Анатолий Матвиенко

Во славу русскую

Глава 1

Как давно же я здесь не был!

Большая карета, называемая дормез, неспешно катилась по ровной польской дороге, чуть покачиваясь на рессорах. Колёса ещё деревянные, до изобретения резинового хода пройдут десятилетия, но трясло не слишком. В прошлой моей жизни, когда приходилось рассекать на другой карете — «скорой помощи» марки УАЗ — по дальним деревням около Могилёва, на ухабах порой подбрасывало гораздо чувствительнее. Носились там, конечно, раз в десять быстрее, чем в начале девятнадцатого века, что порой заканчивалось страшными авариями. В одну из них попал и я, вероятнее всего — погиб, неожиданно для себя очнувшись в 1812 году, в разгар войны с Наполеоном.

С тех пор прошло четырнадцать лет, но до сих пор иногда побаливает штыковая рана. Её мне нанёс не французский солдат и не польский шляхтич, а полоумный русский гвардеец. Метил в меня, сводил счёты, потому что некая дама предпочла не его. Но сзади стоял государь император Александр I. Выходит, его я закрыл своим телом. Возведённый за спасение царя в графское достоинство, а впоследствии получивший из его рук генеральский чин, не ропщу на судьбу, вряд ли бы в белорусской службе «хуткай дапамогi» (скорой помощи) сделал бы столь головокружительную карьеру.

Та же судьба подкидывает порой удивительные совпадения: сидевший передо мной граф Александр Павлович Строганов был сыном генерал-лейтенанта Павла Александровича Строганова, под началом которого как раз и служил проткнувший меня ублюдок.

— Александр Павлович, позвольте полюбопытствовать, вам воевать не пришлось?

Мой спутник смутился. Не удивительно, если молодость пришлась на время славных битв, им пропущенных. Зная о моих регалиях, он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Увы, Платон Сергеевич, к французскому нашествию мне только семнадцать исполнилось. Испросился в армию позже, отец препятствовал всячески — мол, я единственный наследник фамилии, у меня сплошь сёстры, прервётся род по мужской линии. После, стыдно сказать, определил меня в дивизию под своим командованием. Да только не воевали мы, а как Франция капитулировала, вошли в Париж победителями, — граф печально вздохнул. — Второсортный из меня победитель. Ни крови не видел, ни пороху не нюхал.

Мысленно я влепил себе оплеуху. Вот же идиот! Конечно, спустя четырнадцать лет, минувших после отлучения от интернета, я далеко не всё помню о военачальниках Отечественной войны, хоть с многими теперь довелось познакомиться лично. История Строганова-старшего известная, единственного сына тот берёг, да не сберёг, во время европейского похода Русской императорской армии парню оторвало голову пушечным ядром. В этой реальности сидит передо мной тридцатилетний красавец-мужчина и в ус не дует. Даже не догадывается, что перед ним — его спаситель. Вслух сказал:

— Не расстраивайтесь, ваше сиятельство. Война — это мерзость. Хотя и даёт некоторым шанс выжить и выдвинуться. Но слишком страшной ценой.

— Скоро русский кордон, не зовите меня более «сиятельством», гражданин Платон Сергеевич. В Российской республике титулы упразднены.

— Слышал. Но не огорчаюсь. Я чуть более года в России графствовал, как меня государь отправил по посольской части в Северо-Американские Соединённые Штаты. Там, знаете ли, титулы тоже не в чести. Если ты белокожий и при деньгах, то в любом случае уважаемый. Надеюсь, что хотя бы поместья мои не отошли в казну. Покойный император даровал мне десять тысяч душ!

— С крепостными попрощайтесь, Платон Сергеевич. Правительство им всем вольную дало.

— Я опередил его и написал вольную сразу, всех крестьян в арендаторы перевёл.

Гражданин граф едва рот не открыл от изумления. А вот так, господа-помещики, пока вы из своих крестьян последние соки выжимали, среди Нижегородской губернии появился в 1813 году клочок капитализма, где наряду с арендаторами ещё две тысячи французов трудилось, отловленных в Беларуси и туда свезённых. Их холопствовал для начала, чтоб приучились понимать, кто в доме хозяин, иными словами — закабалил как крепостных. Через пару лет управляющий Порфирий Осипович отчёт прислал — трудятся лягушатники и в свою лягушандию не рвутся, отчего я повелел и их освободить. Не по доброте душевной, а из чисто меркантильного умысла — наймиты работают лучше пригонных. Тёщу, правда, так и не убедил. В поместье, доставшемся моей супруге Аграфене Юрьевне по наследству от матери, крепостные освобождены только после «Великой Декабрьской революции», что там творится — понятия не имею.

— Что же вы раньше в Россию не вернулись? — поинтересовался Строганов.

Нужно было раньше, конечно — раньше! Кто же мог предположить… Все преимущества послезнания отечественной истории утрачены, она изменилась. В 1813 году у Александра I родился наследник, страна вышла из военного лихолетья в гораздо лучшем положении, чем в моей реальности, там у императора были лишь дочери, умершие в детском возрасте. Аракчеев готовил указ об освобождении крестьянства и введении основ конституционной монархии, Сперанский составил лучший в мире Свод законов. Но случились вещи непредвиденные. Тем более — не увиденные из-за океана.

Аракчеевщина всё равно вызвала недовольство. Когда умер Александр I, это случилось в ноябре двадцать пятого, престол унаследовал не его твердокаменный брат Николай, а двенадцатилетний сын. Питерская гвардейская свора восстала с ещё большей решимостью, и не нашлось жёсткого, волевого человека, способного отдать приказ покрошить гвардейских мерзавцев картечью из пушек.

Бунтовщики выступили на Сенатской, захватили Санкт-Петребург, «случайно» пришили наследника, арестовали большинство членов императорской семьи, низложили правительство. В общем, февраль семнадцатого наступил почти на сотню лет раньше.

Об этом мы с Аграфеной Юрьевной узнали из статей в «Нью-Йорк Пост» и хотели бы вернуться в Россию быстрее, но нас держал госпиталь. Деньги на содержание русской дипмиссии в Северо-Американских Соединённых Штатах перестали поступать давно, и мы с женой основали первую платную клинику в бывшей британской колонии. Поскольку мои фельдшерские познания, даже не врачебные, превосходили всю медицинскую науку планеты, а я без зазрения совести подделал себе российский лекарский диплом, то буквально за пару лет мы стали самым преуспевающим стартапом на Восточном побережье.

Медициной я ограничил прогрессорство, не пытаясь играть в «Трудно быть богом» по мотивам братьев Стругацких. Когда-нибудь Россия и Америка столкнутся, не хотелось вооружать будущего соперника ничем. Врачевание — другое дело. Тем более, скоро начнётся кровавая война между Севером и Югом, американцев в ней погибнет гораздо больше, чем во Второй мировой. Так пусть хоть полевая медицина спасёт кого-то, в той реальности умершего от ран. Пару секретов, позволяющих увеличить число солдат, возвращаемых из лазаретов в строй, я выгодно продал военному отделу Конгресса.

Больше двух месяцев ушло, чтобы продать сам госпиталь. Его приобрела богатая еврейская семья: они лучше и раньше других поняли, насколько важно заботиться о здоровье.

Только в марте 1826 года мы с Грушей и девочками сошли с океанского корабля в Ливерпуле. В Англии больше необходимого задержались всего на неделю. Ещё в Штатах я внимательно следил за всеми доступными публикациями о взрывчатых веществах. Где-то в начале 1820-х годов изобретён первый пистон, тем самым открывается дорога к унитарному патрону для револьверов и винтовок… Но я не помнил химический состав вещества, тем более — как его сделать, исходя из местных технологий. В Англии мне удалось найти Джозефа Мэнтона. Он, как все изобретатели, считал себя недооценённым, поэтому охотно поделился сведениями. Обиженный местными скупердяями, от меня он получил самую лестную оценку, выраженную в стопке золотых соверенов с профилем Георга IV.

Дальнейший наш путь пролегал через Париж, и там я решил оставить семью, трижды поклявшись им — это совершенно ненадолго.

Беспокоиться было из-за чего. Если провести параллель с хронологией моего прежнего мира, почти сразу за февралём семнадцатого наступил «красный октябрь». Не считая деталей, в России повторялся сюжет Великой Французской революции, а также русской революции моей реальности. Прекраснодушная интеллигенция, поднявшая массы на слом самодержавия, не смогла удержать контроль над разрушительными процессами и погибла, когда власть захватили другие, сами не ходившие на «штурм Зимнего», зато более расчётливые и циничные.

Груша цеплялась за меня, не желая отпускать, и не могла парировать единственный аргумент: девочек в революцию брать с собой не гоже, одних оставлять в Париже — тем паче. К слову, Маше Париж приглянулся сразу, такой европейский и цивилизованный город-праздник после закопченного работяги Нью-Йорка, праздник, который всегда с тобой, как через много лет напишет Эрнст Хемингуэй. Полин и Натали, родившиеся за океаном, смотрели на парижскую суету с любопытством, но одновременно терзались, им никогда не приходилось оставаться без меня.

Там же я приобрёл просторную карету-дормез и четвёрку неплохих лошадей, приговаривая: наши люди на карете в булочную не ездют.

Тут ещё надобно добавить. Провалившись в 1812 год, я поначалу удивлял русских необычным своим выговором и лексиконом, а также непривычными местному уху фразочками. Мне их прощали в силу моей легенды, польского происхождения и долгой жизни во Франции, хоть ни один поляк наполеоновских времён не понял бы фразу «наши люди в булочную на такси не ездят» из «Бриллиантовой руки». Потом постарался говорить как все в Санкт-Петербурге — по-русски и по-французски, в Нью-Йорке — по-английски. Но дома всё равно был русский, созвучный эпохе, со всеми этими «окстись», «понеже», «изрядно», «надысь», «извольте»; вместо «выпить чаю» — «испить чаю» или даже «откушать чаю». Потом начал замечать, что мысли свои, вполне соответствующие XXI веку, тоже порой начал облекать в старые слова. Почти как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: паки-паки, иже херувимы.

Без этих лексических вывертов, вроде «херувимов», о событиях, предшествующих выезду из Парижа, я рассказал экс-графу кратко, не распространяясь о попаданчестве, прогрессорстве и патронных капсюлях. Мы с ним встретились случайно в Варшаве, он также возвращался домой после каких-то европейских забот.

Он же меня просвещал в делах, о которых в газетах ещё не написали. В том числе — о германизации жизни при новой власти. Поскольку немецкий язык я подзабыл, в Варшаве купил словарь с самоучителем. Строганов мне помогал.

— В столице подучите лучше, Платон Сергеевич. Провинциальная публика ленива, их немецкий… Впрочем, скоро сами услышите.

Так мы коротали время, а мой лакей Пахом что-то обсуждал с лакеем Строганова Григорием, они ехали рядышком на облучке. Я поделился с экс-графом планами — посетить имения, жалованное императором на Волге, и другое, доставшееся в приданном от жены.

— Стало быть, едете во Владимир.

— Что значит — во Владимир? — удивился я. — Нет у меня в нём дел.

— Выходит, вы не в курсе Платон Сергеевич, что Владимиром ныне зовётся бывший Нижний Новгород. По личному повелению председателя Верховного Правления Павла Ивановича Пестеля.

— Не скрою, удивили. Так что — на Руси два Владимира?

— Прежний нарекли Клязьминском. Река там протекает — Клязьма.

— Стало быть, Петербург поименуют Невском, а Киев — Днепровском?

— Сиё мне не ведомо. Только купечество нижегородское, кое ныне владимирским зовётся, за подсчёт барышей принялось. Знайте, председатель перенос столицы во Владимир замыслил. Оттого купеческие обчества скупают дома в городе, землица каждый день дорожает. Шутка ли — столица российская. Потом продадут сам-три, а то и сам-пять.

— Лопнут от барышей, — мне стало весело при мысли о купцах, потирающих руки. — А Пестель-Государь, небось, отгрохал себе палаты с видом на Волгу?

— Не успел. Переезд затеял из ненавистного ему Питера, да и застрял в Москве. Нет пока во Владимире казённых зданий, пригодных вместить Верховное Правление, коллегии да войсковой штаб. Фискалы с Синодом только перебрались. Адмиралтейство, Почта и Презрение в Санкт-Петербурге замешкались. Так и правит наш вождь на три столицы.

— Pardon, Александр Павлович, разъясните другое. Ладно Санкт-Петербург, вотчина романовская, ему не люб. Чем Москва плоха?

— Владимир народнее. Пестель нижегородцев почитает, Минина с Пожарским. Кстати, ещё раз напоминаю, как в Республику въедем, извольте попридержать свои «пардон» и «силь ву пле». Язык оккупантов двенадцатого года под запретом, потрудитесь по-русски говорить. А в Верховном Правлении немецкий уважают. Вы же помните Пестеля, Кюхельбекера, Дельвига. У них с русским языком… не очень, знаете ли.

— Как же, поэтические опусы Дельвига и Кюхли читывал. На благо Республики запретил бы им Пестель по-русски писать, не позориться.

— Недооцениваете Павла Ивановича. Запретили, и давно-с, и слава Богу.

По бокам кареты проплывали последние аккуратные польские маёнтки. Летний ветер лениво шевелил шторку на окне, экипаж покачивался на рессорах, да Пахом покрикивал на четвёрку лошадей. Мы приближались к Брест-Литовску.

В тринадцатом году я насоветовал императору отпустить Польшу на все четыре стороны, от неё России больше хлопот и разорения, чем прибытку. Линия раздела прошла там, где в моём мире веком позже пролегла Линия Керзона.

О близости к кордону сообщил длинный хвост очереди из телег и карет. Так, говорят, выглядела белорусско-польская граница в девяностых, когда все, кому не лень, гонялись из Бреста в Польшу за ширпотребом с полными баками топлива, бензин и солярку продавали, сами скупали всё, что у поляков дешевле. Отдельной очередью стояли машины на транзитных номерах из Германии. Разница в том, что лошади были не впереди, а под капотом. Но сейчас-то что?

Так… В кои-то веки надо припомнить, что я, пусть не граф, но генеральские звания здесь никто не отменял, всё же лицо ва-ажное. Но только я сунулся сказать Пахому, чтоб объезжал и гнал прямиком к погранцам, Строганов меня одёрнул.

— Извольте сесть. Впереди нас толпятся такие же граждане. Мы не из Верховного Правления, к Повелевающим не причислены. Полно вам волноваться! Кликну Гришку обед сообразить.

Обед был съеден и забыт, а мы даже успели подремать, когда четвёрка поравнялась, наконец, со шлагбаумом. Потому солдатский окрик: «Хальт! Аусвайс!» (1) ворвался в мои дремотные грёзы ружейным выстрелом.

(1). Стой! Документы! (здесь и далее — плохой немецкий, если не оговорено иное).

Я вышел из кареты, разминая ноги, и протянул российский заграничный пашпорт, выправленный ещё Министерством иностранных дел Российской империи, у Пахома был такой же, только без упоминаний титула.

— Найн! Не действительны! — рявкнул солдат пограничной стражи.

У Строганова приключилось не лучше. Его паспорт был выдан после «великой» революции, но лакей Григорий ко времени выезда в Варшаву ещё состоял дворовым крепостным. Граф на основании ревизской сказки справил ему как сельскому обывателю покормёжные и пропускные письма. Однако за время отъезда из дома Гришка вдруг обрёл свободу от крепостных оков, оттого его документ также утратил силу.

Стоявший перед нами солдат угрюмо осмотрел «нарушителей» и потащился прочь.

— Попадись мне эдакое расхристанное чучело в лейб-гренадерском полку, не побрезговал бы сквозь строй прогнать. Сапоги в гармошку, несвежие рейтузы пузырями, зелёный мундир сохранил свой колер лишь частию: позор, а не защитник Отечества, — пробормотал сквозь зубы мой спутник, и я не нашёл что возразить.

Пугало унесло кипу бумаг в караулку. Мы потащились следом.

— Хер цугфюрер! Кайн папире! (2) — доложил страж кордона, качнув давно нечищеное ружьё со штыком в нашу сторону.

(2). Господин начальник! Нет документов!

— Чево? — тот поднял мутный взгляд от стола, на котором для виду лежала горка бумаг, а главное украшение составила пара раздавленных мух.

— Так что это… Господа хорошие бумаг не имеют.

— Мятежники?! Под арест!

— Никак нет, хер цугфюрер. Просрочены бумаги-то. Имперские пашпорты да крепостная подорожная.

— Ага, — заключил постовой начальник и принялся думу думать. Сие дело заняло минут десять. И с польской, и с русской стороны к посту стянулись недовольные ожиданием. Наконец, хер офицер выдал плод раздумий собравшимся.

— Вона как. Тадыть в Варшаву надо.

— Как в Варшаву? — задохнулся от возмущения Строганов, а я промолчал, происходящее слишком напомнило мне вояж в Украину, лет за семь до попаданства. Там если уж попал в руки властей на нижней ступеньке иерархии, добром точно не отпустят.

— Известно как — поспешая. Там к русскому консулу, он вам временный пропуск да и выправит, — сторож границы печально руками развёл, потом нагнулся и заговорщически шепнул. — Али платите сто рублёв и езжайте с Богом.

Мы возмущённо переглянулись. Конечно, оба не бедны. Однако на сто рублей семья мелкого чина месяцами живёт — не тужит.

Вдруг раздался громкий шум с брестской стороны. Впереди шествовал солдат в таком же мундире, как и у кордонного, но чистый, подтянутый, лоснящийся. На рукаве форменки алела повязка, в белом круге чёрный двуглавый орёл.

— Разойдись! Цурюк, граждане. То бишь — назад все.

За энергическим военным важно протопал синий мундир генеральского вида. Цугфюрер резко вскочил, чуть стол не опрокинув. Заметив, что мы двое по-прежнему отираемся у караулки, махнул нам дланью — скройтесь с глаз от греха подальше.

Пока высокий фюрер песочил маленького, я шепнул Строганову:

— По две беленьких с каждого и поехали, Александр Павлович? Как раз — доллары и фунты на российские сменял.

— Не куковать же до морковкина заговенья, — согласился тот.

Синий мундир удалился, весь в усах и шпорах, однако пограничник с грустью глянул на четыре ассигнации и покачал головой.

— Извиняйте, господа хорошие. Ситуация, так сказать. Никак нельзя-с. Разве что завтра.

Вернувшись в Тересполь, мы отужинали в трактире, потом местный еврей всего за десять целковых провёл экипаж по полю к Бугу. Там был спрятан плот, на другой конец реки протянута верёвка. Импровизированный паром был достаточно велик, чтобы перевезти экипаж и лошадей. В итоге мы пробрались в Россию, как говорится, аки тать в ночи. К Минску подъехали через неделю, по пути расставшись с сотней — повстречался патруль и, само собой, затребовал «аусвайс». Созерцая, как унтер хапужисто прибрал купюры, Строганов заметил:

— Ныне Россия — самая дорогая страна для путешествий.

Старинный друг отца Александра Павловича, получивший от республиканской власти кресло губернского начальника, радостно встретил нас и зазвал в свой кабинет. Там половину стены занял огромный портрет Пестеля. Увы, поспособствовать с документами минский глава решительно отказался.

— Никак не могу-с, при всём уважении и доброй памяти о юных годах с вашим батюшкой. «Русская Правда» и законы революционные однозначно велят: новые бумаги справлять по месту жительства. Особо касаемо бывших крепостных — только в волости, к коей приписаны были согласно подушным спискам.

— Как же быть, ежели новшества в дороге застали? — огорчился Строганов.

— Пока перемены не улягутся, во благо дома сидеть. Там, глядишь, и наладится.

Не решивши дело с «папире» и заночевав в еврейском трактире в нижнем городе неподалёку от собора Петра и Павла, мы наутро двинулись в Смоленск и Москву.

Глава 2

Увиденное по пути вселяло и тревогу, и надежду. Да, народ вздохнул свободнее, а такие люди трудятся радостней и плодотворней, нежели подневольные. Однако порядку, коего на Руси и ранее не хватало, ещё поубавилось. Вернее сказать, порядок совсем исчез.

Под самой первопрестольной нас пытались ограбить. Может, и не придал бы казусу особого значения, но у двоих были ружья. Пуля — дура, для кого-то из нас всё могло бы и закончиться среди леса. Строганов сплоховал, замешкался, а я извлёк пару двуствольных пистолетов и выскочил наружу. С ротой егерей бил французов, числом превосходящим в разы, тут какие-то босяки посмели мне угрожать?

Конечно, они не ожидали такого. Я дважды спустил курок, без разговоров застрелив двух налётчиков с ружьями. Разряженный пистолет кинул Пахому, а сам заорал на лихих людей:

— А ну убрать бревно с дороги! Живо! Не то в каждом дырок наколочу!

Дивная штука — человеческое стадо. Только готовы были наброситься на четверых путников, распаляясь близью лёгкой добычи. А как отпор встретили — сникли, хоть и осталось разбойников дюжина против нас четырёх. Под пистолетным дулом сосну откатили, приговаривая: «не серчайте, барин, бес попутал». Потом проводили экипаж голодными глазами.

— По закону положено заявить в отделенье Общего Благочинья, — уронил Строганов, и я не понял — шутит он или говорит всерьёз.

— Что же вы предлагаете, сударь! Я, действительных документов не имеющий, словно рябчиков пострелял полноправных российских граждан. Тут ста рублями не отделаемся. Пожалуй, начинаю понимать новую логику, хоть и давно на Родине не был. Лучше другое скажите: вы с Пестелем знакомы?

— Не выпало счастья, хоть письмо к нему рекомендательное имею. Убеждают меня на службу поступить. Только с каждым днём убеждаюсь — та ли в России служба, чтоб к ней стремиться?

— Это уж сами решайте. Главное, чтоб на своём месте приносить пользу, а не вред Отечеству. Подумайте ещё: то же самое место может занять мурло, подобное встреченному нами на границе под Брестом. Я, кстати, с Пестелем раз встречался. Он на Бородино отличился изрядно. Интересно, каким ныне стал? Власть меняет людей.

— Уж точно, — согласился Строганов, изучивший пачку свежих газет, прикупленных в Минске. — Вконец зачерствел, видать, коль за день две дюжины казней утвердил, сотни три душ в ссылку отправил, сплошь его друзья по Южному обчеству.

Господи, как здесь всё быстро! Гораздо скорее, чем в моей бытности. Что крайне прискорбно, в числе ссыльных я увидел полдюжины фамилий офицеров, с кем плечом к плечу воевал во французской компании…

Каких-то полгода прошло, а на дворе во всю «красный террор» или даже 1937 год! «Обострение классовой борьбы», «диктатура пролетариата», «лес рубят — щепки летят», «нет человека — нет проблемы». Правда, здесь наверняка придуманы другие лозунги.

По пути к Смоленску мы свернули в Залесье, чудесный уголок, почти не затронутый революцией. Управляющий Савелий Егорович наладил хозяйство на арендной основе после смерти графини Хрениной. Отец его, старый унтер Егорка, был жив ещё, вышел на крыльцо, шапку стянул… А потом на меня вихрем налетела Глафира, малость располневшая, но всё же хорошенькая, такая ядрёная русская бабёнка во цвете лет.

— Ваше сиятельство! Платон Сергееич! А Машенька где? И Аграфена Юрьевна?

На этот вопрос мне пришлось отвечать не единожды, поймав недоумённый взгляд Строганова: чего мне приспичило отчитываться перед дворней. Знал бы он, сколько с ними в двенадцатом в Залесье пережито…

Отдохнули мы и в баньке попарились. Я отчёты Савелия просмотрел. До десяти тысяч в урожайные годы имение приносило! Все деньги в банке, копеечка к копеечке.

Тут я малость засомневался. В начале XIX века банковская система в России пребывала в зачаточном состоянии. Устойчивость она приобрела во второй половине, но то — в романовской империи, а не в республике под командованием хера Пауля Пестеля. Но — всё одно лучше, чем имение в долгах и перезаложено, деньги украдены, в хозяйстве разруха. Савелий — молодец!

Идиллия продержалась ровно до следующего утра.

— Барин! Ба-арин!!

Принявший на пару со Строгановым после баньки, я с трудом открыл глаза.

— Пожар?

— Нет, Платон Сергеевич, из уездного Благочиния, начальник какой-то приехал. Лейтером себя именует, хозяина или управляющего требует. Я Савелия кликнула, но коль ваше сиятельство тутака… — Глафира нервно теребила фартук.

— Иду. Только не величай меня перед лейтером «сиятельством».

Обосновавшийся в гостиной в любимом кресле графини Хрениной субъект был немолод, благообразен, высок и явно славянских кровей, но чем-то неуловимо напомнил мне Швондера из «Собачьего сердца». Для полного сходства заявил:

— Я к вам, граждане, и вот по какому делу.

Далее он произнёс заученный текст, из которого следовало, что Смоленское Высшее Уездное Правление постановило ввести дополнительный налог на самые крупные и успешные землевладения. В связи вышеизложенным надобно незамедлительно внести в уездную казну нужную сумму и быть готовыми платить регулярно.

Цифру он озвучил по-русски и, чтоб я лучше понял, повторил на ломаном немецком:

— Тысяча рублей, айн таузен рубл.

— Кайн проблем, — парировал я на столь же корявом немецком, от которого Гёте (он, кстати, сейчас жив) схватился бы за голову и закричал «шайзе». Или промолчал бы, всё же культурный человек. — Только объясните мне, отчего не изволите исполнять циркуляр от 26 апреля?

— Какой-такой циркуляр? — насупился лейтер.

— О льготах героям войны 1812 года. Позор! Вы, служащий Смоленского Высшего Уездного Правления, не слышали о столь важном циркуляре?! — я сделал вид, что переполнен возмущением. — Так знайте, перед вами…

Перечень моих боевых наград с формулировкой, за что именно они получены, звучит внушительно. Завершил его я невинным вопросом:

— А вы где изволили служить в двенадцатом, гражданин лейтер?

— По интендантской части, гражданин генерал. Виноват-с. Учтём. Не извольте беспокоиться.

Он ретировался, не приняв даже приглашение откушать с нами чаю, я надеялся в неформальной обстановке подробнее рассмотреть насекомое отряда «чиновникус вульгарис», а Савелий, подслушавший наш короткий диалог, после ухода Швондера начал просить: покажите да покажите текст того циркуляра.

Наивная простота! Циркуляр я выдумал во время разговора. Но если лейтер даже захочет ознакомиться с тем циркуляром и обнаружит его отсутствие, столоначальники этого… как его… Смоленского Высшего Уездного Правления, кажется — так его назвали, соберутся и начнут рассуждать: запрашивать ли у московских лейтеров дубликат документа, сознавшись, что просрали оригинал? Скорее всего, не сознаются.

На пути в Москву, обдумывая ситуацию, я предложил Строганову: давай к Пестелю вместе пойдём. Мой спутник не возражал. Более того, предложил и там держаться вместе, остановившись у его московской родни, державшей большой особняк в Замоскворечье. Там большому дормезу и четвёрке лошадей место обязательно найдётся.

* * *

В Москве мы подали прошение на высочайшее имя гражданина Пестеля о личной аудиенции. Строганов приложил к нему рекомендательное письмо, а я упомянул военное братство — оба были под пулями на Бородинском поле, оба отличились. Я, конечно, больше, но, само собой, на то не напирал.

Мой товарищ по путешествию из Варшавы, всё более становившийся близким другом, ввёл меня в московский свет, где имел куда больше связей. Мои придворные знакомства, завязанные в год войны и в следующий год, изрядно подрастерялись. Кто уехал в провинцию из Санкт-Петербурга ещё до переноса столицы в Москву, кто попал в опалу при республиканских властях и предпочёл не мозолить глаза. Кто в Сибири, а кто уже и в земле…

Строганов, знатный и богатый холостяк, а графское достоинство по-прежнему ценилось, несмотря на официальный запрет сословных отличий, был вхож в любые гостиные, куда ввёл и меня. Светская жизнь мне показалась несколько сумбурной. Питерская знать буквально сидела на чемоданах, не зная, состоится ли обещанный переезд в Нижний Новгород, переименованный во Владимир, али проще назад вернуться. Чтоб не путать с прежним, новую столицу перекрестили в «Нижний Владимир». Москвичи смотрели на питерских с хорошо знакомым по моей прежней жизни выраженьем на лице «понаехали».

Меня грела мысль, что снова, как и в двенадцатом году, встречусь с людьми-легендами. В расцвете сил Пушкин, уже родился Лермонтов… В Париже я сумел отыскать Жозефа Ньепса и выкупил его «гелиограф», то есть первый фотоаппарат образца 1822 года, Ньепс себе ещё сделает, а также набрал реактивов. Конечно, вряд ли смогу уболтать Александра Сергеевича при его неугомонном характере отсидеть недвижимо часов шесть — восемь, такова длительность экспозиции у сего чуда техники. Но — чем чёрт не шутит.

Пока мы развлекались, а я получил небывалый успех у самых усидчивых дам, осчастливленных первыми в России фотопортретами, крутились шестерёнки государственного механизма. С небывалой оперативностью — всего через неделю — вождь всея Руси пригласил нас на аудиенцию.

Четырнадцать лет назад, переступая порог Зимнего в ожидании встречи с Александром I, я имел сложившееся представление о самодержце. Осведомлённый о заговоре с убийством своего отца, тот палец о палец не стукнул, чтоб предотвратить покушение и с благодарностью принял корону из окровавленных гвардейских рук. Вздумав поиграть в солдатики, обрёк русскую армию на тяжелейшее поражение под Аустерлицем. Но преодолел сомнения и провёл правильные решения в 1812 году, вернул из опалы Кутузова, что во многом определило крушение Наполеона. В этой реальности — с моей скромной помощью.

Пестель же был для меня человеком-загадкой. В той жизни пересидел восстание на Сенатской в Украине, находился под арестом. Его Союз Спасения и «Русская Правда» стали достоянием историков много позже и на развитие событий не повлияли никак. Здесь же его вынесло наверх. А то, что он успел натворить, ни малейшей приязни не вызывало.

В день визита мы описали полукруг у Кремля и выехали к воротам Спасской башни. В двенадцатом, попав сюда пленником, я мало что разглядел, больше помнилось из прежней жизни. Помимо воли глаза искали мавзолей с неупокоенным бренным телом другого всероссийского вождя. По понятной причине ничего подобного не нашлось. Зато сама Красная площадь была очищена от торговых рядов и тем самым приобрела сходство с двойником из XXI века. Разумеется, о чистке распорядилось уже нынешнее Верховное Правление, как рассказали мне новые московские знакомые, при империи торговые точки возродились здесь первыми, стоило только последнему французу покинуть разграбленный город.

Внутри Большого Кремлёвского дворца было гораздо скромнее, чем в Зимнем. Строганов отметил: гарнизонная солдатня здесь выглядит лучше, чем пограничные мартышки, хоть до имперской лейб-гвардии Романовых как до Луны. Пока мы шагали по коридорам, большей частию — довольно пустынным, я шепнул ему:

— Видишь? Твои знакомцы не соврали. Не хватает людей у Верховного Правления и Благочиний. Не бегут сюда с поклоном устраиваться на тёплое местечко.

— Я тоже не горю желанием, — согласился экс-граф. — Любопытство разбирает, однако. Вот думаю, не может всё так плохо быть. У толкового человека на любом месте выйдет дело, надобно только усилия приложить. А коль у них с людьми скудно, берут на начальственные посты всяких посредственных ничто… — в этот момент мы поравнялись с очередным столоначальником весьма непритязательного вида, и Строганов торопливо поправился. — Недостаточно сведущих людей. Или жадных, беспринципных.

— Ты — не такой.

— Зря иронизируете, Платон Сергееич. Да — я иного сорта. Честь Строгановых не уроню, куда бы меня судьба не забросила.

Судьба? При чём тут она… Мы сами бросились ей навстречу. Никто же не тянул нас в гости к Пестелю.

Он меня сразу узнал, едва мы переступили порог его кабинета, бывшего генерал-губернаторского и очень консервативного — с тяжёлой мебелью, тяжёлыми шторами. Новшеством был только огромный конный портрет обитателя кабинета.

— Гутен таг, Платон! Иди же ко мне. С Бородина тебя не видел. Меня как ранили, унесли, не про всех с тех пор знаю, кто уцелел, а кто… В моём полку половина осталась. И все бы полегли, если бы не твой отчаянный кунштюк на фланге. Фантастиш! Ты — настоящий герой, майн камрад.

Он полез обниматься с истинно республиканской непосредственностью, потом рассеянно кивнул Строганову.

— Ком цу мир! Проходите, не чинитесь, камрады. Присаживайтесь в кресла ближе к столу, прикажу чаю принести.

На мой непредвзятый взгляд, за время, с войны минувшее, Пестель изрядно подурнел, лицо расплылось, волосы съехали назад, приоткрыв белёсый череп. Ранее чисто брившийся, он отпустил короткие жёсткие усики. Сальная щётка под носом его не молодила, да и мужественности не добавила.

Дабы казаться ближе к простому, «чёрному» люду, народный вождь выдумал особый мундир — чёрного цвета, но с серебристыми эполетами и аксельбантами. Главный революционер оставил на виду имперские регалии за Отечественную войну, пришпилив их к угольно-тёмному сукну, да прибавил к ним парочку новых республиканских, с коими грудной иконостас нового государя казался солиднее и значительнее.

Взгляд остался живым, горящим. В нём прибавился неприятный лихорадочный блеск. Спокойный ранее, Павел Иванович резко жестикулировал, часто вскакивал, начинал суетно носиться от окна к двери, будто сжигаемый неуёмным внутренним пламенем.

Говорил он, как и жил — дёргано, отрывисто, втыкая русские слова в немецкую речь и наоборот. Пестель витийствовал подолгу и пустопрожно, затем возвращался к практическим мыслям.

— Прискорбно, камрады, рядом со мной разумных и толковых людей не осталось. Все они — Муравьёв-Апостол, Рылеев, Бестужев, Каховский, Одоевский — больше к власти рвались, а не о народе думали. Пришлось их… Душа кровью обливается.

— Другого выбора не было, Павел Иванович, — неискренне заметил Строганов.

— Да. Да! Или они, или Россия. Кого мог — пощадил. Урал, Сибирь, власть окрепнет — верну окаянных. Пусть его. Но не сейчас. Так что — беда у меня… Довериться некому.

— А Кюхельбекеры? — осторожно ввернул я, чтобы поддержать разговор.

— Господи, что с них взять. Младший — куда ни шло, оставил его на Балтийском флоте. Касательно Вильгельма… Знаешь, как лицеисты его звали? Кюхля!

— Точно, — вставил Строганов. — О нём эпиграмму рассказывали. Сейчас… Вот! Дай Бог памяти…

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно,

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно и тошно.

Пестель расхохотался.

— Точно! Я тоже вспомнил. Сей стих в юности Александр Пушкин сочинил, входит в моду такой поэт. Кюхля, про эпиграмму прослышав, вызвал Пушкина на дуэль. Пистолеты им зарядили клюквой. Представь, он и клюквой попасть не сумел! С пяти шагов! Потом его Ермолов выгнал с Кавказа. И я обречён с такими дело иметь. А что поделать? Надо хоть кого-то из героев революции во власти держать.

Пушкин про однокашников много писал. Жаль, я далеко не все фамилии помню. Только одна на ум пришла.

— Если про лицеистов… Павел Иванович, мне рассказывали про некого «дьячка Мордана». Или Модеста Корфа. Математика, финансы — по его части.

— Превосходно, Платон! Вижу, сама судьба тебя привела. Только вот Модест — такой же германец, как и я. Лишь единственный министр остался с прежних времён…

— Русский?

— Увы, мои друзья, это — Карл фон Нессельроде. Негоже выходит — Верховное Правление сплошь из немцев состоит, пусть и обрусевших. Мне надо в приближённые русского, верного, без камня за пазухой. Чтоб народ видел — коренная нация в правительстве есть. Платон Сергеевич, что скажете?

— Вы мне место в правительстве предлагаете? Польщён, право слово! — я лихорадочно искал вежливую причину для отказа. Таковая нашлась быстро. — Вот только не титульной нации моё происхождение. Известно, что я — внебрачный сын ляшского князя Друцкого-Озерецкого. Нации польской роду литовского, как говорят в белорусских губерниях. А что императором Александром произведён в графья…

— То в Республике скорее грех, нежели благо, — перебил Пестель. — Ладно, вам в какой-то коллегии место попроще найду. А вы, Александр Павлович?

— Столбовой русский дворянин, граф. Бывший, конечно.

— Зер гут! Стало быть, Александр, мне вы нужны во власти. Рекомендательное письмо я читал, справки о вас навёл.

— За высокую честь благодарствую. Только неожиданно весьма.

Пестель подбежал к креслу, на котором сидел Строганов, ухватился руками за подлокотники и низко наклонил потное усатое лицо.

— Будете главой Коллегии Государственного Благочиния (3)! Фюрером над Бенкендорфом, Дибичем и прочими старшими ляйтерами. (4) А заодно и над другими присматривать. Осилишь, я верю. А то мне и страной, и К.Г.Б. одновременно править — сил больше нет. Помоги!

(3). Учреждение Государственного Благочиния в качестве министерства силовых структур предусмотрено в «Русской правде» Павла Пестеля. По структуре ГБ из «Русской Правды» получилось весьма похожим на Главное управление имперской безопасности III Рейха (Reichssicherheitshauptamt), включавшее и обычную полицию (Kripo), и политическую (Gestapo). Здесь и далее сохранены реальные наименования правительственных организаций, как они названы в «Русской правде».

(4). Führer (фюрер) — большой начальник, leiter (ляйтер) тоже начальник, рангом пожиже фюрера, но крупнее нежели zugführer (цугфюрер).

Строганов умоляюще глянул в мою сторону, надеясь на поддержку. Наступил ожидаемый момент — соглашаться ли на службу в сомнительном учреждении, где намерен вершить благие дела. Или, по крайней мере, принести меньше вреда, чем какой-то недалёкий, но честолюбивый клерк, умственные способности которого при империи не дали бы подняться выше коллежского регистратора.

Я пожал плечами. Это твой выбор, ты взрослый уже. Видел же, что мне сподручнее было отказаться.

— Согласен! — Строганов выпалил, как в воду бросился.

— Славно, — заключил Пестель. — Завтра же и приступайте. А вы, Платон Сергеевич, что думаете делать?

— Проведу ещё какое-то время в Белокаменной, потом имение своё навещу, оно под Нижним Владимиром. А там и вы к нам нагрянете, со Строгановым.

Мои слова послужили очередным пинком в бок усатого лысеющего мячика, тот снова заскакал по кабинету в тоске от того, что провалился его перенос столицы в более «народный» город.

— Задача, камрады, совсем не из лёгких. Переезд довершить не удалось пока. Да и республику в глубинке не так привечают, как в Санкт-Петербурге и Москве, где Благочиние утихомирило бузотёров. Вот, что, дорогой мой Платон Сергеевич, герой вы наш. А совершите ещё один подвиг во славу русскую, будьте представителем Верховного Правления на Волге!

Ого, как я удачно зашёл… Это же — всё равно, что мандат ВЧК за подписью Феликса Дзержинского. С ним любой Швондер, что смоленский, что поволжский, мне не страшен, этих «комиссаров в пыльных шлемах» смогу послать подальше и без хлеба.

— Почту за честь.

— Сказать вынужден сразу, ассигнований на новую должность не выделено пока. Вы как-нибудь сами, гут?

Раз сам товарищ Дзержинский выдал тебе маузер, товарищ чекист, неужели ещё зарплата нужна?! Я встал и поклонился, прижав пятерню к сердцу.

В качестве жеста особого расположения хер Пестель изволил проводить нас до двери.

— Данке, Платон Сергеевич! Мои двери для вас всегда открыты. Ауфвидерзейн, камрады.

Внутри дормеза, вдали от любопытных ушей, Строганов с иронией отметил:

— Обещанного чаю он нам не дал. Какие другие обещания канут в лету? Ох… то ли я затеял… Но обратного пути нет.

Есть. Только предыдущий путь нужно пройти до конца. Или хотя бы до развилки. Скоро поймёт.

Глава 3

Александр Павлович принялся за дело. Перво-наперво познакомился с заместителями — Иоганном Карловичем фон Дибичем, именовавшим себя в русских документах Иван Иванычем, и Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Волею Пестеля Дибич принял бразды правления полицией, не слишком от имперской отличавшейся, только переименованной в Обыкновенное Благочиние.

Но чем дальше, тем чаще Строганов хватался за голову и спрашивал себя — во что он ввязался. Или даже вляпался. Особенно это касалось политической полиции. Название она получила пышное и старомодное — Вышнее Благочиние. Доказывая себе и другим надобность сего установления, Пестель написал в «Русской Правде»:

«Законы опредѣляютъ всѣ тѣ предметы и дѣйствія, которыя подъ общія правила подведены быть могутъ и слѣдовательно издаютъ также правила долженствующія руководствовать дѣяніями Гражданъ. Но никакіе законы не могутъ подвести подъ общія правила ни злонамѣренную волю человѣческую ни природу неразумную или неодушевлённую».

«Лучше бы Государь сочинил сие по-немецки и без затей, а на русский язык приказал кому-то перевести, — сокрушался Строганов. — Из путанных слов его получается, что со злонамеренными личностями по закону обходиться не следует; выход один — переносить смутьянов из природы неразумной в природу неодушевлённую. То есть вешать».

Для придания особого веса словам, как ему казалось, главный фюрер предпочёл стиль возвышенный и старинный, так писали при Екатерине Великой или даже при Петре I.

Обещанная ранее отмена смертной казни отложилась. Для исполнения наказаний Пестель повелел внутри К.Г.Б. особый приказ основать — Расправное Благочиние, призванное к решению дел, по маловажности своей могущих затруднить судебные места Государственного Правосудия и не требующих точности судебного обряда, с немедленным исполнением приговора злоумышленникам.

А что может быть проще разбирательства о противлении Верховному Правлению? Какая требуется точность? Не собирать же присяжных по пустяку. Росчерк пера — и в Сибирь, ежели бунтарю повезёт отделаться столь незначительно.

Строганов представить себе не мог на посту главы Вышнего Благочиния личность более соответственную замыслам Пестеля, нежели Бенкендорф.

— Гутен таг, майн фюрер! — при виде нового начальника в здании Благочиния на Лубянской площади тот вытянулся как в высочайшем присутствии.

Очевидно было, что закоренелый служака, на одиннадцать лет старший, не сгорает в восторге от пребывания над собой свежеиспечённого обер-фюрера. Он сам на то место заглядывался и, понятное дело, Строганову не обрадовался. Точно так же Александр Христофорович не любил прежнее начальство, особенно императора Александра I, упорно не видевшего графские таланты. И Пестеля не жаловал, таланты Бенкендорфа признавшего, но недооценившего. А раньше французов ненавидел, оттого бивал их геройски в Отечественную войну. Почему-то лучшие жандармы получаются из личностей, которые никого не любят и сами не любимы никем.

Строганов важно опустился в кресло, давно и тщетно облюбованное Бенкендорфом, потребовав доклада. Тот снова вытянулся во фрунт, что новобранец перед унтером, и по пунктам доложил недельное исполнение службы.

— Айн. Раскрыто бунтов противозаконных, вооружённых, во вред Республике направленных — четырнадцать. Цвай. Разогнано обществ злоумышленных, собраний запрещённых, несущих всякого рода разврат и в души разброд, тридцать семь. Драй. Лихоимств да корыстолюбия в частях Правления изобличено девяносто восемь.

— Отчего ж не сотня, Александр Христофорыч?

— Девяносто семь в разнарядке, Александр Павлович. И так бывает, что на службе Правлению на отдельных постах раз в две недели стяжателей садим в острог. Новый лишь к делам приступит, его снова в острог.

— Понятно…

Строганов был ошарашен. Он сознавал, что без твёрдой руки порядок в державе не поставить, одно только путешествие от Польши до Москвы на многое раскрыло глаза. А как относиться к общей картине российских беспорядков, нарисованной ляйтером Вышнего Благочиния? И насколько заведённые дела соответствуют правде, тем более — Вышнее Благочиние хватает людей по разнарядке, а не по свидетельствам виновности. О Господи, что это делается… В какую круговерть он влез по своей воле?!

Невзирая на замешательство начальства, Александр Христофорович продолжил:

— Тайный розыск доносит, мой фюрер, что писаки наши угомониться никак не желают. И пишут, и пишут, и пишут. Революция им не нравится, строгость мер лишнею обзывается. Думаю так: гражданам вредно правительство обсуждать. Поверите ли, Александр Павлович, искренне в толк не возьму, что потребно сим бумагомаракам.

— Понимаю, — глава К.Г.Б. рассеяно глянул письменный рапорт Бенкендорфа, от количества ошибок в коем лицейский наставник упал бы в беспамятстве. — Давайте уж по-немецки, герр генерал. А куда смотрит Государственный приказ печати и культуры?

— Осмелюсь доложить, его голова господин Дельвиг есть лицо поверхностное и безответственное. На циркуляр об упорядочении книгоиздательства и укорочении вольнодумства отмахнулся лишь, что загружен нынче подготовкой полного собрания сочинений вождя; иными авторами заниматься ему недосуг.

— Вот как. Кто же, по-вашему, ныне особенно вреден?

— Как обычно, мой фюрер, некто Пушкин. Извольте почитать его пасквиль про бунтовщиков против революции, коих вождь помиловал, петлю ссылкой заменив.

В доносе Тайного розыска, тщательно переписанном на русском языке, содержалось стихотворение, которое мятежный поэт зачитал на одной из разогнанных злоумышленных сходок.

Во глубине сибирских рудХраните гордое терпенье, Не пропадёт ваш скорбный трудИ дум высокое стремленье. Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут — и свободаВас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.

— Печально, — заключил Строганов, соображая, как отвлечь внимание подчинённого от несомненно талантливого поэта, вдобавок — доброго знакомого по Питеру. — А ведь так хорошо начинал Александр Сергеевич. Здесь же каждая строчка дышит Вандеей и контрреволюцией. Особенно про меч. Явный призыв к свержению Верховного Правления.

— Так точно. Возмутительно.

— Знайте, Александр Христофорович. Вольнодумство и якобинство хороши только один раз. Ни одна держава не вынесет революции каждый год. Французы убедили нас, мы не повторим их ошибок. С нас хватит декабря двадцать пятого года, и больше никаких революционеров, — он видел, что каждое слово попадает точно в цель бекендорфовой души, снимая малейшие сомнения в приверженности начальства делу Пестеля. — Кстати, как там другие смутьяны поживают? Я про иудейский вопрос.

— Прошу простить, — Бенкендорф метнулся в канцелярию и наказал доставить еврейскую папку. Доклад по памяти не был сильным его местом. — Вождь державы повелел создать специальные огороженные поселения на юге Малороссии для некрещёных. Там ныне расквартированы двадцать тысяч внутренней стражи под началом генерала Дубельта.

Глава Вышнего Благочиния замер в ожидании ответа, высокая чёрная глыба в мундире, подобном пестелевскому, но с меньшим числом побрякушек. Как бы ни был он хорош на своём месте, где острый ум вреден, а главное — нюх и хватка, внешний вид генерала удручал. Он совершенно зря под стать верховному вождю зарастил губу чёрными усами, без которых отлично обходился в войну двенадцатого года; потную лысину Александр Христофорович тщетно пытался прикрыть, зачёсывая на неё редкие чёрные кудельки, росшие над ушами. Разве что остричь его налысо под каторжанина, вздохнул про себя Строганов и уточнил:

— И как дело продвигается?

— Трудно, мой фюрер. Евреям Палестину обещали, да только там Османская империя. Никто добром принимать их не хочет. Государь повелел дать оружие и в Палестину отправить, страну иудейскую себе отвоёвывать.

— Мудрое решение, — заключил Строганов, представивший Чёрное море и восторг османских властей при виде каравана судов с евреями, кочующими к Палестине через Босфор. — Новое дело всегда такое — трудное. Лучше пробовать, ошибившись, чем по русскому обычаю на печи лежать и годами разглагольствовать, отчего не хочется за ту работу браться.

— Дабы не было мора среди евреев, государь наш постановил собирать их да работу им придумать в лагерях концентрации, чтоб плоды их труда на продукты менять.

— Вот как? Но евреи не всякий труд приемлют. Им бы торговлю, ростовщичество, мелкий промысел на худой конец. Да-с… Я подумаю, как ускорить процесс, — пообещал Александр Павлович заместителю. — Вернёмся к поэту. Ваши предложения?

— Какому поэту? — удивился Бенкендорф, и Строганов понял, что сплетни о короткой памяти Александра Христофоровича не на пустом месте выросли.

— Не важно. Смутьяном я сам займусь.

* * *

Близ набережной Яузы в особняке главы Коллегии образования Александра Семёновича Шишкова, дарованном ему Верховным Правлением из отобранного у бунтовщиков имущества, собирались любители русской и польской словесности. Александр Семёнович, сменивший имперского министра образования, известного содомией и иными пороками, являл собой образец наилучшего русского и консервативного. Служение Отчеству он посвятил, дабы оберегать молодое поколение от заразы «лжемудрыми умствованиями, ветротленными мечтаниями, пухлой гордостью и пагубным самолюбием, вовлекающим человека в опасное заблуждение думать, что он в юности старик, и через то делающим его в старости юношею». Вдобавок, Шишков принадлежал к коренной нации, к удовольствию Пестеля разбавив, наконец, русской кровью тевтонские ряды Верховного Правления.

Овдовев до назначения, сей увядший муж в свои семьдесят два года женился на вступающей в пору расцвета польской красавице Юлии Осиповне, урождённой Нарбут. Интересуясь пледом и тёплым чаем с вареньем, а не супружескими утехами, называя себя нетребовательным гостем в собственном доме, он снисходительно взирал на развлечения прелестницы, собиравшей молодёжь в гостиной.

Александра Павловича на шишковские посиделки приглашать не собирались. Но коль однажды выразил такое желание приближённый верховного фюрера, отказа не последовало.

Весть о его назначеньи на пост главы Коллегии Благочиния долетела до московских салонов, но ещё не улеглась, не стопталась от частого применения в виде темы для сплетен; оттого молодые люди, сохранившие в душе осколки либерализма, куда более страшились сурового Бенкендорфа, нежели нового и непонятного Строганова. Надевши фрак и приняв цивильное выражение лица, тот явился в богемный кружок совершенно не страшный, отнюдь не карающим ангелом, да ещё в сопровождении генерала Руцкого, овеянного героическим ореолом двенадцатого года.

— Bonjour, Александр, — приветствовал его тёзка, невысокий курчавый поэт с необычно смуглой кожей.

— Гутен таг, — чуть нахмурился Строганов. Понятно, что в разрешённом очаге вольнодумства возможно многое, на улице немыслимое, но чтобы шефа Коллегии Г.Б. встречали французским бонжуром — извините, перебор.

— Полноте, друг мой. Долой сомненья — с твоим приходом на Лубянку в прошлое уйдут мрачные времена Бенкендорфа, — Пушкин перешёл на заговорщический шёпот. — А то поговаривают, что при Республике жандармы лютуют строже, нежели при царях.

— И что прикажешь мне делать, Александр Сергеевич? Новая власть от горшка два вершка. Ей критику принять — смерти подобно. Не то снова переворот, жертвы и кровь, — выкручивался Строганов. — Ты же не хочешь такого для России. Поэтому заклинаю: умерь пыл. Следи за словами и не доводи до греха.

Поэт прихватил бокал с лакейского подноса.

— Что ж грозит мне, коль друг мой Александр — глава К.Г.Б.?

— Не надо, прошу. Знаешь, брат — не полиция ведёт дело, бумага ведёт. Я перед Верховным Правлением и Пестелем в ответе, а уж кляузничают на меня сверх всякой меры. Поэтому — увы. Чем смогу подсоблю, но на эшафот вместо тебя не стану. Не дерзи без меры, а лучше познакомься с Платоном Сергеичем Руцким.

Высоченный генерал богатырского сложения, возрастом несколько старше Строганова, с чувством пожал руку поэту и предложить сделать «гелиоскопический портрет». Узнав, что позировать придётся совершенно недвижимо много часов подряд, Пушкин отказался.

— Мерси, Платон Сергеевич, заботу ценю, но, право, не стоит. А сейчас давайте польского поэта послушаем. Вы же поляк по-батюшке?

— Верно, — кивнул генерал. — Только не жалую соотечественников после Бородино.

Тем временем худой и взъерошенный молодой человек распрямился среди гостиной. Разговоры умолкли. Тонким от напряжения голосом он прочитал крымский сонет на польском языке и получил признание собравшейся публики.

— Александр Сергеевич, кто это? — шепнул Руцкий Пушкину.

— Адам Мицкевич из Вильни, друг Юлии Осиповны.

— Друг или…

— Нет, mon cher ami. Хозяйка — дама общительная, но строгих правил. При живом муже ни-ни. Хотя пытались многие-с, иные — сразу с ночи после венчания, — по печальному тону поэта генерал догадался, что Александр Сергеевич состоит в числе сломавших саблю при штурме сего редута. Отбросив переживания прошлого, Пушкин гордо вскинул голову. — Мой черёд. Вы «Евгения Онегина» слышали? Ну, не беда. Ещё не все главы написаны. Сегодня впервые шестую прочту.

Он стал в позу, гордо откинув голову. Правая рука сжимала листки, но он в них не заглядывал.

Голос Пушкина заглушил все звуки вокруг. Не потому, что был он громок. Внемля каждому слову, слушавшие даже вздохнуть страшились, чтоб ненароком не спугнуть чудо поэзии… Только сердца стучали — им не прикажешь.

Когда стихли аплодисменты, Руцкий спросил у Строганова:

— Как тебе? Не человек — человечище!

— Ох… Не умаляя талант Мицкевича, скажу, что рядом с Пушкиным и великий Шекспир — школяр.

Действительно, в эпоху, когда любой грамотный благородного происхождения умеет сочинять элегии не хуже, чем стрелять из дуэльного пистолета, гордый коротышка, размахивавший рукой среди шишковской гостиной, возвысился над всеми поэтами мира как скальная глыба над морской равниной. Строганов придумал было, как замять дело с нелепым доносом о провокационном «Во глубине сибирских руд…», как услыхал следующие вирши.

Исполня жизнь свою отравой, Не сделав многого добра, Увы, он мог бессмертной славойГазет наполнить нумера. Уча людей, мороча братий, При громе плесков иль проклятий, Он совершить мог грозный путь, Дабы последний раз дохнутьВ виду торжественных трофеев, Как наш Кутузов иль Нельсон, Иль в ссылке, как Наполеон, Иль быть повешен, как Рылеев.

При звуках последних слов Юлия Осиповна, раскрывшая ладони для хлопка и прелестные губки для «брависсимо», уронила руки, с немым вопросом взирая на Строганова. Тот вцепился в пушкинский локоть и утащил безумца к гардеробной.

— Ты с ума сошёл! Одним лишь «братья меч вам отдадут» на Сибирь наработал, и вот — на тебе.

— Арестуешь? — прищурился Пушкин.

— Всенепременно. А чтоб от Расправного Благочиния уберечь, сей же час отправлю в Нижний Новг… Что это я? Во Владимир. У тебя ж там имение есть, Болдино, чай в карты не проиграл? Вот и сиди в том Болдино, стихи пиши. Соснам да берёзам хоть про Рылеева, хоть про Бестужева читай.

— Соснам да берёзам говоришь… За четыреста вёрст от Москвы.

— До сибирских острогов три тыщи вёрст. А во Владимир столица когда-нибудь да переедет, — глядя в тёмные глаза русского карбонария, Строганов добавил. — Время пройдёт, Рылеев и прочие цареубийцы в историю канут. Тогда и шуми про них на каждом углу.

— Что ж. И на этом благодарствую… друг, — с тем словом Пушкин принял у лакея цилиндр, трость и плащ-крылатку, а глава К.Г.Б. понял, что другом поэт назвал его в последний раз. Неблагодарен мир, такие в нём и люди.

* * *

Если бы я в карете скинул сюртук и остался в жилетке, Строганов в неё бы всплакнул. В переносном смысле, разумеется.

— Вот что мне делать с Пушкиным? Донесут Бенкендорфу, тот выждет момент, чтоб меня не было в Кремле, и под этим соусом шепнёт Пестелю, мол — кропает бунтарские вирши вражина, а Строганов делает вид, словно всё гладко.

Пахом стеганул кнутом попрошаек, пытавшихся преградить путь дормезу, в Москве подобных маргинальных личностей развелось чрезвычайно много. До нас донеслись его проклятия, резкий звук кнута, похожий на выстрел, потом крик боли и угрозы. Не знаю, как там с наведением порядка среди инакомыслящих, мелкая уличная преступность распоясалась совершенно. Наверно, их и раньше хватало, но сидели тише, пока не стали равноправными «гражданами» типа Шарикова.

— Ты правильное решение принял. Пусть съедет с глаз К.Г.Б. подальше, там видно будет.

Строганову я не мог рассказать, какое значение Пушкин позже получит для всей русской культуры. Здесь он пока видный, но не великий. Тот же Нестор Кукольник затмевает его популярностью.

Хотелось бы просить К.Г.Б. выделить Пушкину охрану. Великий талант у поэта сочетался с чрезвычайно склочным характером. В моей реальности он нарывался на дуэль свыше полутора десятков раз, пока не напоролся на пулю Дантеса. Уж просто по теории вероятности кто-то мог Пушкина подстрелить. Но тут и Строганов не поможет, да и головорезы Бенкендорфа на бодигардов не тянут, сами Пушкина уведут под белы ручки, заслышав очередной нелояльный к Правлению стих.

— Пушкин — не единственная моя забота. Пестель намерен окончательно решить еврейский вопрос.

Сказать, что мне икнулось — ничего не сказать. «Окончательное решение еврейского вопроса», начатое нацистами во второй половине 1930-х годов и закончившееся только с разгромом Третьего Рейха, слишком хорошо известно моему поколению под названием «холокост». Это больше шести миллионов убитых, свыше 800 тысяч — из одной только моей Беларуси.

— Он предлагает собрать всех иудеев и свезти их на юг Малороссии да в Крым, где концентрировать их в специальных лагерях, — продолжил Строганов. — Название специальное придумал — концетрацьёнс-лагеря.

— Сокращённо — концлагеря… — внутри меня что-то похолодело ещё при словах «окончательное решение», сейчас совсем превратилось в ледышку. — Не будет ли у них на воротах лозунга «Арбайт махт фрай»(5)?

(5). «Труд освобождает». Лозунг, размещённый на воротах Аушвица, Заксенхаузена и других нацистских концлагерей.

— Не слышал такого. Но ты прав, Пестель рассчитывает, что до переселения в Палестину евреи будут трудиться и сами себя обеспечивать. А если не смогут — помрут. Еврейский вопрос сам по себе развеется. За отсутствием евреев.

Твою ж мать… Простите мой французский! Умм, здесь немецкий?! Ведро шайзе на твою голову, долбаный фюрер! А ведь до «Майн кампф» другого фюрера, австрийского, ещё целое столетие. Выходит, я всего лишь чуть-чуть подтолкнул колесо российской истории в бок, но толчка оказалось достаточно, чтоб оно покатилось в сторону настоящего фашизма!

— И какой твой личный вклад в спасение России от жидовской напасти?

— Известно какой — саботаж. Докладываю Пестелю, что он не заметил ма-аленькой детали — Османской империи. Триста тысяч иудеев они в Палестину через проливы пропустят, нет?

— Само собой — нет. Такие переселенцы магометанам не нужны.

— Вот. Говорю ему: мой фюрер, триста тысяч — это с детьми малыми, бабами и стариками. Под ружьё там поставишь от силы тысяч пятнадцать, необученных, необстрелянных. Турецкой армии они на один чих.

— И что твой фюрер?

— Проскакал по кабинету туда-сюда, за день у него точно версты три набегает. Думу думал. С Дибичем и Бенкендорфом разговоры разговаривал. Так всё и стало на полпути. Часть евреев свезли уже в степь да в Крым, часть бросили по пути, они рассеялись по Малороссии. Большинство сидит на месте и молится, чтоб славная Российская республика их не трогала.

— Может, подкинешь ему мыслишку — вернуть всех домой?

— Было дело. Я ему эдак осторожно намекнул… Рядом с ним чувствую себя словно около неразорвавшейся пушечной гранаты с догоревшим фитилём.

— А он?

— Пусть там и живут, крымских татар в иудаизм склоняют, партайгеноссе.

— Кто-о?!

Коричневая тень Третьего Рейха уже начала накрывать Россию. И образом действий властей, и терминологией… «Партайгеноссе» куда больше запомнился мне по «Семнадцати мгновениям весны», чем по историческим книжкам. Партайгеноссе — это товарищ по партии. Известно какой — нацистской, НСДАП. Неужели и здесь…

— Вы не слышали, Платон Сергеевич? Уж в газетах написали. Маленькая до сей поры партия «Союз Спасения», названная по имени дореволюционного кружка декабристов, объединила Верховное Правление, с ним — глав коллегий и приказов, включая Дельвига и Кюхельбекера. Устав её издан по-немецки и по-русски, название сокращено до двух букв — С.С. Меж собой партийным товарищам велено общаться по-немецки, называя друг друга камрадами, партайгеноссе или эсесовцами. Без партийного мандата теперь никуда. И тебе, коль ты представитель Пестеля в Поволжье, придётся вступить в С.С.

— Чтоб меня тоже звали эсесовцем? Никогда.

Строганов, конечно, не понял, отчего мне такое название не нравится. Объяснить ему, что я родился в местах, где эсесовские зондер-команды вкупе с местными полицаями сжигали деревни вместе с жителями, не могу. Александр — славный человек, даром что кагэбист, даже в КГБ СССР встречались порядочные, но рассказывать ему про попаданчество не стоит. Не все способны воспринять такой рассказ. Французский генерал Даву — исключение, он был первым готов начать подобный разговор.

И Аграфена Юрьевна до сих пор не в курсе о попаданце. А зачем? Ведь придётся признаться, что я её столько лет обманывал о своём происхождении.

Пожалуй, доверить правду я решился бы разве что родственнику Александра, барону Григорию Александровичу Строганову, у которого мы с начальником К.Г.Б. столовались. Он много лет находился на русской дипломатической службе у осман и у шведов, имел кругозор, намного больший, чем у большинства встреченных мной в 1826 году москвичей.

Строганову-старшему было около пятидесяти пяти — пятидесяти шести, если не ошибаюсь. Когда мой товарищ начинал сгоряча рассказывать в домашнем кругу про гадкие дела на казённой службе, потом столь же энергично оправдывать собственные шаги, «потому что нет лучшего выхода», барон лишь качал головой, попыхивая неизменной трубкой. Реплики он вставлял редкие и точные, с необыкновенной проницательностью схватывая то, что и мне, глядящему на этот мир изнутри и одновременно как бы сверху из XXI века, не сразу было ясно.

От службы в Верховном Правлении Григорий Александрович отказался категорически, ушёл в отставку и жил в праздности, утверждая: чем делать то, что не должно, лучше не делать ничего. Он был уверен в совершенной нежизненности Республики.

Раз, воспользовавшись отсутствием Александра, я спросил барона: присоединится ли тот к борьбе против диктатора? Он ответил, что не исключает, однако не хочет быть героем-одиночкой, с кем расправятся, не подавившись, и в лучшем случае сошлют.

Поэтому страдающего от несправедливостей мира и добровольно взваленной на себя ноши председателя коллегии Г.Б. я повёз к Григорию Александровичу, пусть вразумит родственника, успокоит и направит на путь истинный.

Глава 4

Когда Руцкий уехал, наконец, в Нижний Владимир, Строганову показалось, что у него отрезали кусок души. Генерал, всего-то на несколько лет старше, был вроде мудрого дядюшки, повидавшего многое. Ему Александр верил безоглядно, доверял любые служебные тайны, делился мыслями столь крамольными, что Бенкендорф, услышав подобное от шефа, немедля приказал бы арестовать его, невзирая на подчинённость.

Пока жил у Григория Александровича, исповедовался ему. Но вскоре понял: стал для родственников неприятной фигурой, Руцкий употребил непривычное слово «токсичной». Оттого съехал при первой возможности и ощутил лютое одиночество.

Шли месяцы, ситуация в стране становилась всё горше.

Вторая напасть после евреев приключилась от крестьян, вполне себе православных. Фюрер-вождь с революционной решительностью поделил землевладельцев на мелких и крупных, постановив — у мелких землю отобрать всю и без остатка, у крупных половину. Угодья, как обещано, крестьянам раздать. Само собой, при разделе участков злоупотреблений было не счесть, брат на брата с вилами кинулся. Заодно полыхнули помещичьи усадьбы, точь-в-точь как при Разине да Пугачёве. Что поделаешь, народный обычай.

Бывшим владельцам угодий Пестель повелел деньгами урон оплатить. Земли описали, цену вывели, счета предъявили. Сумма намного превысила годовой приход казны. Кайн проблем, отрезал государь и отправил Корфа печатать деньгу. За два месяца рубль упал втрое.

Зато с русификацией России дела наладились удивительно и гладко. Поляки, остзейские немцы, татары, киргизы и всякие прочие кавказцы были осчастливлены предписанием: в земских установлениях владенье русским наречием подтвердить и получить паспорт русских. А коль нерусскими чают остаться — пусть их. Да только в казённых департаментах служить нельзя, землю иметь нельзя, торговое дело иметь нельзя… Живи себе тихо как-нибудь и на глаза не попадайся, странный нерусский человек.

Приведя обывателей к русским и нерусским, партайгеноссе Пестель взялся за религию. Вождь сию проблему обдумывал долго, оттого решение принял серьёзное. Собрав Верховное Правление, он объявил свой манифест, по особому случаю сразу по-русски отпечатанный:

— Народы татарские, заволжские и киргизские исповедуют веру магометанскую. Им дозволяется продолжать оной держаться и всякое насилие воспрещается.

Главы коллегий переглянулись. Что задумал мудрый вождь?

— У них заведено многожёнство, — продолжил государь. — А так как обычай сей противен православной вере, то и должно многожёнство быть на будущее время совершенно запрещено. Посему надлежит употребить средства кроткие, дабы магометане обычай сей оставили.

Строганов заметил, как члены Правления словно по приказу головы повернули в его сторону и сидящего рядом Бенкендорфа: оба известны «кроткими» мерами.

— Ежели никак магометанство без многожёнства богопротивного невозможно — конец магометанству, — заверил лейтер Вышнего Благочиния.

Строганов не шелохнулся; в воображении своём схватился руками за голову. Быстро прирастающие числом приверженцы исламской веры обретут причину ненавидеть русских на вечные времена… Не слишком ли много врагов? Оказалось — фюрер только вошёл во вкус.

Пестель сокрушённо посетовал, что самые несчастные народы в Республике суть те, которые управляются Американскою компаниею. Она их угнетает, грабит и немало о существовании их не заботится; оттого должны непременно сии народы от неё быть вскорости освобождены. Половина Правления даже не слыхивала о такой компании, но раз вождь решил — так тому и быть. Америка пополнила список врагов России.

Вернувшись мыслями на Родину из зловредной заокеанской державы, фюрер вспомнил о страшном наследии царской эпохи — военных поселениях.

— Одна мысль о военных поселениях, прежним правительством заводимых, наполняет каждую благомыслящую душу терзанием и ужасом. Сколько пало невинных жертв для пресыщения того неслыханного зловластия, которое с яростью мучило несчастные селенья.

Строганов оглядел присутствующих. Партайгеноссе единодушно осудили царское злосердечие, назвали «за» и «против» военных поселений, не найдя выгоды от их упразднения; решили наконец оставить их временно, но без срока. Пусть себе будут.

Наконец, они заслушали петицию губернских собраний о созыве Всероссийского Собора для учреждения постоянной власти взамен временной.

— Не готова ещё Русь-матушка к представительному управлению, — огорчился Пестель. — Лет десять-пятнадцать потребно, там посмотрим. А вы, Александр Павлович, на заметку возьмите губернских предводителей, коих особенно нынешняя власть не устраивает. Спросите с пристрастием, отчего не устраивает.

Строганов очеркнул фамилии подписантов. С недовольными Благочиние потом разберётся. И не факт, что ему удастся саботировать это предписание.

— Вона что удумали, выборы им! — сердито прошипел Бенкендорф. — А дайте-ка мне этот списочек, мой фюрер. — Завтра же накажу их под арест взять.

— Завтра — значит завтра. Я сам со списком поработаю. Может, ещё кого впишу.

На короткую память подручного Строганов понадеялся зря. Бенкендорф пришёл за списком с самого утра и хищно осклабился, увидев фамилии обречённых.

«Что же я делаю, — думал шеф К.Г.Б., глядя в чёрную спину выходящего из кабинета генерала. — Сам стал не лучше их».

Совершенно неуспешный в экономике, Пестель умудрился наладить центральных коллегий. Разумеется — московских, задержавшиеся в Питере и поспешившие во Владимир сами себе получились предоставленные; депеши туда из Верховного Правления долго идут.

Преданные лично Пестелю Бенкендорф и Дибич соседствовали с достаточно либеральным Корфом или равнодушными вроде председателя Коллегии образования Шишкова. Все они, включая самого Строганова, превратились в паруса и мачты корабля, которые лишались собственной воли, а курс прокладывал один человек — великий фюрер российской нации.

Но что делать? Тысячу раз Строганов порывался снять чёрный мундир, положить на стол эсесовский партбилет и уйти в отставку. Но на его место тотчас придёт Бенкендорф!

Другой мыслью было зайти к главному фюреру и без лишних церемоний пустить ему пулю в лоб. Это спасло бы, наверно, в июне, в самом начале службы. Но теперь дело повернётся иначе. Пестеля торжественно проводят в последний путь, объявив народным героем, его убийцу публично вздёрнут, а на место фюрера заступит другой германец, не брезгующий править русским быдлом теми же методами.

К началу зимы Строганов описал бы своё внутреннее состояние одним только словом — безысходность.

Шпики доносили: народ отныне именует С.С., «Союз Спасения», не иначе как «стая сволочей», «стадо скотов» или «стыд и срам», а то и покрепче, русский люд всегда изобретателен на бранные прозвища.

Отвратно было в зеркало глянуть: оттуда смотрел на Строганова обер-фюрер К.Г.Б. — один из главных эсесовцев.

Недаром Руцкий натурально вздрогнул, услышав про СС. Или знал, или предчувствовал что-то.

* * *

Вторая полоса «Парижских новостей» открывалась статьёй о России.

«До Рождества Христова с очевидностью стало понятно, что переезд Верховного Правления во Владимир откладывается до неопределённости. Посему вождь повелел отмечание главного державного праздника затеять в Москве и в покинутой невской столице».

Я перевернул очередную газетную страницу. Новостям с востока французские газетчики отводили целые полосы. О чудачествах Верховного Правления, как и строгостях Вышнего Благочиния и Расправного Благочиния, парижане читать любили. В самой Франции царило сравнительное затишье, выборы в Национальный конгресс — только в следующем году, в заокеанских колониях порядок, не сравнить с бурной жизнью Руси.

С американских доходов мы с Грушей купили полдома на Монмартре. Часть денег с двух поместий мне удалось вывезти из России, кое-как обменяв на европейские франки и гульдены, пока инфляция не сожрала всё в ноль. Свободный обмен прекратился, меня выручил лишь мандат от Пестеля. «Партайгеноссе» Руцкий, пусть на самом деле и не состоящий в С.С., представлялся губернским чиновникам и банкирам лицом столь значительным, что отказу я не знал нигде.

Аграфена Юрьевна обустроила парижское жилище наше со всевозможным уютом, наняла лакея, девочкам — гувернанток, обучающих их французскому и немецкому, а также учителя музыки и манер. Я подумывал и здесь открыть практику, подобную госпиталю в Нью-Йорке, через сколько-то лет деньги закончатся. Да и девочкам нужно приданое. Маше-красавице, осаждаемой кавалерами, уже скоро. Но…

— Я принесла тебе чаю с вареньем и мёдом, дорогой! — супруга опустила поднос с моими любимыми лакомствами рядом с диваном, сама пристроилась рядом. — Так и просидишь как сыч целый день?

— Кто-то сказал: в стране, где имеются диваны, прогресс невозможен, с них положительно не хочется вставать.

— Особенно, когда есть что почитать. О России пишут? Там плохо по-прежнему?

— Вот, новость дня. Придворный государев художник написал портрет Александра Строганова, как сказано в статье: высокого и осанистого, в парадной форме обер-фюрера К.Г.Б.

— Хорош, наверно. А почему об этом печатают в газетах?

— Потому что малые копии того портрета отправлены к Бенкендорфу, Дибичу и Дубельту, а также в кабинеты поплоше, дабы мелкие столоначальники не только самого главного вождя знали, но и указующий строгановский перст.

Московский репортёр писал, что к годовщине Великой Декабрьской революции Белокаменная украсилась. Особенный шарм придали ей кумачовые полотнища со словами Пестеля из «Русской правды», у церквей развешенные и в присутственных местах. Люд московский ходил, голову задрав, грамотные вслух читали, неписьме́нные прислушивались.

Даже гелиографическое фото напечатали, плакаты висят чинно, они не убегают как Пушкин — опрокинуть бокальчик да картишки раскинуть.

«Народъ имѣетъ обязанность Правительству повиноваться».

«Благоденствіе общественное важнѣе Благоденствія частнаго».

Избранные истины из «Русской правды» Коллегия Священного Синода наказала читать на проповедях с амвона; в школах и лицеях они заучивались наизусть.

Ещё через несколько дней мне попалась газета о праздновании дня Великой Декабрьской революции. Журналист сообщал:

«В морозный день государь с соратниками по партии поднялся на парадное кремлёвское крыльцо и зачитал приветственное слово перед солдатами московского гарнизона, полков внутренней стражи и приглашёнными статскими служащими. Затем по брусчатке дворцовой площади маршем прошли праздничные полки.

— Айн… Айн… Айн-цвай-драй, — отсчитывали шаг унтеры, разворачивая ротные коробки лицом к обожаемому фюреру.

— Хайль Пестель! — кричали полковые командиры, проходя у крыльца.

— Зиг хайль! — орали солдатские глотки, а тысячи сапог складно лупили по брусчатке.

Вождь приветствовал их поднятием руки. Вечером отгремела салютация, русские её называют — огненная потеха; праздник удался».

В этой реальности воплотились некоторые отвратительные черты и Третьего Рейха, и сталинского СССР, в чём-то здешняя Россия хуже их обоих, хоть с «великой» революции прошёл лишь один год, а с учреждения пестелевой диктатуры — жалкие десять месяцев. Наверняка монархию Романовых в Москве вспоминают как райскую эпоху. Николай Павлович, имевший шанс в 1825 году получить титул императора всероссейского, живёт в Париже, обычный политэмигрант с женой и четырьмя детьми. Я навещал его и убедился — его надобно использовать как знамя для реставрации монархии. Сам Николай собирать оппозицию, тем более — армию для похода на Москву, не возьмётся никогда. Я погладил по головке Сашеньку, в той реальности — Александра II Освободителя, здесь ему пока лет восемь, и отправился домой, на Монмартр, прихватив очередную порцию газет у уличных разносчиков.

Одна публикация меня просто сразила. Писавший её был допущен в Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге. Там особенно отметили День революции.

«На подёрнутые инеем булыжники кронверка солдаты вывели десяток арестантов в ручных и ножных железа́х. Злоумышленники слушали ляйтера Расправного Благочиния, огласившего приговор и высочайший рескрипт.

— Пётр Иванович Борисов, двадцати шести лет, обыватель города Житомира, умышлял на убийство вождя державы, вызывался сам, дал клятву на совершение онаго и умышлял на лишение свободы главы Коллегии Государственного Благочиния; учредил и управлял тайным обществом „Спасение республики“; приуготовлял способы на совершение сих злодеяний. Указом Расправного Благочиния от тринадцатого декабря сего года приговорён к повешенью.

— Мерзавцы! — изошёлся криком Борисов, влекомый к виселице парой солдат, по случаю празднества парадномундирных. — Революцию продали, утопили в крови! Падёт проклятие на головы ваши!

Голос прервался, удушенный тряпкою, а на голову смутьяна водружён был мешок; тело вздрогнуло раз-другой на верёвке и затихло.

— Барятинский Александр Петрович, двадцати восьми лет, отставной штаб-ротмистр и обыватель Тульчина, умышлял на убийство главы Вышнего Благочиния и приуготовлял способы на совершение сего злодеяния. Указом Расправного Благочиния от тринадцатого декабря сего года приговорён к повешенью.

Мрачный усатый кавалерист не огласил криками кронверк, молвил просто:

— История нас рассудит, господа.

С тем словом ступил на эшафот; тело дёрнулось его и упало, не удержанное слабой верёвкой. Двое солдат потащили Барятинского на исправную виселицу.

— Что ж это деется, Господи? — шепнул молодой парнишка, недавний рекрут.

— Известное дело, верёвка потёрлась от частой работы, — ответствовал бывалый солдат, прилаживая новую петлю. — Помню, Рылеева вешали, дважды срывался. Так что штыками докололи.

Далее расправный чин огласил приговоры остальным бунтовщикам, коим казнь в петле высочайшим рескриптом заменена на гражданскую с двадцатью годами каторги и вечным поселеньем в Сибири».

Я уронил газету. Нет сомнений, годовщина революции декабристам запомнилась. Но только — оставшимся в живых.

Вечером Маша заметила: на папе лица нет. Супруга моя Аграфена Юрьевна, женщина умная, промолчала. И только вечером, под балдахином кровати, робко спросила:

— Не думаешь ли ты…

— Не думаю. Уже решил. Еду в Россию.

Она подавила всхлип. Потом взяла себя в руки и спросила:

— Надолго?

— Теперь не знаю. Помнишь, уезжая в мае, обещал: скоро встретимся? Вот. Как смог, так и вернулся. Сейчас Русь погрузилась в черноту. Не могу объяснить тебе, почему сие случилось, но в том есть и моя вина, не одного только негодяя Пестеля. Его никто остановить не может. Я попытаюсь.

— Убьёшь его?! Не на войне — это не по-христиански!

— Проблема уже не в нём, а в людях, его окруживших. Многие из них, вполне приличные до двадцать пятого года, благопристойные, из хороших семей, служат дьяволу, сами себя проклинают, но служат!

Ровно также германцы, представители романтической нации, давшей человечеству Гейне, Гёте, Шиллера, вдруг сложили из своих тел и душ пирамиду, имя ей — нацизм. Если бы Гитлера придавили до 1933 года, нет никакой гарантии, что при иных вождях НСДАП захватила бы штурвал, всё же Адольф превосходил однопартийцев в умении бороться за власть, не брезгуя никакими методами. А вот в районе сорокового года его устранение вряд ли что-то поменяло бы. Фюрером германской нации объявили бы кого-то другого из нацистских бонз, история покатилась бы заданному им пути: с нападением на СССР, с объявлением войны Соединённым Штатам.

Фантастика, конечно, что Пестель так быстро построил «вертикаль власти» на руинах прежней, сметённой революцией. Но в какой-то мере ему проще, чем Гитлеру. Русь давно растеряла вечевые традиции Великого Новгорода и Пскова, народ привык к «твёрдой руке» и ахнул от того, как декабристы её отрубили. Пестель без затей отрастил новую властную конечность и трахнул сомневающихся по башке, чтоб всем было ферштейн: рука в достаточной мере и твёрдая, и скорая на расправу.

Груня поплакала немного да уснула, не зная главного — ехать я решил уже на следующее утро.

В темноте пахло домом, уютом. Пахло волосами жены. Чуть кислым: девочки пролили молоко, пытаясь напоить котёнка. Пахло всем тем, от чего не хочется уезжать в неизвестность.

Но — надо!

Глава 5

Как же не хватает здесь самолётов… Или хотя бы железной дороги. Путь к Волге растянулся на два месяца. Рождество встретил в дороге, в Москве останавливаться не решился, даже со Строгановым не захотел встречаться. Что бы не творилось у него в душе, Александр стал подручным и правой рукой узурпатора, за проделки лиходеев из К.Г.Б. ему отвечать, а не только Бенкендорфу и иже с ним.

Заехал только в Замоскворечье к старшему Строганову — Григорию Александровичу. Тот горестно поведал: диктатура не всех убила физически, многих морально, что, быть может, ещё трагичнее, — растоптала, перекроила по своим лекалам, приучила действовать по приказу, а не по велению совести. Старшие сыновья также оставили службу. Подумывают уехать из Москвы. Куда? Да в тот же Нижний Владимир, лишь бы дальше от пестелева вертепа.

У меня на языке вертелось сказать: я это, я! Из-за меня Россией правит банда Пестеля, а не император Николай. И всего-то я помог августейшей семье наследника родить… Вот как благое дело боком вышло!

Нужно было не за океаном отсиживаться, а ехать в Санкт-Петербург накануне «Великого Декабря». Совсем не обязателен был арест заговорщиков с расправой, отправили бы их нести службу подальше от города в дни коронации и присяги да присматривали потом. Тем более знали же во дворце про их тайные обчества-сообчества, только вот — недооценили… Уверен, нашлись бы, кто ко мне прислушался.

А через два месяца закономерно вылез на поверхность отечественный Наполеон, только не корсиканец, а германец. При нём казнили главных участников переворота, Дантонов-Маратов-Робеспьеров русского розлива.

Когда полозья моего верного дормеза, на зимнее время — на санном ходу, зашуршали по снежной улице Нижнего Владимира, шёл февраль. Я как раз поспел к очередному «великому» празднику — годовщине занятия Пестелем кресла председателя Верховного Правления. Первым делом в феврале 1826 года новоявленный фюрер отменил выборы во Всероссийский учредительный конгресс, точно так же, как большевики в Беларуси 1917 года разогнали Всебелорусский съезд, а потом в Петрограде Учредительное собрание. Караул устал… У известной версии истории, о которой вещали учебники моей юности, появился такой зловещий приквел.

Надо сказать, что к зиме строгановские сатрапы извели самые очевидные проявления недовольства, жизнь вернулась в практически нормальное русло. В моей реальности через год после пришествия Ульянова во власть уже полыхала Гражданская война.

Во Владимире купеческие старшины да заводчики праздничный день пропустить не могли. Теперь, с упразднением сословий, они по полному праву хаживали в бывшее губернское дворянское собрание, отныне — только губернское. Когда ещё вместе собраться и чарку опрокинуть, не оглядываясь на Вышнее Благочиние, усматривающее в любом собрании тайное общество?

Там Павел Николаевич Демидов, купец и заводчик из династии Демидовых, местных Рокфеллеров, принимал гостей с Урала и всей губернии. На меня глядел настороженно: известно, что я — птица провластного полёта, в июле мандатом от Пестеля размахивал, требуя менять рублёвые ассигнации на золото по прежнему курсу. Вскоре внимание Демидова отвлеклось на другого гостя, ростом мне по грудь.

— Александр Сергеич, душа моя, вы с Болдина съехали? Надзор же за вами! А как в Сибирь приговорят?

— Пустое, Пал Николаич, — ответствовал чуть пьяный поэт. — Иль не имею я права во имя праздника вседержавного кутнуть за здравие вождя? Куда шампань унёс, лакей-каналья?

К вечеру демидовский особняк близ слияния Оки и Волги наполнили выходцы из славных нижегородских семей — Блиновы, Бугровы, Курбатовы. Строгановы, конечно, тоже были, дальние родственники всемогущего обер-фюрера К.Г.Б. Купеческие жёны, яркие, румяные, худобой не обременённые, в отдельный кружок сбились. Степенные их мужья, как водится, разговоры завели о торговле. Я приклеил ухо.

Александр Петрович Бугров, наследник мукомольного дела отца и самый юный из купечества, сокрушался о ценах.

— Четыре рубля сегодняшних не стоят и рубля прошлогоднего. Цену на муку мы втрое подняли и всё одно за зерном не поспеваем. Хоть мельницы закрывай али в убыток торгуй.

— Есть слово заграничное — инфляция, — просветил Павел Демидов, последний из местных обывателей в европах гостивший. — Пестель с Корфом без меры деньги печатают, оттого ассигнации дешевеют быстрее, чем снег весной тает.

— В чём же корысть за никчёмные бумажки торговать? — возмутился кто-то из железоделательных заводчиков. — Али в золото их обратить и сидеть сиднем, пока в страну порядок не вернётся?

Купцы оглянулись. Упоминать отдельные грехи Правления, сиречь временные трудности, не возбраняется, даже в моём присутствии, подозревая во мне недремлющее око вождя всея Руси. А вот объявлять, что в России после декабря порядка не стало, пахнет крамолой, известно чем чреватой. Однако в тот вечер европейская шипучка да русское хлебное вино языки на волю выпустили, посему Пестелю сотоварищи икаться полагалось изрядно.

— Раньше торговал, как хотел, только подати плати. Ныне каждый чиновник влезть норовит, то соточку просит, а то и целую тыщу. Где на всех напасёшься?

— У меня две тыщи душ крепостных рабочих на заводе трудилось. Как вольную дали, половина разбежалась; они же и вернулись — за корку хлеба батрачить готовы. Да нет у меня дела для них: завод день работает, два стоит.

— Нижегородские банки лопнуть готовы. Деньги в рост давали царские, додекабрьские, и процент божеский. Возвращают нынешними, подешевевшими, и то с неохотой. Хоть половину города в долговую яму сажай, денег от того не прибавится.

— По весне осемь домов скупил, как о новой столице услыхал, перестроил их солидно, под казённые присутствия. И где та столица? В Москве! Хоть картошку в домах разводи…

Бывшее дворянство обманутым сочло себя. От любви к добрым лошадям, жизни широкой, дамским нарядам модным и карточным играм половина семейных усадеб в банк заложена. Должники как один новую власть поддержали, обещаниям поверив, что царские долги спишутся. Дудки! Землю отобрав, из премии кредит вычитают. За должниками охотятся приставы из Судебной коллегии и Расправного Благочиния: деньги давай. А как отдать-то, ежели они на кокоток трачены?

— Слыхали, господа? Казначейство новые деньги печатает. Тысячные. А на них…

— Пестель на коне?

— Нет, Корф верхом на кукише!

Отведя душу в откровениях, Строгановы, Демидовы, Блиновы и Бугровы обратились к любимому поэту. Пушкин не подвёл.

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятимДуши прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдёт она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластьяНапишут наши имена!

Я не аплодировал, как остальные, только зубами скрежетал. Не надо быть провидцем, чтобы угадать: среди гостей наверняка есть слуги режима. Донесут, видит Бог: донесут. И покатится в Нижний Владимир приказ: арестовать! держать! не пущать! Строганов нынче лют. Явно за место держится, хоть и в толк не могу взять — зачем.

А нижевладимироское (слово-то какое, тьфу!) купечество, распалившись хлебным вином и смелыми виршами, постановило отправить Павла Николаевича Демидова в Москву с наказом: добиться приёма у некой влиятельной фигуры, лучше — у родственника своего Александра Павловича Строганова, чтоб довёл до главного фюрера — жить более так невозможно. Сплошное разорение, убытки одни, лучше продать торговые дома за бесценок и на остаток денег кутнуть, пропади оно всё пропадом.

Слушая их, я только усмехнулся про себя. Если даже Строганов, приличный человек, переменился к худшему за год диктатуры, что же говорить о других. Тем более о самом Пестеле. Зря Демидов время потратит…

* * *

Именно те строки Пушкина глава К.Г.Б. напомнил Павлу Николаевичу Демидову, когда тот переступил порог его жарко натопленного лубянского кабинета.

— Сударь, как вам не стыдно! У Республики вдосталь врагов реальных, действительных, опасных. А мне надобно заниматься сей чушью и вас спасать, благородных идеалистов. Александру Сергеичу передайте моё наипоследнее предупреждение. Один шаг из поместья — в Сибирь. Что он в Болдине за осень накропал? Пришлите мне, полюбопытствую. Но в гостиных да в присутственных местах читать ни-ни. Ферштейн, любезный? Самовластье, как он изволил выразиться, далеко от обломков, а ваши имена переписаны, вот они. Стоит чиркнуть в этом уголке — в Расправное Благочиние, и не придётся нам больше свидеться, Павел Николаевич.

Заученная в памяти петиция владимирского купечества застряла в горле. Вот как всё получается… Тут не о лучшем мечтать, а на своём бы месте усидеть. Демидов осмелился лишь о лихоимстве чинов нижегородских рассказать.

— В чём же трудность, дорогие мои? Пишите отношение в Вышнее Благочиние, они враз за сребролюбцами надзор учинят. Как что заметят — в острог и ауфидерзейн. Каждый гражданин Республики бдить и доносить обязан.

— За доброе слово спасибо, — Демидов поднялся. Больше благодарить было не за что.

— И вы, Павел Николаевич. Ступайте с Богом, а коли трудности — непременно ко мне, не чинясь. Делом ли, советом — помогу.

У кабинета Строганова купец прочитал белую надпись на широком красном полотнище:

«Тайные розыски, или шпіонство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надёжнѣйшее и почти, можно сказать, единственное средство, коимъ Вышнее Благочиніе поставляется въ возможность достигнуть предназначенной ему цѣли. Пестель».

Сочинять кляузу Демидову показалось не с руки. Не хотелось уподобляться в средствах служащим здесь господам. Он покинул Лубянку и забрался в сани, запахнувшись полостью от лёгкого мороза. Добрые кони потрусили по утоптанному снегу, а сидящие на облучке бывшие демидовские крепостные лакей Игнат и кучер Прохор примолкли, дабы их бормотание не отвлекало барина от высоких дум.

Простоватый Прохор провёл революционный 1826 год подле бывшего графа, обученный грамоте Игнат справил пашпорт и подался в город за счастьем. О том он поведал Прохору, пока Демидов искал правды в К.Г.Б.

— Так что семейство моё получило кус подле выселок. На меня, с барином ездившего, землицы не отмеряли. Дай Бог, чтоб с того наделу мои присные ног с голодухи-то не протянули. Перебрался я во Владимир-Нижний, да. Пробовал по-старому наняться, в лакеи, токмо втуне. Гэбэ часть барства за Урал сослало. Кто у них в услуженьи был — ныне рады за кусок хлеба живот рвать, не то что за рупь. К шорнику нанялся, твои уроки памятуя, — тут Игнат получил весёлый взгляд Прохора, знавшего, что из лакея мастер по сёдлам и уздечкам никакой. — Да по миру пошёл мой Савельич. Как сбрую продаст, тех денег не достаёт кожу купить. В рекруты не записали, тощим обозвав. А как не быть худым, ежели пятую седьмицу впроголодь? Воровал, взяв грех на душу. Барин наш меня заметил, когда я на паперти Христа ради просил. Сто лет здравия нашему Павлу Николаичу!

— Стало быть, не дала свобода тебе счастья? — спросил Прохор, разглядывая толпу нищих, коих солдаты Благочиния пытались вытолкнуть хотя бы с Лубянской площади, почитай — из центра Москвы. Видать, не у одного Игната свободная жизнь пошла вкривь и вкось.

— Окстись! Какое счастье! О холопах хоть баре заботились, чтоб не окочурились мы. А тут…

— Зато теперича мы — равноправные граждане свободной Расеи, — кучер вспомнил слышанные с амвона слова, и слуги Демидова горько засмеялись в понимании, что на барина уповать могли, а на подарившую волю державу — вряд ли.

* * *

Через денёк после визита Демидова с владимирской купеческой жалобой Александр Строганов застал Юлию Шишкову выходящей из церкви. Её он не видел с визита в шишковский дом в компании генерала Руцкого.

— Дзень добры, пани Юлия. Как здоровье Александра Семёновича?

— Здравствуйте, Александр Павлович. Хворает, но держится с Божьей помощью.

Дама зябко спрятала руки в муфточку. Пар от дыханья замёрз, посеребрил усы и брови московского тирана, как обозвала Строганова молодёжь. В локоток Шишковой вцепилась польская родственница-приживалка. Она посетила обедню с компаньонкой и преисполнилась лёгкого ужаса, узнав грозного собеседника.

— Не навещал вас давно, да и вы не зовёте.

— Ни Боже мой, Александр Павлович, кто ж вам в приглашении откажет.

Он грустно усмехнулся в усы.

— Так-то оно так. Однако позвольте заметить, боязнь мне отказать и радушие — разные материи, любезная Юлия Осиповна. Неужто столь страшен я, что ваши гости от меня шугаются?

— Нет, что вы… Хотя говаривают разное, и слава дурная порой идёт.

— Тиран, палач?

— Зачем же так…

Лакей отворил дверцу кареты. Юлия подняла строгие глаза, чуть скрытые вуалью.

— Прощайте, Александр Павлович.

— Постойте, погодите минутку. Отчего-то важно мне, чтобы вы не думали обо мне дурно. Ваша правда, на этой службе приходится делать жестокие, гадкие вещи. Может, благородного человека недостойные. Только бросить их нельзя, ибо стократ хуже будет. И на другого перевесить нет никакой возможности; пусть уж моя душа горит в аду.

— Вы… Вы — странный человек. Порой в самом деле меня пугаете.

— Пригласите на чай. Объяснюсь. Лучше, когда в доме не слишком много гостей, — Строганов печально улыбнулся. — Меньше распугаю.

Он направился к своему экипажу, оставляя тростью дырки в снежном ковре. Прекрасная полячка скоро овдовеет. Наследство не слишком богатое, да и на докторов ныне много уходит. Муж её болезный в отставку вышел, пенсион куда меньше жалованья, да и рубль изрядно упал.

Странно, отчего так преследуют загадочные серые глаза Шишковой? Полна Москва невестами для семьи, а захотеть — и молодыми вдовушками для утех, кои не устрашатся репутации К.Г.Б.

Кольнуло — сподобился ли Александр Семёнович супружеский долг исполнить или целина там непаханая? Отогнав бесстыдные мысли, Александр Павлович опустился на подушки кареты и велел кучеру погонять на Лубянку. Вечером ждёт его дома одинокий ужин, грог, пунш и столь же одинокая постель. Отчего так Бог неровно делит? Престарелый и немощный Шишков счастливей его — молодого, богатого и знатного.

* * *

К весне Павел Демидов поспел домой, огорчив купечество вестью о нелёгком разговоре со Строгановым. Разумно бы сдаться и тихо переждать новое смутное время. Но не тут-то было. На его беду, попался на дороге купца и заводчика дьявол-искуситель. В моём лице.

Открутиться от беседы с обладателем пестелевского мандата тот не посмел. Хотя, думаю, мой провластный сан вряд ли кто на Волге принимает всерьёз, иначе купеческую челобитную вручили бы мне. Но, как и банкиры летом, Демидов предпочёл не нарываться отказом на неприятности. Домой не пригласил, встретились мы в том же губернском собрании, где на первом этаже имелась ресторация с кабинетами.

Не люблю эти отдельные кабинеты. В общей зале, особенно в ресторанном шуме, можешь наблюдать, кто подошёл, звуки теряются, если играет музыка. Здесь цыган любят, те не умеют хранить тишину.

Мы же с Демидовым собрались на обед, то есть достаточно рано — часов в шесть вечера. Он расположился напротив и повязал салфетку, принявшую угол в сорок пять градусов из-за подпирания объёмистым животиком. Совершенно мирный вид придавали ему круглые очки. Трудно представить, что в двенадцатом юнкер Демидов дрался на Бородинском поле, его я там, конечно, не помню. Потом, слышал, он был блестящим кавалергардом, но потерял место после «великой» революции, оттого переехал из Питера в Нижний, где занялся делами в империи своего батюшки, Николая Никитича. Тот отошёл от дел и съехал в Италию, не в силах вынести творящегося на Родине.

Всю эту информацию я собрал без труда, как и о других заметных персонах к востоку от Москвы. Несмотря на бесплодный вояж купца к Строганову и вынужденную паузу, я ни с кем в сношения не входил и ждал, считая Демидова самым подходящим для вербовки.

Вознеся молитву, чтоб никто нас не подслушивал через тайные щели в стенах кабинета, я приступил издалека.

— Слышал, Павел Николаевич, Строганов — родственник ваш?

Купец, начавший разделывать осетрину на серебряном блюде, недовольно хмыкнул. Упоминание родственника никак не улучшило его аппетита. Только через минуту чрево его напомнило о себе, Демидов приступил к уничтожению рыбки. Ответил он после долгой паузы.

— Дальний. Матушка моя — в девичестве Строганова, через неё я действительно с Александром Павловичем в родстве.

— Что не помогло добиться его согласия о вспомоществовании волжскому купечеству.

Следующая пауза получилась ещё больше, и я начал терять надежду, что успею дойти до главного, пока не прикончим десерт. Себе взял седло барашка, но почти к нему не притронулся.

— Портит людей нонешняя власть, Платон Сергеич.

— Ваша правда… А ведь на Бородино иначе было. Чувствовали мы там себя единым целым, не только русские, но и немцы, и магометане. Кто же знал тогда, что часть их через тринадцать лет так всю историю российскую перевернёт! Помню, из прусских к нам артиллерист перешёл. Не хуже наших против Наполеона воевал. Что же теперь немчура натворила…

Из-за долгих пауз пришлось забросить все запланированные предварительные ласки, я практически сразу перешёл к явной крамоле, мой тучный собеседник не успел ещё приступить к второму блюду.

Он возразил:

— Вы же, Платон Сергеевич, сами с теми немцами якшаетесь, сами со Строгановым дружны. Говорят, именно вы его из Польши привезли.

— Привёз. На ваши и наши головы. Справедливости ради скажу — иначе К.Г.Б. возглавил бы Бенкендорф или Дибич. Чую, тогда бы мы воистину хлебнули, что такое «кровавая гэбня». Сейчас, поверьте, — цветочки. Может быть хуже.

— Куда уж хуже… — Демидов осёкся и отодвинул куропатку в вишнёвом соусе, осознав, что одной только этой фразой подписал себе тесное знакомство с Расправным Благочинием. Мне-то что: провокатор с московским мандатом запросто вывернется с оправданием, будто специально мятежные речи заводил, дабы вывести злоумышленника-диссидента на чистую воду.

Но я сжёг за собой мосты и произнёс то, что безвозвратно перевело меня в категорию заговорщиков, экстремистов и прочих террористов.

— Много хуже. В текущем 1827 году хозяйства разорятся, голод начнётся. А московскую стражу и всяких столоначальников из Верховного Правления, коллегий, приказов да благочиний надобно кормить — вкусно и часто. Станут они шастать по провинции, как французские фуражиры в двенадцатом, выгребая запасы под ноль. Крестьяне взбунтуются, казаки начнут их шашками рубить — казаки тоже кушать хотят и чарочку с шашки опрокинуть. Если я не прав, поправьте меня, любезный Павел Николаевич.

Снова пауза. На сей раз — нужная. Демидов раздумывал и сверлил меня оценивающим взглядом, неожиданно холодном на добродушном толстом лице, лишённом растительности, кроме бакенбард. Я, в могилёвской «скорой помощи» брившийся утром и вечером, здесь отпустил лёгкие усики, чтоб не выделяться.

Чувствуя, что молчание затягивается, я ещё добавил пару:

— Возможно, мы — последние, чтоб начать перемены. Слышали? Приказано учредить Пестельюгенд для всех отроков и отроковиц, чтоб к зрелости усвоили накрепко — Пестель или иной пришедший ему на смену суть десница Бога на земле. Та же монархия, только не просвещённая, а тираническая.

На самом деле, что там подросткам будут внушать, мне пока неведомо. Но одно только название, сильно напомнившее «югенд» из прежней истории, ничего благого не обещает. Бездетного Демидова упоминание о подрастающей смене всё же подтолкнуло к продолжению.

— Что же вы предлагаете, господин полномочный представитель великого Пестеля?

О, шутка юмора? Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Хоть до Остапа Бендера мне далеко.

— Вы же боец, Павел Николаевич. Кавалергард! Ведомо ли вам, что Пестеля и его клику ненавидит заметная часть его окружения? Ну, кто ненавидит, кто просто терпит с трудом. Поддерживают его немногие — связанные с ним преступлениями. Верны ему лично только казачьи дивизии, тех не слишком много. За нами же вся Россия-матушка!

— Коль вся Россия, складный певун вы наш, так отчего в Москве сами его не сбросили?

— Очевидно почему, Павел Николаевич. Там шпики Благочиния на каждом шагу, попробуй соберись. Сила Руси — в провинции, в губерниях. Знаете ещё как говорят? Поедем-ка мы из Москвы в Россию! А раньше говорили — из Санкт-Петербурга. Да Бог с вами, сами прекрасно знаете, чем столичная жизнь отличается от настоящей, как столицы людей портят. Здесь, на Волге, а лучше — за Волгой, ближе к Уралу, надо войско собрать, только тихо. Ветераны Бородино и Малоярославца, клянусь вам, с радостью пойдут. Кроме немцев, конечно, тех потом придётся через сито пропустить. Освободим Москву и Россию!

— Эх-х… Война… Слышал, в тех же белорусских губерниях свои на своих шли, шляхта за Наполеона, кто победнее да совестливее — на нашей стороне сражались. Вы же предлагаете русским русских бить? Немчура за спинами наших казачков спрячется. Что вы улыбаетесь? Пусть те казачки — гебэшные, наши же они, дурошлёпы родимые.

— Это вы правильно заметили. Я тоже русской крови не хочу. Но ведёрко-другое пролить её придётся, потому что коли сиднем сидеть — потечёт её целая река. Но у меня есть мысль, как выиграть войну единым сражением.

Демидов долго смотрел мои наброски, чесал носяру мясистым пальцем, много уточнял, переспрашивал. Потом как отрубил:

— Вечером же едем на Урал. Вот только супругу свою Аврору Карловну облобызаю, и — едем.

Такой он, русский купец-заводчик. Думает долго, ест степенно, а потом — как взрыв, коль пробил час действовать.

За это готов был сам облобызать Демидова, хоть я — не Аврора Карловна и вообще не по тем делам, чтобы с мальчиками.

Глава 6

В Нижнем Тагиле Демидов повёз меня на Выйский завод, где затребовал к себе двух мастеров — Ефима и Мирона Черепановых.

Умельцы стали бок обок, друг на друга похожи, невысокие, крепкие, бородатые, скорее братья на вид, нежели отец и сын, неловко капая тающим мартовским снегом в избе заводоуправляющего. Там же тёрся неприметного вида молодой человек инженерной наружности, такова зарождающаяся российская техническая интеллигенция, зачастую — чахоточная.

— Наслышан о вас, что на выдумку горазды, — начал Демидов.

— Дык ежели нужно… — начал старший, Ефим, младший всё время молчал, шапку терзая.

— Непременно нужно. Только скажите вначале, как до паровой машины додумались.

Черепановы переглянулись.

— Дык эта… англицкие машины давно известные. А как пожар у нас случился, водяные колёса спалились, я батюшке вашему и отписал-то, мол, и у нас оные употребить можно и должно. Они поначалу — ни в какую. Не верили, стало быть, без математических расчислений сделать оное немыслимо. Коли машина и будет построена, за первой же малой неполадкой непременно остановится.

— Узнаю батю. Каждый целковый в верное дело вкладывал, по-пустому не рисковал. Согласился он как?

— Трудно. Да чего говорить, гляньте сами, барин.

— Непременно-с. А пока познакомьтесь. Пётр Иванович Кулибин, инженер. Прошу любить и жаловать, — меня Демидов не представил, может, и правильно, рекомендоваться полномочным представителем Пестеля, когда затевается такое, не с руки.

— Фамилия знатная, — впервые подал голос Мирон. — Не того ли Ивана Кулибина…

— Сын, — подтвердил молодой человек. — Отцовского гения не наследовал, но тоже кое-что можем.

Мы вышли на воздух, здесь язык не повернётся назвать его свежим. Чёрная сажа из заводской котельной густо испачкала двор, устланный чавкающим под ногами весенним снегом. Черепановы повели нас к малой трубе, дымившей у пристройки. Внутри как в преисподнюю попали — и горячо, и шумно. Рабочий споро кидал сосновые поленца в топку под высоким котлом, машина ровно плевалась паром, раскручивая огромное колесо, от которого вглубь завода уходил длинный приводной ремень.

— Немудрёная штука, — с показной уверенностью произнёс Ефим. — Ежели доглядывать, никаких неполадок не случается.

— Здорово! — восхитился Демидов, взопревший в дорогой шубе поверх крупных телес. — Скажи, Ефим, а самобеглый экипаж ты б сделал? Дилижанс какой.

Мастер почесал затылок.

— Можно-то оно можно. Но трудно зело. Повозка машину везти должна, поворачивать.

— От батюшки записи остались, — вмешался Кулибин. — Там похожая повозка есть. Только машин паровых он не стал рассчитывать. А вам как, Павел Николаевич, для забавы или в дело приспособить?

— Прошу в заводскую управу, — пригласил Демидов. Он хотел было добавить «господа», благо Черепановы скоро год как не крепостные, однако какие ж они господа! И республиканское «граждане» не прижилось. По дороге спросил отца и сына. — Вы свободные теперь. Отчего не уехали? Вашим рукам цены нет.

— Куда ехать-то? — качнул косматой головой Ефим. — Нынче плохо везде да дорого. А на заводах Демидовских всегда на хлеб наработаем.

— Прав он, — вздохнул Кулибин. — Даром что я горный инженер, при царях уважаемая работа. А ныне половина шахт закрылась, народ там с голоду пухнет. Вот и вернулся в Нижний… во Владимир. Без вас и не знал бы чем семью кормить.

— Небось, поначалу-то революции обрадовались? — хитро спросил Демидов.

— Какое там… — отвечал инженер. — Обывателей оторопь брала. Как можно Императора Российского, помазанника Божьего с семьёй, да князей и княжон великих с малыми детьми поубивать, кто в европах не спасся? Конец наступил Руси православной. Потом попривыкли и надежда пришла — Республика равенство объявила, крепостным свободу посулила и раздачу земель, рекрутчину урезала. Но на деле иначе повернулось. Народная дума не избиралась, исчезла даже из речей, будто и не говорилось о ней вовсе. Из ниоткуда вылезло пресловутое Верховное Правление, и жизнь тяжкая, но привычная и веками налаженная, рухнула в тартарары. Каждый день горше и горше, и не видно тому конца.

— Твоя правда, — согласился Павел Николаевич. — Вот что «Тагильский вестник» пишет: на Волге крестьянские бунты, под Москвой, Тулой, Рязанью — тоже. Османы урок забыли, при императорах даденный. Не удивлюсь, ежели поляки затребуют правобережье малоросское, с ним Белую Русь до Смоленска. Присаживайтесь. В ногах правды нет, — Демидов по-хозяйски штурхнул кочергой горящие угли и подкинул пару сосновых полешек. По стенам заводоуправной избы заиграли красные огненные отсветы.

Волшебная штука — огонь. Глядишь, минуту назад на уральском холоде и в сумерках одни только печальные думы в голову шли, о российской безысходности. А в тепле, сухости да у огня жизнь, кажись, налаживается. Ещё б водочки шкалик… Но о серьёзном — лишь трезвые разговоры.

— Так вам скажу, — начал Демидов. — Самоходный дилижанс не для потехи, но и не для купеческих дел. Новая смута близится. Вот товарищ мой Платон Сергеевич свой рисунок приложил. Потому у вас спрашиваю: возможно ли сей механизм железом обшить от ружейных пуль и мортирку на нём сообразить?

Отец с сыном переглянулись озадаченные, Кулибин сомнение выразил.

— Пусть и возможно. А много ли даст на поле брани один дилижанс да с одной мортиркой?

Тут уж мне пришлось слово брать.

— Уж поверьте. Как на Бородине побывавший, я точно знаю — половина победы проистекает от духа воинского, куража, отваги. Много ли армии призовём, чтоб Урал или Нижний сберечь? А ежели впереди войска дилижанс пойдёт, из пушки паля, которого пуля не возьмёт, совершенно иное дело. Нашим подспорье, страх врагу. Смекаете? А лучше пару или три.

— Далеко сей экипаж не уедет, — практично сказал Ефим. — Дрова, а даже и уголь много пудов весят. Вода в пар убегает. И поначалу неполадки случатся, дело-то новое. Добро, коли версты три одолеет.

— Мало! Требую десять вёрст. И чтоб разборный был, по реке частями возимый и на подводах, а собрать перед битвой.

Демидов поддержал:

— Деньгами не обижу, но дилижанс к лету потребен.

— Слова какие нерусские — дилижанс, экипаж. — Мирон взлохматил и без того кудлатый чуб, подумал и присоветовал. — На пару ходит, стало быть, пароход.

— Да хоть паролёт, — засмеялся Демидов. — Хоть Змей Горыныч. Абы по полю двигался да огнём плевался.

— В отцовских бумагах были рисунки мортирной батареи Нартова под трёхфунтовые гранаты, — задумчиво добавил Кулибин. — И польский многоствол «шмыговница». Оружие для Змея Горыныча видится мне не шибко мощное, но часто палящее.

Почувствовав подходящий момент, я словно кролика из шляпы достал английские бумаги с заметками о ружейных пистонах, описание «перечницы» — двоюродной бабушки револьвера, и как из неё сделать настоящий револьвер, с вращающимся барабаном и латунными гильзами. Прости, дружище Кольт, не у тебя в этом мире первенство.

— Вижу, не ошибся в вас всех. Дерзайте. Только, тс-с-с! — заводчик понизил голос. — Чтоб за стены Выйского слух о пароходе и револьверах не вышел. Поначалу дилижанс сочиняйте, многоствол отдельно. И да поможет нам Бог.

Вечером в демидовском доме мы крепко отметили. До сего дня у нас были только разговоры. Сейчас мы сделали первый и незаметный пока шажок к русской Вандее. Когда следующие шаги станут миру известны, ни Пестель, ни Строганов нас не пощадят.

Светлая голова Демидова продолжала упорно работать, несмотря на три чарочки под вяленую дичь с солёными огурчиками.

— Слушай, Платон. Черепановы да Кулибин — люди с Божьим даром. Однако прав был отец, расчёт здесь нужен. Пётр Иванович, спору нет, человек грамотный, образованный, но и ему паровые машины да пушки в новинку. Далеко наука вперёд шагнула, не угонишься. Нет больше всезнаек, каждый лишь в своём огороде корифей. А как о земляке забыл нижегородском? Позор! Лобачевский Николай Иванович, светлая голова, непременно подсобить может. Расчёты — его вотчина. Осталось привлечь Лобачевского, интерес пробудить. Завтра же ему отпишусь!

Наверняка и другие есть. Жаль, не знал я истории Руси досконально. Вот если бы попал сюда с ноутбуком, да в нём половина русской Википедии закачано, и из лейденских банок батарею на девятнадцать вольт соорудить, чтоб аккумулятор заряжать, когда сядет, всех академиков бы уделал. Мечты-мечты… Моя любимая эпоха наполеоновских войн канула в прошлое. Дальше — наощупь. Больше надежды на великих земляков, раньше — предков, теперь — моих современников. Зуб даю, в двадцать первом веке Паша Демидов если не Илона Маска, то любого российского олигарха-миллиардера за пояс заткнул бы.

Или это четвёртая чарка во мне так разбудила приязнь к собутыльнику?

Хрустнув огурчиком, мой визави вдруг вспомнил:

— Платон, ты, говорят, знатный певец был. Я, загуляв, цыган зову. Но цыгане — не русские, понимаешь? Можешь для меня спеть? Прикажу гитару принести. Параша! Неси барину гитару!

Сложно… После двенадцатого года брал гитару в руки считанные разы. Демидовская шестиструнка была ничего, но, конечно, куда проще, чем та в двенадцатом, отобранная из награбленного французами барахла.

— Павел, ты же в кавалергардах служил? Вот, как специально для тебя.

Кавалергарды, век недолог, и потому так сладок он.

Поет труба, откинут полог, и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный, но командир уже в седле…

Не обещайте деве юнойлюбови вечной на земле![1]

Демидов опрокинул по пятой и даже слезу пустил.

— Век недолог… Я понимаю ведь, Платон, опасное мы с тобой дело затеяли. Страшное. Неровен час — головы лишимся. Ради чего? Ради России? Поймёт ли она нас…

— Во славу русскую и за свободу, брат. Оно того стоит.

Я снова ударил по струнам, вспоминая вещь, много раз слышанную в исполнении Аллы Пугачёвой. Грешен — считал примадонну пенсионеркой, сошедшей со сцены, а она вдруг выдала такое! Песню потом перепели многие, и в России, и в Украине, и у нас в Беларуси, но Алла была первой — низкий ей за это поклон до земли.

Нас бьют — мы летаем от боли всё выше, Крыло расправляя над собственной крышей. Нас бьют — мы летаем, смеемся и плачем, Внизу оставляя свои неудачи.

Пусть врут, что крепчаем от новых предательств, Подбитый изменой не ждет доказательств. Кто крыльев лишился — боится влюбляться, Но должен над страхом потери подняться.

Полёты, полёты судьбы в непогоду,

Рискуют пилоты, чтоб вырвать свободу.

Чтоб вырвать свободу!

Чтоб вырвать свободу![2]

Демидов даже спрашивать не стал, кто такие пилоты. Грузно поднялся, обошёл стол и обнял меня.

— Побольше бы таких песен, Платон. Чтоб эсесовцы, их заслышав, от одного нашего пения разбегались.

Одного пения мало. И даже подшофе я помнил, что свободу вырывают одни, пользуются ей совсем другие, зачастую не так, как грезилось в мечтах вырывальщикам.

* * *

В начале весны Россия забурлила, но вяло пока. Бунты крестьян, военных поселенцев да бывших крепостных рабочих, на свободе оказавшихся, зато без куска хлеба, пресекались жестоко и быстро. Казачья сотня К.Г.Б. налетала шашки наголо, и немногие в живых оставшиеся враз утрачивали вкус к смуте. Оттого Строганов позволил себе сбросить напряженье последнего полугодия. А в начале апреля получил чуть пахнущее парижскими духами письмо отобедать в субботу в доме Шишковых.

В седьмом часу вечера темнота подкрадывалась к Москве, пусть день и стал длиннее, нежели на Рождество. Поскрипывая полозьями по подтаявшему снегу, чёрный экипаж Строганова лихо завернул к парадному крыльцу, на котором зажглись уже фонари.

— Григорий, неси в дом пакет, — велел Александр Павлович лакею и лёгким шагом взбежал по лестнице, кинул шубу, цилиндр и трость лакею у гардеробной; там шагнул в холл навстречу обворожительной хозяйке.

— Гутен абен, герр Строганов.

Вместо приветствия всесильный глава Благочиния поклонился и припал губами к её пальчикам, скрытым тончайшей перчаткой. Повинуясь её приглашению, направился в малую гостиную, где присутствовал один лишь старик Шишков. Он посёрбывал чай с вареньем, время от времени совал в рот леденец. К происходящему вокруг сделался безучастен; лишь на громкий прямой вопрос к нему сводил очи в кучку и ответствовал: «Ась?» Не считая сей глуховатой и изрядно поношенной особы, Строганов оказался наедине с Юлией Осиповной.

— Давно, давно не выпадало счастье мне с вами беседовать. Не в укор это, а в сожаление о бесцельно траченных месяцах. Посему позвольте мне презент вам вручить, сущую безделицу. Григорий!

Тот, ожидавший у дверей, внёс в гостиную прямоугольный свёрток, размотал его и явил живописное полотно с пасторальным пейзажем.

— Вспаньале! Великолепно! Это же фламандская школа… Бог мой, Александр Павлович, я не вправе принять столь дорогой подарок.

Ну, умеренно дорогой, подумал Строганов. Картина из особняка Шереметьевых, конфискована после ареста семьи, а имущество распродано. Партайгеноссе выкупили понравившиеся вещи по цене, которую сами назначить изволили.

— Отказа не приемлю, сударыня. Вот, есть замечательный выход. Александр Семёнович!

— Ась?

— В благодарность за службу России примите сей знак признательности.

— Ась!

— Вы всегда добиваетесь своего, не правда ли?

— Да, Юлия Осиповна, — ловко орудуя столовыми приборами с истинно французским изяществом движений, Александр Павлович развил мысль свою подробнее. — Главное не в том, чтоб всего добиваться, а задачи ставить благие и цели светлые. Я уж привык к словам «тиран» и «палач» за спиной, а что делать? Согласен, творящееся сейчас в России — ужас и казни египетские. Но главные беды, бунт на Сенатской и последующие непотребства, выпали на время, когда я за границей обретался. Наша империя слыла не образчиком добродетели, но всё ж лучше республиканского чудища. Увы, империю не воскресить, как сие непонятно? Только вперёд, чрез тернии и пустоши.

— Какой ценой? И неужто нет иного пути, кроме как с виселицами и казачьими рейдами? — Юлия Осиповна отложила вилку, не в силах есть при мыслях о терроре.

— О, способов обустроить Россию изобрели великое множество. Увы, большей частию негодных. Предлагают выборы во Всероссийское учредительное собрание провести не через лет десять-пятнадцать, как Пестель обещал, а немедля, — Строганов также сдвинул приборы и салфетку снял. — Только нету в стране парламентского опыта. Кого депутатом изберут мужики сиволапые? Такого же. Или сына кухаркиного. Они уж нагородят. Поверьте, фюрер наш — меньшее зло.

— Коли так рассуждать, и через пятнадцать лет не будет того опыта.

— Но образованность растёт! Республике тяжко, однако же школы открываем, сельскую молодёжь просвещаем. Грамотного проще убедить в сложных уму материях. Чернь одно знает — отнять и поделить.

Александр Павлович открыл засургученную бутылку, не приглашая лакея, наполнил два бокала.

— Любой ценой надо единство державы хранить, иначе османы и шведы начнут куски от неё отгрызать, словно от пасхального кулича. И что прикажете делать, когда отечественные карбонарии увещеваний не замечают, доводов не слушают и знают только наш корабль изнутри раскачивать? Что поразительно — никто не разумеет, что во вред суетится! Все как один — патриоты российские, за Родину готовы на эшафот да с песней. Глаза фанатизмом горят, точь-в-точь белены объелись. Какая польза, что лучшие души к Богу отлетают на Петропавловском кронверке или в Сибири прозябают? И кто бы обо мне подумал… Кто поймёт, что с каждым убиенным я сам умираю стократ!

Над столом повисла тягучая пауза. Юлия Осиповна застыла, Строганов словно нырнул в чёрную ночь своих мрачных будней. Он же первым прервал молчание.

— Бога ради простите меня. Я давно у вас не был, в печаль ввожу, а не развлекаю разговорами. О другом хотелось — о вас, о поэзии, музыке.

— Да, о поэзии, — очнулась хозяйка. — Как там Александр Сергеевич в ссылке?

— Ссылка — несколько сильное слово. Скажем так, он уступил моим настояниям пожить в родительском имении в Болдино, пока не смогу в столице строгости унять. Вы же знаете характер его — пылкий, несдержанный. Истый поэт. В Болдино изумительно сочиняется, особенно по осени. Вот послушайте.

Я вас люблю, хоть и бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастнойУ ваших ног я признаюсь! Без вас мне скучно, — я зеваю;При вас мне грустно, — я терплю;И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю!

Читая пушкинские строки, Александр Павлович так страстно и нежно жёг взором Юлию Осиповну, будто сам те стихи сочинил и ей посвятил. Почувствовав приближенье опасного рубежа, хозяйка смутилась, окрасилась румянцем на щеках и, дабы сгладить неловкость, пригласила Строганова в музыкальный зал, оставив мужа гонять чаи в одиночестве. Там сыграла известное сочинение Михаила Огинского «Прощание с Родиной».

— Намекать изволите, что пан Огинский Родину покинул, когда русские польский бунт в крови утопили? — грустно пошутил гость.

— Езус Мария, нет, конечно. Мелодия грустная и за душу берёт, как раз в тон беседам нашим. Позвольте, я что-нибудь веселее сыграю?

Они музицировали по очереди и в четыре руки, спели вдвоём. У Юлии оказалось не сильное, но чистое сопрано, Строганов звучал неожиданно приятным тенором.

Затем явилась приживалка, разрушив тет-а-тет. Строганов встал из-за рояля.

— Юлия Осиповна, молю о новой встрече. Вы бываете на балах, приёмах; но наши пути до прискорбия редко пересекаются. Не соизволите записочку чёркнуть, как в свет соберётесь? Зачастить к вам не вправе, к замужней даме — некомильфо.

— Oui mon cher, — игриво подтвердила она на запрещённом французском. — Au revoir.

Однако на том их встреча не прервалась. Из-за кареты к крыльцу бросился молодой человек, бледный в свете фонарей. Он воскликнул «смерть тирану!» и выстрелил в Строганова; тот упал, поражённый пулей.

Свистнул хлыст. Кучер Строганова стеганул стрелка, сбив очки и повалив на грязный снег. Спрыгнув с облучка, добавил ещё, не причиняя, впрочем, особого увечья через шубу. Григорий увидел, что барином занялись шишковские люди, сам метнулся к карете и достал пистолет.

Душегубец тем временем поднялся и, потерявший шапку под ударами кнута, кинулся бежать под крики «стой!» Свинец впился ему меж лопаток, снова швырнув на снег. Оставив разряженный пистолет, Григорий бросился к графу, чтоб не уронили, не обеспокоили раненого.

— Как он? — спросила Юлия Осиповна, глядя в побелевшее лицо Строганова, внесённого в дом.

— За доктором послали, — ответил Илья Титович, справляющий в доме Шишкова роль дворецкого. — Пуля в плечо угодила. Рану промыть-перетянуть, чтоб кровью не истёк, и Богу молиться. Помню, под Смоленском кум хранцузскую пулю чревом поймал. Думали — отойдёт, болезный. Не, оклемался.

— Скажите, — она повернулась к Григорию. — А стрелявший где?

— Кажись, представился, прими Господь его грешную душу, — строгановский слуга стянул мохнатую шапку.

— Илья Титович, барина в гостевые комнаты несите. А того… человека — сюда. Не по-христьянски ему на улице лежать.

Скоро дом наполнился городовыми, околоточным да ляйтерами Вышнего Благочиния. Пестель и Бенкендорф лично пожаловали, хоть и ночь опустилась. В той суете Юлия Осиповна минутку нашла и в прихожей зале с лица злоумышленника покрывало сдёрнула, открыв знакомые черты.

На глаза накатились слёзы. Федя, Фёдор Иванович дорогой, зачем? В памяти всплыли читанные им стихи, никак сей печальной мизансцене не соответственные.

Вам, вам сей бедный дар признательной любви, Цветок простой, не благовонный, Но вы, наставники мои, Вы примете его с улыбкой благосклонной.

Строганов, принявший в плечо дар тютчевской любви, пришёл в себя.

— Избави Бог Россию от фанатиков-патриотов. Как он там? Сбежал?

— Нет, Александр Павлович. Застрелил его ваш Григорий.

Она произнесла это с осуждением?

— О да, у тирана и слуги сатрапы. Может, оно и к лучшему, дорогая Юлия Осиповна. Злоумышленник умер, расследование не требуется. А то Бенкендорф нынче в ударе. Бедный поэт у него в подвале ещё б три десятка сообщников назвал.

— Так вы узнали его?

— Конечно, Федя Тютчев — молодой, надежды подававший. Чем чище душа, тем мрачнее в ней фантазии; таков русский путь. Простите, любезная пани Юля. Врач запретил меня трогать. Коли я задержусь здесь на неделю, не уроню вас в глазах вольнодумствующих поэтов? Палача выхаживаете.

— Порой на мненье света лучше не оглядываться. Оставайтесь, сколь нужно долго, и быстрей выздоравливайте, — произнесла хозяйка и поправила одеяло на раненом. Лёгкой поступью она покинула гостевую опочивальню.

В доме погасли огни, стихло всё, и только шаги часового во дворе тревожили ночное безмолвие. На время лечения Строганова его надёжный помощник Бенкендорф приказал у дома Шишковых поставить охрану. Без верных людей с оружием сам Александр Христофорович по Москве давно не хаживал.

Ранение имело хорошие стороны. За время нежданных вакаций Александр Павлович отогрелся душой, каждый день ведя лёгкие беседы с Юлией Осиповной. Уверовал в её благоволение, заодно прояснил сложные отношения панны с мужем.

Действительно, очаровательная полька из обедневшей семьи вышла за престарелого Александра Семёновича, исключительно желая вырваться из бедности. Русская армия, преследуя остатки наполеоновых полчищ, польскую шляхту не щадила. На Радзивилах, Огинских, Сапегах и прочих богатых семействах отыгрались, припомнив Понятовского и помощь Бонапарту. Словно с того, что огонь охватил Несвижский, Мирский да Новогрудский замки с окрестными деревнями, Москва восстала бы из пожарищ. Малым шляхетским родам тоже досталось от души.

Она никого не винила — ни поляков, легковерно присягнувших корсиканскому демону, ни русских, безудержно мстящих. Вшистко едно, в войне не бывает только правых и только виноватых, говорила Юлия Осиповна, а горя хватает обеим сторонам. В тихой пристани шишковского дома она внезапно привязалась к старику. Понятное дело, Александр Павлович об утехах постельных хозяйку не спрашивал, да только ясно — детей у них нет и быть не могло. А коли такое случается у стариков на восьмом десятке, редко чудо сие обходится без содействия гусарского ротмистра.

Она не из таких; строгое воспитание у ксёндзов да боязнь позора, вряд ли прикрытого неравным супружеством, стали неодолимым барьером на пути плотских утех. Впрочем, годы Александра Семёныча явно к концу шли. Строганов, можно сказать, вызвался ждать овдовения пани Юлии. Вслух не произносили, ибо грех это. Однако к отъезду из дома Шишкова раненый ухажёр сильно подозревал, что она тоже возжелала вдовьего чепца.

Глава 7

Сердечные дела Павла Демидова устроены были без драм вроде пистолетных ранений, прозаично и не слишком romantische. Женился он по искренней любви на отчаянно прекрасной шведке Еве Авроре Шарлотте Шернваль, которой пылкий Евгений Баратынский посвятил стихи:

Выдь, дохни нам упоеньем,

Соимённица зари;

Всех румяным появленьем

Оживи и озари!

В замужестве Ева Аврора страсти не проявила, пеняла «друга Павлушу» за чрезмерную тучность и непременно жаловалась на головную боль да женские напасти на пороге опочивальни. Демидов страдал, краснел и терпел. А нерастраченные силы пустил в народное ополчение родного края, объяснив местным офицерам Вышнего Благочиния, что призваны оные для усмирения бунтов и прочих врагов внешних и внутренних при всепокорнейшей верности Верховному Правлению. Так что, как уверял меня хитрый купец, рассказывая о делах сердешных и наших секретных, о броненосных пароходах, обрастающих железом на Урале, прежде времени никто не прознался — даже его супруга.

Я кусал локти, что ничем пособить не могу. Не повезло России, был бы попаданец инженером-конструктором или фантом истории техники, давал бы дельные советы. Мой совет адресовался лишь самому себе: не лезь туда, где ничего не понимаешь.

А в чём я понимал, кроме как в искусстве отнимать жизнь на войне? Да только в противоположности его — в медицине. Задержавшись на Урале, я уговорил Демидова учредить лабораторию по изучению чахотки, о чём мечтал в Соединённых Штатах, но там так и не принялся за дело.

При всей тяге к прогрессу Павел содержал рабочих в условиях скверных — как и везде в девятнадцатом веке. Лёгочные хвори косили их как селяне рожь в уборочную. Понимая, что победить туберкулёз возможно только при вакцинации новорождённых и оздоровительных мерах в масштабе всего государства, что при Пестеле невозможно, я поставил себе малую цель: выделить вакцину против палочки Коха, здесь ещё не открытой.

Опытовым материалом Нижний Тагил снабжал меня вдосталь: трупами свежеумерших от чахотки, мокротой с кровью. Сложнее было с крупным рогатым скотом, тяжело здесь выживавшим и от того дорогим. Насколько мне помнилось, в качестве основы нужна была бычья туберкулёзная палочка, только из неё можно получить вакцину, для человека неопасную.

Но рано или поздно мне уезжать, сотни опытов — не осилить. Демидов решил мой вопрос с помощниками крайне просто, отправив ко мне в обучение пару выпускников местной гимназии из небогатых семей, где были случаи смерти от чахотки, и положив им жалование. Юношей не надо было убеждать, что дело важное. А уж микроскопами и прочим оборудованием, для опытов необходимым, местные умельцы меня обеспечили. Всё же мы трудились там, где собраны самые рукастые мастеровые России.

* * *

Общаясь накоротке с верховным фюрером, Александр Павлович Строганов убедился, что камрад Пауль весьма и весьма жаждал народной любви, убеждал себя и соратников в своей изрядной популярности у обывателей и особенно у бывших крепостных. Теперь же, весной двадцать седьмого, счёл народ неблагодарным, не оценившим, что во имя его блага новый государь положил на алтарь душу свою. Разочаровавшись в признании подданных, хер Пауль ожесточился и стал приговаривать, обращаясь к россиянам: коли не понимаете счастия своего — вам же хуже.

По мере того, как зачастили сообщения о бунтах в губерниях, фюрер заметался в сомнениях.

Как-то Строганов, от раны оправившийся, прошествовал в свой кабинет на Лубянке мимо толпы просителей у приёмной. Средь привычных родственников арестантов, чающих вымолить смягчение участи для своих присных, Александр Павлович вдруг увидел хорошо знакомое лицо военного врача и героя войны Михаила Андреевича, фамилию коего запамятовал. У ног эскулапа отирался худой мелкий отрок с испуганным выраженьем на лице. Не успел доктор выразить, как водится, искреннее почтение и прочая и прочая, как его прервали самым решительным образом. Коридоры Благочиния огласилось выкриками на русском и немецком языках, предвещавшими появление грозной фигуры. Солдаты сдвинули просителей в сторону; Пауль Пестель в раздражении крайнем влетел в приёмную, подхватил обер-фюрера под локоть и увлёк его в кабинет, с силой хлопнув дверью. От удара она вновь открылась, её и затворить никто не решился — раз великий вождь так поступил, не гоже менять.

— Бунт! Всюду бунт! Заговоры… Крамола…

Из сумбурных речей Государя Строганов уяснил следующее. В Георгиевский дворец проник некий обыватель с флягой лампадного масла, которое объяснил для наполнения ламп в местах, свечами не освещаемых. Обыскав его и оружия не найдя, охрана пустила беспрепятственно. Близ резиденции вождя тот облился и поджог себя, до того написав на стене «сатрапъ». Смерть его была мучительной.

— Безумец, — только и сказал Строганов.

— Натюрлих! Но не только, партайгеноссе Алекс. Смутьян в мою душу плюнул, свою навеки сгубил в геенне огненной. Грех смертный, несмываемый, неискупаемый. Да и как искупит — помер он.

— На всё воля Божья.

— Мелко смотришь, друг, — вождя натурально колотила дрожь. Приговоры с повешеньем он утверждал недрогнувшей рукой, а обгорелая тушка в обрамлении чёрного пятна, наполнившая коридор смрадом горелого мяса, взволновала его изрядно. — Не может человек, в Бога верующий, сам себя порешить. Это Божий промысел — когда жизнь дать, когда отнять. Самоубийца равен Богу! Стало быть, в Бога нашего, в Господа Иисуса Христа он не веровал! Атеист проклятый! Однако же верно всё — как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога и не убить себя тотчас же? Ежели не себя, то соседа или старуху-процентщицу. Как иначе докажет — тварь ли я дрожащая или право имею?

Строганов принял вид, что участливо внемлет. Сквозь приоткрытую дверь в приёмную проглядывали смятенные лица граждан, впервые услыхавшие подобные речи фюрера. Сын доктора замер истуканом, не смея шевельнуться. Меж тем глава державы продолжил вещать, в страхе вернуться в Георгиевский, пропахший палёным человечьим мясом.

— У нас православие; наш народ велик и прекрасен потому, что он верует, и потому, что у него есть православие. Я верую в Россию, я верую в её православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… — Пестель захлебнулся криком, отдышался и продолжил, развернувшись в ином направлении. — Если пищи будет мало, и никакой наукой не достанешь ни пищи, ни топлива, а человечество увеличится, тогда надо остановить размножение. Теперь посмотрите: если вы верите, что Бог непосредственно имеет с человеком сношение, — то тогда, предавшись христианству, вы никогда не примиритесь с чувством сжигания младенцев. Вот вам совсем другая нравственность.

— Поясните, государь, — Строганов обмакнул перо в чернильницу, — стало быть, в текущем, тысяча осемьсот двадцать седьмом году мы сжиганье лишних младенцев из планов вычёркиваем?

— Да! — Пестель успокоился, выговорившись, и втянул носом воздух, будто жирный смрад мог донестись сюда из Георгиевского. — Надо думать, убрали и проветрили уже. Ауфидерзейн, камарад.

После фюрера Строганов тоже проветрил, затем зазвал врача с отроком, остальных велел гнать прочь. Военный врач Михаил Андреевич приготовил surprise — он не на Благочиние сетовал, а на супругу.

— Поверите ли, любезный Александр Павлович, сил моих нет. Пестует она сына словно барышню кисейную. Растёт форменный идиот! Я-то в трудах. Бывает подчас — нету времени уделить для мальца, пресечь, оградить, напутствовать. И сёк его розгами, и всяко поучал — сладу никакого. Преступленье и наказанье в одном ребёнке.

— Что ж от меня хотите?

— В Пестельюгенд отдать. А только там с десяти годков берут.

Строганов глянул на синие круги под глазами докторова отпрыска, на трепыханье губ и неожиданно сердцем дрогнул. От таких отцов, над детьми глумящихся, до Пестеля, подумавшего о сжигании младенцев и лишь верою сдержанного, один шаг.

— Оставьте. Я найду, как его воспитать.

Врач вышел, отрок вжался в стену.

— Не бойся, не обижу.

— Яволь, — прошептал мальчик. — А только не вас я боюсь, больше дядьку страшного, что сперва заходил. Он про Бога и прочее говорил, словно бесы в него вселились.

Бесы? Правильное слово, решил Александр Павлович и велел подать карету. Они покатили по московским улицам к дому Шишковых, разглядывая толпы нищих, наводнивших столицу.

Что мы сеем в детских душах, тоскливо думал Строганов. Что видят они: бедных людей, униженных и оскорблённых, начальство, одержимое бесами… Запоминают, мотают на ус. Потом это отольётся.

— Смотри, об услышанном сегодня — никому не слова.

— Да… Только и забыть не смогу. Разве что напишу когда-нибудь обо всём. Про бесов тоже. Как взрослым стану. Непременно напишу! Все узнают…

В знакомом особняке, можно сказать — до боли в плече знакомом, Строганов сдал юное дарование Юлии Осиповне на руки, вручив стопку ассигнаций на содержание и загадав обходиться с ним ласково. Впрочем, последнее — лишнее. Панна взъерошила непослушные детские кудри и спросила:

— Как звать-то тебя?

— Федя… Фёдор Михайлович Достоевский! — не без важности ответил приёмыш.

* * *

К лету Строганов смог бы навещать Шишковых чаще, тем паче и повод появился — проведать Федю, быстро окрепшего и освоившегося, но дела не отпускали ни на час, порой и ночевал в присутствии на Лубянке, устроившись на кожаном диване.

И было с чего: бунт охватил Клязьминскую губернию, грозя перекинуться к Москве. Даже столь опытный губернский голова как Пётр Иванович Апраксин, бывший питерский полицмейстер, не справился и подмоги запросил.

Клязьминский поход возглавил сам Леонтий Васильевич Дубельт, растеряв в нём половину двадцатитысячного войска. Сколько полегло обывателей, никто посчитать не смог. То ли тридцать, то ли пятьдесят тыщ — мало ли что клевещут.

Павел Иванович, получив доклад о провале похода, вконец нервным стал, пугая соратников и оглашая залы Георгиевского дворца криками «аллес штрафен! аусроттен! эршиссен!», сиречь наказать, истребить и расстрелять всех… Соответственно Вышнее Благочиние денно и нощно трудилось, наполняя расплывчатое «всех» чётко прописанными именами, фамилиями и адресами.

Верховный фюрер затребовал перечень губерний, где подобный клязьменскому бунт возможен. Бенкендорф положил на стол Строганову лист со списком республиканских земель к западу от Урала.

— Стало быть, восточные губернии держим в узде?

— Найн, герр оберфюрер. Однако далеко туда казаков из центра слать, — практично рассудил ляйтер Вышнего Благочиния.

В данном виде «папире» попала к Пестелю, раздосадованному очередным покушением на его обожаемую народом особу. Прикрыв ладошкой ужаленное пулей ухо, он повелел издать приказ Верховного Правления о взятии заложников в склонных к бунту губерниях и волостях. Отныне везде заключить в лагеря видных граждан, коих казнить немедленно по случаю бунта. Лишь Клязьменская округа получила пощаду — ныне там и заложников трудно набрать.

Через выжженные земли Дубельт повёл пятитысячное войско из казаков, пушкарей и пехоты внутренней стражи к Владимиру-на-Волге. Государь Пестель велел ему заложников поволжских прихватить и соединиться с ополчением Павла Демидова. Затем через Волгу переправиться и навести шороху до Урала. Вот только вернулся Леонтий Васильич необычно рано, с казачьей полусотней всего и в порванном мундире, да так и вбежал в Большой Георгиевский фюреру на доклад.

— Вас ист дас? — рявкнул вождь. — Вы что, с ополчением не соединились?

— Так точно, мой фюрер. Даже слишком соединились. Пехота и пушкари восстали, к Демидову перешли, казаков они частью побили, частью рассеяли.

— Бунт?! Подавить! Расстрелять! Нижний Владимир сжечь!

— Яволь, мой фюрер. Только не бунт уже там, а война. Войско дайте мне большое, не казачьи зондеркоманды.

Пока копилась армия достойного размера, дабы раздавить крамолу до осенней распутицы, пришли тревожные вести с южных рубежей. Османы заявили о недействительности соглашений с Российской империей, ибо таковая приказала долго жить, и высадились в Крыму. Поляки и шведы зашевелились — потребовали назад земли, отобранные при Петре Великом и Екатерине Великой, почуяв слабость республиканской Руси. Пестель созвал Верховное Правление.

— Со всех сторон враги! — возопил вождь и предложил высказаться каждому партайгеноссе.

Дубельт счёл лучшим крепить оборону. Бенкендорф — бить поляков. Почему первыми именно поляков? Так их много раз уже били, авось турки и устрашатся. Строганов осторожно высказался за переговоры с Демидовым, дабы объединить русские силы перед иностранным нашествием. Но фюрер остался непреклонен.

— В единстве нации — сила. Поволжский мятеж рушит единство. Повелеваю: извести крамолу, потом истребим внешних врагов.

Соратники крикнули главному истребителю «Хайль Пестель!» и разошлись по установлениям готовить войну. 30 июля 1827 года республиканская армия числом тридцать тысяч штыков и сабель, главное — о пятидесяти пушках, встретилась с втрое меньшим войском демидовского ополчения близ города Муром на берегу Оки.

Александр Строганов, старший по близости к фюреру, возглавил поход. Рядом крутился Бенкендорф, верный Республике и как всегда недовольный, что вождь не его главным отправил, опытом пренебрегнув. Дубельт командовал конницей.

— Как думаете, господа, заслать ли к Демидову офицера? — вопросил командующий, оглядывая в подзорную трубу войско бунтовщиков за рекой. — Мы не жаждем крови, силы полагаю сберечь для осман и поляков.

— Нам нужно подавление бунта! — отрезал Бенкендорф. — Нас втрое больше против партизан. Пусть они просят у нас прощенья.

Дубельт опасался, что демидовцы сбегут, и тогда ищи-свищи их по всему Поволжью. Так что никто с белым флагом во вражий стан не поехал; войско разбило лагерь в ожидании завтрашней битвы. За ночь повстанцы навели мосты и переправились на левый берег, явно налаживая полки для атаки.

Строганов снова навёл подзорную трубу на бунтовщиков.

— Нечто новое, камрады.

Впереди марширующих колонн двигалось упомянутое нечто, коему сторонники Пестеля не смогли слова подобрать. С виду оно походило на железный дом на колёсах с высокой печной трубой, из которой валил чёрный дым. Странный круг наверху с поблёскивающими бронзовыми стволами маленьких пушек явно ничего хорошего не сулил солдатам Республики. Вдобавок это «нечто» катилось в количестве двух штук.

— Вроде как англицкие речные пароходы, только по земле ходячие. Другое скверно, — Дубельт повёл трубой вдоль строя мятежников. — Гляньте на хоругви их.

Строганов с Бенкендорфом поняли, что имеет в виду Леонтий Васильевич, и оба посмурнели. На двух пароходах и над шеренгами развивались огромные полотнища с ликом Спасителя. Армию-то на другое готовили — с изменниками земли нашей воевать, с антихристами.

— Александр Христофорович, к орудиям. Как приблизятся, непременно шесты посбивайте. На несущих Иисуса у наших рука не подымится, — про себя глава похода проклял день, когда Пестель пресёк созданье «дикой дивизии» К.Г.Б. из мусульман-кавказцев. Сейчас бы диких в центр пустить, порубали б смутьянов в капусту, не взирая на хоругви.

В подзорную трубу он видел множество знакомых лиц. Немолодой уже и никогда на ратном поле не бывавший, сидел на лошади двоюродный дядюшка Григорий Александрович Строганов, у которого жили с Руцким в Москве летом 1826 года, здесь же два сына его, все трое при ружьях. И даже Пушкин прискакал, достал и поглаживает пистолет: как знатный дуэлянт, поэт с двадцати шагов попадает в центр игральной карты; и он туда же.

Среди крамольников гарцевали Демидов и Руцкий. «Что же вы творите, Павел и Платон?!» — простонал внутри себя Строганов. Сейчас Бенкендорф как даст залп…

И орудия грянули, но странно. Ядра да гранаты в сторону унеслись или запрыгали мячиками пред коптящими самоходными избами. Глава Вышнего Благочиния завопил про измену, повелел зарядить орудие и сам принялся целить, а затем самолично подпалил фитиль.

Пушка грохнула; ядро пролетело над крышей парохода, попав в Святой Лик. Меж бровями Иисуса прорвалась дыра.

— Ладен! Фоер! — скомандовал Бенкендорф, призывая пушкарей заряжать и стрелять; тут почувствовал толчок в спину и узрел трёхгранный кончик штыка, раздвинувший ордена на груди. Упала шляпа, скрывавшая смешной зачёс на лысину, её владелец повалился на лафет усами вперёд.

— Братцы! — закричал солдат, выдернув штык из генеральской спины. — Оне по Христу палить загадали! Бей нехристей!

На глазах изумлённых вождей Благочиния орудия повернулись в сторону казачьей гвардии и командования… Строганов кинулся наземь, на миг чувств лишился, когда гранаты рванули, оглушая близким разрывом. На мундир просыпалась земля. Он скатился с холма, пытаясь найти лошадь. Заговорили пушки и ружья бунтовщиков. Верные Республике части ответили вяло и вразброд.

Поймав, наконец, полубезумную от грохота кобылу, Строганов с трудом укротил её, вскочил в седло; верхом погнал на левый фланг, к казачьей коннице Дубельта. Лишь один удар её сбоку к повстанцам — и битве конец. Но не случилось.

Уральцы разделили своё и без того невеликое войско. Половина с одним пароходом и скачущим Демидовым во главе ударила во фланг, обтекая смолкнувшую артиллерию Республики. Другая половина пошла на обхват, ведомая Руцким и московскими Строгановыми.

Адская машина меж тем приближалась. В передней части медленно крутилось колесо с малыми пушечными стволами. Как только пушка смотрела вперёд, она палила картечью, а ствол уезжал назад на половину длины. Солдаты метили в неё, но куда там! Пули не несли ей никакого вреда. А мятежники шли под христовыми ликами, стреляли, порой валились убитые или раненые, но всё одно — казались частью несокрушимого парохода, не ведающего жалости.

Потом передняя шеренга упала, вторая опустилась на колено, третья подняла ружья на уровень груди. Кошмарный по силе залп буквально смёл изрядную часть всё ещё остающихся верными Пестелю людей. Строганов поискал глазами офицеров, чтоб привели уцелевших в чувство и бросить их в контратаку, ибо бунтовщиков с Руцким всё равно — мало. Но тут случилось ещё более нежданное, чем явление железных кораблей. Новый залп прозвучал буквально через несколько ударов сердца. Остатки республиканского батальона опрометью бросились бежать.

Под командующим пала лошадь. Потеряв треуголку, сбитую пулей, Строганов помчался со всех ног назад, к обозам. Его обгоняли конные, бегом неслись пешие. Армия Республики расползалась, как гнилая тряпка, быстрее, нежели умирала под пулями и картечью.

Испуганно заплясала лошадь под Дубельтом, уронившим голову на чёрную гриву. Красное капнуло с синего мундира на белые рейтузы. Рванула граната, кобыла заржала и встала на дыбы, сбросив седока под копыта драпающей казацкой полусотни.

Эх, Леонтий… Но горевать о камраде было не с руки, и Строганов, поймав жеребца без седока, озаботился своим спасением. Чуть не загнав скакуна, он выбрался к волостному посёлку Гусь, где расквартирован верный Пестелю гарнизон. Ну, пока верный…

Глава 8

Преследовать драпающие ошмётки строгановского воинства мы не стали, собрали раненых да сдавшихся в плен. Демидов, всё больше входивший в роль народного предводителя, обратился к ним с короткой речью, больше напоминавшей тост:

— Граждане! Отчего деспотам служили, православную кровь проливали? Османы русскую землю топчут! Кто со мной, за веру нашу православную и Отечество? Силой никого неволить не буду. У кого кишка тонка — все по домам. А мы пойдём на Москву! Долой богопротивное Правление! Долой палачей из Благочиния! Кликнем царя нового, чтоб народу люб был!

Меня же больше интересовало, как пережили бой наши «панцерваффе» — два примитивных паровых трактора, слегка обшитых для защиты железом.

Из переднего бронехода вылез Ефим и с уваженьем глянул на передний лист, весь в пулевых занозах, но целый. Слава Богу, никто не сподобился ядром ударить. Подошёл чумазый от пароходного дыма Мирон.

— Как машина-то, батя?

Черепанов-старший глянул на жирный закопчённый бок, огромное заднее колесо и чёрные борозды на влажной осенней земле.

— Ремонту дня на три. Шестерни съелися, ось мортирной батареи разбита вся.

— Дык в моей не лучше. Вода кончилась, под пулями не долить. В котле дыра, да и шестерни как у тебя. Пару вёрст хода — неделю ремонта.

— Зато добыли победу-то, богатыри! — Демидов услышал конец разговора мастеров, спрыгнул с коня по-молодецки, словно кавалергард, и обнял Черепановых, не чураясь замарать камзол о смазочный жир. — Дальше — легче. Разбежалась гвардия фюрера. А пароходы сохраните. Даст Бог, на басурман их направим. Бить своих — грех, хоть и пришлось.

Приняв с благодарностью начальственную похвалу и застенчиво улыбаясь в лопатистую бороду, Мирон вдруг потемнел лицом, от минутной радости не осталось и искорки, когда разглядел поле брани. Посечённые пулями из картечниц впереди пароходов лежали люди.

— Батя…

Ефим стянул с головы измазанный углём картуз. У горячей топки и в тесноте он вперёд не глядел, хоть понимал, что бронные дилижансы не для потешного дефиле выделаны.

Как мог успокоил сына:

— Ясно же, не распугай невиданные машины республиканских молодцов, море крови бы пролилось, и куда большее. Однако то лишь в предположеньи да в уме, а тут мёртвые тела.

Тот совсем сник. Я чуть подбодрил их обоих испытанным способом — вручил по золотому рублю императорской чеканки. Бумажный рубль вконец обесценился.

Схоронив погибших, не разбирая, за чью сторону голову сложили — все люди русские, православные, да трофеи разобрав, наша армия отдохнула чуток и двинула к Первопрестольной.

Лермонтов сказал бы:

Вот смерклось. Были все готовы

Заутра бой затеять новый.

Но 30 июля 1827 года он был ещё слишком мал, чтобы писать подобное.

* * *

Когда показалась впереди Владимирская застава Москвы, Строганов пустил жеребца шагом. Кто-то уже домчал до столицы раньше, не останавливаясь по пути, оттого Пестель наверняка в курсе, что битва под Муромом проиграна, и часы его сочтены. Но есть у него ещё батальоны кремлёвской стражи, золотишко на чёрный день. Деятельный немчик наверняка не успокоится.

Не желая участвовать в заключительном и бесполезном акте драмы, Строганов отправился в дворец Шереметьевых, отданный ему в распоряжение после изгнания прежних хозяев, ибо должность главы К.Г.Б. не позволила жить в чём-то менее пристойном. Распугал лакеев, срывая зло, наказал им налить ванную, затем поужинал и завалился спать.

Наутро экономка принесла новость: на базаре судачат, будто видели передовой разъезд бунтовщиков на окраине Москвы. Так это или не так, но люди Демидова и Руцкого наверняка близко.

Странно это, Павел Николаевич — брат троюродный, Платон Сергеевич тоже вроде не чужим стал, когда в Москву ехали и в Москве обустраивались. Строгановы, ближайшая родня, там же, с повстанцами. Ныне главная опасность от них исходит.

Странно и другое. Намеренья ехать к Шишковой не было и следа. Стыдно показаться там в ипостаси побитого пса…

Отказавшись от прежнего решения переждать финал драмы взаперти, Строганов позвал Григория, велел ему принести партикулярный камзол английского сукна и английского покроя, а к нему лосины для верховой езды. В чёрном правительственном шарабане жарко на августовской жаре, да и внимание он привлечёт ненужное. Так и приехал в центр к полудню.

На Лубянке жгли бумаги. Бледный чиновник из Расправного Благочиния, прознав о возвращении начальства, сунул в руки длинный список задержанных и содержащихся в тюрьмах Москвы, Пестель всех их повелел казнить.

— Данке! Немедленно ознакомлюсь.

Строганов вытолкал ретивого за дверь кабинета, потом изорвал список в мелкие клочки.

Выход ли это? Пестель новый лист составит, ему не впервой. И уж совсем не удивительно, что первой в нём будет фамилия Строганова. Нет уж, настало время действовать.

Он направился в Кремль, также пропитавшийся ароматом горелой бумаги. В коридорах мелькали знакомые лица, такие же бледные и встревоженные, как у радетеля из Расправного Благочиния.

Пестель нашёлся на коридоре благодаря крику. Он выскочил из приёмной и благим матом орал на двух министров. Увидев Строганова с пистолетом, осёкся и успел лишь вымолвить:

— Алекс! Вас ист дас…

Звук выстрела заглушил последнее слово.

— Правильнее взять бы тебя под арест. Однако Демидову с Руцким пришлось бы руки марать. Мои и так по локоть в крови, твоя ничего не прибавит.

Пестель шевельнулся, Строганов выстрелил из второго ствола, снеся фюреру полчерепа. Затем повернулся к двум свидетелям.

— Протоколируй, Кюхля, свергнутый вождь пытался сбежать, однако застрелен был. Не забудь по-русски писать. Боюсь, немецкий больше не в чести.

* * *

Войска до самой Москвы не встретили сопротивленья. Сломанные в первом же бою пароходы остались до поры под Муромом. Однако слава о них бежала быстрее конницы.

У Владимирских ворот нас встретил пожилой майор, вместе со всем караулом они отдали нам честь.

— Готов служить новой России, хер майор? Отчего же не херу Пестелю? — окликнул его Демидов, не слезая с коня. Копытный его транспорт, конечно же, был белый, а на каком ещё въезжать в покорённую Москву!

— Так преставились они вчерась. Говорят, свои же его и порешили. Пожалте в столицу, ваше высокопревосходительство!

— Просто — ваше сиятельство, — поправил его Демидов. — С упразднением богопротивного Верховного Правления и К.Г.Б. теряют силу все их циркуляры. В том числе об устранении титулов, — он повернулся ко мне. — Не возражаете, ваше сиятельство? С сегодняшнего дня вы опять граф.

Что же, у Вандеи бывают несомненные плюсы. Но я решил поупрямится.

— Возражаю. Для вас я всегда — Платон. Как брат.

— Ну, пусть. Только вот как ещё с одним братом разобраться, не знаю. По справедливости, вздёрнуть бы его престало на первом суку. Только разговоров не хочу всяких, мол — кровожадный Демидов, бессердечный, ему б только деньги считать…

— Не без того. Ладно, Александра Строганова беру на себя.

Дав лошади шенкелей, Демидов поехал рядом со мной и чуть впереди. Заслужил он такое право. Я-то что, только совет дельный дал.

Ближе к центру заметил, что на мостовой тут и там валяются плакаты, некоторые смятые, другие расправленные и читаемые. Текст у них был прелюбопытный.

«Всѣ на борьбу съ врагами православія!»

Или: «Пятилѣтній планъ желѣзныхъ и бочарныхъ издѣлій выполнимъ за четыре года!»

А ещё: «Православный! К.Г.Б. и С.С. ждутъ тебя!»

И даже такой: «Народъ и Благочиніе едины».

Я услал удивляться странному сходству происходившего здесь с событиями XX века в моём прошлом. Придумай Пестель какую-нибудь «коллегию послушания» при Союзе Спасения, появилась бы здесь и К.П.С.С., а среди плакатиков непременно бы валялась в грязи под копытами наших лошадей «Слава КПСС».

Прохожие наступали на них; самые дальновидные обыватели собирали воззвания, дабы сберечь на память о короткой и страшной, но яркой эпохе.

Порядок в Москве навели в считанные дни, ограничившись арестами только деятелей из Вышнего и Расправного Благочиния, а также верхушки К.Г.Б. В Питере главные сатрапы Пестеля сдриснули, нас не дождавшись, вся городская власть и полиция присягнули Временному правительству Демидова.

Новый верховный министр признался мне как-то, что он, слегка похудевший от многодневного пути в седле да овеянный славой спасителя Руси, вдруг был обласкан ненаглядной Евой Авророй Шарлоттой, проявившей нежданную пылкость. Выслушав откровения Демидова, я сформулировал безотказный совет всем отвергнутым воздыхателям и нелюбимым мужьям: дамы весьма неравнодушны бывают, когда их кавалер внезапно становится управляющим одной седьмой части земной суши.

Освобождались ссыльные и заключённые в острог. Под амнистию попали все до единого, осуждённые по политическим статьям. Временный Чрезвычайный Трибунал оперативно выписал сроки главным пестелевым выкормышам — от пятнашки на каторге до пожизненного.

Пришло время решить вопрос со Строгановым, как я обещал.

Его привели ко мне в кабинет в Георгиевском дворце прямо из камеры — в ножных железах. Заметно было, что спал граф совсем не на перинах.

— Присаживайся, твоё сиятельство… Хотя что это я, ты, верно, насиделся уже.

— Двадцать дней — не срок, Платон Сергеевич.

— Тут ты прав. Пожизненный дольше несколько, чем двадцать дней дней. Но сам пойми — дров-то наломал. Жизней человечьих ещё больше. Итак. Против тебя — утверждённые и исполненные смертные приговоры, составленные Расправным Благочинием в количестве ста тридцати семи штук, десятки тысяч загубленных душ в Клязьменском побоище, полторы тысячи под Муромом, где ты войсками лично изволил командовать. Сселение евреев на юг, они на полста тысяч погибших жалуются…

— Евреи завсегда свои горести преувеличивают.

— Не перебивай, Александр. Пусть не пятьдесят, даже одна тысяча. Добавим кавказцев. Итого православных, иудейских да магометанских душ под сотню тысяч набирается. Поэтов уничтожил: Нестора Кукольника и Фёдора Тютчева. Тут не на пожизненное — на петлю тянет. Или пару тысяч не досгубил?

— Всё оно так. А будь в моём кресле Бенкендорф, Пестелем науськиваемый и никем не сдерживаемый, ты бы не десятки — сотни тыщ считал. А то и мильён!

Этого следовало ожидать.

— Да видел я твои показанья. Будто лазутчиком себя счёл, во вражий лагерь засланным. Вроде как продолжал работу расправную, а вроде и тормозил. Но ложь это! Никто тебя не засылал. Помнишь, как мы к фюреру вдвоём ходили? Ты у меня глазами спросил — соглашаться ли на службу ему. Я плечами пожал — тебе самому решать. А коль решился, то пришло время ответ держать.

Он звякнул кандалами.

— Так отправляй скорей, пока август не кончился.

— Обожди. Есть и за тебя слово, хоть немного. Казнь Пестеля. Облегчил наш труд, ибо зареклись мы казнить. Сгноили бы его в остроге; та же казнь. Но Пестель что — дрянь человечишко. Ты Пушкина спас, от Бенкендорфа прикрыл. Может быть, Александр Сергеич всего нашего поколения стоит. И за это тебе спасибо.

— Так что со мной теперь, Платон?

— Здесь тебе никак нельзя. Знаешь, сколько народа твоей крови жаждет? Пока в Сибирь. В бессрочную каторгу, а потом видно будет. Отвезут тебя на Енисей, там раскуют. Понятное дело, никаких шахт, живи себе. Полагаю, лет пять.

— Спасибо на этом.

— Свечку за здравие поставишь. Кстати, в Сибирь с жёнами можно. На деле не каторга — ссылка у тебя.

— Извини, не успел. Злодейства много времени отняли, — кисло улыбнулся осуждённый.

— Что, и вообще никого?

— Отчего ж. Шишкова Юлия Осиповна. Помнишь? Мы же вместе у неё были. Но в трауре она по недавно усопшему супругу, не время пока.

Наивный! Будет она тебя ждать, разбежится. Мне вспомнился анекдот из прежней жизни: «Поехали жёны декабристов за ними в Сибирь и испортили всю каторгу». Строганову же было не до шуток.

— Ладно. Поехали вместе. Я конвою скажу: пусть до этапа к шишкову дому тебя свезут, и сам с тобой прокачусь. Уговоришь её бросить жизнь столичную, чтоб ехать за каторжанином вслед — считай, повезло тебе. За таким счастьем и в Сибирь не грех.

Как назло, Юлии дома не случилось. Конвойный офицер, мне напрямую не подчинявшийся, велел немедленно вернуться в повозку и ехать на Казанский тракт.

— Мне дозволено с госпожой Шишковой встретиться! — в отчаяньи взвыл арестант.

— Ничего не знаю, — отрезал есаул, недавно ещё подчинённый Строганова во внутренней страже и оттого особо начальственный.

С тоской глянув на знакомое крыльцо, Строганов сделал шаг к тюремной карете, грохнув кандалами. Такая безнадёжность читалась на его лице…

Внезапно раздался звонкий мальчишечий голос.

— Дядь Саша!

К нам вприпрыжку нёсся вихрастый пацан, разбрызгивая слякоть из луж после дождя. Я упросил есаула обождать ещё чуток.

— Александр, кто это?

— Да приёмыш наш, Мишенька Достоевский. Миша! Здравствуй! А барыня где?

— Да вот она идёт. С обедни мы.

Юлия, покрытая чёрным платком, спросила только, завидев арестантский фургон:

— Далеко?

— В Сибирь, на Енисей. Село Шушенское. Там Фаленберг и Фролов, их освобождают, меня на их место… Зачем говорю эти подробности… На пять лет. Потом, наверно, высылка… Будешь ждать?

— Да! Но только в трауре я по мужу. Перед Богом — не свободна ещё.

— Тогда и я не вправе. Хотел бы замуж позвать. Но траур… Да и вряд ли я ныне видный жених. Имения не отобрали, а что за пять лет с ними станется — неведомо. Пока меня ждут тайга, глушь, казачий острог и медведи.

Юлия ничего не ответила. Взгляды иногда говорят больше, нежели слова, особенно дополненные поцелуем. Они приникли друг к другу, не смущаясь ни моего присутствия, ни конвоя.

Нетерпеливо вмешался есаул, но главное уже было сказано. Любовь бывает сильнее, чем медведи и революция.

Проводив взглядом карету со Строгановым, я попрощался с вдовой Шишковой и повернул коня обратно в Кремль, особенно остро ощущая собственную неустроенность. Аграфена Юрьевна по-прежнему в Париже, лишь теперь возможно вызывать её в освобождённую Москву, но рано. Письмо получил, в начале июля у меня родился сын! Володей крещён. Недаром я осенью метнулся в Париж… Вот окрепнет пусть, тогда и едет.

Мне же предстояло самое сложное в жизни письмо: Николаю Павловичу Романову приглашение короноваться, сопровождаемое непременным условием принятия Конституции и свободных всеобщих выборов в парламентское собрание — Государственную думу. До республики и полной демократии Россия в 1827 году не доросла, нет сомнений, пусть я всего лишь фельдшер, а не политолог. Если брать западные демократии за образец, а я совершенно не уверен, что их рецепты подходят российскому пациенту, то путь к республике через конституционную монархию для многих получился естественным.

Словом, без монархии никак нельзя. Русский народ взращён на вере в «Бога, Царя и Отечество». Власть царская святая, поскольку он — помазанник Божий, представитель Всевышнего на земле. Когда декабрьские заговорщики порешили малолетнего наследника престола, они разрушили самую основу власти в стране, а новую не создали, не обеспечив выборности и не найдя авторитетную фигуру, кто создал бы новую вертикаль под себя. Пестель не только жесток был, но и мелок для настоящего вождя. Если злому гению германского народа удалось создать национальный миф на унижении от Версальского мира и от «злокозненных» евреев, Пестель даже не приблизился к подобному.

Конечно, никто меня не осудит, если теперь, после свержения фюрера, я отлучусь на год, отправлюсь к семье на Монмартр, подальше от неизбежной пере-перестройки. Но чувство ответственности за всё происходящее тут из-за моего вмешательства не отпускает. Я должен действовать дальше. И точка.

Многие глупости, наделанные Пестелем сотоварищи, исправились просто, одним только росчерком пера. Нижний Владимир вернул имя Новгорода, город на Клязьме стал Владимиром, «Русская Правда» упала в камин на растопку. Незадачливые мятежники, сосланные за Урал Расправным Благочинием, скоро приедут.

Однако как вернуть Крым и Бессарабию, бессовестно под шумок османами захваченные, когда Русская Императорская Армия распущена, а республиканские стрельцы ни на что не годны, кроме парадов с криками «хайль»? Как поляков обуздать? Им, заслышавшим о слабости Руси, вновь вздумалось вопить о Великой Речи Посполитой «от можа до можа» (от моря до моря) и возвращении Крэсов Усходних, бывших литовских земель. Шведы зарятся на Финское княжество, персы — на Кавказ до Тифлиса. Как торговлю и заводы наладить, ежели купеческие предприятия порушены, а на новые золота нет? Как земледелие вернуть, когда хозяева угодий перетасованы, словно колода перед раздачей, а крестьянство и баре остались в обиженных? Как финансы отстроить в государстве, где рубль меньше стоит, нежели бумага, на его печать траченная? Как зазвать иностранных негоциантов, что после заварухи в Россию носа не кажут?

Как хорошо же было мне в егерском полку, отвечая только за кавалерийский спецназ… Вмешавшись во всероссийскую историю, я уже напортачил. Что потом мне придётся? Неужто корректировать её во всепланетном масштабе, а там и галактическом? Нет уж, увольте.

Я упросил Демидова не назначать меня ни на какой пост во Временном правительстве России, оставшись только тайным советником. Павел согласился и тут же поручил мне организовать Всероссийское собрание для подготовки думских выборов, а также встречу Николая и его будущую коронацию. Удружил, брат…

Сам Павел Николаевич, с зимы 1827 года ещё больше в теле опавший, к вечеру уговаривал графинчик горькой и подумывал даже перевалить ношу свою чьи-то другие плечи, надеюсь — не мои. Однажды поведал мне, как рассказал об этих мыслях Еве Авроре. Та, естественно, пришла в ужас, в гневе отлучила супруга от опочивальни. Титул первой леди России — лучшее украшение для женщины, как от него отказаться?

Побранившись с мужем, Ева Аврора уехала в Санкт-Петербург, объяснивши всем, что воздух морской для её здоровья благотворен. По Георгиевскому поползли сплетни: где это видано, чтоб сырость Северной Пальмиры кому-то на пользу шла? Верно, возжелала гуляний и веселья, которых не сыскать подле мужа.

Николай отверг предложение. Короновать он предложил сына Александра, несколько облегчив тем жизнь новому правительству. Малолетний царь при регенте веса большого не имеет.

Осенью, к коронации, приехала в Москву Аграфена Юрьевна с детьми, моя счастливая семейная жизнь вызвала у Демидова тихую зависть. Я как раз выкупил большой дом на Арбате, обращённый в казну после того, как Расправное Благочиние пустило в расход его владельцев, а законных их наследников не сыскалось. После тирании Пестеля такой недвижимости в Москве было вдосталь; я выбрал самый удобный и близкий к Кремлю, Аграфена Юрьевна принялась его благоустраивать с тем же рвением, как и маленькое наше гнездо на Монмартре.

Зависть Демидова могла перерасти во что-то худшее. Пока же я надеялся, что обойдётся.

Глава 9

С каждой неделей Демидов становился упрямее, угрюмее и раздражительнее. Снова и снова заводил разговор на тему: может, лучше — ну его. Но и выхода не видел.

— Деться куда? — задал он как-то риторический вопрос. — В Нижнем Новгороде жизнь не сахар, как и везде на Руси. Можно, конечно, всё продать, рубли хоть как в золото да английские фунты обернуть и в Европу уехать. Сколько бы ни вышло в остатке, на жизнь точно хватит.

Мне надоело, и я ударил по дых:

— Ваш отец как на сие смотрит?

Демидов ещё более сник.

— Батюшка не переживёт, а дед в гробу перевернётся. Не для того предтечи столетиями вставали ни свет ни заря, считали каждый грош, самому завалящему рублику дело находили, чтобы сгубить это разом. Поэтому для демидовского наследия нужна цветущая Русь, а вернуть её на путь истинный некому более.

Поворот в настроении печального мужа и не слишком успешного премьер-министра произвести смог лишь Пушкин. Великий поэт, в Республике опальный, почтил Москву визитом по пути в Санкт-Петербург. Узнав об этом, я потянул его в премьерские покои, на коридоре у которых лишь недавно исчезли последние следы чёрного пятна от самосожжения. Они напоминали Демидову ежедневно, во что выливается дурное правление на Руси.

Появившись в кабинете премьера, Александр Сергеевич шутовски вытянулся во фрунт, военные манеры передразнивая, и отрапортовал:

— По вашему приказу явился, Всемилостивейший Государь!

В поблекшей роскоши дворца усталый Демидов обнял поэта за плечи и велел не фиглярничать, а общаться накоротке, как на посиделках в Нижнем Новгороде, запросто именуя его Павлом Николаевичем.

— Искренне рад, mon ami. Знавал тебя прежним, но боялся, что верховный пост тебя испортит да спеси добавит.

— В будущем, быть может. Уберу зло, Пестелем России принесённое, тогда и возгоржусь без меры. Сейчас увы — гордиться нечем, брат Пушкин. Расскажи лучше, что поделывал с прошлой осени?

— Путешествовал всё больше, как строгановская ссылка в Болдино отменилась, — Александр Сергеевич с удовольствием пригубил коньячку из императорских запасов. — Чаял вот в Париж податься.

— Передумал али денег не хватило?

Нужда — вечная спутница поэтов. Среди них принято наделать долгов, карточных и обычных, заложить имение и голодать подобно Шекспиру, пока лондонская публика не оценила сочинённые им пьесы. Но не таков был Пушкин, любитель хорошей жизни и не терявший голову до безрассудства… кроме как из-за любви, но и эта потеря его ещё не настигла.

— Да вот, приятель мой из Парижа писал, уговаривал. Он туда до Революции съехал.

Отступник света, друг природы, Покинул он родной пределИ в край далёкий полетелС весёлым призраком свободы.

Декламируя столь же свободно, как и разговаривая обыденным языком, поэт хитро прищурился и вспомнил о шалостях, которыми манит Париж.

— Приглашал всячески — поселиться на отшибе, в сторону Фонтенбло, стишки пописывать, черпая вдохновение у парижских доступных мадемуазелей, памятуя о моей слабости к прекрасному полу. Но добавил потом: «Худо жить в Париже: есть нечего, чёрного хлеба не допросишься!» Какая же столица Европы, коли без горбушки человек там не чувствует счастья? Лучше уж в родных пенатах.

— Я о Париже лучшего мненья, — усмехнулся Павел. — Вот и Платон Сергеич Париж жалует, он вдохновенье ему принёс сына сделать. Однако же и в твоих словах, Александр, зерно истины есть. А здесь кого посетил?

— Перво-наперво съездил к Ермолову. У Пестеля он в опале был. Выйдя в отставку, засел в своём имении.

— Вот оно что? И как там наш Алексей Петрович? Орёл или крылья повесил?

— Такой и в клетке в курицу не превратится. Он принял меня с любезностию. Будучи знакомым по переписке лишь, с первого взгляда я не нашёл в нём ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Когда же генерал задумывается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом. Он, по-видимому, нетерпеливо сносит своё бездействие.

— Хорошо… Замечательно! — Демидов повернулся к Пушкину, внимательно глядя через круглые линзы очков. — Он был настоящим хозяином Кавказа и не пришёлся Пестелю ко двору. Тот немцем Ермолова заменил.

— Людвиг Адольф цу-зайн Витгенштейн, — подсказал Пушкин.

Ну да, этого «героя» я помню ещё по двенадцатому году, заработавшего славу «спасителя Санкт-Петербурга», он командовал пехотным корпусом, прикрывавшим питерское направление. Но Наполеон двинул к Москве. Стало быть, Витгенштейн отпугнул его от Питера жалкими двумя десятками тысяч солдат… Даже не смешно. Зато сей вояка был ближе к Александру I, чем многие другие полководцы, оттого и удостоился всяческих почестей без меры.

— Германского выскочку я тотчас убрал, — отмахнулся Павел. — Но мало этого, нужен достойный человек. Скажи, Александр, ты чутьём поэтическим людей насквозь видишь, сможет Ермолов на службу вновь заступить? Верным мне быть, как и Романовым?

— Ни вам и ни им, а России, — поэт посмотрел тем долгим, особенным и немного грустным взглядом, перед которым таяли и дамы питерского света, и закусивший удила Строганов. — Прости за столь высокопарный слог, Павел, генерал и есть таков. Лучшего не сыскать.

Я мысленно схватился за голову. Ещё свежи в памяти дикие ошибки пестелевского правления, а новый государственный лидер, пусть — временный, слушает советов поэта, а не с министра или иного державного мужа, подобно тому, как Кутузов выслушивал меня — ординарного капитана из обычного егерского полка. Но Пушкин — не попаданец! Он плоть от плоти из этой эпохи. А Демидов внимал ему и соглашался:

— Кавказ предстоит в крепкую руку взять, держать в ней да быть готовым укоротить персидские да османские поползновения.

Как и все поэты честолюбивый, Александр Сергеевич гордо вскинул голову, пользуясь моментом, что его слово имеет вес.

— Знаю, Павел, бывал я там. Кавказцы, особенно магометане, нас ненавидят. Разве что на армян и грузин, на христианские народы есть опора. Мы вытеснили диких горцев из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены, других Пестель за Урал переселил. Оставшиеся час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных мусульман: они всегда готовы помочь буйным единоплеменникам. Русская сторона полна молвой об их злодействах. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, что чрезвычайно трудно исполнить, по причине господствующих между ними наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них убийство — простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп, но обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют к ним для стражи своих мальчишек, которые за одно слово вправе их изрубить своими детскими шашками. Помню, поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружьё его слишком долго было заряжено. Что делать с таковым народом? Мягкостью с ними нельзя, иначе как с Грибоедовым выйдет. Он погиб под кинжалами персиян, жертвой невежества и вероломства.

— Отрезать Кавказ от осман и персов, прекратить торговлю с ними, — кивнул Демидов после долгого и изрядно утомившего его пушкинского монолога. — Евангелие способно воевать лучше пушек. Горские народы, принявшие Христа, нам не враги. И понимать должны, что Россия принесёт им богатство и роскошь. Одно только удобство самовары пользовать расположит их больше, чем тысяча казаков. Убедил, Александр, вызову Ермолова. А что в Москве говорят? Ты же по салонам ходок!

— Больше стихи читаю, нежели слушаю, — развёл руками Пушкин. — Свет соскучился по свободному поэтическому слову. Не далее как третьего дня был у Шишковой Юлии Осиповны.

— И как наша прелестная вдовушка поживает? С ходатайством приходила, просила Александра Павловича быстрее из Шушенского вернуть. Но не могу, не могу, рано! Пусть даже его светлая голова здесь пригодилась бы. Так что ясная пани Юлия?

— Charmante fleur (6)! Сему прелестному цветку молва приписывает любовников, но по снисходительному уложению света она пользуется добрым именем, ибо нельзя упрекнуть её в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключении.

(6). Очаровательный цветок (фр.)

— Но не бывает неприступных бастионов? Или по-прежнему по Строганову грустит?

— Разве ты не знаешь, что долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской? Грусть пройдёт, Александр Павлович задержится. Обязательный траур по мужу-покойнику закончен. Не из тех она пылких дамочек, что за декабристами в Сибирь уехали.

Скоротав часок за разговорами с Пушкиным, премьер немного воспрянул душой, а затем с удвоенной силой бросился на державные дела, как гренадёрский полк на редуты. Словно не хватало ему некого внутреннего точка, дабы одолеть хандру и апатию. Ближайшие дни он провёл особенно плодотворно: пригласил в Москву Ермолова, сместил генерала Карла Бриммера, последнего немца из пестелевских протеже, и поставил на место командующим южной армией Ивана Фёдоровича Паскевича.

О, его я знал гораздо ближе, нежели Витгенштейна. В памяти всплыл тот страшный день, ураганная атака французских гусар на пеший строй моего батальона, тут же ими прорванный, когда я с отчаяния схватил сапёрный топор и принялся лупить обухом по головам лошадей; гусары падали и гибли под штыками егерей. Но один из них успел рубануть меня палашом по киверу, разрубив едва не до волос. Вот таким, весь в крови, слава Богу — французской да лошадиной, и в разрубленном кивере, но сдержавший силами батальона целый вражий корпус, я предстал перед Паскевичем, командовавшим дивизией, в которую входил наш 42-й полк. Если ждал благодарности, то не дождался. Генерал обратил внимание на другое. Он накричал на меня: «Что у вас за вид, господин капитан? Займитесь собой! Офицеру надлежит выглядеть, как подобает».

Но, будем справедливы, как военачальник Паскевич на голову выше «спасителя Санкт-Петербурга». И ему можно только посочувствовать. Ранее генерал брал под командование готовую армию, чуть правил её по своему разумению и — хоть в бой, хоть на парад. Ныне Ермолов и Паскевич обязаны были себе эту армию создать, что называется, с чистого листа. Есть только отряды республиканские и оружие, с времён Романовых оставшееся. Но крестьяне с ружьями и в военных кафтанах — ещё не войско, а лишь похожий на него сброд. Превратить эту массу в дивизии, достойные наследия победителей Наполеона, трудно и долго.

Возвращению Ермолова, прославленного героя Отечественной войны, на сложный южный пост Пушкин посвятил торжественную оду.

Но се — Восток подъемлет вой! Поникни снежною главой, Смирись, Кавказ: идёт Ермолов!

К зиме в Москву вернулся Николай Павлович Романов, чтобы короновать малолетнего сына Александра ровно через два года после декабристского бунта и убийства племянника. Корону тот принял в соборе Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Правительство же осталось в Москве, премьерство Демидова Романовы не оспаривали. Выборы в Думу откладывались, а в стране назревало реальное двоевластие: реставрация монархии снова возвысила старую знать, включая немецкую, кучковались они вокруг Санкт-Петербурга. Россия новая глядела на Москву и «птенцов гнезда Демидова», как столетием раньше — «птенцов гнезда Петрова».

В особом положеньи оказались многочисленные Строгановы. Даже в самый разгул арестов глава К.Г.Б. уберёг родню, ни один из них не потерял ни жизнь, ни свободу. Клан Строгановых, несколькими браками переплетённый с Демидовыми, вдруг стал сильнейшим в России, где практически все фамилии понесли утраты, а некоторые погибли подчистую.

Чтоб не попасть меж московским молотом и питерской наковальней, я нашёл себе иное применение. Незадолго до коронации вернулось в Москву посольство, отправленное в августе в Англию. Наверно, более пёстрого состава русская дипломатия не знала. Не доверяя корифеям старой закалки вроде Грибоедова, который и себя не уберёг, и государственный вопрос не решил, Демидов отрядил на британские острова Кулибина, обоих Черепановых, Лобачевского. По военно-политическим делам премьер выбрал посланником генерал-майора Сухтелена Павла Петровича, не германца, а голландца по происхождению. С ними — полдюжины других видных подданных, больше по материям торговым сведущих. Понимая, что Россия после кровавого Декабря отброшена чуть ли не к временам допетровским, Павел Николаевич поступил точно так, как Пётр Алексеевич: чем изобретать давно известное, лучше в Европе подсмотреть и самое удачное дома привить как культурный яблоневый черенок на русскую дичку. Меня радовало, что сам он не отважился топором на верфи махать — возраст и телеса не те, что у славного самодержца.

Все возможные английские предприятия да мануфактуры, в кои удалось проникнуть, посетил Павел Петрович Аносов, горный начальник из Златоуста. Он — внук и воспитанник самого Льва Фёдоровича Сабакина, а также старинный знакомый семьи Демидовых. Тёзка премьер-министра по возвращении в Москву и рассказал мне о паровых премудростях, подсмотренных на туманном Альбионе.

— Разумеется, ваше сиятельство, англичане не склонны секретами делиться. Тем паче, ни единое британское изобретение патентами у нас не защищено. На одном заводе какую деталь подглядел, потом на другом подсмотрел, книжки прикупил, не думаю, что остались хитрости, мне не известные. Дед, когда в Англию ездил, по той же методе всё срисовал, доложил самой Екатерине, однако воз и ныне там.

— Времена изменились, Павел Петрович. Что при царице-матушке смотрелось досужим развлечением, теперь насущно требуется. Если бы не два парохода черепановских, здесь бы до сих пор фюрер заседал. Рассказывай вкратце, что увидел.

— Далеко их инженерия продвинулась. Паровые машины уже не одинарного, а двойного действия, с подачей пара на обе стороны поршня. Из первого цилиндра с высоким давлением пар снова работает в цилиндре под малым давлением. Это они компаундом зовут. А то, бывает, и третий цилиндр остаток пара принимает, потом он в специальный агрегат идёт, «конденсатор», где пар снова в воду обращается, не требуется бочки за собой возить. И котлы не простые, как в пароходах, а с трубами внутри для доступа жара…

— Погоди, не трещи. Я хоть и понимаю кое-что, это не моя работа в ваши всякие цилиндры вникать. Ты дело говори, что можно с тех «компаундов» у нас приспособить.

— Как машины получились размерами меньше, а для работы им не нужна теперь такая тьма воды и угля, ставят их на самодвижущиеся по рельсам и по дороге повозки, на корабли, а на заводах их уйма. Раньше только насосы, что уголь из шахт вверх подымали да воду откачивали. Сейчас пар всё вытесняет.

— Так уж и всё?

— Наука целая появилась в Англии, политэкономия называется, ваше сиятельство. Объясняет, что и откуда в торговом устройстве берётся. В любом товаре заложен труд рабочего или землепашца. Учит она, что пока уголь и руда в земле, ни стоят они ничего, по крайней мере — для расчёта цены товара. Владелец шахты записывает издержки по добыче руды и угля в среднем на каждый пуд, прибавляет свой интерес. А издержки те — плата рабочим. Так же и цена хлеба — оплата труда крестьянина.

— Ну, допустим.

Я, по совести говоря, помнил только о какой-то политэкономии социализма, ей пытали моих родителей, «Капитал» Карла Маркса и всякие многомудрые изречения Ульянова-Ленина заставляли конспектировать, а кое-то учить наизусть. В постсоветской Беларуси политэкономией пичкать перестали, тем более — в медицинском училище. Оказывается, полезная наука!

— Стало быть, от издержек на труд себестоимость товара зависит. Но человек хуже работает, чем лошадь. Проще одну в плуг запрячь, нежели десять крестьян и прокормить их. А сила угля и пара изрядно дешевле лошадиной. Там, где одна паровая машина работает, да три-четыре мастеровых на её обслуге, польза та же выходит, что от десяти лошадей или сотни людей. Оттого вывод простой и немудрёный: кто первым в мире заменит машинами рабочую силу, тот и победитель.

— Скажешь тоже. Что, заводы без людей, одни мастеровые да кочегары? — мне казалось, он слишком забегает вперёд. Даже в XXI веке, где станки с ЧПУ и компьютерное управление, людям есть чем заняться.

— Нет, ваше сиятельство. Действия тонкие только человечья рука сделает. Однако где сила нужна и скорость, машины способнее. Кажется, на Руси и земель, и народу много. Но на квадратную версту куда меньше работников по сравнению с Англией или Германией. Чем людей заселять да своих растить, быстрее машины поставить. Они революцию не замыслят, Пестеля на штыках в Москву не приведут. А если потребность пропадёт на время, довольно лишь топки погасить — и год, и два обождут, есть не просят. Как только у нас будут тыщи машин, то железа, угля и оружия куда больше окажется, нежели у осман или персов. Им наши старые пушки продадим, а себе новые отольём, лучшие!

Я рассматривал рисунки паровых агрегатов из Англии, паровозов, способных утянуть два-три вагона, и кораблей с огромными гребными колёсами — «стимшипов». Седая древность с точки зрения XXI века или передовой хайтек в XIX веке. Рядом с ними самоходки Черепановых, ставшие на вечную стоянку около с Царь-пушки в Кремле — как ладья ушкуйников в сравнении с авианосцем.

Всё это несколько дисгармонировало с легендами о российском первенстве, что здесь изобретён первый трактор, первый самолёт…

— Обидно! Говаривали, что Ползунов первую паровую машину построил. Что же мы англичан вперёд упустили?

— Нет, ваше сиятельство, — произнёс Аносов, стараясь сдержать улыбку, точно взрослый, услышавший из уст отрока нелепость; нельзя обижать приближённое лицо премьер-министра. — Паровой насос в России первый был английский, его Пётр Великий купил для фонтанов в Петергофе. Ползунов ранее всех у нас построил машину о двух цилиндрах, похожие в Англии и Франции сооружались. Современный аппарат, что и на заводе может работать, и на «рэилроад», и в «стимшип», создал Джеймс Уатт, получив изрядное число патентов. Его детище именуется «юнивёсал энжин», универсальный двигатель. Признаюсь, не уповая на свои лишь способности и других русских из нашего посольства, я сманил в Москву английского инженера, ученика самого Уатта. Каюсь, много ему платить выйдет.

— Торговые предприятия завсегда рисковые, дорогой ты мой Павел Петрович. Однако если паровое дело для нас главное, то нельзя, зажав рубль, терять годы. Хвалю!

— Спасибо, ваше сиятельство. А касательно истории паровых машин позвольте вам один раритет презентовать. Прижизненное издание моего деда, перевод на русский язык трудов английского механика Джона Фергюссона.

И Аносов торжественно вручил мне увесистый том с надписью: «Лекціи о разныхъ предметахъ касающихся до механики, гидравлики и гидростатики, какъ то: о матеріи и её свойствахъ, о центральныхъ силахъ, о механическихъ силахъ, о мельницахъ, о кранахъ, о телѣжныхъ колёсахъ, о машинѣ колотить сваи и о гидравлическихъ и гидростатическихъ машинахъ вообще». Внизу солидной обложки потёртая надпись — Санктъ-Петербургъ, 1787 годъ.

Та-ак… Надо срочно патентную службу основать и главные паровые секреты отписать на Черепановых, Кулибина, Лобачевского и Аносова. Пусть англичане не ворчат — у нас всё по закону, права надлежащим чином оформлены.

О политических выгодах и опасностях, исходящих от Альбиона, рассказал другой посол, сменивший Аносова, тоже Павел Петрович. О совпадении имён я решил пошутить.

— Павлам у нас привилегия. Что-то складывается одно к одному, Демидов — Павел, Аносов — Павел. Скажут, люди подбираются, исходя из имени, как Пестель по германской нации подбирал.

— Покойный фюрер тоже был Паулем, то есть Павлом, ваше сиятельство, — заметил генерал Сухтелен. — Изрядно познавательным вышел наш вояж.

— Не вижу причин, чтобы случилось иначе. Повествуйте, как англичан нам одолеть, ежели выйдет столкнуться впрямую.

— Простите, сие невозможно. По крайней мере — на сей момент. Сильна империя и флотом, и армией, как на острове, так и в колониях. Главное — золотом богата, на которое можно купить и оружие, и людей. Поэтому не соперничества с Англией надобно искать, а договариваться и блюсти интересы.

— Ну-ка, ну-ка. Необычный подход. Раньше дипломаты больше грозили или просили, торговаться по-купечески, к взаимной выгоде, брезговали. Не стесняйтесь, генерал.

Голландец, человек военный, но умный, в рассуждениях гибкий, смекнул, что Британия не стремиться стать владычицей мира, а только той её части, что привычно считается под английской короной и приносит доход. Излишнее рвение в науськивании на Россию её ближайших южных соседей происходит не от зловредности, лишь от коммерческих интересов.

Покойный император Александр мечтал о походе в Индию; смерть не позволила его начать, но в Лондоне об этих устремлениях знают и опасаются за главный бриллиант в колониальной короне. Оттого и тратятся немалые средства, чтобы персы напирали на Кавказ, а ослабевшая русская армия, отражая их нападки, не имела времени даже дыхнуть в сторону Индии. По той же причине Османская империя, у которой англичане понемногу отрезают земли в Северной Африке, отчего между двумя странами невозможна никакая дружба, подстрекается к захвату Черноморского побережья, дабы ослабить Россию и запереть выход в Средиземное море.

— Позвольте предположить, ваше сиятельство, британскую корону устроит полный раздел Азии и Ближнего Востока. Северная Африка, кроме французских колоний, Египет с Синаем, Палестина, Южная Персия и страны далее на Восток — пусть навек остаются английской вотчиной, а ежели у них трудности, то и подсобить не грех. Чёрное и Каспийское моря — российские, Англии не интересные. Вот Новый Свет важен, более того, утрата североамериканских колоний по-прежнему болезненна. Ежели намекнуть, что возможности Русской Аляски и калифорнийские русские купцы к услугам Альбиона, то персидский шах надолго лишится британского золота. А то и страны.

— Вот как! — я понял, что мы не ошиблись, а Сухтелена нужно продвигать на место министра иностранных дел. Или хотя бы на товарища министра, потому что на первое кресло Романовы наверняка предложат кого-то из сановных своих родственников. В докладе Сухтелена есть безусловное здравое зерно. А что часть названных им земель принадлежит Турции и другим государствам, не имеет особого значения, если великие державы договорятся. Надо лишь вернуть России статус великой империи и ни в коем случае не продавать Аляску. — Согласен с вами: принимаем всемерные усилия к наведению мостков к англичанам.

— Они будут нашими верными союзниками, ваше сиятельство, — поклонился Сухтелен. — Но только пока им это выгодно.

Проводивши его, я стал прикидывать, сколько денег надобно на претворение в жизнь предложенного Амосовым и Сухтеленом. Как всегда — не хватает капитала. Пестель опустошил казну до донышка и напечатал кучу рублёвых никчёмных бумажек. Выхода нет, за неименьем золотого запаса придётся звать иностранные деньги, обещая концессии, продавая земельные угодья европейским толстосумам. Задорого не предложишь, ибо в стране, где нет ещё устойчивости и спокойствия, да армия слаба для защиты от внешних напастей, велика опасность потерять вложенное. Но под лежачий камень вода не течёт. Оттого — шпаги вон и на врага вперёд, как в двенадцатом году!

Глава 10

Дверь из приёмной премьерского кабинета открылась, чтобы впустить гостью, возвещавшую о своём приближении шуршанием длинных юбок.

— Ваше высокопревосходительство!

Прекрасная вдова исполнила книксен на европейский лад и замерла с чуть опущенной головкой, слегка прикрыв глаза длинными ресницами.

— Дорогая Юлия Осиповна! Не надо без конца повторять про высокопревосходительство. Эти слова я слышу каждый Божий день и прекрасно выучил, на какой должности тружусь.

О! не обманывайся, сердце, О! призраки, не увлекайте!..Нас цепь угрюмых должностейОпутывает неразрывно.

Продекламировав Грибоедова, снова располневший Павел Николаевич жестом услал адъютанта, подвижным шариком выкатился из-за стола и приник губами к тончайшей перчатке, не скрывавшей сладостную мягкость женской руки.

— Искренне сожалею, что не бывал в шишковском доме, проезжая через Москву, да и ныне недосуг: взвалил на себя непосильные хлопоты. Говорят, у вас собирался цвет московского общества — писатели, поэты?

— Смотря кого считать цветом, а кого сорняками, ваше высокопревосходительство. Иные больше ценят происхождение от Рюрика, а не писательские таланты.

— Вот! Опять вы меня обижаете. Не по чинам зовите, а просто Павел Николаевич. Известно же, купеческого мы племени, ваше родовое дерево по польской линии куда древнее и почётнее. Присаживайтесь, не чинитесь. Приказать чаю?

— Спасибо, Павел Николаевич. Только неловко мне от державных дел отрывать, да в самый разгар дня.

— Отчего же? — легкомысленно заявил Демидов, с откровенным удовольствием разглядывая гостью. — Их все не переделаешь. Да и Бог знает, какие важнее. Аврора нас покинула, да и брак неудачен: Господь не подарил нам ребёнка.

Павел остановился напротив кресла, в которое усадил Шишкову, заполнив панораму перед ней своим массивным телом.

— Тогда вы замечательно поймёте меня. Осенью двадцать восемь исполнится, а с престарелым мужем, увы, тоже детей не случилось.

Глаза Демидова заинтересованно блеснули под линзами.

— Оттого припадаю к вашим ногам, — продолжила вдова совершенно не в том направлении, которое ожидал тот. — Подпишите помилование Строганова. Когда он вернётся из ссылки, боюсь — поздно уже будет думать о детях.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын. Как же, долгая печаль не в природе человеческой… Знаток! Самого, небось, дамы тоже вокруг пальца обводят». Спрятав эту неприятную мыслишку поглубже, Демидов развёл пухлые ручки.

— Дорогая Юлия Осиповна, рад бы помочь, да не всесилен я. Лишь месяцы прошли, не могу бередить неуспокоенную память народную о К.Г.Б. и Расправном Благочинии. На беду, после усопших Пестеля и Бенкендорфа ваш Александр Павлович — живое олицетворение прошлых несчастий. Вы же знаете, как неспокойно в обеих столицах, семьи обиженных взывают об отмщении.

— Но что же мне делать? Хотела к нему, но он пишет — и думать не смей. В Шушенском ужасно! Никогда себе не простит, если из-за него подвергнусь лишениям.

— Да, — участливо наклонил голову Демидов, отчего второй подбородок опасно свесился за расшитый золотом воротник. — Село Шушенское — безусловно не то место, где сосланный может спокойно проживать со своей женой. Не место для надежды. И для любви тоже.

— Посоветуйте, ваше высокопревосходительство! — Юлия Осиповна встала и предприняла попытку упасть на колени, впрочем, достаточно плавно, чтобы Павел Николаевич успел её подхватить, с удовольствием вцепившись в дамские руки и обнаружив её взволнованное лицо подле своего, внезапно покрывшегося испариной.

— Есть же другие мужчины! Достойные, перед державой не запятнанные. Посмотрите возле себя… Совсем рядом!

Он даже чуть подался вперёд, полуприкрыв глаза и искательно выпятив полные красные губы. Но его ждало разочарование — упрямая полька освободилась и шагнула в сторону.

— Простите, ваше высокопревосходительство. Стало быть, единственный способ — самой отправляться в Сибирь.

— Но позвольте! Вас к нему даже не пустят! — отвергнутый и разочарованный, он не подумал, что в его власти обеспечить ей пропуск… Но осталось вне его возможностей привязать к себе женщину, которая вдруг показалась невероятно желанной, до вожделения и безумия.

— Всё равно поеду. Насколько возможно близко. Там буду ждать и молиться о помиловании. Прощайте, ваше высокопревосходительство.

Она сделала книксен и упорхнула, оставив в воздухе неуловимый аромат неосуществимой мечты. Демидов почувствовал, что кровь прилила к лицу неимоверно, горло душит, но не от жёсткости воротника, а от безмерной досады. Да, Строганов — красавец. Он высок, породист и ни в малейшей степени не похож на купеческого сына. Но при этом — обычный граф, обречённый на опалу, ссыльный, чьё пребывание там ограничено лишь устным обещанием, приговор на бумаге куда суровее. А сам премьер-министр, первое лицо в державе, по влиянию — равное императору, только что предложил… точнее — намекнул, но чрезвычайно определённо дал понять, желает, мол, отношений тесных, близких и далеко идущих. Ради счастливого соперника Шишкова отказалась стать нежным другом, а в будущем, быть может, матерью наследника огромного демидовского состояния?!

Павел действительно подумывал, что Строганова надо вызвать в Москву. Первый восторг от низвержения фюрера давно улёгся, нарастает недовольство, что многие русские пороки, ещё с романовских времён унаследованные, при Республике лишь умноженные, не изжиты до сих пор. Государственная дума первого созыва только из оставшейся знати будет избрана и потому покорна, но не популярна, народ избирательных прав требует, крестьяне, иудеи, магометане! Нужна твёрдая строгановская рука, пусть даже не во главе возрождённого Благочиния в виде Тайной канцелярии. Хотя бы посадить его товарищем Министра внутренних дел, за государственную безопасность ответственного. Но после подлости неслыханной, когда он удерживает за тысячи вёрст женщину, которой не может обладать и не позволяет этого никому, Александра нельзя прощать!

О полном отсутствии логики и связи между чиновными талантами Строганова, полезными для России, и невозможности соблазнить его возлюбленную премьер не думал.

В этаком русле Павел Николаевич побурлил недельку и успокоился, снова кинувшись с головой в государственную круговерть. Сколько побед одержано, когда неутолённые на амурном фронте главы держав и правительств проявляли себя на другом доступном поприще? Пожалуй, не меньше, чем у героев, вдохновлённых пылкой взаимной любовью.

Ещё дней через пять Демидов не выдержал и велел узнать, чем занята Шишкова. Она и впрямь отправилась в Шушенское! Как жаль, что по свободной России всяк езжай куда хочет, не нужны подорожные. Наконец, глядя на снежинки, печально и мокро кружащиеся над брусчаткой Кремля, Павел Николаевич понял, что единственный способ хоть изредка видеть прекрасную пани состоит в скорейшем помиловании Строганова, дабы они вернулись в Москву. Там, глядишь, пылкая страсть разобьётся о прозу повседневности, и у Юлии снова появится шанс на лучшее будущее. Развестись с бесплодной Авророй Шарлоттой церковь разрешит; патриархи понимают, что великому дому нужен наследник.

* * *

Я старался не вмешиваться в премьерские дела сердечные и не знал, во что выльются страдания Демидова по Шишковой. Уезжая перед самым Новым Годом на холодный Урал, с трудом расстался со своими четырьмя девочками и одним очень милым мальчиком. Любые дела с прекрасным полом по природе своей немного расплывчатые, ибо в них присутствует ужасно переменная величина — женская благосклонность. В инженерии всё более конкретно, практично и оттого уважаемо мужчинами, особенно когда в наличии цель и средство, чтобы сдвинуть горы, даже если они до этого правильно стояли.

Мой спутник в дороге на Урал шотландский инженер Джон Мэрдок выглядел подобно английскому дэнди, если типические черты последнего вывернуть наоборот. Невысокий, плотный, рыжий, с вечно всклокоченными волосами, неухоженными бакенбардами и пылающим злым взглядом из-под кустистых бровей, шотландец основательно надоел мне в пути, характер у моего спутника был премерзкий.

Первый раз он проявил свой норов ещё в Москве, когда я показал ему занесённые снегом броневые пароходы, ставшие на вечный прикол близ Царь-колокола и Царь-пушки.

— Примитивно, чёрт побери, но здорово! — заявил он при виде пароходов, которые сочтены были памятью об укрощении декабристских бесчинств, а не практическим оружием, оттого водружены на постаменты. — Так-так, простейшая одинарная машина на каждое колесо, отдельный регулятор давления на правый и левый цилиндр… Нет конденсатора Уатта, посему сзади бочки для воды, ручной насос для закачки в котёл, угольная яма, — последние реплики зазвучали глухо, потому как Джон нырнул внутрь железного корпуса, рискуя окончательно перепачкать шотландский зимний плащ-разлетайку. Он словно пытался доказать окружающим, что аккуратность в одежде не числится среди малого перечня его достоинств. — Вижу, предохранительный клапан есть, а манометра нет. Рисковали отчаянно, доложу я вам. И трансмиссия разрушена основательно. А орудие? Целая батарея!

Я терпел его и делал знаки терпеть солдатам Кремлёвского батальона, негодующим, что иностранец непочтительно забрался в историческую достопримечательность.

Наконец, он вылез.

— Снимаю шляпу. Но перед смелостью и находчивостью, а не инженерным искусством. Держу пари, сие художество проехало не более мили?

— Около того, мистер Мэрдок.

Шотландец спрыгнул с высокой подножки и отряхнул руки, потемневшие от угольной пыли. По чести сказать, его шляпа и плащ тоже нуждались во встряхивании.

— Я понял, что приехал куда следует, мистер! Вы, русские, готовы ставить паровой мотор на дилижансы, даже закованные в панцирь. Вам нужны эффективные и экономические паровые машины для дилижансов, локомотивов и морских судов, о'кей? А также для заводов и шахт. Я помогу сделать их правильно, по-английски. И даже лучше, чем у меня на Родине. Вы, русские, не придерживаетесь британских законов, которые могут быть абсолютно дурацкими. Я вам рассказывал историю локомобиля моего отца?

«Раз пять только сегодня», — взвыл я про себя, полагая, что не отверчусь выслушать её снова. И не ошибся.

— Не желая пугать сограждан, отец пробовал испытать его ночью и на улице городка случайно встретил пастора. Тот, увидав самоходную повозку, пышущую огнём и жаром, плюющуюся паром и дымом, вдобавок — воняющую горелой смазкой, решил, что на грешную шотландскую землю пришёл сам дьявол, и кинулся с палкой изгонять его.

— Интересное представление у ваших соотечественников о нечистом. Его можно изгнать палкой?

— Дикари!

Первый раз это слово я услышал применительно к французам, позже — к русским, англичанам, немцам… Постепенно усвоил, что «дикарями» в понятии шотландского инженера не являются лишь носители фамилии Мэрдок.

— Отца избили, — продолжил тот. — Повозку разломали, не дали работать нормально. Он умер в нищете, несмотря на премии от использования Уаттом его изобретений. Мизер! Мошенник озолотился, нам остались крохи. Услышав про самоходные повозки на британских улицах, парламент принял специальный билль, гласящий, что перед такими машинами обязан идти человек, размахивающий красным флагом и дующий в сигнальную дудку, а скорость в городе не может превышать двух миль в час! Оттого ничего подобного вашим пароходам в Англии не построят, а потом будет поздно. Я покажу этим лондонским снобам! Увидите, мистер Руцкий.

Эту историю я слушал несколько недель подряд — ежедневно, проклиная себя, что не озаботился выделить зануде отдельные сани.

В Нижнем Тагиле он приглянулся Аносову неуёмной энергичностью и страстным желанием утвердить, что Мэрдоки — самая важная фамилия в британской паровой инженерии, на её фоне Джеймс Уатт не более чем жалкий подмастерье. Ради этой идеи-фикс он решился на поездку в дальнюю холодную страну, купившись заодно на весьма расплывчатые наши посулы. По его мнению, важно лишь, что восточные варвары понимают величие паровой перспективы и не собираются ставить палки в колёса.

Увидав после вояжа по российской глубинке оснастку Выйского завода, Мэрдок тридцать раз выкрикнул любимое «сэведжес» (дикари) и засел за перечень потребного. Свой составили Черепановы, Аносов, Кулибин, оттого полная «сказка» с описью снастей, чуть не на пуд золота ценой, легла мне на стол. Я взгрустнул и принялся писать Демидову, растолковывая, что без новейших токарных станков, а также вальцов, резцов, тисков, напарей, долот прямых да желобчатых, пуда варовых верёвок, молотков разных специальных, и прочего, и прочего Европу никак в паровом деле не перегнать.

Пока возводился цех да ожидались снасти заграничные и местные, Пётр Иванович Кулибин свою лепту внёс. В отличие от хамоватого шотландца, застенчив он был и шепнул о замысле на ухо Аносову, тот — мне. И уж только после вынесли они это на общую думу, переводя Мэрдоку на английский язык.

— Мельничное колесо в Спровстоне упирается не просто в лунку, а в желоба, на которые шарики всыпаны, — робко начал Кулибин. — Стало быть, тяжёлый шип жернова о камень или железо не трётся. Он катается подобно тому, как в старину на переволоках корабли тащили — не по земле, а катили на брёвнах. В пароходах валы шестерён крутились в обыкновенных отверстиях, часть работы растрачивая. А отверстия уширились, расточились, стало быть, точность посадки механизма ушла.

— Иес! — сказал шотландец, услышав перевод. — Подушка под ось у нас называется «берин», а катающиеся кругляши — «ролл». Я знаю, о чём говорит мистер Кулибин. Только для двигающихся экипажей даже в Англии «берины» не использовали.

— Подушка под шип, — прокомментировал иностранный опыт Аносов. — Слова «берин» и «ролл» не приживутся у нас. Выходит — подшипник. Господа Черепановы, пришла пора! Получайте самое лучшее железо и дерзайте. Токарный станок в вашем ведении.

— Извольте опробовать два способа. Ежели ось стоит стоймя, этот узел полный вес её принимает, как у мельничного жернова в Спровстоне. В пароходе есть валы, подобные тележным осям, плашмя лежачие, — Кулибин извлёк заранее заготовленные наброски. — Этот, как вы назвали, Павел Петрович, подшипник — половину веса держит, он давит не по оси вращения, но поперёк её.

Русские долго запрягают да быстро едут. Лобачевский бесконечно обсчитывал криволинейные плоскости деталей и снастей, Кулибин продолжил удивлять нежданными озарениями, достойными кипучей фантазии его батюшки, Мэрдок сверял придуманное русскими «дикарями» с изобретениями англичан, а отец и сын Черепановы воплощали в металл и здравое, и вздорное, поминая недобрым словом барские чудачества и дополняя их прожекты тысячей своих улучшений.

Я, в какой-то мере сведущий в технике XXI века, ничего подсоветовать не мог, ибо всё, что знал об устройстве железнодорожного локомотива, сводилось к тому, что он длинный, чёрный, со множеством красных колёс, а из трубы валит дым. Черепановы, два первых паровых трактора построившие, уже разбирались в сей технике несравнимо лучше меня, что уж говорить о заносчивом шотландце.

Только Аносов немного в стороне остался. Он понял, что корифеев в механике и без него собралось довольно, оттого вернулся к любимому делу — железным сплавам, ибо грош цена изобретательской выдумке, ежели нет прочного материала, дабы опробовать её в металле. Английское слово «стилл» постепенно превратилось в русское «сталь», а усилиями горного инженера сие понятие наполнилось твёрдым и матово блестящим содержанием.

Неприметно и неизвестно для Запада, ибо Мэрдок никого не уведомил о месте своего нахождения в России, росла на Урале новая столица металлургического и парового дела.

* * *

Я вернулся в Москву к лету 1828 года и застал её бурлящей. Демидов сколотил Партию прогресса, опиравшуюся на купечество-промышленников-банкиров, мелкого служивого дворянства и разночинцев. Ему оппонировала Монархическая партия, её сложили вернувшиеся из ссылки и каторги дворяне, отправленные туда Пестелем и Строгановым. Свободу мы им вырвали, как я обещал Демидову под гитару в Нижнем Тагиле, только использовали они её против освободителей, заявив: прогнали фюрера, и на том спасибо, сами валите прочь.

Романовы с регентом изображали, что парят над партийными разногласиями подобно орлу над горным хребтом. Но последнему половому в трактире ясно было, на чьей стороне их симпатии — монархистов, жаждавших реставрации абсолютизма, или демидовцев, ратовавших дать право голоса на думских и губернских выборах всем подданным, включая магометан и иудеев; о женщинах, понятное дело, даже вопрос не вставал.

Демидов держался в кресле премьер-министра, даже самые заядлые монархисты понимали: тронь его, и державу охватит новая смута. Но кресло его шаталось, как и финансы государства. От наших паровых успехов зависело: останется ли он у руля или отдаст пост консерватору.

Приехав в Москву, я постарался обнадёжить его, рассказывая об Урале.

— Знай же, наш Аносов оказался любителем Пушкина, к месту и не к месту привык его цитировать. Однажды котёл порвало. Господь уберёг, только Павлу Петровичу по голове изрядно приложило, с ног сбросило. Уж испугались за него, а он глаза повернул и прямо с полу говорит: «Когда великий Глюк явился и открыл нам новы тайны, глубокие, пленительные тайны»… Смотрит странно, взгляд мутный. Спрашиваю — о чём ты? Павел головой встряхнул, меня заметил, будто за день впервые увидал. Объясняет: это просто кусочек из пушкинского «Моцарта и Сальери». С тех пор, ежели что в Нижнем Тагиле криво выходит, мы говорим — «Глюк явился». Либо попросту — «глючит». Великий композитор, верно, в гробу переворачивается.

— Весело живёте, — порадовался за нас Демидов. — Что же ещё он учудил?

— Как-то отрезал кончик пальца, кожицу одну. Тут же продекламировал Александра Сергеича:

…И больно и приятно,

Как будто тяжкий совершил я долг,

Как будто нож целебный мне отсёк

Страдавший член!

— Член?! — изумился премьер. — По-магометански чуть или вообще под корень?

— Нет, брат. Не член, а палец лишь царапнул, самую малость. Люди, до поэзии охочие, часто раздувают нестоящее дело до небес. Но то, с которым я тебе приехал, действительное и важное.

— Излагай, я весь внимание.

— Паровая машина есть уже, с котлом, конденсатором и прочими частями. Однако задумался я над прибыльностью. Вокруг Тагила много лесов, дрова с которых в топку идут. Не по-хозяйски получается. Нету угля рядом, издалека подвозится. Мэрдок говорит — паровое дело в Англии с шахт началось, где уголь добывали, там же и товар, и топливо для машин. Локомотив мы построим, не хуже британского, что на «рэилроад» их трудится, да только на дровах чистое разоренье выйдет. Стало быть, нужны Луганск, Лисичанск и Бахмутовка. Там дороги из железа прокладывать, локомотивы с тележками пускать, да соединить такой дорогой донецкие земли с Москвой, а уж от неё тянуть пути на Урал, к Санкт-Петербургу.

Павел подпёр щёку кулачком, в той щеке наполовину утонувшем.

— Правду говоришь. Захирели шахты на Дону, ибо Николаеву и Черноморскому флоту угля столько не надо, пока османы в Крыму сидят, а татары бал правят.

— Когда же ты сдюжишь поганых изгнать?

— Не знаю, — вздохнул Павел. — Дай казне малость наполниться. Торговля ожила, с землёй разобрались. Грядущей весной, наконец, по уму угодья распаханы и засеяны будут. Но и без меры тянуть нельзя. Сколько товара можно везти локомотивами?

— Больше, чем купеческими судами по реке. Вдобавок, не замерзает на зиму дорога.

— Здорово! — он хлопнул пухлой ладонью по стопке бумаг. — Испокон веку где становились города, росли и богатели? У морских портов, широких рек, на перекрестии торговых путей, верно говорю? Ты, братец, поспособствуешь тому, что в России мы где хочешь дорогу построим, угольные шахты с железорудными соединим, добычу с заводами. С нашими просторами, дистанциями огромного размера, земля пухом Александру Сергеевичу…

— Так жив Пушкин!

— Про дистанции огромного размера другой Александр Сергеевич сказал — Грибоедов. Не перебивай меня! Так, на чём прервался? Значит — повелеваю учредить новое казённое заведение. Пусть будет Министерство дорог из железа. Ты предложил, тебе и карты в руки.

— Смогу ли я…

— Придётся, брат Платон. Не забывай, в Тагиле — наши, демидовские заводы. Кому машины, локомотивы, снасти для железных путей продавать они будут? Империи! Кому как не тебе такое доверить?

— Спасибо! А только думается мне, что дороги лучше за приватный капитал строить и деньги за перевозку брать. Где рек и морей нет, соперников не видать.

— Вижу, не ошибся в выборе. Дерзай. Но учти — за каждую копейку спрошу, и казённую, и демидовскую.

Мы чувствовали, что если и не вернули державе дореволюционный блеск, то остановили её сползание в овраг. Жизнь помалу наладилась.

Вернулся Строганов, коему сибирская жизнь даже на пользу пошла — свежий сосновый воздух да гимнастические движения укрепили тело, а возвращение в Москву, да с ненаглядной Юлией Осиповной и намного ранее установленного приговором срока, подняло дух. Он поклялся быть верным новой России, но только нехорошее чувство в наших душах угнездилось.

Демидов, терзаемый неутолённым влечением к Юлии Осиповне, говорил про него:

— Граф легко стал под знамёна Пестеля, сам застрелил его, теперь новому хозяину служит — нам. Ума — палата, но куда далее повернёт человек-флюгер? А вдова Шишкова видеть не хочет сего порока, любовь глаза застит, не даёт перевести их на мужчину, во всех отношениях куда более достойного. Ну да — женатого; сие поправимо.

Купеческий образ жизни Павел понемногу сменил на полагающийся по статусу премьерский быт. В Москву в полной мере вернулась светская суета, сюда перебрались знатные семейства, не истреблённые Расправным Благочинием и не попавшие в опалу, когда Демидов разгонял патрициев Республики. Хоть злые языки утверждают, что окружение его слишком купеческое и провинциальное, уступает романовской утончённости — пусть.

Новосветские дамы тут же окружили Павла, пребывающего вдали от супруги и в досадном воздержании от плотских утех, кое тотчас было нарушено. Аврора Шарлотта, узнав о сплетнях про похождения мужа и убедившись, что он отказался от глупых мыслей бросить пост, немедленно вернулась в Москву, оставив полный Петербург расстроенных поклонников. Здесь она разогнала фавориток и прочно оккупировала мужнину спальню, чтобы ни-ни, ни шагу влево, а излишне энергические красотки были удалены из его круга.

Созерцая скромные успехи свои в становлении новой России, Павел тихонько страдал. Ни фаворитки, ни жена не ценят его как мужчину, лишь одно только положение в государстве. Единственная женщина, безразличная к его рангу, отвергла предложение сердца, и он более не повторял намёков. К чему? Юлия Осиповна благополучно обвенчалась с Александром Павловичем; теперь графиня Строганова часто бывала во дворце, блистая на балах и возбуждая глухую ревность Павла, которую не могли погасить, искупить и вытеснить холодные ласки Авроры.

Как сон, неотступный и грозный, Соперник мне снится счастливый, И тайно и злобноКипящая ревность пылает…

Бессмертные строки убиенного декабристами великого Нестора Кукольника безжалостно бередили его душу. Нет в жизни совершенства!

Глава 11

Даже для меня, в прошлой жизни — человека XXI века, в приближении поезда есть нечто завораживающее. Гул слышен издалека, наполняя мелким дрожанием землю, холмы и отвалы пустой породы. Из-за поворота выплывает дивный зверь, коего Бог создал руками человеческими. Длинный хобот, завёрнутый к небесам, исторгает жирный дым, беспечно марающий низкие облака Луганщины. Выдох зверя окутывает землю клубами пара, осаждающегося обильной росой.

Первая железнодорожная ветка, соединившая угольные выработки с причалом у Северского Донца, вызвала поначалу волну недовольства и у малороссийских обывателей, и у купечества. К тому времени река сплошь перегородилась водяными мельницами, а устроительство шлюзов для переправки угля водным путём стало в копеечку, тем паче шлюзовые расходы царским указом легли на мельничных хозяев, тут же поднявших цены на муку. Однако возмущенье скоро развеялось. Стараниями и манёврами Сухтелена, с ведома премьера ласками и сказками заманивающего ухватистых людей вкладывать в транспорт, развитие дорог принесло краю расцвет.

Обещание вернуть магометанам, выселенным за Урал при Пестеле, право селиться на прежних местах, правительство по настоянию Павла обставило теперь непременным условием: отработать на строительстве железных дорог, куда и православных перебралось множество, бывших крестьян, оставшихся не у дел из-за чудесной земельной реформы фюрера.

Прибывшие в Малороссию англичане с удивлением увидели, что здесь и не думают заказывать выделку локомотивов у легендарного Стефенсона. Русское подобие его «Ракеты» с жаротрубным котлом и прямым приводом от поршней к ведущим колёсным парам весело тягало вагонетки с углём, а демидовский Тагильский пароходный завод сулил новый локомотив, по цене куда приятнее английского, если присовокупить доставку и немалый мытный сбор.

К тому же главные изобретения Уатта и Стефенсона в России запатентованы на иных господ. Без выплаты отступных в их пользу английские машины здесь работать не смогут. Таковы условия в этом медвежьем углу, однако и перспективы изрядные, оттого промышленники, давно поделившие в Англии каждый дюйм, принялись обживать здешние просторы, благо и на самом высоком уровне Россия и Альбион перестали считать друг друга врагами.

Король Великобритании Вильгельм IV, занявший престол в весьма зрелом 64-летнем возрасте, не горел желанием вступить в очередную войну, только если она не сулит исключительных выгод империи. Русские сумели убедить его в полезности союза, пусть временного и не всеобъемлющего. Оттого Персия, лишённая европейской поддержки, потерпела жестокое поражение от армянских и грузинских дивизий генерала Еромолова, отдав в откупное Юго-Восточный Кавказ. В высшей степени примечательно, что Алексей Петрович, отныне — некоронованный король Кавказа, в персидской кампании не применил ни пароходов, ни иных новомодных штучек, рождённых в Тагиле, не запросил помощи у Государя, обойдясь проверенным оружием и полагаясь на мужество казаков да горцев. Рядом с христианами рубила персов магометанская Дикая дивизия, чьи воины на Коране клялись в верности российской короне.

Иван Фёдорович Паскевич, с ревнивой завистью внимавший вестям с берегов Каспия, рычал в бессилии, не имея возможности выбить басурман из Крыма. Османы — куда более весомый враг, и премьер с правительством велели терпеть да силы копить.

А Мэрдок, убедившись, что всего лишь за год превзошёл британских соотечественников в локомотивном соперничестве, вдруг к этому делу остыл, но и к самоходным дилижансам не вернулся. Шотландец уцепился за Аносова, Кулибина, Черепановых, пытался найти ключик к сердцу расчётливого Лобачевского. Однажды выволок на свет Божий кучу рисунков, убеждая срочно озадачиться созданием водного парохода особенного вида.

— Глядите, господа: русские и европейские стимботы имеют движителем гребные колёса, напоминающие тяговую колёсную пару локомотива. Эти дикари не видят разницы между водой и железными брусьями дороги! Однако я читал про некого американца Джона Фитча, который паровую машину соединил с архимедовым винтом. Но он вскоре умер, а никто не сподобился использовать идею, она даже не запатентована. Мистер Николай Иванович, как вам этот прожект?

Лобачевский долго крутил лист, потом вынес осторожное резюме.

— Очень, очень смелая мысль. В действительности, ничего нового, каждая лопасть мельницы есть отдельный сектор винта Архимеда. Здесь тоже — подвижная упругая среда… Откровенно скажу вам, дорогой Джон, недостаточно данных для точного расчёта. Полагаю лишь, если верить вашим эскизам, нам надобно судно длиной не менее дюжины саженей и паровая машина в пятнадцать-двадцать индикаторных сил. Остерегусь опережать события, однако кажется мне, что таковое механическое судно изрядно обгонит колёсное. Но с парусом тягаться не сможет. Разве что под парусом по ветру, на машине — против ветра.

Вот тут послезнание пригодилось. Очень я поддерживал Мэрдока, зная, к двадцатому веку винт вытеснит гребное колесо. Пусть даже его отвлечение от дел железнодорожных, на сей момент для меня первостепенных, изрядно мешало. Но — общий прогресс важней!

Аносов, старший на нижнетагильских заводах в моё отсутствие, послал письмо в правительство с прошением ассигновать на опытовый баркас. Чрезвычайно скоро, двух месяцев не прошло, получил одобрение. Я убедил Павла: корабль, движущийся в штиль и против ветра, как нельзя ко двору окажется. Пусть и не сразу, суда столетиями улучшаются, от поколения в поколение, а парусно-паровые едва появились. Но пробовать стоит, даже рисково, иначе опять плестись в хвосте у западных заводчиков. Оттого весной 1830 года невеликая уральская речка Тагил приняла в свои мелкие воды диковинную лодку с одной мачтой и трубой, вызвав массу домыслов у местных обывателей.

Творческие метания Мэрдока внесли сумятицу. Премьер-министр и владелец частного Демидовского завода в одном лице велел Аносову не распыляться на излишние новшества. У предприятий есть задания, под которые трачены деньги, ударено с покупателями по рукам. Поэтому шотландец принялся порхать эдаким мотыльком с гаечным ключом в лапках, оправдывая денежное довольствие каскадом идей, а заводы продолжили работать по разнарядке, отправляя сотни паровых машин со снастями по всей России, заменяя непостоянные и не слишком благонадёжные ветряные и водяные механизмы на мощные паровые приводы. Да и с наземными пароходами дело не осталось на месте. Один подобный аппарат, который в этом мире не получил ещё привычного мне наименования «бульдозер», