «Советском Спорте» вряд ли напишут, что кубинский звездун попал в реанимацию. Черепно-мозговая травма, оскольчатый перелом челюсти, повреждение шеи, многочисленные разрывы и кровоизлияние в брюшной полости. Классно провёл разминочный бой перед чемпионатом мира в Мюнхене.

Неудивительно, что «разбор полётов» в Госкомспорте СССР напоминал смесь поминок с комедией. Нас притащили на Лужнецкую набережную, где находился союзный Спорткомитет, долго мариновали в приёмной Павлова, туда набились какие-то чиновники неспортивного вида, то ли со Старой площади, то ли из МИДа, наконец, всех пригласили к председателю.

Сергея Павловича я видел впервые. Председатель ЦК ВЛКСМ, посол в разных странах, потом сразу же председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР, он произвёл на меня впечатление человека, одинаково годного командовать балетом, образованием, профсоюзным движением, словом везде, где нет объективных результатов, а успех определяется только степенью надутости щёк. Спорт, где высчитывается количество медалей на международных соревнованиях, был, на мой некомпетентный взгляд, не самым лучшим применением для этого несгибаемого проводника генеральной линии партии.

Он начал с вопроса: отчего так случилось, что вместо ожидаемого реванша за Олимпиаду-восемьдесят советские боксёры осрамились ещё больше, затем, поймав сердитый взгляд одного из неспортивных гостей, «поставил вопрос ребром» о неспортивном поведении супертяжа Матюшевича.

Товарищ, сверливший глазами Павлова, перенёс прицел на меня и сказал себе «пли», в результате чего присутствующие узнали, что вызывающий и хулиганский поступок белорусского боксёра разрушает многолетние добрые отношения с Гаваной. Стивенсон — национальный герой кубы, Фидель Кастро считает его сыном. Жестокое, бесчеловечное избиение кубинского любителя бросает чёрную тень на весь советский спорт, на усилия советской дипломатии по распространению нашего влияния в странах Латинской Америки и Третьего Мира вообще.

Ага. Не из МИДа, иначе не стал бы так обхаивать дипломатов. Высокий клерк со Старой площади, ответственный за надзор за внешней политикой.

— Может, дадим высказаться виновнику? — предложил Николай Пархоменко из управления единоборств Госкомспорта, ответственный за бокс, первый кандидат в козлы отпущения за инцидент, в спортивной жизни борец, а не боксёр.

Поймав суровый кивок Павлова, я поднялся.

— Товарищи! Бокс как вид спорта требует только одного: находить уязвимые места в защите соперника и бить туда как можно точнее и сильнее, стараясь не пропустить в ответ. Ради этого мы тренируемся годами — по много часов и не менее шести дней в неделю. Реакция на открывающуюся возможность ударить составляет у мастера спорта примерно ноль-одну десятую секунды, максимум — ноль-две. Быстрее, чем взмах ресницами. Промедлишь — и прилетит. Поэтому в бою боксёр обдумывает тактику, готовит комбинации, но как только увидит шанс — работают одни рефлексы, сознание не успевает. Я даже не помню точно, что произошло, восстанавливали события по записи. Кубинский чемпион пренебрёг защитой корпуса, открыв для поражения левую часть живота. Любой советский тяжёлый боксёр современности воспользовался бы случаем и ударил — Варданян, Высоцкий, Яковлев, Горстков…

— За себя отвечайте! — рявкнул радевший за дипломатию.

— Отвечаю за себя и за всех нас: Стивенсон подставил брюхо под удар и получил в брюхо, затем открыл челюсть и получил в бороду. Я не нарушил правила, не бил открытой перчаткой, по затылку, ниже пояса или после команды рефери «стоп». Одержал чистую победу — так, как того требуют законы бокса. А что у боксёра весом свыше девяносто одного килограмма удар силой в тонну, знает каждый. Тот же Теофило. Зачем подставлялся?

— Не паясничайте, Матюшевич… — экс-комсомольский вождь треснул по столу с воистину комсомольским задором. — Правила для всех едины, но нельзя ими злоупотреблять! Что скажет судья матча?

Поднялся судья международной категории Анатолий Черкасов.

— Действия советского боксёра полностью одобряю. Он не мог знать, что ударом в корпус вывел кубинца из строя. Если бы тот отдышался и начал воспринимать Матюшевича всерьёз, поединок закончился бы поражением динамовца. Не забывайте: акцентированный удар в тяжёлом и супертяжёлом весе — это тонна. Наш молодой супертяж действовал мастерски. Мне жаль Стивенсона, но тот виноват лишь сам: недооценил соперника, расслабился. Не учёл, что Матюшевич не знает поражений. Поздравляю вас, Валерий Евгеньевич.

Цековца и Павлова перекосило, слова судьи прозвучали для них железом по стеклу. Обоим надо было докладывать о «принятых мерах». А тут ещё Коган влез:

— Очень странно слышать, товарищи, что вся внешняя политика СССР в развивающемся мире рухнет из-за единственного апперкота, проведённого в точности по правилам бокса. Боюсь, ответственный товарищ чего-то не понимает, если столь низко оценивает успехи советской дипломатии за рубежом. Товарищ Громыко совсем об ином рассказывает по телевизору.

У меня челюсть отвалилась. Наверно, не висела бы столь безжизненно, если б по ней заехал Стивенсон, как я ему. Всегда взвешенный в поступках и сдержанный на язык, мой тренер вставил такой банан высокому партчиновнику, да ещё провернул поперёк резьбы… Удивил так удивил. Наверно, накипело. Но может и зря, такое не прощают и не забывают.

Как ни пыжился Павлов, общего осуждения виноватого меня в боксёрском сообществе не вышло. Наоборот, при проигранном матче в общем зачёте нам удалось натянуть их капитана — на второй минуте первого же раунда, ну хоть это.

А что Теофило пропустит чемпионат мира, так пусть отдохнёт. Операции прошли успешно, в Москву вылетела целая бригада кубинских врачей на помощь советским, чего волноваться? Выживет и даже поправится. К примеру, Тайсон, говорят, ожил вполне, хоть и бросил бокс. Пошлю Стивенсону в больничку марокканских апельсинов, кубинские отвратительные — костлявые и не такие сочные.

Мы с Кимом подняли на нём от ста тысяч рублей на каждого, могу не скупиться. Маршал Советского Союза, главнокомандующий родом войск, получал, по слухам, порядка восьмисот с чем-то и считался очень обеспеченным. Больше тысячи в месяц имели творческие работники, но лишь отдельные избранные. Конечно, в криминальном мире крутились значительно более крупные, по советским меркам, суммы. Те же организаторы подпольного тотализатора отхватили приличный капитал на бое со Стивенсоном, общая сумма ставок исчислялась миллионами, и даже десять-пятнадцать процентов с неё — не хило… А это всего лишь травоядный «любительский» бокс!

Конечно, я тогда не знал, что очередной поворот судьбы отрежет от привычных заработков, по меркам Советского Союза — космических, и накопленное нужно будет держать в кулачке, не сорить деньгами. Этого и «Вышний» не мог предсказать, моего танца на бабочках.

Глава 13

13

Кровь на перчатках

Как же я любил сборы в Грузии! До женитьбы, конечно. Ещё бы Вику с малышкой сюда, в мае, когда ещё солнце не шпарит, соревнуясь с афганским, воздух чист, с прошлого года сохранились фрукты, а вино позапрошлого года уже созрело, стаканчик его не пьянит, но бодрит и приводит в хорошее расположение духа.

Сейчас летел рейсом Минск-Тбилиси больше по необходимости. Резо Берикашвили из отдела единоборств грузинского спорткомитета сказал по телефону: есть разговор. Поэтому я не стал уклоняться, хоть нашёл бы тысячу причин, и со сборной «Динамо» республики отправился на двухнедельные сборы.

Лично для меня они начались с ресторана «Арагви». Несмотря на вполне национальное и атмосферное название, это было чисто советское очень плоское сооружение высотой в три этажа с большими залами, натуральное предприятие общественного питания с промышленным масштабом насыщения граждан, а не уютные небольшие кафешки Старого Тбилиси, где даже обычные сосиски под пиво были «вах какими вкусными».

Резо, в прошлом борец, давно уже забросивший поддержание спортивной формы с необходимостью вписаться в весовую категорию, заказал шашлык, вино, фрукты, овощи, хачапури, аджипсандали, если не путаю названия блюд.

— Мы ждём гостей?

— Нэт! Угощайся, дарагой.

Что-то напомнило бабушкины пытки едой… Но здесь никто не неволил, и ради утилизации курицы не обязательно скармливать её кошке. Поскольку грузин прекрасно понимал, что я не вправе позволять себе вольности, он не настаивал. И что процентов семьдесят съестного уплывёт обратно в недра ресторана, его не волновало, он выполнил свой долг гостеприимства.

— Спасибо, Резо. Если бы не жуткая жара летом, точно думал бы перебраться сюда. Дивная природа, душевные люди… Рай на земле!

— Летом в тэни надо! Свой дом с тэрасой, кондиционэр в каждый комнат, слушай, и хорошо!

— Почти уговорил. Ладно. Что такое случилось, по телефону не обсуждаемое?

Оказывается — не случилось. Только ожидалось. Грузины с тревогой ждали смерти Брежнева. Он не поздравил «дорогих товарищей» с Новым восемьдесят вторым годом, крайне редко мелькал по телевизору, это раньше получасовую ежевечернюю программу «Время» называли: бенефис Брежнева плюс пять минут о погоде и спорте.

— Я знаю не больше твоего, Резо. Конечно, бываю на приёмах в ЦК после крупных побед. Брежнев после Олимпиады ни разу к боксёрам не выходил. Говорят, болеет.

— Да, генацвале. И мы гадаем: кто после Брэжнева? И какие парадки введёт?

Понятно. Ещё при Сталине для грузин введены послабления: закрывать глаза на мелкую частную инициативу. В Белоруссии, в Украине, да и на большей части территории РСФСР за подобное клеили ярлык «цеховики», ОБХСС брал под белы волосаты рученьки, а суд выписывал энное количество лет праведного труда вместо капиталистического. В Грузии во всю действовали мастерские, штампующие ширпотреб. Парадокс, но в стране, где сделан первый в мире искусственный спутник Земли, госпредприятия не освоили выпуск элементарной джинсовой одежды, с чем чудесно справлялись кавказские предприниматели. Поток частным образом изготовленного товара, а также «мандырыны», «гваздыки» и прочие продукты растениеводства обрушивались на советских граждан, измученных тотальным дефицитом. Даже малая часть населения республики, вовлечённая в рыночную экономику, здорово поднимала местный уровень жизни по сравнению с той же Белоруссией, где коммунизм держал твердокаменные позиции. Что любопытно, ни Хрущёв, ни Брежнев не покусились на особый статус грузин. Более того, в двух других кавказских республиках нравы тоже были чуть свободнее, но не так как в ФРГ. Гордясь вхождением в состав своего квазигосударства автономных республик, грузины называли себя Федеративная Республика Грузия или ФРГ, увы — неофициально.

— Боюсь, к власти придёт мой главный босс из КГБ — Юрий Владимирович Андропов. Он точно вознамерится закрутить гайки… — глядя на вытянутое носатое лицо спорт-чиновника, я поспешил его утешить: — У него здоровье тоже не ахти. Не претендую на лавры пророка, но позволю себе предположить: радикально ничего не изменится. Ему надо будет закончить межведомственную битву с МВД, разобраться с московскими кланами, не до национальных республик.

— Вах как ты хорошо сказал! Так выпьем за бэлорусов — наших лучших друзэй!

Вторая часть приватной беседы затронула предстоящий чемпионат Союза в Донецке. У грузин шла смена поколений, и шла не очень хорошо. Армяне, наоборот, приготовили к украинскому турниру неплохую сборную республики, объективно — сильную. Особенно выделялся Серж Варданян, выделывавший на ринге и около него нечто несусветное. Похоже, набрался не лучшего у западного профессионального бокса и вёл себя соответственно. Получал кучу предупреждений и на ринге, и вне ринга, судьи снимали с него очки практически в каждом бою, но он продолжал выступать и выигрывал, большинство боёв закончил нокаутом.

— Резо! Вашего боксёра я не пропущу, извини, на договорняк не соглашусь. А Варданяна пора остановить. Рано или поздно мы с ним в Донецке пересечёмся.

— Как Стывенсона?

— Ну зачем… Хулиган, но всё же советский человек. Обойдёмся без увечий. С остальными же ребятами — посмотрю. Отберу двух-трёх самых перспективных, уговорю Когана позаниматься с ними, сам поработаю. За две недели мастера не слепишь, но хоть что-то подтяну.

Грузин благодарил, уверял: предложение на переезд к ним бессрочное. В том числе, когда закончу турниры и перейду на тренерскую.

Конечно, он не знал, что любая моя заграничная поездка дальше Польши-Чехословакии-Венгрии ставит крест на любых планах, даже грузинских. Чёрная туча вынужденной и преждевременной эмиграции с каждым месяцем приближалась неумолимо.

Об этом заговорила Вика, едва я разгрузил баул с подарками и покупками из Грузии.

— Не верю, что Советский Союз развалится, и нам придётся бежать. Смотри! Здесь всё хорошо, нам ничто не угрожает. Даже папа, думаю, смягчится. Были на Пулихова, он в таком восторге от Машеньки! Не будет вечно дуться на её отца.

Мы стояли на кухне, и я едва не выпустил из рук плетёную бутыль с вином.

— Ты обсуждала с ними…

— Конечно! Вопрос важный. Конечно же, не сказала, что услышала это от тебя.

— Будто не догадались.

— Валера! Ну что ты…

Она включила самую неотразимую улыбку, положила мне руку на грудь, как тут сердиться?

— Возможно, это была самая неприятная твоя ошибка за время нашего знакомства. Больше тебе ничего не буду рассказывать. Пожалуй, только одно: Брежнев не доживёт до зимы, впрочем, об этом многие и так догадываются. Его преемник найдёт государственные дела в расстройстве, попробует исправить насаждением дисциплины, но сделает только хуже. А там — покатится. Если снова расскажешь родителям, Ольге или кому-то ещё, будем разговаривать только о дочке, грибах и балете.

Она опечалилась, не знаю, от чего больше — от выволочки за длинный язык или от пророчества, что уютный мирок скоро разлетится под ураганным ветром перемен.

Чисто внешне всё было в порядке, наступило лето, лучшая пора в Ждановичах, особенно когда дом стоит недалеко от водохранилища да в сосновом лесу. Ольга и тёща наезжали к нам очень часто. Заглядывала и ма, которую образ жизни без грядок и сада, когда не нужно корячиться в огороде попой вверх, но на столе всё есть натуральное, благо рядом деревня, привлекал больше, чем батрачество на шести сотках в Крыжовке. Женщины, находящиеся тут в ассортименте, избавляли кормильца от необходимости ночных подъёмов к ребёнку, поэтому в семь утра, вполне выспавшийся, я брал Рекса и заряжал обычный десятикилометровый кросс по побережью водохранилища, заканчивая его, правда, уже не у турника, где познакомился с будущей женой, а дома, где мини-спортзал на шестьдесят квадратов и открытая площадка среди сосен были оборудованы куда лучше.

— Вдруг тебя уведут! — однажды горестно вздохнула Вика, когда я растирался полотенцем после душа. — Когда знакомились, ты был тощий, жилистый. Сейчас весь в мускулах, как Аполлон скульптурный. Хоть натурщиком подрабатывай. Что ты смеёшься?

Я подхватил её на руки.

— Знаешь, как приятно, когда Аполлоном тебя называет любимая женщина? Тем более, не такой уж я красавец. Да, накачался. Не запускаю жирок на тело, хоть в моей категории нет потолка, наедай хоть полтора центнера. Но мне так легче двигаться. И это я всегда боялся, что тебя уведут. Даже с ребёнком в виде прицепа. Самая красивая девушка города, если не всей республики! Вернусь из Донецка, выведу тебя в люди, засиделась с Машей. А исполнится ей хотя бы год, начну возить тебя с собой, посмотришь мир.

Улыбка погасла. Боюсь, в каждую загранку будет теперь провожать с мыслями — вернусь ли. Тем более однажды её нехорошие предчувствия сбудутся.

Но Украина ни разу не заграница. Тем более восточная, где в восемьдесят втором говорят только по-русски. А жарко в июле — бескомпромиссно.

Климат виноват или что, до полуфиналов, кроме меня, дотянул всего один белорус — минчанин Игорь Шарапов из Минска. Грузины срезались все ещё раньше, в том числе тренированные нами с Коганом. А вот армяне наступали как Наполеон под Бородино, в финал прорвались сразу четверо, включая того самого Варданяна.

Учитывая заметный вес советского любительского бокса в мировом, на чемпионат СССР приехало довольно много иностранных журналистов, и не только из соцстран. Я привык, а Серж Варданян, впервые узревший подобный интерес к своей персоне, выпендривался как мог. Хамил при случае, будто он представитель не древней культурной нации, а едва слезший с дерева дикарь.

На взвешивании перед финалом, у супертяжей оно достаточно формальное, лимита нет, придурок выкрикнул в мою сторону, работая на публику:

— Я твою маму имел!

Вместо «имел», разумеется, прозвучало похабное матерное слово.

— Ей пятьдесят. Молодые не дают?

Он спрыгнул с весов и как был, босиком и в плавках, бросился ко мне, высоко подняв кулаки.

— Убью!

Я остановил его коротким мае-гери в солнечное сплетение. Наверняка же знал, придурок, что я ещё и мастер спорта СССР по боевому самбо, но не смотрел на ноги. Свалился, замолотил руками по полу, продолжая орать «убью», его тренеры бросились к судьям с требованием моей дисквалификации, Коган не растерялся и элементарно вызвал милицию с первого этажа спорткомплекса: боксёр-тяжеловес вне ринга бросился на будущего соперника, угрожая убийством. Поскольку свидетелей — десятки, сверкали вспышки фотоаппаратов, Варданяну угрожало минимум пятнадцать суток за хулиганство, сколько бы армяне не предлагали ментам. Коган отказался писать заявление, только когда противная сторона отозвала обращение к судейской коллегии.

Мне шепнул перед боем:

— Не ломай ему челюсть как Стивенсону. Правда, этого ненормального мне не жалко.

— Мне тоже.

— Он идиот и непредсказуем. С ним всё что угодно может произойти. Будь предельно осторожен.

По команде «бокс» Варданян бросился на меня как прыгун в воду сигает в реку — вытянув обе руки вперёд. Выше на полголовы и килограмм на двадцать тяжелее, стиснул, не давая пробить апперкот в корпус, затем чрезвычайно чувствительно заехал по обеим почкам.

— Брэк! Брэк!!! — крикнул судья.

Он сделал полшага назад, согнулся и жесточайше боднул меня в лицо, из рассечённой брови потекла кровь. Судья сделал всего лишь замечание за опасное движение головой, я кинулся к своему углу. Ким прижал к моей физиономии полотенце и злобно прошептал:

— Давай сниматься. Судья куплен. Варданян будет делать всё, что захочет.

— Нет, только то, что я позволю.

Доктор разрешил продолжать, и я вернулся в центр ринга. Армянин радостно скалился и при первой возможности кинулся в атаку, обрушив град ударов. Как только я закрыл голову, снова навалился, удары посыпались по затылку. Рефери, наверно, что-то разглядывал у себя в пупке, ни на что не реагируя.

От тяжёлых оплеух по почкам и в затылок дыхание сбилось, из глаз сыпались искры. Стоило мне сунуть ему в пузо, судья рявкнул «стоп» и вынес мне предупреждение за удар ниже пояса. Пригрозил остановить бой и дисквалифицировать. Меня, а не длинного урода!

До гонга я ничего не смог предпринять. Серж колотил открытой перчаткой, снова по затылку и по почкам. Разве что в яйца не бил, слишком высокий. Главное, я не допустил ударов по бровям, ранка прихватилась.

— Что думаешь? — спросил Ким, сунув мне под нос нашатырь.

— Валю его или падаю сам. Третьего не дано.

Во втором раунде он снова лупил длинной серией. Попытка ввязаться в обмен ударами привела к нокдауну, я не упал, но изрядно закачался. Пусть у меня быстрее восстановление, голова у гада была куда крепче.

— … Семь, восемь… Бокс!

Даже странно, что возобновил бой. Купленный судья, что тебе стоит открыть счёт и без нокдауна, досчитав до десяти? Я не помню примеров, чтоб боковые судьи отменяли решение рефери, тот ближе к бойцам и видит, что глаза бегают, не фокусируются, то есть боксёр потрясён и не в состоянии продолжить. Но, видимо, продажный настолько поверил в перевес Варданяна, что решил дать ему возможность победить бесспорно.

Хорошо, сыграем на их замысле. К концу второй минуты я симулировал нокдаун после обмена ударов, как следует отдохнул и приготовился встретить. Едва только Варданян бросился вперёд, далеко выставив вперёд левую руку и до половины распрямив правую, я подсел и пробил короткую двойку — в центр пуза и под левое ребро. Серединка живота прикрыта мышцами пресса, а вот печень и селезёнка защищены меньше, как ни качайся. Неужели не видел по телевизору, как я апперкотами отделал Стивенсона?

Мгновенное замешательство стоило ему пропущенного в подбородок. В другой ситуации я мог бы и отступить, не дожидаясь «стоп» рефери. Но армянин продемонстрировал такую прочность башки, что оставлять так было небезопасно. У меня в распоряжении оставалось, быть может, около половины секунды…

Я подпрыгнул как можно выше вверх и выбросил прямой цуки в лоб. В челюсть надёжнее, и скакать не нужно, но Коган просил не ломать. Ну, как-то так…

Мерзавца повело в сторону, на подгибающихся ногах он шагнул боком к канатам и ухватился за них. Судья крикнул «стоп», указал мне на угол и секунд десять тянул, не открывая счёт.

Грянул гонг. Секунданты отнесли Варданяна в угол и не выпустили на третий раунд.

Рефери собрал записки, позвал нас на центр. Армянин вдруг кинулся боксировать, не надевая перчаток, бил мимо меня или судьи, куда-то в пространство. Купленный рассерженно мотнул головой и поднял мою руку.

Я хотел крикнуть ему: ты не во вкусе моей матушки, но бесполезно, вряд ли тот хоть что-то слышал кроме звона в ушах.

Коган уже составлял протест на действия рефери, пока вчерне, нужно было ещё просмотреть запись и подсчитать, сколько раз ублюдок двинул мне по почкам, по затылку или открытой печаткой. Тренер был уверен, что команда армянского супертяжа, столь же нечистоплотная, как и он сам, будет оспаривать мой выигрыш. Но когда я вышел из душа, Ким сообщил, что настоящие неприятности только начинаются. Варданян в раздевалке потерял сознание и, не дождавшись медпомощи, умер. Предварительный диагноз: кровоизлияние в мозг, будут ещё вскрытие и судмедэкспертиза. Как ни крути, смерть насильственная.

— Я своё дело сделал, папа Ким. — Уложил подонка по всем правилам. Что он оказался слабаком и дал дуба — не мои проблемы. Товарищи тренеры и спорткомитет Белоруссии, разбирайтесь.

Оставалась надежда, что инцидент похоронят. Спортчиновникам невыгодны скандалы. В конце концов, я не убил Варданяна на ринге. А что он окочурился после от внезапного приступа чесотки, не ко мне претензии.

Выход из спорткомплекса охраняла милиция, я всё равно радовался, что бой прошёл в Украине, а не в Ереване. Даже в Тбилиси или Баку мне бы мало не показалось. Рядом со мной шагали тяжеловес Вахтанг, вылетевший в восьмушке, но против толпы, надеюсь, эффективный. Грузины охраняли и комнату, один постелил себе у двери изнутри, храпел, но, не потревожив его, не войти.

Третий этаж, но в окно влетел камень. В общем, ночка та ещё была. Заснул под утро, снились боксёрские перчатки, повешенные на гвоздь, символ окончания занятий спортом. С перчаток капала кровь.

А пролитая армянская кровь взывала к отмщению, и я не могу винить тех ребят. Горцы, мать их, народ небольшой. Пусть не кровная месть, то на какое-то восстановление справедливости они должны надеяться, будут беззубыми или разобщёнными — их раздавят поодиночке.

Результат не заставил себя ждать. «Советский Спорт» вышел со статьёй на половину второй полосы «Нам не нужен такой бокс». Мне припомнили всё: отбитое причинное место соперника на юниорских соревнованиях по боевому самбо, Тайсона в больничке с сотрясением мозга, сломанную челюсть Стивенсона. Автор выставил меня монстром, выходящим на ринг увечить нормальных боксёров-любителей. О крайне грязной манере усопшего вести бой — ни единого слова.

О том, что журналист получил нормальную пачку ассигнаций, можно не сомневаться. Это я понимаю, а массовый читатель «Советского Спорта» отнюдь не такой прошаренный.

Никаких выводов и предложений по недопущению подобных инцидентов журналюжка в статье не разместил, ограничился постановкой вопроса: вправе ли зверь в человечьем обличье по фамилии Матюшевич представлять отечественную школу бокса на международных соревнованиях.

Коган, размахивая газетой, издавал сентенции в духе «а я ведь тебя предупреждал». Ким совершенно повесил голову. Он, словно получив отдельное поручение от «Вышнего», прямо намекал: выигрываешь в Мюнхнене, и тикаем на Запад, денег хватит на пару-тройку лет, а там начнётся золотой дождь. Поскольку кампания против меня развязана с подачи центральной всесоюзной прессы, большой вопрос, выпустят ли в загран вообще, как долго я смогу пребывать в чемпионской форме, да и его годы тикают.

В Донецке пришлось зависнуть дня на три. Областная прокуратура записала мои объяснения, тренера и секунданта. Пожилой украинец, заместитель прокурора области, заверил, что ко мне претензий у правоохранителей нет. Видеозапись боя они приобщили к материалам, заставили прокомментировать каждую секунду боя украинских судей всесоюзной категории, те подтвердили, что ничего предосудительного я не совершал, мой более чем оригинальный прыжок и каратёшный удар в прыжке необычен для бокса, но не выходит за рамки правил.

— Вы столько успели за три дня! — искренне изумился я.

— Не удивляйтесь, — грустно ответил советник юстиции, почему-то посмотрев на настенный портрет Ленина, словно просил поддержки у покойного вождя. — Столько звонков посыпалось — из Киева, из Москвы и, конечно, из Еревана. Остальные дела пришлось сдвинуть. И судмедэксперты отодвинули в сторону другие тела, говорят, в мозгу погибшего обнаружены следы множественных микрокровоизлияний. Ваш удар в лоб, Валерий Евгеньевич, просто завершил начатое другими соперниками Варданяна. Жду официальное заключение, но уже сейчас скажу: будет вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием в действиях гражданина Матюшевича состава преступления.

— Спасибо!

— Не за что, такая работа. И я всегда болел за вас. Ну, кроме случаев, когда били украинских боксёров. Автограф дадите?

— На протоколе?

— Нет, для себя.

На такой случай я носил сувенирные боксёрские перчатки, шитые цеховиками Грузии, в два спичечных коробка размером. Расписался и протянул прокурору.

Коган, присутствовавший при разговоре, на ступенях прокуратуры напомнил: ничто ещё не кончилось. Под суд не отдадут, но надо ещё знать, что решит Москва. Смерть боксёра на ринге или сразу после матча случалась, но Госкомспорт и спортивные журналисты СССР всегда любили подчеркнуть: такое случается лишь на проклятом Западе у профессионалов, где гладиаторы ринга приносятся в жертву и погибают на потеху публике ради наживы организаторов убийственных схваток. У нас совсем другое дело… Нет, теперь и у нас случилось.

Зато с каким облегчением вздохнула Вика, узнав, что в ближайшем обозримом будущем я невыездной! Взволновалась только:

— Ты убил человека…

— Я тебя умоляю. Просто съездил хаму по роже, не зная, что у него сосуды хрупкие. В Афганистане мочил духов в бою, в Ил-62 сразу семерых отправил на тот свет. Дорогая, твой муж — серийный убийца! Пусть только кто-то станет у нас на пути или вздумает тебя с Машенькой обидеть.

Она подумала и решила не париться.

А мне ещё предстояло выяснение отношений с «Вышним», когда тот заметит моё отсутствие в сборной СССР на чемпионате мира. Сочтёт ли окровавленные перчатки достаточным основанием откосить?

Во всяком случае, оцифрованный архив «Советского Спорта» ему доступен и статья «Нам не нужен такой бокс» тоже. Пусть читает и развлекается.

Глава 14

14

Спецназ

Почему-то для любого московского начальства, что спортивного, что ведомственного, вызов нужного человека в столицу откуда-то из периферии считается делом обыденным, лёгким, в общем, по щелчку пальцев. Командировочные расходы, выключение из текущих, возможно — крайне необходимых дел, всё это не просто игнорируется, даже не вспоминается.

Хуже всего, когда непосредственное начальство на месте понятия не имеет, что влечёт за собой вызов. Звонить наверх и спрашивать, зачем, господа высокопоставленные, вам понадобился наш персонаж, как минимум, не принято. В качестве уважительной причиной неявки рассматривается разве что загранкомандировка. Болезнь или смерть таковой не являются, не едет сам — доставьте тело! Согласен, немного утрирую.

И так, я в бесчисленный раз на Лубянке, то есть на площади Дзержинского, в управлении кадров главного офиса КГБ СССР. Со мной беседует кадровик, сбоку от него сидит и с прищуром на меня смотрит очень худой мужчина лет пятидесяти, седой и молчаливый, в штатском. Ежу понятно, пришёл на меня посмотреть, а что его мне не представили — в порядке вещей.

— На вашей боксёрской карьере поставлен крест, — резюмировал подполковник-кадровик, перелистывая бумажки, подшитые в толстое личное дело, очевидно — моё.

— Скорее, она поставлена на паузу. Ни законов Украины, ни правил бокса не нарушил. Уверен, стихнет резонанс, и Госкомспорт даст мне следующий шанс. Возможно, хотя бы на тренерской работе.

— Но у вас нет тренерской подготовки… В следующем году заканчиваете юрфак, а не институт физкультуры.

— Второе высшее — дело наживное.

— И по поводу «стихнет резонанс» вы излишне оптимистичны. В Ереване похороны убитого вами боксёра вылились в многотысячный митинг и едва ли не общенациональный траур.

Репетиция… Через четыре года армяне начнут акцию в аэропорту, пожалуй, первую в своём роде, после чего трещины раскола опутают весь «нерушимый».

— Прошу не употреблять слово «убитый» или «убийство». Варданян сам дошёл до состояния, когда любой удар в голову мог стать роковым.

— Поясните.

— Охотно. Начну издалека. Вы когда-нибудь видели, пусть на фото, результат попадания пули из пистолета Макарова в бронежилет?

— Я видел, — впервые разомкнул уста мужчина в пиджаке. — Если в упор, то обширная гематома. Вплоть до перелома ребёр. Зависит от материала жилета. Лёгкий — пробивает.

— Спасибо, товарищ! — понимая, что его присутствие здесь, как и жу-жу у пчёл Винни Пуха, неспроста, счёл необходимым сделать ему реверанс. — Сила удара оценивается в половину тонны. Ну а удар боксёра тяжелого или, тем более, супертяжёлого веса — тонна и более. Я привёл пример с бронежилетом, потому что он распределяет энергию удара на большую площадь тела, чем пуля. Неудивительно, что в Лас-Вегасе чернокожий боксёр, получивший мой апперкот в корпус, получил разрывы внутренних органов. А представьте, что такой удар прилетает в голову!

— На себе пробовать не захотел бы, — согласился подполковник.

— Теперь представьте, мы выходим на ринг с вероятностью поймать тонну на голову, возможно — пару раз за поединок. Способны ли жалеть соперника, готовящегося нанести нам такой удар, относиться к нему как другу-товарищу и нежно обниматься до и после встречи? Ничего подобного, эти наши телячьи нежности рассчитаны чисто на публику, на подчёркивание, что гуманный любительский бокс не имеет ничего общего с профессиональным.

— Так ли ничего?

— Общего больше. Главное правило бокса: мне засчитывается чистая победа, если забью противника кулаками в голову до потери сознания. А что получу за это миллион долларов или, как бескорыстный любитель, лишь ГАЗ-24, сути не меняет.

— Переходите к случаю с Варданяном, — напомнил человек в штатском, ничем не показавший удивления, что за один чемпионат зарабатываю ультрадефицитный лимузин ценой как зарплата офицера КГБ за несколько лет.

— У парня была невероятно стойкая к ударам голова. Он не получал нокаут или хотя бы нокдаун, получив акцентированный хук в челюсть. Пользовался этим, оскорблял соперников до боя, разжигал в них ярость, вытаскивал на обмен ударами с полным снятием защиты. И разил наповал. Меня тоже потряс, хоть и не сильно. За шестьдесят с чем-то боёв он получил колоссальное количество микротравм сосудов мозга. Конечно, молодой, восстанавливался, но чудес не бывает: шов или рубец всегда более хрупок, чем неповреждённая ткань. Вот и лопнул сосуд. Медики в Донецке ахнули, вскрыв ему череп. Им не приходилось резать профессиональных боксёров, там каждый второй такой, не всякий доживает до шестидесяти.

— Но кому это надо было? У нас же любительский бокс! Хоть умри, миллионов не заработать, — пожал погонными плечами подполковник.

— Именно. У нас. В корень смотрите. Я уверен на сто десять процентов, группа армян в комплекте с Варданяном осталась бы на Западе во время заграничного турнира. Его готовили целенаправленно: устраивать грязное шоу до боя, унижать противника, затевать театральный махач на ринге, лупить по затылку, по почкам, открытой перчаткой, бить головой. Из мерзавца делали конченного мерзавца. А я разрушил им многолетнюю комбинацию, все надежды на сладкую жизнь в буржуйском раю… Абыдна, да?

— Но почему ударили так странно — в прыжке и в лоб?

— Стыдно признаться… Тренер просил не ломать ему челюсть как Стивенсону. А без прыжка мне не хватило роста на прямой по лобешнику.

На подполковничьем лице мелькнула тень усмешки, второй остался невозмутим.

— А сами никогда не рассматривали возможность остаться на Западе?

Ого! Вот так, без перехода.

— Естественно, но только по контракту между Госкомспортом и кем-то из промоутеров. Максимум — на несколько месяцев. Деньги не помешают и стране, и мне.

— А сами?

— Предлагаете стать невозвращенцем? Разрешите отклонить это предложение, даже в теоретически-умозрительном ключе.

— Но вам предлагали…

— Как ни странно, слышал только намёки. Без обиняков агитировал только сенатор Вэнс после нашумевшего полёта в Лондон, дал визитку, сказал: звони, помогу устроиться в США, будешь в шоколаде. Не знаю, это вербовка или он от души хотел как лучше.

Подполковник обернулся к гражданскому, тот кивнул. Очевидно, согласился на нечто заранее оговоренное и мне пока неизвестное.

— Валерий Евгеньевич! В связи с донецким скандалом вам стоит на время покинуть большой спорт. Но вашими талантами, включая подвиг в Афганистане и освобождение захваченного авиалайнера, а также с учётом моральной стойкости, знания английского языка и отличной физической формы заинтересовалось Первое главное управление. Вы согласны продолжить службу Родине, выполняя ответственные задания за её пределами?

Шок. Агент КГБ 007 — Матюшевич, Валерик Матюшевич.

— Куда Родина в вашем лице пошлёт, туда и пойду, воскликнув «Служу Советскому Союзу», товарищ подполковник. Смущает лишь моя известность. Олимпийский чемпион, чемпион Европы, многократный победитель международных турниров. Нет в мире спортивной газеты без моих фото, да и внешность приметная.

— Мы учли все изложенные вами обстоятельства, — отбил мяч человек в штатском. — В разведке далеко не всегда нужна полная скрытность. Зачастую действуем от противного, задание получает публичная личность, на которую не падёт подозрение в сотрудничестве со спецслужбами.

— Не падёт подозрение⁈ Да любой иностранный спортжурналист знает, что я — офицер погранвойск, а, значит, офицер КГБ.

— В чём проблема? Шумно и с позором выгоним вас. И без помех начнёте подготовку к заданию. Не волнуйтесь, выслуга лет и присвоение очередных званий сохранятся.

— То есть стать Штирлицем… — а ведь это шикарный шанс, вдруг прострелило в голове, «Вышний» точно не узнает о моих похождениях, они скрыты туманом конспирации, в интернете о них не будет следов, зато я вновь допущен к выездам за рубеж, предстоит только отработать — как переправить Вику с Машей в выгодное для меня время, о чём озабочусь позже. — Когда и где начинать?

— Не спешите, капитан, — успокоил седой, наконец, представившись. — Соколов Юрий Иванович. Заместитель начальника Первого главка. Оформляйте перевод в Отдельный учебный центр КГБ СССР в Балашихе. Свяжитесь с Эвальдом Григорьевичем, теперь он ваш новый непосредственный начальник. Решите бытовые вопросы. У вас семья, ребёнок?

— Так точно! В Минске создал им максимально комфортные условия — дом у озера, все удобства, жена учится в институте.

— То есть вы не желаете переезжать в Московскую область? — он практически не изменил тональности голоса и выражения лица, но крайнее неодобрение пёрло из всех щелей.

— Никак нет! Служу, где прикажут. Я перевезу семью в Балашиху. Или испрошу разрешения навещать — не в ущерб интересам службы.

— Молодец! Видел некоторых и в «Динамо», и в СКА, получили офицерские погоны и прибавку к окладу. Но офицерами себя не чувствовали, всего лишь спортсменами. Повесят перчатки на гвоздик — можно снимать погоны. Надеюсь, ты из другого теста, — он совсем смягчился, даже руку протянул на прощание. — Я тоже из Минска. Мы — парни крепкие, надёжные.

Обещанное в кадрах исполнилось не на сто процентов. Никто не попёр меня с треском из КГБ, получился бы странный антипиар, я — Герой Советского Союза. Всего лишь исчез с радаров. На чемпионат мира от СССР поехал другой супертяж, Лукстин, Варданяном битый, он проиграл Тайрелу Биггсу из США. Финальный бой я смотрел в одиночестве, лёжа на койке после тяжелейшего тренировочного дня, меня в таком виде одолел бы и уличный драчун. Но, отдохнув, Биггса я бы уронил на канвас, отвечаю. Здоровенный американец, больше двух метров роста, он уступал мне по многим параметрам.

По окончании трансляции, так сказать, деликатно, ко мне наведался самый неприятный визитёр.

— Тебя нет вообще в международных турнирах. Во внутренних тоже. Словно умер, уложив Варданяна. Специально?

— Нет, конечно. Я ему ничего не сломал и не порвал. Случайность, абсолютно непредвиденная и от меня не зависящая. С ринга покойник ушёл своим ходом.

— Что теперь? Учти, я не освобождаю тебя ни от каких обязательств. И от ответственности за неисполнение тоже.

— Тогда позволь представиться. Капитан госбезопасности Матюшевич, боец отряда специального назначения «Вымпел» КГБ СССР, предназначенного для силовых операций за пределами страны. Специальность — разведчик особого назначения. Жду задания в капстрану.

— Отвратительно! Перерыв в боксёрской карьере осложнит вход в профессиональный бокс.

— Понимаю и ни на что не могу повлиять. Госкомспорт поставил на мне крест. Убив соперника на ринге, я стал чем-то вроде символа: как не должно быть в советском спорте. Это в США сыграло бы на руку, сделало бы дополнительное паблисити.

— Понятно. Даю тебе срок…

— Эй, «Вышний»! На сроки я не подписываюсь. Отряды типа «Вымпела» последний раз использовались в декабре семьдесят девятого, в Афганистане, при штурме дворца Амина. Даже ты, с полным доступом к информации, понятия не имеешь, куда бросят «Вымпел» в следующий раз. Правильнее сказать — бросали в последующие годы. Лучше всего попасть на малую спецмиссию, когда в иностранное государство забрасывается восемь-десять бойцов. Вот её и жду. В худшем случае дождёмся горбачёвской «перестройки». Уволюсь из КГБ, выезд за границу существенно упростится. Три года всего!

— Ждать три года — непозволительно. Действуй.

Конечно, действовал я иначе, снял квартиру в Балашихе, к осени перевёз Вику с Машей. Готова быть женой военного, следовать за ним, в какою бы дыру не заслали? Ну вот и терпи… Москву.

На самом деле, это пригород, незначительно дальше, чем Ждановичи от Минска. Наша учебная база примерно на десятом километре Горьковского шоссе, считая от МКАД. Городок немаленький, больше сотни тысяч населения, довольно легко нашёл трёхкомнатную квартиру, сдавала семья военных, где офицер получил повышение и отправку на Север, куда я не поехал бы и за генеральскими погонами. Запросили дорого — двести пятьдесят, не торговался. Оля заложила, что в августе, пока шла моя акклиматизация в отряде, поганец Гоша начал осаждать Викторию с утроенным энтузиазмом. На выходные приезжал в Ждановичи, не поверить — трезвый! Ни о чём не просил, всего лишь навязывал свою компанию, когда гуляла с коляской за пределами двора нашего дома.

Во дворе Рекс порвал бы говнюка. Но почему Вика не брала собаку на прогулку?

Так что переезд в Подмосковье на время закрыл вопрос.

Не углубляясь в проблему, я пристроил в Балашихе всех троих, пёс квартировал в вольере и, наконец, получил полноценную науку служебных навыков, восполнив то, до чего в Минске у меня руки не доходили.

Меня же самого дрессировали и жучили как последнего бобика. Что имел опыт Афганистана и был единственным, кто реально освободил захваченный самолёт с пассажирами, это, конечно, превосходно. Но поскольку задачи «Вымпела» определялись, мягко говоря, расплывчато, личный состав готовили к любым заданиям, вплоть до вторжения марсиан и засылки опергруппы на их космический корабль с целью ликвидации главного марсианского маршала, точно так же как основатели нашего отряда штурмовали дворец Амина и без колебаний пристрелили упомянутого друга советского народа, причём именно этот друг просил Брежнева отправить войска в Афганистан. С чем сравнить… Вызвали «скорую помощь», а врач вместо сердечных капель дал пациенту цианистый калий. Вот меня и готовили в подобную «скорую помощь».

Полоса препятствий: бег с полной выкладкой десантника, водная преграда, полоса задымления, огонь, канатная дорога, ползание, преодоление самых диких препятствий, какие только могло породить болезненное воображение авторов сего комплекса. Часть маршрута приходилось совершать верхом на напарнике или взвалив его себе на закорки.

Стрельба из автоматов, винтовок, пистолетов, как советских, так и из стран НАТО — из привычных положений как в тире, а также на бегу, в прыжке, в падении, из движущегося транспорта. Снайперское дело, чтоб из М16А1 мог гарантированно попасть в ростовую мишень с полукилометра.

Рукопашный бой и бой с холодным оружием. Здесь, конечно, навыки мастера спорта по боевому самбо весьма пригодились, при схватке в лоб я уверенно заваливал любого инструктора и даже двух. Но почерпнул и массу нового. Дрались в верхней, порой весьма неудобной одежде. Нужно было почувствовать и отразить нападение, когда «злодей» приближался к тебе в толпе. А уж нетрадиционное использование бытовых предметов позволило бы написать целый роман о том, как убивать людей карандашом, угонять автомобиль отвёрткой и раскрывать наручники канцелярской скрепкой.

Яды: их виды, распознавание, применение, защита от ядов. Как из самых простых химикатов, доступных в свободной торговле, изготовить гадость не хуже знаменитого «Новичка», самому не сдохнуть от соседства и правильно угостить этим лакомством нужного человека.

Методы допроса, в том числе — интенсивного допроса. Честное слово, если тридцать третья канцелярия от меня избавится и отправит снова на зону обычным начальником отряда, усвоенное в КГБ применю для пыток самых закоренелых грешников.

Радиосвязь: от приёмов связи голосом до работы на ключе, сборка-разборка и простейший ремонт основных радиостанций.

Фотосъёмка, включая скрытую съёмку фото-, видео- и кинокамерами, установка автоматических видеофиксирующих устройств.

Иностранный язык, в том числе английский с учётом особенностей британского, американского и австралийского.

Парашютная подготовка, во время которой аж свербело нацепить парашют на пилота и его самого вышвырнуть в люк, а самому насладиться управлением самолётом, пусть это всего лишь воздушное корыто системы Ан-2. Сбрасывали на лес, в воду, раза три — в ночное время.

Экстремальное вождение автомобиля. И «волгу», и «ниву» я хранил на территории части, выбив Вике пропуск. Оставь она «волгу» около дома, любители автозапчастей моментально бы разули-раздели машину, в этом плане Подмосковье выглядело ещё хуже Минска. Гонял по стадиону, конечно, на служебных тачках с усиленным мотором.

Очень много занятий было по агентурной подготовке — как внедряться, осваиваться в чужой стране, поддерживать связь, жить в условиях, когда ты на девяносто девять процентов — обычный гражданин вражеской державы и только на один процент — агент КГБ, причём эта доля малая должна окупить весь смысл существования разведчика. А также слежка, обнаружение слежки за собой, сброс «хвоста». Психологическая обработка и вербовка в стане противника.

Наверно, я не рассказал и десятой доли программы курсов обучения на Джеймса Бонда. Всего её рассчитывали на четыре-пять лет. В реальности довелось ещё раз месяц побывать в Афганистане, чисто в учебных целях, молодняк, не нюхавший пороху, начальство натаскивало «на кровь», чтоб не робели, когда по тебе стреляет враг, а ты его непременно должен убить, чтобы выжить. «Вышнему», естественно, не стоило знать об этой поездке.

Самое сложное было утаить суперспособность к регенерации: или скрывать раны, или напрягаться, лишь бы не засветить слишком быстрое их лечение. Какие-то травмы получал практически каждый.

Так пронеслось полтора года. Я экстерном сдал выпускные на юрфаке, выгонят из КГБ — устроюсь нотариусом, корочки о верхнем юридическом образовании имеются. Вика перевелась в московский вуз, Маша оставалась с нянькой, в Балашихе полно пенсионерок, не отказывавшихся от дополнительного заработка. Большую часть недели я ночевал дома, в выходные непременно катались в Москву за нехитрыми советскими развлечениями, пересмотрели все культовые спектакли в Ленкоме и в Театре сатиры, поскучали на балете в Большом. Из денег, кроме госоклада, я два раза получил за мандарины из Грузии, словом, не бедствовали и не прибегали к кубышке, спрятанной в Минске. Моя половинка вросла в околостоличную жизнь и неоднократно вопрошала, сможет ли оборотистый супруг пробить квартиру в самой Москве. Каково же было её удивление, а в нём отрицательные эмоции скорее преобладали над положительными, когда в декабре восемьдесят третьего обрадовал: возвращаемся в Минск.

Признаюсь, я был шокирован не меньше, узнав, почему меня отправляют домой. Птицей, принесшей на хвосте эту новость, был тот самый генерал-майор Соколов, одобривший моё назначение в «Вымпел» летом восемьдесят второго. Он как раз инспектировал учебный центр и отозвал меня в один из классов спецподготовки якобы заодно, мимоходом.

— Валерий Евгеньевич! О вас прекрасно отзываются. Все физические и служебные показатели на высоте, кроме одного.

— Удивите, Юрий Иванович.

— Вы — не командный боец. Да, оказываете помощь товарищу, взаимодействуете в группе. Но ни с кем не сблизились, никому не открылись. Волк-одиночка.

— Вы правы. Так и есть. Ринг выковал меня. Всегда едем командой, но на канвасе ты один на один с противником, надеяться можешь только на себя.

— Психолог говорил нечто подобное. Поэтому возвращаемся к давней заготовке. Ей уже четыре года.

Он примолк, испытующе разглядывая. Из вежливости я брякнул:

— Исполню приказ. Но что за заготовка, я о ней не слышал…

— Верно. И не должны были. Вам предстоит вернуться в бокс, поехать на международный турнир и стать невозвращенцем. Мы вас проклянём, пару лет дадим на обжиться и врасти в среду. Уверен, с вашими талантами вы себя обеспечите достойно. Юрий Владимирович лично дал санкцию на операцию. Он — ваш болельщик, Валерий Евгеньевич, и верит в вас.

— Ого… бросить всё? Но турниры этого года окончены. В следующем не будет ни чемпионата мира, ни кубка мира, ни чемпионата Европы. Уверен, наши не пошлют команду на Олимпийские игры после их отказа выступать в Москве.

Я его уговаривал почти как «Вышнего», тем более генерал-майор КГБ имел не меньше возможностей мне нагадить, чем инопланетянин.

— Не волнуйтесь. Всё бросать не нужно. Останетесь за рубежом с Кимом Васильевым и женой, дочь Марию к вам переправим позже в США.

— Я не видел Кима больше года.

— За его согласие не переживайте. Вашего секунданта взяли за жабры после Кёльна с наличной валютой на руках. Не отдали под суд, потому что его разработку перехватил наш главк. Мы следим за спортивными деятелями, катающимися за рубеж, чтоб использовать в интересах разведки. Впрочем, вам это хорошо известно.

— То есть он стучал на меня все эти годы!

— Конечно! — довольно усмехнулся генерал. — Думаете, вам бы иначе сошли с рук шалости с игрой на тотализаторах — и в зарубежных командировках,в СССР? Учитывая, что размер вашей добычи с Васильевым приближался к сотне тысяч, это уже особо крупный размер, даже не по Уголовному кодексу, а по нашим представлениям, начальник Главка доложил Андропову. Тот счёл вас крайне неординарной личностью. Бесспорно предан Советскому Союзу, отмёл заманчивые предложения, в том числе и озвученные Васильевым по нашему поручению, сражался в Афганистане, рискуя жизнью спас заложников в угнанном самолёте… и невероятно корыстолюбив.

— Вот тут прошу извинить. Про корыстолюбие. Я брал то, что само шло в руки. Могу жить скромно, как во время обеих афганских командировок. Жену, к сожалению, разбаловал. Но она — генеральская дочь, привыкла не знать отказов с детства.

— Её отец до сих пор не принял ваш брак. Не удивляйтесь, перед столь важным ходом я поручил досконально изучить ваше окружение. Родители благонадёжные, ваш отец даже чересчур, его считают фанатиком-сталинистом. Ну а отсутствие контакта с тестем не поставлю вам в вину, всякое случается. Вы не рады возвращению в спорт?

— Я не рад отъезду из СССР на ПМЖ. Тем более — неизбежному переходу в профессионалы.

— Вот как? — Соколов приподнял бровь. — Мне приходилось слышать, что советские боксёры мечтают сразиться с их чемпионами.

— Разок — можно. Но невозвращенцу выпадет иная стезя, как любому любителю, например, из ФРГ. Мне исполнится двадцать три года, золото Олимпиады, да ещё не в тяжёлом весе, для промоутеров весит не больше комсомольского значка. То есть меня будут выставлять на бой часто. Там — очень грязные поединки, травматичные. До выхода против чемпиона пройдёт несколько лет. Допустим, выиграю, получу хорошие деньги. Затем деньги за то, что лягу перед слабым. Снова начну побеждать, верну рейтинг, и однажды против меня выйдет малоизвестный, но перспективный юнец, и хоть ставки на него будут меньше, отобьёт мне голову. Не обязательно точно так, но в этом роде. Сдохну от пятидесяти до шестидесяти, возможно, последние десять лет буду ходить, но только под себя.

— Мрачная картина.

— Конечно, с первых денег надо бы попытаться бросить большой бокс, организовать спортшколу под своё имя. Но я — белый. Вы упомянули США, там бокс — удел чернокожих, у тех бесспорное физическое преимущество. Они не захотят тренироваться у белого, даже сломавшего челюсть Стивенсону. Разве что в ФРГ или Великобритании…

— Это — частности. Хоть США предпочтительнее. Я официально спрашиваю, товарищ капитан, вы согласны принять участие в операции по внедрению вас в буржуазное государство под легендой предателя-невозвращенца?

— На какой срок? Когда разрешите вернуться?

— Конкретный срок не оговаривается. Обычно от десяти лет и более. Приказ на эвакуацию отдаётся, если очевидна угроза вашего ареста. Либо агент выгорел, его присутствие в капстране не несёт никакой пользы.

— Приказ есть приказ.

— Нет, Валерий Евгентевич. На такое идут только добровольцы. Вы вправе отказаться, и это не отразится негативно на вашей карьере. Найдём иное применение.

— Что же… Лучше попробовать и пожалеть, чем жалеть, что не попробовал. Я не о наркотиках, товарищ генерал-майор. Согласен.

Через сутки мы с Викторией уже ехали на двух машинах в Минск. Очень аккуратно, начался гололёд. На «волгу» я загодя поставил нормальную зимнюю резину, купленную за чеки в «Берёзке», «Нива» же вихлялась на так называемой «всесезонке», проще сразу одеть ей лыжи. Уговаривал себя: не ныть, следующую зиму встречу за рулём «лэнд-ровера».

На долгом пути, а ехали часов двенадцать, думал о коварстве корейца. Меня столько лет обманывал. КГБ — тоже. Больше ста тысяч долларов у Кима в загашнике лежит у одного. У меня намного больше благодаря «мерседесу» и призовым «волгам». Четверть миллиона на двоих точно наберём. В ценах восемьдесят четвёртого года хватит на приличный стартап, и не надо голову под кувалды подставлять.

Боюсь, у «Вышнего» опять найдётся иное мнение.

Глава 15

15

Во второй раз в ту же реку

Хотелось выйти из дома под сосны и материться от избытка чувств! До чего здесь славно!

Приезжали сюда на лето в мой отпуск, но сейчас зима, конец декабря, у неё есть особое очарование. А сколько эмоций доставляет довольно большая дочка, два года, вполне себе человечек, бегает по двору в ярко-оранжевом югославском комбинезончике, шубы-скафандры времён моего детства, одна доставлена тёщей, вторая родителями тела, я пустил Рексу на подстилку.

Машка ревёт от восторга, лезет в сугробы, затевает борьбу с собакой, потом лезет пёселю на спину, и он, глядя на мир страдальческими глазами, секунд пять изображает «лошадку», потом сбрасывает наездницу, но та ничуть не обижается и хохочет. Привязал санки к его ошейнику, дело лучше пошло, двор стал мал, катались прямо на льду замёрзшего водохранилища, вплоть до занесённых метелью крокодилов.

Виктория, рафинированная столичная штучка из Москвы, бросилась к телефону обзванивать институтских подружек. Несмотря на некоторую удалённость от Минска, дом обречён на гостей, ну и ладно.

Новый год праздновали шумно, моя совсем немаленькая усадьба казалась тесной, она не вмещала столько людей с самой нашей свадьбы. Приехали Стас, Коган с женой и четырьмя парнями из белорусской сборной, Ким, тёща с Ольгой, родители тела, викины одногруппницы. Меня поздравляли с возвращением в большой бокс, желали победы на Олимпийских играх (куда советские спортсмены не попадут), в кубке мира по боксу в восемьдесят пятом (когда точно уже не смогу представлять СССР) и прочих успехов. Я старался держать улыбку, а на сердце кошки скребли, не давая насладиться моментом. Это в последний раз…

Во дворе, когда вышли дыхнуть воздухом, заодно поджечь бенгальские огни, Ким тихо спросил:

— Тоскуешь, что всё уходит в прошлое — безвозвратно?

— Если бы ты меня не сдал как стеклотару…

Он ухмыльнулся.

— Не сдал. Гэбисты и десятой части не знают того, за что нам полагалось бы лет по пятнадцать как с куста, если ты сам не раскололся. Ну а ехать за бугор — мы же давно уговорились. Твой срок в боксе проходит. Как и моей жизни вообще. Куда тянуть?

— Тянуть не позволят. Возвращаюсь на чемпионат СССР. Даже если не займу призового места, всё же перерыв больше полутора лет, едем в июле в Белград на молодёжный турнир до двадцати пяти. Сдаёмся в американское посольство. Югославы невозвращенцев силой не выпирают в Союз. Американцы делают нам визы, дальше — по обстоятельствам.

— Виктория и Маша?

— Беру с собой. В ФРГ или Британию трудно было бы объяснить. А так — почти социалистическая страна, туда даже по путёвке можно попасть, хоть нелегко простому человеку. Вику выпустят, я давно обещал ей мир показать.

Ким кивнул.

— Правильно. Она знает?

— Не будет знать, пока не поставлю в Белграде перед фактом. В Балашиху же поехала со мной. Ну так если перед разумным человеком поставить выбор: Нью-Йорк или Балашиха, что решит?

— Женщины порой непредсказуемы. Ну, это твоя семья, сам решай.

По принципу Скарлетт О’Хара «подумаю об этом завтра» я отложил морально-психологическую подготовку благоверной к измене Родине и после праздников отдался тренировочному процессу, где меня ожидал пренеприятнейший сюрприз.

— Тебя на чемпионате БССР побьют, — напророчествовал Владимир Львович после первого лёгкого спарринга с юниором. — Физическая форма в норме. Но что у тебя с техникой?

Хуже всего, что за полтора года перерыва я потерял чувство дистанции. В боксе каждый сантиметр важен для точного удара. Чуть дальше начал — и недобор, перчатка на излёте лишь коснётся противника, никак ему не навредив. На два пальца ближе — и не успеваю раскрутить всё тело от ноги до плеча и локтя, кулак не набирает максимальную скорость. В Балашихе спаррингов хватало, уложу, наверно, самого Мухаммеда Али на его пике формы, но при условии: разрешено бить ногами. В боевом самбо и военных комплексах единоборств мало уделяется времени и внимания ударной технике руками в ближнем бою. А ближний бой с работой в корпус — наше всё для невысокого супертяжа, выходящего против здоровенных дядек вроде Теофило Стивенсона.

Первые два боя на чемпионате Белоруссии, он начался в последних числах января, выиграл исключительно за счёт репутации олимпийского чемпиона и убийцы. Весьма способные, но не титулованные парни элементарно боялись попасть в реанимацию, уходили в глухую оборону и неохотно атаковали, даже когда совсем раскрывался. Из двух-трёх десятков моих ударов проходил от силы один, но соперники и этим не могли похвастаться. Поэтому пять-ноль по очкам, но даже Коган не радовался «техничной победе», понимая, что я не щажу пацанов, а просто не знаю, что с ними делать.

В общем, я вошёл второй раз в ту же реку, вода прежняя, но берега поменялись, да сам уже не тот… Постарел? В двадцать два с половиной года⁈

В полуфинале открылись какие-то шлюзы. Соперник попался не ахти, даже слабее, чем в четвёртой и восьмушке. Но, главное, исчезла скованность, вернулось чувство контроля, я знал точно, какой получится удар. Единственно, не командовал себе «пли», позволяя подобное только с мешком. Но и без психологического допинга дважды заставлял рефери открыть счёт, отчего секундант не выпустил парня на второй раунд. Финал я прошёл за неявкой соперника, и жаль, каждый бой я рассматривал как тренировочный, но не расслаблялся подобно Стивенсону, намеревавшемуся просто размяться со мной.

Перед вылетом на чемпионат Союза в Ташкент произошло несчастье, сильно выбившее из колеи. Мы с женой вечером были дома, как обычно засиделась Ольга, дочь игралась во дворе с Рексом, периодически долетал радостный лай и детский смех. Я был спокоен: пёс зорко охранял Матюшевич-младшую, на него мог положиться с большей уверенностью, чем на человека.

Начало темнеть, когда снаружи раздался выстрел и послышался дикий крик Машеньки. Я бросился во двор как был — в лёгкой спортивке и в тапках, за мной устремились обе сестры. При свете фонаря на тёмном февральском снегу бился в конвульсиях Рекс, и беглого взгляда понятно — псу конец, он получил заряд картечи, под ним расплылась лужа крови.

«Ворошиловский стрелок» в торжественной позе стоял за оградой. Эдакий тип в дублёнке и пыжиковой шапке, сдвинутой на затылок, очень гордый собой. Второй, пожиже, переминался с ноги на ногу и поскуливал: «я же говорил, Глеб Михалыч, лаял он, собака, значит, не волк».

— Скажи спасибо, мужик. К тебе волк забрался. Я ребёнка спас!

Вика не успела схватить меня за рукав. Одним прыжком перенёсся через забор, а он метра полтора, вырвал двустволку из рук пыжикового и сбил его с ног подсечкой.

— Ты стрелял в мою собаку, в мой двор, где находился мой ребёнок!

Грохнул второй выстрел, ахнули женщины и спутник Глеба Михайловича, но я не настолько утратил контроль над собой — пальнул в снег возле самого уха подонка. Потом разбил ружьё о сосну вдребезги.

Вздёрнутый на ноги, стрелок обдал меня мощным водочным духом. Оглушённый от пальбы около уха, встряхнул головой и немедленно бросился в наезд:

— На кого, слизняк, руку поднял! Да я…

— Он — второй секретарь Минского обкома партии, — подсказал его спутник. — Вы хорошо подумайте, что собираетесь сделать.

— Уже подумал. Сделаю его бывшим вторым секретарём.

Руку за спину милицейским захватом, удушающий, шапка куда-то укатилась, обнажив плешь. Когда тащил его мимо мёртвой собаки, паскудник попробовал вырваться, почему-то ему не удалось. Вика пыталась хоть как-то утихомирить Машу, оттащить её от Рекса, но девочка моя словно обезумела… А у меня отключились эмоции, я продумал алгоритм и просто действовал.

Мужчинка, сопровождавший партноменклатурную свинью, кинулся убегать, я его догонять и задерживать не стал. Значит, скоро какие-то областные власти, например — начальник УВД, узнают, что с пьяным Глебом Михайловичем случилась беда, кинутся выручать, заодно — топить меня. Удостоверение КГБ и звонок в дежурку КГБ БССР изменит ситуацию, но тут придётся стрелять из пушки более крупного калибра.

В доме я связал гаду руки за спиной, из вредности — поводком Рекса, и прицепил его к батарее отопления, не снимая дублёнку, в тепле его быстро развезёт. Затем кинулся к телефону.

Ответили моментально.

— Дежурный по Центральному Комитету Коммунистической партии Белоруссии слушает.

— Герой Советского Союза и Олимпийский чемпион Валерий Матюшевич. Мне необходимо сверхсрочно связаться с Первым Секретарём. Мой персональный код…

Я продиктовал шесть цифр, сообщённых мне Машеровым после турнира в Киеве.

— Ждите.

Прошло около минуты. Перебиваемый помехами, в трубке послышался хорошо узнаваемый голос Петра Мироновича.

— Валерий? Что-то стряслось?

— К сожалению — да, Пётр Миронович. Второй секретарь Минского обкома КПБ, пьяный в жопу, устроил стрельбу из двустволки прямо у меня во дворе, чудом не ранил двухлетнюю дочь, убил мою собаку. Сейчас икает с пьяну и грозится стереть меня в порошок.

— Так…

— Как капитан КГБ, я обязан незамедлительно сообщить в Москву о данном факте. Юрий Владимирович Андропов лично отслеживает исполнение его поручения по очистке партийных рядов от подобных фруктов. Но я подумал, что это может бросить тень на весь партаппарат республики, и, нарушая приказ руководства КГБ, сначала решил сообщить вам.

— Правильно. Молодец, Валерий Евгеньевич. Я приму меры.

— Пётр Миронович! Алкаш был не один. Его спутник сбежал. Опасаюсь, что до прибытия отправленных вами людей сюда заявятся, так сказать, спасатели. И у меня не останется иного выхода, как сообщить на площадь Дзержинского.

— О, чёрт! У меня чехословацкая делегация. Валерий, личная просьба: никуда и никому больше не звони. Еду лично. Приедут «спасатели», посылай на, ссылаясь на мой приказ.

— Понял! Жду.

Интересно, что Машеров не уточнил, где мой дом. Неужели помнил, как выделял мне участок у санатория?

Они появились практически одновременно: два «членовоза», один с мигалками, и две «волги» из УВД, тоже с проблесковыми огнями. На пару минут ночной лес выглядел как дискотека.

Мне было плевать на иллюминацию. Я сидел на снегу и занимался самоедством: ну почему не поставил высокий глухой забор? Не хотелось отрезать двор от соснового леса, и кто знал, к чему оно приведёт… Обнимал остывавшее собачье тело, целовал потухшие глаза, гладил серую шерсть, пропитавшуюся кровью. Мог даже убить подонка, сославшись, что тот произвёл один выстрел и целился в меня, а толку? Рекса не верну.

Неужели меня снова нагнало проклятие, то самое, что унесло голден-ретривера на авиабазе в Тангмере, навело бомбы на дома, где коротали ночь Мария и Мардж… Вряд ли. Скорее сработало общее проклятие для России-СССР, именуемое коммунизмом. Именно благодаря этой заразе бродят по благословенной земле новоявленные бояре с обкомовскими корочками в кармане и творят что хотят, стреляют из ружья в населённом пункте, а кто им что скажет? В девяностые годы на смену придут другие, без корочек, зато с баблом, голдами, малиновыми пинжаками, а также бригадой конкретных пацанов за спиной, столь же отталкивающие личности. Но те хоть что-то делали, пусть неправедное. Подобные Глебу Михайловичу всего лишь раздували щёки и громогласно хвалили ленинскую внутреннюю и внешнюю политику КПСС, раздавали «руководящие» указания, совершенно не неся за них ответственности. Худшее, что осталось и в людях России, и в Беларуси после развала СССР, оно отсюда — из-за мутации сознания под воздействием коммунистической идеологии.

Ко мне подошёл Машеров, с минуту смотрел на мёртвое тело.

— Ребёнок не пострадал?

— Она находилась в шаге от собаки. В глубоком шоке, кричит не переставая. Завтра везу её в Москву для оказания срочной психологической или психиатрической помощи.

— Не надо в Москву. У нас в Новинках…

— Пётр Миронович, при всём уважении. Здоровье единственной дочки мне важнее вашего «не выносить сор из избы». Не хотите пообщаться с героем вечера?

— Идём.

Пара мужчин в штатском, повинуясь отмашке его руки, осталась во дворе.

Обалдуй, как и ожидалось, раскис в тепле. При виде Первого обрадовался, решил — он приехал вызволять ответственного товарища.

— Пё-ё-о-тар Миронович, дорогой! Спасайте! Меня тут связал… этот…

Прозвучала пара матерных эпитетов в мой адрес.

— В восемь утра внеочередной пленум обкома. С освобождением от обязанностей, — постановил спаситель.

— Нет-нет, Пётр Миронович, вы уж извините, на тормозах спустить не получится. Исключение из КПСС — как минимум. На статью не тянет, но как повернуть… Не зря я юрфак заканчивал. Наверно, так. Оформим покушением на убийство ребёнка — в пьяном виде из хулиганских побуждений.

Мы разговаривали в спортзале. Партократ, привязанный к радиатору между боксёрским мешком и каратешной макиварой, прямо-таки молил своим видом врезать ему маваши в нос. Возможно, Машеров правильно оценил мою нервозность и принялся уговаривать.

— Валерий, не нужно уподобляться. Статьи действительно нет, тянет на административку. И возмещение ущерба. Понимаю, спрашивать сколько стоит собака глупо, не в деньгах дело.

— Оценить моральный ущерб? Он за три жизни столько не заработает.

— Тоже верно… Щенка из хорошего питомника, нет?

— Давайте поступим проще. Я его развязываю, он совершенно добровольно пишет два заявления — об освобождении от обязанностей второго секретаря и о выходе из КПСС по собственному желанию. Или… вы сами понимаете альтернативу, к которой не хочу прибегать. Оставить этого гуся в партии, он пристроится каким-нибудь замминистра коммунального хозяйства, снова обрастёт связями и начнёт мстить, гадить. Пётр Миронович! Я не шантажирую вас. Хочу как лучше и вам, и мне.

А для этого придётся пустить стрелка в расход. Причём не вообще, а только в карьерном плане. Гуманизьм! Мать его…

— Он пьян. Даже если что-то накорябает каракулями, грош цена этому заявлению. Решим так, Евгений. Мне нужны сутки. Не позднее послезавтра в «Коммунисте Белоруссии» появится сообщение о внеочередном Пленуме обкома и исключении этой мрази из наших рядов. Я обещаю. И никто ни разу не мог сказать, что я не сдержал обещание.

— Вам — верю. Заберёте его с собой?

— Чтоб он мне ЗиЛ заблевал? Там машина УВД, отвезёт в дежурку до вытрезвления. Предупрежу, что начальник он — бывший, можно не церемониться.

Машеров позвал мужичков со двора, те оперативно отвязали стрелка от батареи и уволокли в темноту. Через пару минут разъехались.

Я подобрал на снегу сломанное ружьё и пыжиковую шапку, зачем-то отнёс в подвал, наверно — как улики. Вернулся в дом и зашёл в детскую, Маша ещё всхлипывала, но больше не истерила, постепенно успокаиваясь в маминых объятиях.

Наутро похоронили Рекса. С трудом выбил ямку в мёрзлой земле. Машенька положила на могилку бумажный цветок, они сделали его вместе с мамой.

И как с таким настроением лететь на чемпионат СССР? То, что Машеров исполнил все обещания, ничуть его не подняло. Вот если бы обманул, испортило бы окончательно.

В самолёте Ким заметил, что было бы сложно брать с собой собаку в Югославию, и первый раз в жизни мне захотелось треснуть по роже секунданта и неизменного наперсника в любых сомнительных делах. Он уже всё сводил к побегу. А ведь секция боевого самбо в институте физкультуры — его детище, преемников на тренерском поприще толковых не вырастил, сбежит — она рассыплется, и учеников не жаль. Ничего святого! Аргумент «хоть на старости лет поживу для себя» не катит. Человек должен жить достойно с пелёнок до старости. К сожалению, до этой простой истины люди чаще всего доходят в загробной зоне, когда уже ничего не исправить, остаётся только страдать за грехи.

И это одна из причин, почему я пальцем не тронул Глеба Михайловича. Любые полученные от меня мучения зачтутся при назначении посмертного наказания. Не хочу ему скостить даже один год в отряде с командиром отряда — извергом вроде меня.

Столица Узбекской ССР встретила нас сильным ветром, несущим пыль и песок параллельно земле. Город, отстроенный с определённым шиком в постсоветское время, при Союзе, скажем мягко, не впечатлял. Как и в Минске, огромную площадь занимали частные невзрачные домики, в силу южной как бы эстетики напомнившие мне аулы Афганистана, где по советским «освободителям» пуляли из-за дувалов из автоматов, а «освободители» отвечали артиллерийским огнём, смешивая поселение со щебнем. Не самые приятные воспоминания, честное слово. Микрорайоны с типовой советской безликостью, отстроенные после землетрясения, чуть более приличный центр… В лучшую сторону отличались люди, восточное гостеприимство было прекрасным, не столь навязчивым как в Грузии, к тому же много русской и еврейской интеллигенции, потомки бежавших в Ташкент от нацистов, правда, значительная часть из них съехала. Где-то здесь живёт Дина Рубина, которая позже напишет роман «На солнечной стороне улицы», наверно — самый известный в мире о Ташкенте… Части той страны, что мне предстоит покинуть навсегда. Я ловил себя на мысли, что смотрю на картины советской действительности словно турист, заехавший в дальнюю и редко посещаемую страну, уверенный, что больше никогда сюда не вернётся.

Сюда мы прибыли довольно большой делегацией, сборная БССР выглядела неплохо. Кроме меня, так сказать, суперзвезды, Коган привёз ещё двух парней крупного калибра, возможно, в будущем — супертяжей, в том числе минчанина Диму Петровского. К самым мощным боксёрам всегда был максимальный интерес, что и отразилось на пресс-конференции. Моё возвращение на большой ринг преподносилось как новость номер один, вопросов я получил больше, чем вся белорусская делегация вместе взятая.

— Игорь Матвеев, «Советский Спорт». Вы были вынуждены покинуть бокс после того, как на чемпионате в Донецке убили на ринге армянского спортсмена. Как вы сами оцениваете свои шансы в восемьдесят четвёртом году?

— Я пропустил чемпионат мира не из-за смерти Варданяна, умершего, кстати, не на ринге, а после поединка из-за неизлечимого заболевания сосудов головного мозга, при котором бокс абсолютно противопоказан. Из-за чего? Отвечу. Из-за хамской, тупой и абсолютно непрофессиональной статьи в «Советском Спорте», названной «Нам не нужен такой бокс», по некоторым признакам, как я предполагаю, оплаченной и заказной. Сукин сын, её написавший… Не вы, Игорь Матвеев, у вас был замечательный предшественник.

— Валерий Евгеньевич! Прошу выбирать выражения, — пробовал меня остановить узбек, представлявший организаторов чемпионата, но куда там.

— Я выбираю. Иначе покрыл бы этого пидараса матом. Лучше, конечно, подать в суд, разорить газету и самого бумагомараку до нитки, но у нас так не принято. Опубликованное в центральной прессе — святая истина, даже если это полная ахинея. Из-за той заметки поднялась волна, тренерскому совету сборной ответственные товарищи сообщили: есть мнение Матюшевича на чемпионат мира не отправлять. Поехал другой супертяж, слабее, и продул. Желавшие сунуть палку в колёса советскому спорту добились успеха, по иронии судьбы — именно через жёлтую газетёнку «Советский Спорт». Как я оцениваю перспективы? Что-то давно никого не укладывал нокаутом.

Конечно, журналисты выбросят «пидараса» из публикации, как и нападки на центральную московскую прессу, но только советские. В зале присутствуют корреспонденты из Польши, ГДР и других соцстран, а главное — из СФРЮ, те точно тиснут в самом горячем виде.

— Иван Коротевич, «Физкультурник Белоруссии». После вынужденного пропуска чемпионата мира и последующих соревнований по боксу вы продолжили тренировки?

— Конечно. Во-первых, я, наконец, вполне освоился с супертяжёлым весом после стремительного перехода их лёгких категорий в максимальную, лучше двигаюсь. Во-вторых, не забрасывая бокс, полтора года уделял повышенное внимание своему второму спортивному увлечению — боевому самбо с активным использованием техник восточных единоборств. Как вы, вероятно, знаете, мне принадлежит звание мастера спорта СССР по самбо. Наверняка смотрели финальный бой с Варданяном, где завершающий удар был исполнен в технике каратэ, в боксе так не принято. Но в схватке с сильным, более крупным и высоким противником мне так показалось эффективнее. В грядущем чемпионате восточные методики будут использоваться ещё интенсивнее. Разумеется, я не собираюсь бить ногами в пах или ребром ладони по горлу. А вот приёмы концентрации, самомобилизации, купирования болевых ощущений — в каждом бою.

— Анжела Водопьянова, «Спортивная смена». Вы, очевидно, не сомневаетесь в своём успешном выступлении на чемпионате СССР. А в каких международных турнирах намереваетесь участвовать? Кубок по химии ГДР в Галлё-Нойштадте? Товарищеский матч в Белграде? Олимпийские игры?

— Во всех. Только решение принимаю не я, а тренерский совет. Иногда звучит: есть мнение, что у нас имеется другой кандидат, в лучшей форме. Самое простое — провести спарринг и выявить сильнейшего, но — нет. А вдруг тот самый сильнейший нечаянно получит травму? Я — за открытый бокс. Если кто-то уронит меня на канвас и выключит свет здесь, в Ташкенте, ни я, ни мои тренеры не будут пускать в ход закулисные рычаги, чтоб протолкнуть меня на престижные заграничные турниры.

После пресс-конференции, пованивающей скандалом, меня взяли в оборот парни в штатском из Первого главного управления.

— Товарищ капитан! — внушал мне старший группы. — Мы наблюдаем за вами перед операцией в Белграде. Своими провокационными заявлениями вы ставите всю операцию под удар!

— Напротив. Я формирую образ недовольного советской системой. Такой скорее перебежит, чем отличник боевой и политической подготовки.

— Не переусердствуйте! Спортсменам со слишком длинным языком выезды в капстраны, да в ту же Югославию, строго запрещены. Наши противники насторожатся: почему мы дали разрешение на выезд неблагонадёжному.

— Операция отменяется? Тем более, Юрий Владимирович… Светлая память… Он лично её курировал.

— Ни в коем случае не отменяется. Смерть Андропова никак не сказывается на текущих планах, за год наши люди заняли ключевые посты. Но потрудитесь держать язык за зубами. Любые демарши — только по согласованию с нами, в точном соответствии с данной инструкцией. Надеюсь, вы хорошо меня поняли.

— Так точно. Спасибо за доходчивое объяснение.

Когда шли из конференц-зала в номер, я поймал на себе насмешливый взгляд Кима. Уж он-то точно угадал связь моего спича с предстоящей белградской аферой.

Глава 16

16

Репутация

Ташкент — город поразительных контрастов. Партноменклатурная знать, имеющая отношение к хлопководству, живёт так, как не снится довольно обеспеченным людям на загнивающем Западе. Но когда на улицах города вижу приезжих с периферии, одетых насколько возможно прилично по случаю визита в республиканскую столицу, это кошмар даже по сравнению с небогатой белорусской глубинкой.

Что касается партийных герцогов, белорусский вождь был любим народом за талант тянуть союзное одеяло материальных благ на себя, то есть в интересах республики. В советской системе, где Москва забирала всё, а потом нещедро распределяла, требуя благодарить в пояс за «неустанную заботу партии и правительства», талант Машерова считался по важности номером один. Относительно неплохо товарные и денежные ресурсы подбрасывались псевдоеевропейским республикам Прибалтики, чтоб меньше вспоминали, как жилось до сорокового года, а также привилегированным со времён Сталина грузинам. В то же время многие регионы России и республики Средней Азии ходили в роли падчериц-полуколоний.

Узбекистан находился на особом положении. Центральному Комитету УзССР и правительству республики доводились абсолютно нереальные планы по поставкам хлопка, увеличивающиеся из года в год, переводились многие миллиарды советских рублей за «белое золото», запланированное, но фактически не отгруженное потребителям в другие регионы СССР. Напомню, что рубль начала восьмидесятых годов имел покупательную способность гораздо выше, чем доллар США после пандемии. Эти миллиарды обналичивались и перераспределялись по хлопковой пирамиде, часть шла в карман ответственным товарищам за крепко зажмуренные глаза на недопоставку грузов. Хлопкоробы, исполнявшие хотя бы часть госзаказа, а это тяжёлый и изматывающий труд, зачастую — с привлечением несовершеннолетних, и насрать на любые законы по защите их прав, получали сущий мизер.

Поэтому, в очередной раз входя в гулкие коридоры дворца спорта «Юбилейный» в Ташкенте, оборудованного под боксёрский чемпионат, я думал о зрителях с трибун. Первые ряды плотно оккупируют партийные султаны и султанята, для них вопрос престижа посетить первенство Союза, даже если к боксу равнодушны. А вот дальше сидят нормальные люди. Они любят бокс, вообще любят спорт. Наверняка узбекские поклонники супертяжей десятки раз видели меня по телевизору крупным планом. Им действительно важно говорить в кругу своих: я смотрел бой Матюшевича вживую, на ринге, как он дал! Таких нельзя подвести. Тем более в Ташкенте наверняка выступаю в последний раз.

К удивлению Кима, запретил ему любые аферы с тотализатором, велев неотлучно находиться при мне. Коль нас обоих столь плотно опекает Первый главк, незачем дразнить гусей. Он пытался возражать, на что получил отповедь: иначе полечу в Белград с другим секундантом. Например — с Коганом, а у того наверняка найдутся родственники в Израиле, вдруг решит использовать шанс. Ким тщательно спрятал эмоции, но затаил злость, скотина. Чем ближе побег, тем меньше у меня оставалось позитива по отношению к нему. Я обязан Киму многим? Да! Но он мне гораздо больше, ненасытный крохобор.

Первым мне достался в соперники молодой казах, избравший чисто оборонительную манеру боя — перчатки у лица, наклон вперёд, локти плотно прижаты друг к другу, дабы не пропустить апперкот или джолт. Чаще всего типажей «я в домике» осыпают градом ударов со всех сторон, что-то прилетает по макушке, достаётся и по затылку. Мы пойдём другим путём. Не может быть, чтобы тренер не сказал воспитаннику: работай от защиты, но представится шанс — бей! Значит, надо нарисовать иллюзию шанса. Я опустил руки, открыв лицо, и начал щупать паренька одиночными левыми джебами. Затем влепил правый свинг, провалившись и раскрывшись. Был готов далеко выпятить вперёд нижнюю челюсть, опустить руки по швам и закрыть глаза. Только после третьей или четвёртой демонстрации полного отсутствия защиты с моей стороны казах, выбросил, наконец, правую руку, наивно рассчитывая закончить бой одним хуком. Поскольку я ждал именно этого, успел уклониться влево и провести оверхэнд, кросс не имел бы успеха — противник максимально высоко держал плечо. Его правая рефлекторно дёрнулась назад, восстанавливая оборону фланга, дав мне возможность пробить прямой, вонзившийся между перчатками куда-то в пятак.

Не сказать бы, чтоб мой первый соперник был ужасно потрясён, я действовал сдержанно, не командуя себе «пли». Но рефери открыл счёт, а секундант не позволил возобновить бой. Его я выиграл чисто на репутации киллера: и боксёр, и тренеры боялись повторения донецкого финала.

Пока рефери собирал судейские записки, в данном случае — чистая формальность, я поднял руки и поприветствовал трибуны, каждую в отдельности. Не знаю, что смогли рассмотреть задние ряды. Моё кривляние с провоцированием казахского спортсмена на необдуманный поступок вряд ли выглядело зрелищным. Оверхэнд левой и хук правой прошли с интервалом менее секунды, я сам едва успел отметить глазами мелькание собственных перчаток. Таков поединок тяжеловесов — минуты ничего не значащей возни и быстротечный миг, решивший исход встречи.

Харьковчанин Лукстин в одной восьмой не прятался в защиту, а пробовал переиграть на чисто советской технике — много двигался, пританцовывал, дёргал головой вправо-влево, проседал вниз, затрудняя прицеливание, и часто выстреливал джебами с дальней дистанции, нередко подключая правую. Мне стало любопытно — а я так могу? Вспомнив молодость, закончившуюся-то лишь пару-тройку лет назад, начал смещаться, нырять и уклоняться, как будто снова бьюсь в наилегчайшем. С дальней дистанции не достать, он выше ростом, поэтому бил ему джебы с подшагом, добавляя правой. Словом, делал то, что всегда просил Коган, а я отрабатывал на тренировках, но почти никогда не применял в бою.

Возможно, у Лукстина был намного больший опыт фехтования в такой манере. Но в скорости мне удавалось чуть-чуть опережать, его удары проходили вскользь, мои разили достаточно точно. Как только его голова хорошо мотнулась после очередного попадания, я взорвался мощной тройкой — в голову, в корпус, снова в голову. Рефери с готовностью открыл счёт, цифра «девять» совпала с истечением времени второго раунда. Секунданты бросились на ринг и подхватили Лукстина, привалившегося к канатам, на третий раунд его не выпустили. Я наблюдал за короткой ссорой в их углу, украинец рвался учинить мне реванш, но тренеры, глядевшие матч со стороны и снизу, наверняка опасались вызова реанимации.

Третий бой не состоялся по самой банальной причине. Супертяж из Ульяновска познакомился с местной девушкой-славянкой, гулял с ней допоздна, несмотря на её предупреждения об опасности вечернего города, хорохорился — кто посмеет тронуть мастера спорта по боксу весом в центнер, пока не наткнулись на компанию подвыпивших молодчиков. В итоге в больницу угодило шестеро — пять с переломами и другими травмами от ударов кулаком-кувалдой, а также мой несостоявшийся конкурент с ножевым ранением, техника и тактика бокса не рассчитана на отслеживание нападения со спины. Милиция в раздумьях — кого назначить виноватым.

Вообще, боксёры — чемпионы в печальном списке спортсменов, чей послужной список оборвался из-за уличной или ресторанной драки, рефлекс ответного удара зачастую опережает работу сознания.

В полуфинале на меня набросился ленинградец, пытавшийся ошеломить диким прессингом с массой ударов, пусть в абсолютном большинстве неточных, но не дающих и мне комфортно ударить. Я ушёл в защиту, уступив центр ринга, и спокойно отсиживался до конца второй минуты третьего раунда. Парень начал уставать, столько митусни с сохранением максиального темпа не выдержит ни один, на миг сделал паузу в ливне боковых ударов, не успев и прикрыться. Мне хватило времени на единственный прямой, ему — впечатлений, когда пришёл в себя.

Перед финалом тренер из московских «Трудовых резервов» пытался договориться с Коганом, но в итоге снял своего боксёра. Три досрочных победы, причём с противниками, исповедующими самые разные стили боя, укрепили мне репутацию слишком опасного, чтобы рисковать здоровьем. Внутри СССР конкурентов не осталось. Если бы такая репутация работала бы и за рубежом как бульдозер, заранее вышибая соперников из седла, миллионы сделал бы, не вспотев… Но так это не работает. У профессионалов особая фишка — вырубить считавшегося ранее непобедимым.

К тому же они мало считаются с результатами любительского бокса. Тот же непобедимый Рокки Марчиано был неоднократно бит до перехода в профессионалы, что никак не омрачило его репутацию абсолютного нагибатора.

Моя же слава сыграла со мной дурную шутку.

Обладателей «золота» пригласили в ЦК КП УзССР, принимал сам Первый секретарь ЦК Усманходжаев, чьи имя-фамилию — Инамжон Бузрукович — выговорить сложнее, чем победить нокаутом, лились восточные цветастые речи, ломились столы, уставленные котелками с пловом, прочими вкусными местными блюдами, а также европейскими на выбор. В перерыве ко мне подрулили два визиря Усманходжаева, не знаю, как они правильно величаются в ташкентской иерархии.

— Уважаемый! — начал лоснящийся толстяк восточного типа в дорогущем импортном костюме, заляпанном бараньим жиром. — О вас ходит молва, что вы — самый мощный супертяжёлый боец СССР не только в боксе, но и в восточных искусствах.

— Да, что-то такое слышал. Люди обычно преувеличивают.

— Инамжон Бузрукович лично приглашает вас на такой бой по восточным правилам.

— Каким? — я не то чтобы собирался знакомиться с узбекскими основоположниками их собственной версии ММА, но стало любопытно.

— Правило одно: никаких правил! Гонорар сто тысяч!

— Долларов за участие? — я уже начал издеваться. — Наверно, стоит подумать.

— Рублей, товарищ спортсмен, мы же в СССР, — вставил спутник узбека, этот был славянской наружности.

— В СССР вообще не полагается устраивать бои без правил и за деньги. Всего доброго, советские граждане. Возвращаюсь к столу.

— Вай, как не хорошо! — заныл восточный. — Инамжон Бузрукович просил… Неуважительно отклонить его приглашение.

— Да я бы пошёл навстречу. Но деньги для олимпийского чемпиона, чемпиона Европы и многократного чемпиона СССР вы предлагаете несолидные. Не верю, что вождь хлопковой столицы мира выделяет на подобное лишь гроши.

Визири переглянулись. Конечно, они понимали, что я откровенно наглею, кроме того, открыто намекнул, что часть призовых денег присваивают.

— Я не уполномочен… — проблеял славянин.

— Тогда я сам закрою вопрос, — отрезал узбек и снова обратился ко мне: Какую же сумму вы считаете достойной своего уровня?

Сказать миллион долларов, чтоб заразы испарились? Но в расчёте на побег…

— Сто тысяч советских рублей — предоплата за участие. И сто тысяч долларов за победу. Что пообещаете сопернику — мне плевать. Со мной поедут двое — секундант Ким Васильев и массажист Стас Миргородский.

— Годится!

Едва они отошли, ко мне подрулил чел из Госкомспорта, сообщивший, что со мной будут говорить ответственные товарищи. Не многовато ли их на сегодня? Впрочем, эти ответственные не имели даже кабинета в здании ЦК, беседовали мы в конце коридора. Как шутил популярный в эти годы Аркадий Райкин, «в греческом зале, в антисанитарных условиях».

Поскольку старшим в паре был ПГУшник, устраивавший разнос за слишком вольные реплики на пресс-конференции, надо полагать, что его спутник также представлял внешнюю разведку КГБ.

— Мы смогли записать ваш разговор с Рустамом Рахимовым. Вы понимаете, Валерий Евгеньевич, на какую авантюру подписались и до какой степени поставили под угрозу срыва предстоящую операцию?

— Я получил практически прямой приказ от Первого секретаря ЦК КП Узбекистана. Ослушаться — скандал. Тем более ваше, а теперь и оно же и моё начальство ясно дало понять: финансирования операции не будет. Нам с Васильевым предоставляется свобода действий и заработков. Если я добуду для использования в интересах КГБ сто тысяч долларов, родившихся из коррупционных схем с хлопком, что в этом плохого?

— То, что вы их не получите.

— Усманходжаев кинет меня на бабки?

— Вы не выиграете. Вероятно — погибнете или станете инвалидом. В этом подпольном бизнесе участвуют чрезвычайно мощные бойцы. Поскольку правил нет, как и ограничений, бой идёт до сдачи побеждённого. А так как на арене не присутствует рефери, и некому остановить бой, победитель творит с поверженным всё, что пожелает.

— И не будет привлечён к ответственности за убийство?

— Естественно — нет!

— Мне подходит.

Как же всё-таки просто взять меня на «слабо». Сказать, что в огонь прыгать запрещено, и сразу сигану в горящий дом.

Мы сообщили руководителю белорусской делегации, что задерживаемся и прилетим отдельно. Стас как обычно отнёсся к ситуации несерьёзно, он только перед рингом сосредотачивался, а вот Ким почуял неладное.

— Валерик! Откажись. Конечно, если поедешь к Усманходжаеву, я — с тобой. Но чую, быть неприятностям.

— Сто тысяч долларов за победу.

Он не просто побледнел — побелел.

— За такие деньги прямо там и закопают. Даже если Первый пообещал личное покровительство и защиту.

— Значит, умрём и будем похоронены в сухом климате. Лучше сохранимся до Страшного суда.

Мрачность происходящему прибавила обстановка. Мы добрых минут сорок катили от центра Ташкента по ночной дороге посредственного качества в «волге» вслед за «зилам», «чайкам» и прочими членовозами, выехали основательно за пределы города, где, окружённый трёхметровым забором, стоял особняк, смесь восточной роскоши и цыганского кича.

Бой намечался в специальной пристройке. Там был оборудован ринг несколько меньше привычного боксёрского, примерно четыре на четыре метра, его окружали трибуны с мягкими креслами человек на тридцать. Правда, набралось лишь десятка два, включая Усманходжаева, обоих визирей и очень понтовой публики, палец на отсечение — высшие чиновники, так или иначе имеющие отношение к хлопковым аферам.

Яркий направленный свет залил арену боя, трибуны оказались несколько затенёнными. Помещение почему-то плохо проветривалось, моментально наполнившись запахом плотных жирных телес и одеколона, а ведь мы ещё даже не начинали. Поскольку никакой раздевалки или разминочной мне не предоставили, я скинул верхнюю одежду и натянул трико прямо на кресле первого ряда, там же начал разогреваться. Хорошо, что прошло часа четыре после плотного ужина в ЦК, драться на переполненный желудок не особо приятно.

Наконец, на ринг вылез узбек Рустам, вербовавший меня на поединок.

— Наш гость, олимпийский чемпион по боксу, чемпион Европы, чемпион Советского Союза, заслуженный мастер спорта СССР Валерий Матюшевич, город Минск. На ринге боёв без правил проводит первую встречу.

Я проскочил между канатов и поклонился гостям. Бабки надо отрабатывать. Сто тысяч, денежное довольствие маршала Советского Союза где-то за десять лет, уже перекочевали в сумку Кима. Сейчас уложу самоуверенного чурку, и даже если кинут на баксы, совсем неплохая сумма. Поменяю в пределах пятнадцати-двадцати тысяч долларов, как получится по курсу. Пусть пополам с Кимом — нормально. Хватит на пребывание в Европе до получения документов и на перелёт в США, не трогая основную кубышку.

Но когда увидел волосатое чудище, выползшее из боковой двери и забравшееся на ринг, энтузиазм растаял, в памяти всплыли предостережения офицера-ПГУшника. Гора мышц, слегка покрытая салом, не менее полутора центнеров, если не все два, выше меня на полторы головы, в общем — прямая противоположность устоявшемуся впечатлению о мелких азиатах и тонких как тростинка бойцах типа Брюса Ли.

— Наш чемпион! Мансур Ибрагимов из Самарканда! Восемь побед в восьми боях, три из них закончились смертью соперника! Защита чемпионского титула «Азиатский тигр»! Делайте ваши ставки, товарищи!

Он ещё вполголоса пробормотал что-то по-узбекски, подозреваю, продублировал сказанное.

Если на меня отреагировали сдержанно, то на Ибрагимова возбудились, одобрительно зашумели.

— Ты не против? — немедленно засуетился Ким.

— Пятьдесят тысяч.

— А не сто?

— Гложут меня смутные сомнения…

— Руби в горло первым ударом. Он — убийца. Сам спасёшься и других от него спасёшь.

Отдав отеческий наказ, секундант брызнул к принимающему ставки. Вообще-то, в спорте не принято, чтоб одна из сторон вот так в открытую и нагло делала ставку. Но здесь беспредел, похоже, возведён в ранг закона. И безнаказанность тоже. Сидевший через пару зрителей от Первого секретаря — то ли генеральный прокурор республики, то ли из числа его замов, нас знакомили, я не заострил внимания.

Туша в это время безучастно развалилась, уложив клешни на канаты, в противоположном от меня углу, не реагируя на происходящее. Чем его расшевелить? Знаю!

Как только Рустам спрыгнул с ринга, чтоб тоже сделать ставку, я заголосил:

— Глубокоуважаемый товарищ Усманходжаев! Товарищ Рахимов обещал сто тысяч долларов гонорар победителю. Но ваше слово весомее, товарищ Первый секретарь. Я точно получу сто тысяч долларов после победы?

Азартный процесс принятия и пересчёта бабла на миг остановился. Как и следовало ожидать, Рахимов никого не поставил в известность. С Ибрагимовым договорено, он меня уложит, дальше — понятно…

Под низким лбом гориллы зашевелилась неприятная мыслишка, что условия неравные. Он всей тушей обернулся к Усманходжаеву и Рахимову, что-то рыкнув по-узбекски.

— Ха! — утвердительно бросил Первый, выразительно глянув на визиря, типа — ты заварил, ты и расхлёбывай.

Тому ничего не оставалось, как объявить начало боя, лишь только ставки закончились.

Товарищ Ибрагимов широко расставил руки и выставил их вперёд, нагнулся весь, опустил низко голову. И кинулся ко мне с энтузиазмом носорога, несущегося на случку.

Поскольку подбородок прикрыл горло на очень короткой жирной шее, да и гениталии чудища оказались далековато от моих ног, я безыскусно ввалил цуки в нос, налив в кулак около четверти запаса из ресурсов дракончика, сам поднырнул вправо под его клешню, чтоб туша, падая вперёд, не придавила к канвасу.

Без особого хвастовства скажу, что и без вливания Ци я ломаю прямым сосновую доску толщиной двадцать пять миллиметров, оставляя в ней дыру, благо пиломатериалы в СССР недороги. Хоть нос товарища противника был уже до меня сломан, расплющен и свёрнут, такой удар невероятно болезненный, вызывает болевой шок, ломает хрящи и кости. Добавить ещё чуток — и обломки костной ткани войдут в мозг.

Горилла не упал. Когда развернулся ко мне, из носа текла красная сопля. На этом ущерб закончился.

Ровно так же он перенёс хук в бороду. Только встряхнул косматой башкой и снова бросился ко мне распростёртыми объятиями, словно в детской игре «поймаю-поймаю», когда папа, мама или бабушка с дедушкой делают вид, что стремятся схватить малыша, а тот с хохотом убегает.

В отличие от детских развлечений, обнимашки бугая не сулили мне никаких радостей. Я понимал, что на столь малом пространстве тот рано или поздно меня ущучит. Жестокие удары в коленные чашечки и бёдра снизили его скорость, и без того невысокую, но на морде товарища узбека не проступила ни единая нотка боли.

Ну конечно же! Никаких правил, значит, и нет запрета на химию, начисто отключающую болевые ощущения. Конечно, после боя он получит по полной, сломанные коленные чашки, а также кости носа и челюстей отзовутся по полной. Но к тому времени он затискает меня до умопомрачения.

Удар в солнечное сплетение также не возымел никакого результата, хоть кулак вроде бы пробил слой мышц и жира. Точнее результат был, но далёкий от запланированного: гориллоид ухватил меня за плечи и сжал в более чем жарких объятиях. Я врезал ему головой в разбитый нос, перепачкавшись его кровякой, он уронил меня на пол и тоже ударил головой, но вложил кинетическую энергию падения. Два центнера с двух метров — совсем не мало.

Пропущенные удары Теофила Стивенсона и Майка Тайсона по сравнению с этим — что котик лапкой. Я не получил сотрясения, так как уже упёрся затылком в канвас. Но приложило так, что треснули кости черепа.

Урод отжался на передних лапах и снова рухнул сверху. Я едва успел дёрнуть в сторону, и его башка с грохотом врезалась в пол, что товарища соперника ничуть не смутило. Он опять разогнулся и примерялся, чтоб ударить снова.

Попытки стучать ладошкой по канвасу ни малейших последствий не повлекли. Если бы товарищ Ибрагимов перестал бы меня плющить, ему бы, естественно, засчитали победу и отдали мои сто тысяч долларов. «Но он не услышал — он думал, дыша, что жить хорошо и жизнь хороша» (В. Высоций).

Моя жизнь, напротив, прекрасной не казалась и могла остановиться в ближайшие минуты, с проломанным черепом и брызнувшими мозгами. Так никакая дьявольская регенерация не спасёт.

Я извивался как червяк, ускользая от финишного удара, товарищ ревел от энтузиазма, бил остервенело и не особо точно. Практически полностью пропала видимость — глаза заплыли от гематом, и их залила кровь. Уже не Ибрагомова, а моя кровь.

Что обидно, почти не выдыхается, зараза! Удары стали редкими, но отнюдь не менее сильными. Канвас, наверно, уже давно получил нокаут, если бы у напольного покрытия присутствовали мозги.

Выбрав миг, когда горилла максимально отвёл голову назад, несколько ослабив хватку плеч, я провёл удар нукитэ, или рука-копьё по терминологии каратэ. Пальцы вонзились Ибрагимову в бок на уровне левого соска, пробив рёбра и проникнув до ладони… А на меня обрушился особо зверский удар!

Сознание угасало, уплывало… Останусь без чувств, он расплющит мне голову в блин!

Действуя больше на инстинктах, чем разумом, я вырвал руку из раны, согнув пальцы, и вдруг почувствовал, что сжимаю скользкий фрагмент ребра узбека! А тот, игнорирующий любую боль и любые ранения, отшатнулся особенно высоко, приготовив последний удар в этом бою…

Я всадил обломок ребра в ту же рану торчком. Так учили инструкторы «Вымпела» в Балашихе, правда, в качестве орудия поражения фигурировал нож или что-то подручное вроде шариковой ручки. Ничего, изогнутая половинка ребра пошла ему в ранку как дети в школу…

Он таки ударил. И попал. Это был кошмар! Похоже, лоб треснул, кости лицевой части черепа вонзились в мозг! Спасибо Создателю, не снабдившему лобные доли рецепторами, чувствительными к боли. Весь запас Ци исчез, убегая как в бездонную воронку, в попытке сохранить себе хотя бы призрак жизни.

Стабилизировав себя, я вдруг осознал, что дорогой товарищ из братской республики почему-то не бодается, а лежит на мне как любовник на любимой. Или любимом, прошу простить за голубую шутку, мне совсем было не до шуток.

Словно слона, спихнул его с себя и медленно встал. Видел лишь один глаз — через щелочку и расплывчато.

— Где мои сто тысяч долларов?

Сломанные челюсти и выбитые зубы не дали говорить членораздельно, дикция хуже, чем у Брежнева перед кончиной, но Рахимов понял и что-то суетливо прощебетал, вроде как: сейчас принесу.

Из другой галактики, ослабленный миллионами парсеков расстояния, донёсся голос Усманходжаева:

— Поздравляю, товарищ Матюшевич. Я проиграл четыре миллиона, но ничуть не жалею, что видел этот бой. Товарищ Рахимов поможет вам привести себя в порядок и рассчитается по справедливости. Идёмте, товарищи.

Ким не без труда разобрал мою просьбу: комнату с зеркалом, полотенце и никого рядом до утра. Спать в эту ночь мне не пришлось, сидя в отхожем месте и восстанавливая морду лица. Удалось не вполне, паспортной фотке соответствую, но работа ещё предстоит, но уже дома, в спокойной обстановке.

К самолёту ехали на машине ЦК КП Узбекистана. Сзади маячила ещё одна «волга» — наверняка с парнями из ПГУ.

Меня больше всего волновал досмотр в аэропорту. Сто тысяч рублей — слёзы, вместо долларов Рахимов, извинившись, вручил шестьсот тысяч деревянных, по примерному курсу чёрного рынка. И почти два миллиона поднял Ким на ставке, партчиновники играли за Ибрагимова. Лишь пара кинула по сотке на меня, всё же репутация непобедимого в боксе что-то значила, иначе весь банк за минусом комиссии тотализатора увезли бы мы.

Но и так тащим в Минск кошелёк размером с чемодан. Его непременно надо тащить в салон, а не сдавать в багаж.

Ким привык ничему со мной не удивляться, Стас охренел от увиденного во время боя и особенно потом после моего выхода из уединения. Получил двадцать тысяч в зубы, поэтому помалкивал. Ну а что делать — моё сверхъестественное выздоровление не стоило афишировать, раскрывая тайну регенерации, и точно также не годилось возвращаться из Узбекистана изуродованным. Если мой друг проболтается, ничего не поделаешь, но уж лучше после операции в Белграде.

Глава 17

17

Накануне

На февральском гололёде погиб Машеров, разбившись насмерть где-то под Могилёвом. Карма? Ничего подобного, обыкновенная расхлябанность ответственных товарищей и их приближённых. Как и в ранее известной мне версии истории, за рулём сидел всё тот же престарелый, но очень преданный шофёр, которому по состоянию здоровья даже «Москвич» из дома на дачу не стоило водить. ГАИшное сопровождение устроило автогонку, далеко оторвавшись от охраняемой VIP-персоны. Отличие лишь в том, что под Смолевичами ехал по встречке грузовик с картошкой. Здесь, пропустив милицейские «волги» с мигалками и думая, что путь свободен, налево выкатил обычный «жигуль», чей пилот намеревался объехать вереницу машин, остановленных ради проезда Машерова. В него прямо в лоб и влетела «чайка» на скорости в сотню с чем-то, старичок даже не сделал попытки уйти от лобового столкновения, благо обочина позволяла. Погибли все…

Смерть покровителя меня, скажем прямо, не вдохновила. А ещё Вика заметила, что после Узбекистана правая скула чуть меньше торчит наружу, чем левая, лоб с вмятиной. Да и подбородок несколько утратил симметричность. Не рассказывать же, что раздробленные кости черепа я как мог вправлял пальцами, сидя в уборной барского дома близ Ташкента, а в голове крутилась лишь одна мысль — не положат ли нас всех троих из «калашей» на выходе, стоит покинуть особняк; миллионы рублей в спортивной сумке — достаточная мотивация.

Когда сидели вечером за ужином, по идее — отмечая моё возвращение и чемпионство, супруга провела пальчиком мне по физиономии, и без того не как у Алена Делона, задав неприятный вопрос:

— Тебе настолько сильно прилетело, что кости сместились?

— Не совсем. Полностью сойдёт опухоль, станет лучше.

— Милый! Но ведь и мозг-то страдает! Получишь несколько десятков подобных ударов — и инсульт? Я-то тебя и на инвалидной коляске буду любить, но зачем⁈ Переходи на тренерскую в зените славы, после триумфального возвращения. Будем жить скромнее, я через год на работу выйду. Продадим две машины, оставим одну — тебе. И мандариновую плантацию никто не отберёт, нам хватит же…

Это чертовски приятно слышать. Отдалась на третьем свидании, потеряв девственность, а потом и замуж согласилась выйти наперекор воле отца, главное, не из чисто меркантильных побуждений. Я не ханжа, они — правильные, женщина всегда думает о своей роли матери, реальной или потенциальной, при обеспеченном мужчине всегда больше возможностей. Но чувства тоже сыграли роль. Определяющую. Они не угасли. Вижу: уложим Машу спать, и такое меня ждёт!

— Скоро всё переменится. Собственно, часть перемен ты заметила сама и, обрати внимание, они в точности совпали с моими прогнозами. Андроповская попытка стянуть страну колючей проволокой изначально была обречена на неуспех и окончательно провалилась с его смертью. Наступило безвременье. Константин Черненко — живой символ дряхлости коммунистической системы, ну — едва живой, если точнее. При нём не произойдёт решительно ничего. В загробный мир старичок отправится столь же оперативно как Андропов, людям после семидесяти не рекомендуется управлять государством, — слышали бы меня Трамп с Байденом… Переведя дух, я продолжил: — Вот потом начнётся свистопляска. Советские люди почувствуют себя словно в рушащемся здании, где с потолка отваливаются и падают куски перекрытий. Кто-то переживёт и лишь надышится пылью до астмы или пневмонии, кому-то проломит голову. У твоих родителей есть сбережения?

— На сберкнижках. Больше двадцати тысяч, — она удивилась вопросу.

— По-хорошему нужно менять — на доллары или на золото.

— Папа никогда не согласится.

— Мои тоже. Мама ещё так-сяк, а преподаватель научного коммунизма уверен: коммунистическое государство развалиться не вправе в принципе, ленинское наследие незыблемо. Поэтому сберкнижки — залог обеспеченной старости. Как они охренеют через шесть-семь лет! А то и раньше.

— То есть шесть-семь лет у нас есть. Маша пойдёт в школу. Там будем думать.

— Думать, дорогая, нужно всегда и загодя. Но сейчас я устал от мыслей, от борьбы, от ударов, от расчётов… Ты права, скоро надо всё менять. Хватит зарабатывать, подставляя морду под кувалды. Последний штурм… И жизнь обеспечена на ближайшие полвека! Да что полвека, детям-внукам тоже останется.

— Фантазёр!

— Реалист. Мне, по большому счёту, и имеющегося хватит. Но я думаю о тебе и Маше. Маша, хочешь братика?

— Хатю!

— Вот… Ради этого не жалко ещё несколько раз рискнуть портретом.

— ГДР?

— И Югославия, куда поедем все вместе, и не только. Машенька пусть с детства привыкает к дальним дорогам. Хочешь полетать на настоящем самолёте? — я изобразил нечто летучее, выставив в стороны руки-крылья, и взвыл «турбинным» голосом: — У-у-у-у…

— Хатю!!!

— Не провоцируй и не разгуливай её на ночь, — Вика попыталась напустить строгости в голос, но тоже расплылась улыбкой, когда наша девочка выскочила из-за стола и начала кружить по гостиной, широко расставив руки.

— Я летю, папотька и мамотька!

Жена права, после такого уложить Машулю удалось лишь в одиннадцатом часу. Я невольно вспомнил, как сам мешал лично-интимной жизни родителей, вскакивая вскоре после отбоя и шуруя в туалет через общую зальную комнату, где стоял их диван. Когда-нибудь и взрослая Маша познает трудности уединения с мужем при непоседливом ребёнке, но это так далеко…

Пока же мы наслаждались жизнью и наступлением весны. Горожане не так её видят, как в сельской местности, где волей-неволей ближе к природе. А здесь замечаешь изменения даже за день, уехав утром в Минск на службу и на тренировки, вечером возвращаешься, чтобы удивиться: почки набухли, разница проявилась всего за несколько часов!

Долго рассматривать не приходилось, из дома вылетала Маша и повисала на мне, я тут же торопливо тащил её обратно в тепло, не накинувшую даже куртку. Не хватало только собачьего лая… Вика по большому секрету сообщила, что Маша несколько раз плакала по Рексу. Торжественно обещала маме не заговаривать о погибшем друге при мне, потому что «папотька расстроится», а «папотьку» надо беречь.

Милая ты моя! Не по годам развитая.

Как же я любил их обеих!

И как хотелось пройти испытания лета, провести девочек, маленькую и взрослую, через рубикон невозвращения, наладить нормальную жизнь в США. Дом в Калифорнии и даже личный самолёт — они не заменят Маше отсутствия двух бабушек и тётушки Оли. Чужая страна, непонятный язык, странные люди… Тем более Америку и я не очень-то люблю. Но она лучше других стран подходит для чёртового задания «Вышнего».

Не поминай дьявола на ночь, да и в другое время тоже, он навестил меня после долгого перерыва — за три дня до поезда в Берлин.

— Видел твою фамилию в числе участников Кубка ГДР по химии. Ты снова выездной.

Я как раз рубил дрова во дворе, заготавливая на время отсутствия. В доме газ и нормальное отопление, но растопить камин — сразу прибавится уюта. Хочу, чтоб мои девочки иногда сидели у него. Оттого не нанимаю сельских за бутылку, пусть дочь и жена греются от дров, нарубленных моими руками.

— Да. Но стану невозвращенцем не раньше лета. В ГДР граница с Западным Берлином и ФРГ охраняется более свирепо, чем советская.

— На Олимпийские игры сборная Советов не едет?

— Будет ещё один шанс — в Югославии в июле, позвоню в посольство США. Надеюсь, они помогут выбраться в Грецию, Италию или Австрию. Югославские власти обычно препятствий не чинят. Советских туристов перед Югославией проверяют на патриотизм не меньше, чем в капстраны.

— Уверен?

— А куда тянуть? Ты же сам меня прессовал: давай быстрее. Мы оба знаем, что через год начнётся горбачёвская оттепель, отъезд упростится. Но ты торопишь.

— Правильно. Не теряй ни дня.

Облако исчезло, не пожелав удачи.

Я отшвырнул топор, сел на горку нарезанных кругляшей и призадумался. Инопланетный урод не торопит с Югославией. Не считает её достойной локацией для спецоперации, возможно, он прав. Значит, не составит труда зарядить ему очередную выдумку, почему там не срослось, проглотит. В то же время на меня давят с другой стороны — КГБ и Васильев. Абсурд, но если всё же вернусь в Минск, проблемы с КГБ будут гораздо острее!

Не найдя приемлемого варианта, решил пока ничего не предпринимать и сгонял в ГДР на Кубок по химии, названный так в честь того, что проводился в городах с большими химическими производствами. Задумывался он как часть подготовки к Олимпийским играм, потеряв актуальность — команда ГДР вслед за советской гордо проигнорирует очередную Олимпиаду, так сказать, месть за неприезд буржуев в Москву восьмидесятого. Окончательно бойкот ещё не объявлен, но уже все догадались.

Кима с собой не брал, ибо в стране, застёгнутой на все пуговицы и в части строгости порядков чем-то даже напоминавшей Третий рейх, только без концлагерей и прочих крайностей, тотализатор невозможен. На все без исключения ГДРовские марки накупил одежды и сувениров, добрая половина — Машеньке, Вика и так упакована выше крыши, некоторые обновки не успевает выгулять. Отдохнув дома, помчался в Грузию, где ещё до Германии поручил парням обменять два миллиона дерева на три с чем-то сотни тысяч долларов. Получив «кошелёк» с десятками, двадцатками и пятидесятками, понял: пора уезжать. Иначе для следующей партии денег уже потребуется грузовик.

— Балшое дэло задумал, да, генацвале? — поинтересовался Резо. Как бы ненавязчиво спросил.

С такой внушительной суммой, по меркам восемьдесят четвёртого и всё ещё советского года, мы не тусовались по ресторанам, расчёт произвели у него дома.

— Да. Но пока лишь готовлюсь. Помяни моё слово, друг: скоро советский рубль обвалится. Не храни ничего в рублях. Может только — каких-то десять-двадцать тысяч, чисто на текущую жизнь.

Он засмеялся и налил молодого домашнего вина урожая восемьдесят третьего. Назвал меня шутником, если думаю, что у грузин десять-двадцать тысяч — бюджет карманных расходов. Попросился в долю, когда «балшое дэло» примет конкретные очертания. Я пообещал.

Другое обещание — «полетать на настоящем самолёте» — оказалось трудноисполнимым. Мои кураторы из ПГУ в целях конспирации если и помогали выхлопотать разрешение на вылет в Югославию всей семьи, то делали это столь ненавязчиво, что я не заметил поддержки. Больше трёх месяцев с марта по июнь, с перерывом на Кубок химии, таскался по кабинетам и водил Вику за руку, доказывая, что мы — не верблюды и не собираемся воспользоваться поездкой, чтоб удрать из советского рая. Где-то в конце мая, когда очередной московский чиновник придрался к единственной не понравившейся ему фразе в комсомольской характеристике Виктории, и мы садились в машину для возвращения в Минск, я кинул зло:

— Они все настолько уверены, что поездки дальше Болгарии нужны лишь для бегства из СССР, что сам порой думаю — а не пора бы и нам…

— И бросить всё?

— Твою маму и Олю. Максимум год, и граница станет преодолимой. Сможем встречаться. А лучше — перевезти их всех туда на смутное время. Ну, Евгений точно не поедет, ему партийная совесть не велит. Да и твой папа вряд ли — в государство НАТО, потенциального противника в будущей войне. Эх, его бы в США или во Францию хоть на недельку…

— И что бы он там увидел?

Мы катили по Кутузовскому проспекту, направляясь к Смоленску. Там обычно дозаправлялся, чтоб не останавливаться до Минска.

— Он увидел бы, как людям живётся. Им есть что терять, война западным странам нафиг не упала. Не поддержат избиратели политиков, ведущих к серьёзному конфликту. Всё это нагнетание, бряцанье оружием, образ врага в лице СССР — лишь страшилки ради выманивания денег военно-промышленному комплексу. У них ровно так же, как и у нас, на военные железки тратится в разы больше денег, чем нужно для разумного сдерживания. У твоего папы-генерала в странах НАТО хватает единомышленников, с той, конечно, стороны, желающих вкусно есть и удобно спать. Генерал Щеглов с коллегами доит бюджет Советского Союза, их товарищи по милитаризму — бюджет США, он куда больше.

— Я тебя понимаю. Он не поймёт никогда. В его возрасте догмы въедаются в сознание, словно выжженные калёным железом. Как и у твоего папы, неизвестно, кто более упёртый.

— Давай теоретически представим ситуацию. Мы живём в США с Машей, приглашаем наших матерей переехать, обещаем купить жильё, снабдить всем необходимым. Моя точно согласится, ей Евгений давно поперёк горла. Ольга согласится. А Алевтина Павловна?

Виктория молчала с минуту.

— Не знаю. Давай исходить из того, что мы не там. И в ближайшее время не будем.

— Зависит лишь от желания. Деньги на переезд, покупку дома и на несколько лет жизни припасены.

— Зачем там наши рубли?

— Ты меня шокируешь. Неужели ты думаешь, что накануне обвала я храню сбережения в рублях⁈ Доллары, марочки. Самые надёжные банки на свете — трёхлитровые, хорошо прикопанные. Поверь, я даже сберкнижку не заводил.

— Смеёшься… А ведь взял на себя сам все материальные проблемы семьи. Я даже не знаю, что сколько стоит, что откуда берётся. Ты всемогущ! Но вдруг получишь травму, везение закончится, как и заработки со спорта? Из Ташкента прилетел кривой, страшно было смотреть.

— А сейчас?

— Лицо выправилось. Не представляю, как это возможно без операции. В общем, я порой боюсь. Ты — опора моего мира в настолько большой степени, что не представляю, что мне делать с детьми, если опора исчезнет.

Я едва руль не выпустил.

— Детьми? Во множественном числе?

— А ты не заметил, что я не отказываю тебе из-за месячных? Нет месячных! Восемь дней задержка.

Мы ещё не выехали за МКАД и катились по Можайке, я принял вправо, под знак «остановка запрещена», и, остановив машину, крепко обнял жену.

— Лучшая новость года! Спасибо, родная. Теперь утрою усилия по получению разрешения на выезд. Там не налетаешься.

— Да. Не самое лучшее время для переезда. Не говори мне, что оставаться страшнее. Пока ничего особого не происходит.

— Пока — да. Знаешь, что такое «стоп-слово»? В истории СССР таким будет «перестройка». Ах да, ещё «Чернобыль». Как только услышишь их по телеку, неважно, будешь находиться здесь или там, значит, всадники апокалипсиса нарисовались на горизонте.

— Странно. А что такое «перестройка»?

— Политика по улучшению Советского Союза. Хотели как лучше, получится как всегда.

— То есть тебе известно через КГБ, что готовится нечто необычное…

— А вот тут, дорогая, начинаются минные поля, по которым тебе лучше не ходить. Просто прими как есть. Информация достоверная. Думаешь, мне свербит отсюда слинять? Знаешь же какую часть души вложил в дом, вообще — в Белоруссию, в своё место на этой земле. Но очень скоро…

— Мы станем перед выбором?

— Хуже. Обстоятельства сделают выбор за нас. А мы не имеем права ошибиться, потому что отвечаем не только за себя, но и за наших детей. Когда в конце апреля восемьдесят шестого взорвётся Чернобыль, часть Белоруссии вообще перестанет быть пригодной для жизни. С остальной лучше съехать на пару-тройку лет, пока радиация не расползётся ровным тонким слоем. Чернобыль — это атомная электростанция на севере Украины. Её строили спешно, к какому-то там юбилею Великого Октября. Наши специалисты довольно точно рассчитали, когда произойдёт бабах. Но вооружённые единственно правильным марксистско-ленинским учением, распространяющимся и на ядерную энергетику, советские руководители даже не подумают изменить курс. А первого мая после взрыва всех погонят на демонстрацию — под радиоактивное излучение, это я как специалист по советскому менталитету пророчу.

Разумеется, никто и никаких прогнозов по поводу катастрофы на ЧАЭС не делал, я опирался на послезнание и предполагал, что все растоптанные мной бабочки никак не повлияют на мирный советский атом, изготовившийся к нападению и на СССР, и на Восточную Европу.

Треклятую характеристику удалось исправить и притащить в Москву вовремя. Мытьём и катанием мы получили документы на Вику и Машу, я оплатил им самолёт до Москвы и оттуда до Белграда, обратно, разумеется, тоже, чтоб не вызывать подозрений, ещё и гостиницу в югославской столице, причём советскими рублями через «Интурист», вышло недорого. Конечно, стоило подбить дела, распродать лишнее имущество… Но кураторы из ПГУ настойчиво предупреждали не совершать никаких телодвижений подобного рода, чтоб не привлекать внимания у непосвящённых в операцию. Тем более я не желал заранее напрягать тёщу, тестя и родителей тела. Съездил лишь на Чижовское кладбище, где упокоились бабушка с дедушкой, ушедшие из мира под солнцем с интервалом в месяц.

А за три дня до вылета в Москву у Маши поднялась температура до тридцать восемь и семь. Банальная ангина, пик заболевания быстро прошёл, но Вика и слышать не желала о поездке.

Что делать мне?

Самое простое — сломать руку или ногу. Ни КГБ, ни «Вышний» не знают, что перелом сращу с большего за несколько минут, окончательно — за час-два. Отмазка на все сто.

Но что-то внутри твердило: коль решился — вперёд. При всей бесчеловечности советского режима жён за мужьями выпускают на воссоединение семьи.

Набрал московский номер, обрисовал ситуацию.

— Задержка крайне нежелательна, — немедленно отреагировал собеседник. — Ситуация меняется, вы сами знаете почему. Могу гарантировать, что Виктория Львовна отправится куда нужно без всяких проволочек. Месяц, от силы два на оформление новых документов, мы всё сделаем сами. Ей останется только поставить подписи и сесть в самолёт.

Последний аргумент: папаша Ким. Признался, что ему поставили рак простаты, и метастазы оттуда начали победное шествие по организму. Через два-три месяца начнётся ухудшение самочувствия, не позже следующего года сыграет в ящик. Потому и нервничал по поводу отъезда, понадеявшись, что продвинутая медицина США сделает нечто, советским врачам неподвластное.

Прощание с женой было тревожным.

— Ты вернёшься? — в лоб спросила она.

— Мы всегда будем вместе. Вчетвером!

На большее не хватило времени, у ворот ждало такси.

Словно заблудившись в собственном дворе, заглянул на могилку к Рексу. Семью рано или поздно, скорее — рано, обязательно вывезу. Дом отойдёт государству, появятся новые владельцы, возможно — перекопают участок, найдут и брезгливо выбросят собачьи кости… Надо было кремировать парня и по весне развеять над водохранилищем, по берегу которого он так любил носиться. Поздно. Теперь всё — поздно.

Я поцеловал Вику, а также Машу, выбежавшую босиком на крыльцо провожать папку, несмотря на постельный режим. Кинул в багажник «волги» увесистую спортивную сумку, забитую множеством боксёрских перчаток с ценным содержимым.

Но самое ценное оставил в Ждановичах.

Ещё долго в ушах звучало: «папотька, не уезжай».

Глава 18

18

Забугорье

Последний день соревнований выдался свободный, второй финалист снялся, никого не удивив, и мне не привыкать. Югославы отказались бойкотировать Олимпиаду в Лос-Анджелесе, боксёры сборной в турнире не участвовали, против нас вышел второй состав, и сербский супертяж предпочёл не искушать судьбу, встречаясь с «костоломом», то есть мной, сломавшим челюсть болгарину в полуфинале. Получилось случайно, но для будущей профессиональной карьеры полезно, там зрители любят кровь, пот и слёзы.

Домой звонил каждый день, иногда по два раза, убедился, что Машенька поправилась. Она брала трубку и спрашивала, какой подарок ей привезу, я обещал большой подарок, а сердце щемило. Когда-нибудь узнает, что «папотька» наврал!

И вот день «икс». Мы с Кимом оставили вещи в отеле, взяли только большие спортивные сумки с белыми полосками и надписями «Адидас», гружёные теми же боксёрскими перчатками в количестве, словно обокрали всю советскую сборную. За нами топал неприметный мужчина в светлых брюках и тенниске, лицо укрыли солнцезащитные очки. Нацепи он бейджик «кровавая гэбня», и то его профессия не считывалась бы столь откровенно. Впрочем, держался тот далеко, на пределе видимости.

До бульвара князя Александра Караджорджевича шлёпали пешком под палящим балканским солнцем, чтоб случайно не стряхнуть хвост. Я искоса поглядывал на корейца, тот пока держался молодцом.

— Начинаем?

— Давай, Валера.

Телефонных будок было много, впору «Матрицу» снимать — из каждой переход на корабль повстанцев. Наш желанный корабль никуда не плыл, замерев на вечной стоянке под звёздно-полосатым флагом над крышей.

Бросил монетки в щель… Палец будто обрёл собственную волю, не хотел набирать номер амбассады. Но я его заставил.

— Посольство Соединённых Штатов? В ста метрах от главного входа ждут двое советских граждан — олимпийский чемпион по боксу Валерий Матюшевич и его тренер Ким Васильев. Мы по идейным соображениям не желаем возвращаться в СССР и просим политического убежища. Что? Спасибо, сэр.

Нас пропустили практически моментально, морпех на входе только проверил документы, сербский полицейский, отиравшийся снаружи, ничуть не интересовался происходящим.

Помощник консула, худой чернокожий мужчина лет тридцати в идеально белой сорочке с короткими рукавами и при чёрном галстуке, пригласил нас пройти в кабинет, украшенный американским флагом, гербовым орлом и портретом Роналда Ригна, сорокового президента США.

Поблёскивая очками в дорогой оправе, он предложил нам присесть, молодому и старому, оба в спортивных костюмах, неприглядно простецкие в компании рафинированного дипломата.

— Что послужило причиной просить политическое убежище?

— Прошу прощения, сэр, мой коуч плохо владеет английским. С вашего позволения отвечу за двоих. В СССР нам не хватило свободы самовыражения. Я — многократный чемпион страны, чемпион Европы среди юниоров и взрослых, олимпийский чемпион, победитель многочисленных международных турниров, один заканчивается прямо сегодня в Белграде, но мой соперник отказался от боя. Без преувеличения, перед вами — самый сильный боксёр-любитель современности весом свыше девяносто одного килограмма. Моя мечта — встретиться с прославленными супертяжами профессионального ринга, но коммунистическая идеология не позволяет организовать подобные бои. Такая же мечта движет моим тренером. Кроме того, я являюсь капитаном Комитета государственной безопасности СССР. Открытые мне служебные тайны внушили отвращение к этой организации. Я с радостью поделюсь этими секретами с уполномоченным офицером ваших спецслужб и, надеюсь, внесу какой-то вклад в борьбу против мирового зла. Просим грин-карту США, в перспективе рассчитываем на гражданство. От советского отказываемся.

Речь мне писали в ПГУ, подкорректировал её лишь чуть-чуть, убрав пропагандистское клише про «империю зла».

— Очень хорошо… Вы согласитесь на публичные выступления с разоблачением тёмных сторон происходящего у Советов?

— Конечно. Кроме деятельности КГБ, о ней сообщу конфиденциально. На перебежчиков смотрят сквозь пальцы, а вот к разглашающему служебные тайны запросто пришлют киллера. Жаль, что мою пресс-конференцию не покажут по телевидению в СССР.

— Почему — жаль?

— Советские граждане, кто не слушает радиостанцию «Голос Америки», живут в плену иллюзий. Одно ваше появление на советском экране их бы шокировало и без всяких моих разоблачающих спичей. Мои соотечественники убеждены: чернокожих в Америке давно линчевали расисты, немногие выжившие влачат существование на уровне рабов. За исключением Бони Эм.

— Бони Эм — европейцы. Что же… Я не вправе принимать окончательное решение, но с большой уверенностью прогнозирую, что правительство США с пониманием отнесётся к вашей просьбе. Вы материально нуждаетесь?

— Ничуть, сэр. На первое время имеем некоторое количество наличных, а далее рассчитываю на контракт с промоутером. Вы смотрели матч СССР-США восемьдесят первого года? Я победил американского супертяжа нокаутом. Мне несколько визиток сунули — готовы меня провести на профессиональный ринг. Наконец, по пути в США мне удалось освободить захваченный террористами самолёт с сенатором Вэнсом на борту, тот обещал всяческую поддержку. Упс, прошу прощения, сейчас президент от Республиканской партии…

— Я голосовал за демократов, — белозубо улыбнулся дипломат. — Работающий на правительство США вправе поддерживать любую партию.

— В СССР тоже. Служишь в госсекторе — поддерживай любую партию. Тем более, она всего одна — Коммунистическая партия Советского Союза.

Брови афродипломата взлетели вверх, потом он засмеялся — шутка прошла.

Разумеется, эта короткая беседа была далеко не последней. Нас развели и допрашивали поодиночке, Кима — с переводчиком. Меня отдельно пытал ЦРУшник, ему довольно много рассказал про Балашиху, завоёвывая доверие.

К вечеру был готов приговор, напоминающий финал мультика про Чебурашку и крокодила Гену: мы принимаем вас в отряд, хоть вы скворечники не сделали. То есть пропускаем в резиденты самой-самой страны на свете. Вырисовалась и перспектива. Афродипломат отобрал наши паспорта, пообещав обеспечить в них австрийские и американские визы. Обоих временно разместили на территории посольства, пока не требуя никаких обличающих совок интервью, поскольку ещё не покинули социалистическую землю.

Только в Вене я смог позвонить домой.

— Значит, ты всё же решился…

— Решился ещё в Союзе. Оформлю вид на жительство в США, это быстро, и немедленно вышлю вызов. Я напряг одного высокого человека… Словом, документы на выезд тебе оформят без проволочек, не так, как нам делали Югославию. За камином чёрная металлическая коробка. Открой. Хватит и на жизнь в СССР, и на дорогу до США. Потом выберем, в какой части мира нам удобнее жить. Хочешь Лазурный берег Франции? Карибские острова?

— Я хочу, чтоб ты был с семьёй…

— В СССР, пока он не рухнул, это невозможно. Сейчас ты лети ко мне. А дальше будем перемещаться и выбирать где лучше.

— Это ты всегда выбираешь…

— Как Маша?

— Ждёт папу. Спрашивает каждый час. Звони!

Не ободрила. Я пересчитал оставшиеся марки, истратил их на газировку и пошёл к Киму, ожидавшему у такси в аэропорт. В ожидании рейса набрал офис сенатора. Ответил женский и очень знакомый голос.

— Джей! Рад тебя слышать. Это Валерий Матюшевич из Советского Союза. Помнишь весёлый перелёт в Лондон?

— Валери… Мой Бог! Где ты?

— В аэропорту. Жду рейса Вена-Нью-Йорк. Сбежал и запросил в американском посольстве политическое убежище. Сенатор обещал поддержку, пока не растаяла его благодарность. Ну и тебя рад услышать, при случае — увидеть.

— Секунду… Ты — суперчемпион и одновременно политический невозвращенец? Грейт! Одно совместное выступление Венса по Си-Эн-Эн, и ты — в шоколаде. Когда прибывает твой рейс? Сразу пересаживайся в самолёт до Ди-Си. Встречу, размещу близ Вашингтона. Я ведь помню, чем тебе обязана…

— Не стоит благодарности. Со мной, кстати, тренер. Найдётся для него палатка и спальный мешок?

— Палатка в «Хилтоне» устроит? Тебя повезу домой, пусть муж видит героя, вернувшего мать его детей на землю живой и здоровой.

— Взревнует, нет? Лечу!

Полёт с одной промежуточной посадкой прошёл без осложнений и приключений, даже без турбулентности, пересадка тоже, в Вашингтоне Джей, сопровождавшая босса, прорвалась прямо к трапу на лётное поле.

Вышло замечательно, кроме одного — Вика с Машей остались в Минске. И это «но» испортило всю малину.

Госдеп не снял сливки с моего побега, зато Венс оторвался по полной. Светили софиты, стрекотали камеры, изощрялись в остроумии интервьюеры, я отвечал на вопросы, старательно не выпрыгивая за рамки, установленные парнями с чистыми руками и холодным сердцем… или как-то у орлят Дзержинского иначе. О них начал думать как об отрезанном ломте, хоть, на самом деле, мне сохранено капитанское звание, пусть — в тайне, придёт срок, вырасту до майора, и где-то накапливается денежное содержание за годы спецкомандировки, оно, правда, скоро рассыплется в труху как весь СССР и его денежная система.

— У вас осталась в СССР семья? — первый человечный вопрос задал британец из Би-Би-Си.

— Увы — да. Не смог вывезти жену и двухлетнюю дочь. Пользуясь этой сценой, заклинаю власти США быстрее оформить мне пребывание, чтоб мог отправить вызов в СССР. Молюсь, чтоб он попал на стол порядочному офицеру КГБ, и тот не препятствовал отъезду. Виктория! Мария! Я люблю вас! Кричу с другого континента и надеюсь: вы услышите! Приезжайте! Свободный мир ждёт вас!

Дальше посыпалось всяко-разное о боксёрской карьере, отвечал уклончиво: конкретных планов нет, открыт к любым разумным предложениям, надеюсь сразиться с сильнейшими тяжеловесами-профессионалами США и всего мира как сильнейший любитель планеты. Но пока нет ничего важнее, чем обеспечить переезд семьи.

Три дня я прожил у Джей, успев сделать очень многое. Главное, мы с Кимом избавились от наличности, положив её в банк. У сообщника по побегу вышло более двухсот тысяч долларов, у меня в районе четырёхсот тысяч. Помощница сенатора, сопровождавшая нас в банк, цифр не видела, зато узрела, как два эмигранта на глазах невозмутимого представителя банка резали и потрошили боксёрские перчатки, извлекая перевязанные стопки денег.

В двадцать первом веке нас бы замела полиция, и очень сложно было бы доказать, что пачки мятых купюр с рожами американских президентов добыты не оборотом наркотиков. В восемьдесят четвёртом ничего подобного не произошло. Мы с Кимом получили по чековой книжке. После чего Джей сама отвезла его в Балтимор, в лучшую больницу соседнего штата на обследование.

Грин-карту я получил на пятый день с прибытия в столицу, срок невероятный даже для ненаучной фантастики. Сенатор Вэнс в память о полёте на Ил-62, а также в благодарность за пиар-акцию на пресс-конференции, сделал физически невозможное. А потом ещё переправил вызов Виктории через Госдеп, минуя почту.

Мы расстались с сенатором, я полетел в Лос-Анджелес — готовиться к первому бою на профессиональной арене. Кима оставил на Восточном побережье, навестив перед вылетом в больнице.

— Подремонтируешься — прилетай. Будешь секундировать мне против профи.

Он лежал на койке в отдельной люксовой палате, сотка долларов в сутки как с куста, не меньше. На высохшем азиатском лице тлела лёгкая улыбка.

— Я нужен тебе только для боёв и ставок?

Вопрос был под ребро.

— Ничего, что ты для меня — единственная частичка оставленного мира, совсем, кстати, неплохого? Помнишь, как ты меня заприметил, тогда ещё шкета, в детском спортивном лагере? Если бы не ты…

— Остался бы обыкновенным разрядником. Я помог тебе начать намного раньше.

Ну, ты не знаешь всех моих возможностей…

— Спасибо.

— Эх, Валера. Если бы я умел заживлять на себе любые болячки так же сверхъестественно быстро, как удаётся тебе, то и рак не страшен… Я умираю.

— Все мы умираем, вопрос в сроках. Что врачи говорят?

— До трёх месяцев. Если бы раньше, то интенсивная химиотерапия помогла бы.

— А почему к ней в СССР не прибегал? Там тоже что-то умеют.

— Умеют. Но я заплатил, чтоб уничтожили мои анализы. Кто бы выпустил онкологического в Югославию?

То есть, не умри проклятый армяшка в Донецке, и мы бы сбежали двумя годами раньше, тренер имел шансы протянуть намного дольше? Теперь не изменить. История не знает сослагательного наклонения, если не топтать бабочек.

Вышел из белоснежного корпуса под палящее солнце Мэриленда, оглянувшись. Медицина в Штатах безумно дорогая, страховки у Кима нет, но его денег хватит и на три, и на пять месяцев, и на похороны.

Увидеть Вашингтон и умереть?

Буду навещать его в Балтиморе, ну хоть пару раз, пусть перелёт через континент напрягает и по деньгам, и по затрате времени. У него никого нет в этой стране, кроме меня. В Минске ушёл бы, окружённый десятками учеников и коллег по «Динамо». Стоило ли улетать?

В Лос-Анджелесе снял небольшую квартиру, что было крайне сложно и дорого из-за наплыва людей, здесь начинались Олимпийские игры. Сходил, кстати, на некоторые из соревнований по боксу, горько пожалев, что так всё повернулось. Если бы не выпендрёж советских партийных чиновников, и сборная СССР приехала бы сюда, я перенёс бы побег на Олимпиаду, после золотой медали в супертяжёлом весе… Поздно сокрушаться. Позже планировал искать дом, пока арендный, чтоб уместиться с Викой и двумя детьми, а также с какой-то проживающей нянькой-латиноской. Посмотрим, какую недвижимость приобрести в собственность. Я пока плохо ориентируюсь в местных реалиях, слишком много непривычного… Несмотря на огромный опыт до вселения в эмбрион Валеры Матюшевича, двадцать три года в СССР во многом превратили меня в ординарного хомо-советикуса, в американскую жизнь надо врасти. А потом уехать в Европу или куда-то ещё, глубинное неприятие заокеанской сверхдержавы не преодолею.

Несколько долларов ежедневно улетали на разговоры с Минском. Точнее — ежесуточно, у нас обычно висела ночь. Мой друг Стас пришёл, забрал викин паспорт, вызов в США и постоянно сообщал, на каком этапе документы. Сам я Стасу не звонил и не уточнял, кто ему поручил заняться её выездом. С высокой степенью вероятности телефон такого эмигранта, слишком заметного, стоит на прослушке ФБР или какой-то другой родственной конторы.

О конторах. ЦРУ начало мной интересоваться только в Эл-Эй. Беседовал с ними дома, один представился агентом, второй, с чувством превосходства, специальным агентом.

— А я — капитан КГБ. Это примерно как начальник над специальным агентом.

Серьёзные белые парни в деловых костюмах не приняли шутки. Хорошо, что не щеголяли в августе под солнцем Калифорнии как агенты ФБР или вообще персонажи фильма «Люди в чёрном», их всегда изображают в антрацитовом прикиде, как ортодоксальных евреев в чёрных лапсердаках в Израиле. Пахнут потными подмышками, наверно, за версту.

— Мы знаем ваше звание, мистер Мат’юшевич. Вы служили в пограничных войсках, в спортивных войсках «Динамо» и в специальном отряде «Вымпел». Будьте любезны рассказать о них как можно подробнее.

Специальный агент кивнул неспециальному, тот достал кассетный диктофон и включил запись.

— Боюсь, сэр, одной беседы будет недостаточно. Давайте запланируем две. У вас кассетка два по сорок пять?

— Два по часу.

— Значит, на две кассетки точно наговорю, с перерывом на кофе.

Структура и численность двух пограничных частей на белорусско-польской границе, хоть и содержалась в тайне, укрытая двумя нолями совершенной секретности, ничего особого собой не представляла. Просто административный кордон с социалистическим вассалом-сателлитом, пусть немного беспокойным из-за «Солидарности» и военного положения в Польше. Рассказал про штаб пограничного округа в Киеве, про царящие нравы — на примере рассказа, как меня пытались не пустить в КПСС из-за того, что не пропустил вперёд себя блатного выскочку.

Агент вежливым жестом попросил заткнуться и перевернул кассету. Я сходил на кухню за кофейником. Столько говорить подряд не приходилось даже на пресс-конференциях, горло требовало смачивания.

Спецагент велел продолжать.

— В ваших сведениях, сэр, остался досадный пробел. Пять месяцев я провёл в Кабуле, отправленный на усиление службы безопасности города.

Покер-фейс ЦРУшник не хранил. На морде мелькнула заинтересованность.

Ох, эти пыльные улицы Кабула и дороги Афганистана… Где я чуть не погиб. А уж проклинал поворот судьбы, забросивший меня в эту дыру, тысячу раз. И не меня одного. Сотни тысяч угодили в это чистилище, десятки тысяч отправились в загробную зону.

— То есть вы убивали повстанцев, сражающихся за национальную независимость против оккупации Советов?

— Я убивал вооружённых людей, пытавшихся застрелить меня лично. Ваши оценки неверны. Пусть не большинство, но серьёзная часть населения поддерживает армию ДРА и царандой, там идёт гражданская война, а не национально-освободительная. Советы сдетонировали её, захватив Кабул, теперь поддерживают одну из сторон, к ним лояльную. Несколько лет это ещё продлится. Потом уйдут, предоставив афганцам возможность резать друг друга беспрепятственно. Афганистан — это тот же Вьетнам, только в Центральной Азии. Вмешательство высокоразвитой страны не всегда решает туземные кризисы.

Передайте это Джорджу Бушу-младшему, когда выбьется в президенты, добавил про себя.

Афганистан занял ещё практически час, после чего я недвусмысленно, хоть и вежливо, указал визитёрам на дверь.

— Складно излагаете, — неожиданно похвалил спецагент. — Вам бы романы писать.

— Чтоб меня отловил и прикончил из снайперки агент КГБ?

— Вы преувеличиваете размах их операций за границей. Они предпочитают сбор данных активным действиям. Но — похвально, что вы думаете об осторожности.

Подарил номер «Советского Спорта» с короткой заметкой о моём предательстве. «Лишён звания заслуженного мастера спорта СССР и других званий». Особого шума из-за моего невозвращенчества не поднимали. Вряд ли отсутствие реакции вызвано мерами ПГУ, скорее всего: «есть такое мнение — скандал не раздувать и не подавать пример другим товарищам остаться за границей».

После ухода пары шпионов выдохнул. А что делать? Я — двойной агент, служу «Вышнему» и КГБ, хрен редьки не слаще. В обоих ипостасях ЦРУ — мой враг, а я прикидываюсь другом.

Вечерело. Жара, невыносимая днём, начала отступать. Ближе к воде под действием морского ветра она развеется ещё быстрее. Для снятия стресса спустился к парковке и сел в подержанный «форд», покупку более свежей машины отложил до гонораров на профессиональном ринге, а на «форде» отправился к побережью — пробежаться под пальмами вдоль океана километров десять… Сори, уже не десять километров, а шесть с чем-то миль.

По пути заметил хвост. Зелёный «шевроле» пропал из виду, потом снова нарисовался, как будто меня вели на двух машинах. Как добропорядочный резидент Соединённых Штатов, я чётко выдерживал положенные тридцать пять миль в час, не пытаясь оторваться. Думаю, мне, накатавшему сотни тысяч на таком рожне, как «волга», «нива» и УАЗ, экстремальная езда на нормальном авто дастся легко.

Кстати, надо озаботиться — поменять водительские права. Красные корочки ГАИ СССР здесь вряд ли утолят чаяния дорожной полиции.

Аллея вдоль пляжа была достаточно многолюдна. По ней бегали, катались на велосипеде и просто фланировали пешком сотни калифорнийцев всех возрастов и расовой принадлежности. Приткнув «форд» на парковке, я влился в их поток, как делал ежедневно на протяжении последних двух недель.

При росте в шесть футов не сильно выделяюсь среди аборигенов. Ну, более накачанный, а дракончика на бритом затылке скрыла бейсболка. Пусть хоть сто раз олимпийский чемпион, в Эл-Эй я ничуть не звезда. Вот голливудские киночудища — это да.

Меня догонял худощавый мужчина, глянувший на часы и обронивший:

— Как быстро летит время!

— Не угнаться пешком.

— Через полмили приметный поворот налево у рекламы «Кока-Колы».

Я сбавил темп, переходя на трусцу, дал назвавшему пароль оторваться и уйти вперёд. Его зелёная майка с большой белой цифрой «двадцать» мелькнула между бегущими и пропала.

Многовато для одного дня шпионских игр.

У «Кока Колы» свернул налево, вглубь прохода, засаженного высокими кустами, больше человеческого роста, он вёл к туалетам. Обнаружил человека в зелёной майке в проёме между кустов. Убедился, что явных признаков слежки нет, а веб-камеры в восемьдесят четвёртом на каждом углу не поставишь, нырнул в тот же проём.

— Поздравляю с удачным внедрением. Год или больше не тревожим никакими поручениями, осваивайтесь.

— И за то — спасибо. Что с документами жены на выезд?

— Всё в порядке. К концу августа будут готовы. Только, Валерий Евгеньевич, из Минска докладывают: есть сомнения, что она рвётся ехать. Звоните, разберитесь. Как с нами связаться, не привлекая внимания, вы знаете.

— Да. Всего!

Я выскочил обратно на главную дорогу как можно быстрее, надеясь, что для стороннего наблюдателя вираж налево вписался в стандартное время на посещение отхожего места.

Что творится в Минске? Вика уверяла: беременность проходит нормально. Маша в порядке, ждёт встречи с папочкой. Но вот о конкретике вылета мы давно не говорили.

Ночи и стандартного времени для разговора с домом ждал с особым нетерпением. Проснулся раньше будильника.

Длинные гудки.

Попробовал часом позже, то же самое.

Чувствуя, как внутри всё сжимается, набрал номер квартиры на Пулихова. Подняла трубку Оля, по голосу, слабому и искажённому расстоянием и многочисленными коммутациями, всё равно почувствовалась некоторая растерянность. Она позвала Викторию.

— До родов не прилечу. У меня всё нормально. Но через океан? Вдруг возникнет угроза выкидыша.

Раздался треск. Её голос стал практически неразличим, потом пропал, звонок оборвался. Начал набирать снова и снова — ничего не вышло.

Первое желание: бросить всё, купить билет на рейс Нью-Йорк — Москва.

Посадят? Вряд ли. Я ничего не успел натворить, на пресс-конференциях сетовал только на невозможность биться с профи и свободно путешествовать по миру, Советский Союз «империей зла» не обзывал. ПГУ, конечно, не признается, что невозвращенчество имело место быть по их заданию, благополучно проваленному, если прилечу в Москву.

«Вышний» придушит? Плевать! Но вот если аннулирует мой возврат в прошлое, то сделает несостоявшимся и рождение Маши, и её братика либо сестрички, а это уже никуда и никак.

Лететь нельзя.

Впрочем, через восемь дней уже поднимался на борт «боинга» на рейс в Мэриленд. В Балтиморе после резкого ухудшения самочувствия скончался папа Ким, медицинские прогнозы оказались слишком оптимистичными. А я больше ни разу не навещал его, уехав в Калифорнию!

Стыдно.

Глава 19

Эпилог

Недосказанное по телефону догнало меня в письме. Я уже где-то догадывался, что Виктория не хочет лететь в США не только из-за беременности и предстоящих родов, но и вообще.

Она попросила развод.

В порыве злости я засунул листок в самый дальний ящик стола. Но очень цепкая память сохранила каждую букву.

«Я любила тебя. Быть может, люблю и теперь. Но твоё отношение ко мне невыносимо. Ты всегда принимал решения сам, меня только ставил перед фактом, когда уже не было выбора. Даже согласие выйти за тебя замуж — это просто следствие какого-то вихря, который ты на меня обрушил, ошеломил. Яркий парень, богатый, с налёту сорвавший мою девственность уже на третьем свидании, забросавший подарками и меня, и родственников… Я сказала 'да», но теперь сомневаюсь, это было моё «да» или просто уступила напору, не успев ни о чём задуматься. Конечно, мне было важно вырваться из-под диктата родителей, особенно отца. Но я попала ещё в худшую зависимость. Твоё решение уезжать прямо сейчас, не считаясь с моими чувствами, привязанностями, да самым элементарным желанием, из одного лишь «верь мне, я лучше всё знаю», меня доконало. Это не причина, пойми, это — последняя капля. Я не хочу уезжать из СССР! Не потому что такая комсомолка-ленинец наподобие твоего отца. Здесь мой дом, моя мама. Конечно, меня с детства готовили, что за мужем придётся ехать далеко и, возможно, в сложные условия. Но не в США же, порывая со всем прежним миром!

Я больше не верю тебе. В том числе, что скоро всё изменится. Не вижу причин. По-моему, это выдумки. Люди, живущие в СССР и на Западе, далеки друг от друга как на разных планетах. Да, я вправе перебраться на твою планету один раз, но назад дороги нет.

Какое у Маши будет детство в СССР, я знаю. Оно — хорошее, светлое. Что было бы в США, понятия не имею, а исходить только из твоих обещаний больше не смогу.

Даже с двумя детьми рассчитываю найти достойного молодого человека. Советского, никуда не уезжающего. Маше всего два с половиной, она успеет тебя забыть. А наш сын, я чувствую, что родится мальчик, больше уже не твой ребёнок.

Ты мне достаточно оставил, хватит на многие годы, да и родители помогают — твои и мои. В материальном плане не пропаду, детей подниму, денег не нужно. Меня только волнует судьба дома. Для власти ты — преступник, изменник. Уверена, в ближайшие месяцы дом захотят обратить в доход государства. А детям куда лучше в Ждановичах, чем на Пулихова. Моя просьба, ради детей: пришли апостилированную дарственную. Или доверенность на кого-то из нас, чтоб дом переписать на меня. Вряд ли тебе он понадобится.

И последняя просьба. Закончим с домом, и уйди из нашей жизни навсегда. Будь счастлив, ты умеешь обустраиваться. После оформления развода пришлю тебе копию, можешь вступить в брак в США. Прощай'.

В этот день я забил на тренировку. Тренер будет вопить, промоутер ссать серной кислотой, ну и хрен на них. Поехал к океану и тупо смотрел на волны. Ночью долго не мог уснуть, наконец, позвонил Стасу. У них примерно девять вечера.

— О, америкэн бой! Ждал, что ты позвонишь. Но у великих людей великие дела?

— Вика прислала письмо с просьбой о разводе.

— Ну да. Именно это я бы тебе и сказал. Но твой московский адвокат, помогавший делать Вике документы на выезд, не сообщил, как тебя найти. Мол — адвокатская тайна, клиент не уполномочил.

Мог сам подсмотреть в бумажках: в приглашении указаны и мой текущий адрес в Калифорнии, и домашний телефон, и даже телефон конторы промоутера на случай, если буду в отъезде.

Я не стал объяснять Стасу, что юридическая консультация того «адвоката» находится на площади Дзержинского и называется конторой глубинного бурения, в простонародье — КГБ.

— Что с ней произошло?

— Понятия не имею. Первый месяц суетилась, сама звонила, мол — как там? А всё по маслу. Обычно, сам знаешь, вызывают в твою бывшую фирму, устраивают форменный допрос, стращают: папа потеряет должность в ВИЗРУ. Ничего подобного! Ушлый тип тот твой знакомый.

Я постарался увести разговор в сторону. Господа из ФБР, если слушают стасов трёп, запросто заподозрят, что столь лояльное отношение к моей пока ещё супруге — неспроста.

— Гоша вокруг неё крутится?

— Да, видел раз, когда приезжал к вам в Ждановичи. Он там гостил. Не знаю подробностей, но его вроде комиссовали из армии по болезни. Не пьёт вообще! Закодировался что ли? Не, ты не думай, каких-то шашней у него с Викой не может быть, она уже с нормальным таким животом. Богатырь у вас растёт. Прости, у неё растёт.

Дальше можно мысль не развивать. Протрезвевший Гоша — он и есть тот добрый молодой человек, что примет Вику с двумя моими детьми.

— Валера!

— Да?

— Как там Ким поживает?

— Похоронил его в августе. Неоперабельный рак, метастазы по всему организму. Уже было не спасти.

— Йёпс-с-с…

— Такие дела, дружище. Все мы смертны. Даже мы с тобой, хоть пока ещё очень молодые. Не знаешь, у корейцев сорок дней отмечают как у православных?

— Понятия не имею. Ким вообще ни в каких богов не верил.

— Правильно делал. Стас! Я — не бог, и мне верить можно. Так вот, через пару-тройку лет поездка в Штаты не будет чем-то космическим. Как только откроют шлагбаум, я организую тебе вызов и визу, оплачу перелёт. Осмотришься. Понравится — останешься. Или вернёшься в Минск с полным чемоданом барахла и впечатлений.

— Ого! Ты уже и там — весь из себя?

— Нет. Через десять дней первый бой против профессионала. Полтора-два года уйдёт, чтоб отдубасить второй эшелон и выйти в претенденты на матч защиты чемпионского пояса. Ну, это когда дерёшься с чемпионом мира и если победишь — чемпионство твоё. Поэтому катаюсь на старом «форде» семьдесят девятого года и живу в съёмной квартире. Дом мне не нужен, раз без семьи.

— О! Да ты крепко на пессимизме. С таким настроем идти в бой нельзя.

— Тут ты прав. Если вымещу всю злость на том негритёнке, его унесут вперёд ногами в негритянский рай. А я — не расист, я — пацифист, за всё хорошее против всего плохого.

— Скажешь тоже…

— Скажу. Но каждое слово доллар стоит. Перезвоню как-нибудь из Европы, оттуда, говорят, дешевле. Чао!

— Чао…

Не выспался, но принял для себя несколько важных решений.

Отказаться от дома? Откажусь, но не в пользу неверной жены. Отдам его Машеньке. Значит, нужна доверенность… Знаю, на кого — на ма. В доверенности укажу, что в договоре дарения необходим запрет на отчуждение недвижимости законным представителем до достижения Марией Валерьевной возраста полной гражданской дееспособности, а сам дом до этого времени предназначается исключительно для проживания самой Маши, её брата/сестры и матери, без права вселения иных лиц. Это на случай, если Гоша за мой счёт захочет улучшить жилищные условия.

Не верю завязавшим алкоголикам. Либо у них сносит крышу на фоне нарушения обмена веществ, организм слишком привык к этиловому спирту, либо срываются и уходят в запой.

И такое чмо будет ошиваться около Вики, Маши, моего сына? Но ничего не могу поделать.

Следующий звонок был в Грузию, за эту ночь телефонная компания поднимет на мне десятки долларов. Плевать.

— Резо! Гамарджоба, генацвале!

— Вах, Валерий! Как ты там? В загнывающем капытализме?

— Не поверишь, до какой степени комфортно тут загнивать. Скоро границы откроют, а я уверен — так тому и быть, приглашаю, дорогой! Виза, оплата дороги, всё за мой счёт. Тут такие девушки-негритяночки, пальчики оближешь.

— Ты же женат, да? Её выпустыли?

— Выпустили. Но она не захотела ехать в США. Требует развод.

— Вай-вай-вай, какой глупый и избалованный женщин! На Кавказе нэ такые.

— Верю, дорогой. Наверно, это была ошибка, которую суждено совершить.

— Так пашли её к чорту!

— Уже. Но есть загвоздка. С ней осталась дочка Маша, два с половиной года. И скоро родится второй ребёнок. А переводить деньги из США…

— Палучат по смэшному афыцыальному курсу. Понял тебя, брат. Но мандарины — твои!

— Отлично. Могу я тебя попросить? Отправляй в Минск ежемесячно тысячу с припиской «алименты», весь урожай продай сам.

— Тебэ не выгодна!

— Верхушку оставь себе. Я буду обязан. Приедешь в гости в Штаты — отблагодарю!

— Карашо! Сэмья — это святое, генацвале, даже если она распалась. Нэ перэживай!

От семьи у меня осталась лишь фотография, снимала Ольга, Маше тогда стукнуло ровно два годика: она со мной и своей мамой в обнимку с Рексом, пёс серьёзный такой, понимает важность момента…

О грядущем разводе шепнул только Дону Дюку, моему промоутеру, попросив посоветовать юриста, что составит и оформит доверенность, её пошлю московскому адвокату с Лубянки — способствовали, что я остался без жены, так помогите. Больше не стоило знать никому, особенно журналистам. Для спортивных газет и телепередач я никто, пока не набрал побед в профессиональных боях, под полторы сотни выигранных на любительском ринге без единого поражения как бы не в счёт.

Именно это носилось в воздухе на предматчевой конференции. Я вышел коротко стриженный, чтоб дракон виднелся из-под волос, голый до пояса и в белых трусах. Афропротивник цвета тропической ночи, только белые зубы, наоборот, был в чёрных трусах. Чуть выше меня ростом, телосложение похожее — оба жилистые, рельефные, не набравшие лишнего жира. Имидж мой конкурент держал парня из уличной банды, намеревавшегося проучить беленького-чистенького. Эдакий сын матери-наркоманки, выросший без отца, бомбивший квартиры и тачки на районе, грабивший прохожих и толкающий дурь. Короче, типичный афроамериканец из бедного квартала.

— Майк — фаворит боя, — шепнул мне промоутер, очень несимпатичный седой негр где-то пятидесяти лет с репутацией лучшего специалиста своего дела, но на редкость нечистоплотного. — Про твои заслуги молчим. Пацан провёл одиннадцать боёв, все выиграл, семь досрочно. Ты как профи — ни одного. Поэтому такие условия.

Странные условия. Я, чемпион Олимпийских игр и всякого прочего, получу на руки двадцать пять тысяч, из которых придётся ещё уплатить подоходный, противник — пятьдесят. И ещё тридцон победителю. В общем-то, бой третьесортный, Дон Дюк взялся за меня лишь ради перспективы.

В силу его расовой принадлежности все вокруг меня были исключительно чёрные, включая тренера, секундантов и массажиста. Именно последний вызвал у меня не то чтобы доверие, скорее — наименьшее недоверие. Мой соперник — фаворит? Ну, хорошо.

— Патрик! Поставь на меня пять тысяч баксов — на победу в первом раунде.

Он даже плечи перестал мне мять. В большом зеркале напротив массажного кресла отразилась его пухлая физиономия, обуреваемая сомнениями.

— Не советую, мистер Вал. Я тоже ставил на вас. Но в первом раунде не уложите, поверьте старому Пату.

— Хорошо. Три тысячи на первый раунд и две — на победу. Половина прибыли — твоя. Оправдаешь доверие, будешь постоянно работать за хороший процент.

— О’кей, мистер Вал. Пат всегда рад хорошему бизнесу.

Мы готовились к бою в отеле во Фриско, перед началом вышли на публику. Корреспондентов было немного, матч «дикарь из КГБ» против «уличного бойца» вызвал лишь сдержанный интерес. К предстоящему взаимному унижению для разогрева я относился более чем спокойно, несмотря на увещевания Дона «задать жару». Допускается говорить всё, что угодно, оскорблять, опускать, макать в дерьмо. Не стоит лишь задевать национально-расовые чувства — прослывёшь расистом, а в боксе, где белые относятся к вымирающему меньшинству, такое клеймо закроет все двери. Но это только мне, если чёрный назовёт меня белым ублюдком, для него — норм.

Я позволил Майку Роджерсу проявить себя во всём блеске красноречия, пусть укрепляет реноме фаворита, и он меня не подвёл. Он даже не говорил, скорее — пел в стиле хип-хоп. Или читал рэп, не сильно улавливаю разницу, сопровождая текст соответствующими танцевальными движениями и добавляя: йоу-йоу! А потом переступил черту.

— Какого хера ты приехал в нашу свободную страну, ты, отрыжка КГБ! Никому ты ни здесь, ни там не нужен. Даже жена от тебя отказалась. Нет стояка? Привози! Мы с парнями с улицы обслужим её по первому классу.

Я оглянулся на Дона, единственного, кто в курсе про мою бракоразводную проблему. Он настолько старательно хранил невозмутимый вид, что даже ребёнок догадался бы: умышленно слил сведенья конкурентам, чтоб этот щенок меня больнее уязвил и сильнее завёл.

А тот не унимался, и я почувствовал, как внутри меня открываются некие шлюзы и клапана, отключаются предохранители. Я не бросился на черную тварь немедленно, за что был подвергнут дополнительным насмешкам.

Наконец, один из журналистов удосужился спросить у меня: что обо всём этом думаю.

— Цирк низкой пробы. Бокс начнётся после команды «бокс». Тогда и посмотрим: умеет ли этот щенок драться или только тявкать. Я закончил.

— Ты кого, белая сопля, обозвал щенком? Твоя мама мой хер сосала!

Роджерс сделал вид, что бросается на меня, но легко поддался, когда его остановили секунданты.

На ринге перед тем, как вставить капу, он пальцем и языком показал неприличный жест, означающий минет. После гонга и команды «бокс» бросился вперёд безбашенно, словно нажрался наркоты.

Я легко принял на перчатки и локти удары его первой атаки и моментально достал в корпус на разрыве дистанции. Роджерс сто пудов не ожидал, что ему крепко прилетит на первых же десяти секундах, но я не дал ему обдумать неприятности и влепил тройку, все удары прошли.

Поплыл, опустил руки. Судья молчал, не останавливая бой.

Ну что тут попишешь… Простой и незамысловатый хук в подбородок.

Его отшвырнуло на канаты. Капа вылетела изо рта. Судья не вмешивался.

Я видел, что засранец сейчас упадёт. Но тот схватился левой за канат и, едва придя в чувство, снова показал языком грязный знак. А потом заржал:

— Твою жену я точно оттрахаю!

Следующая секунда выключилась из памяти. Я опомнился от сильнейшей боли в правой руке, Роджерс завалился с неестественно вывернутой головой… Всё как в замедленной съёмке… Судья кричит, наконец, своё «стоп» и, схватив за локоть, тянет меня в противоположный угол. Он ещё досчитал до десяти, и только тогда к телу кинулись секунданты. Думаю, к этому времени «уличный боец» уже не дышал.

Дон просто выл от восторга. Пат, улучив момент, вручил мне пачку долларов, не облагаемую никаким доходом. Трибуны скандировали «Кэй-Джи-Би-киллер!» без тени осуждения, зрителям понравилось быть свидетелями убийства на ринге.

Что угодно готов дать на отсечение, никто в Сан-Францисковском обкоме не произнесёт: «есть такое мнение товарищи, что жестокий бокс нам не нужен». Нет в Калифорнии обкомов, как и в любой стране с нормальным государственным устройством. Но в Советском Союзе пусть криво-косо, но всё же стараются, чтоб бокс в частности и спорт вообще носили какие-то благородные черты. Здесь этим не пахнет.

В чём-то Вика права, действительно не хотелось уезжать. Парадокс: Советский Союз — замечательная страна, но ублюдочное государство.

Теперь я один. Начисто. Работающие в шоу-индустрии спортивных развлечений мне чужды в той же мере, что и «Вышний».

Товарищи с холодными руками и холодным сердцем, зато с горячей головой, имею в виду ПГУ, ничуть моё одиночество не скрасят, а сделают его более хлопотным. Не исключаю, подставят под удар.

У меня одна цель, одна задача — демонстрировать верность «Вышнему», ибо от него зависит существование моих детей — Маши и Вани, сына я назвал в честь Вани Бутакова, не глядя на то, что надумает Вика с родителями.

Прекрасно понимаю, что для существа умершего и одновременно бессмертного, просуществовавшего в том или ином виде более двух тысяч лет, роман со смертной грешницей — всего лишь эпизод, о котором престало забыть и не вспоминать. Дети? Так был сын от жены Вани Бутакова, чьи следы потерялись во время фашистской оккупации Белоруссии.

Виктория — всего лишь обычная молодая баба, очень красивая, конечно, но не более того.

Надо отнестись к потере отрешённо и безразлично. Не получается.

Что-то особое произошло в этой жизни. Наверно, оттого, что не просто подселён в тело несчастного, ставшего одержимым демоном, а начал с рождения и в одиночестве. Редкие появления «Вышнего» просто ничто по сравнению с плотной ангельской опекой в прошлых заданиях.

Порой убеждаю себя: гормоны двадцатитрёхлетнего тела давят на сознание. Самообман. На самом деле, во мне гораздо больше от человека, чем от демона. И человеческие родительские инстинкты очень сильно влияют на мировосприятие, тем более — на принятие решений.

Ване будет около сорока, Маше — чуть больше, когда наступит девятое августа две тысячи двадцать четвёртого года. Детки! Ваш «папотька» сделает всё от него зависящее, чтоб этот день не стал последним для вас и всего человечества.

Хоть до сих пор понятия не имею, как это осуществить в реале.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Назад в СССР: демон бокса – 2

Content

Назад в СССР: демон бокса — 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene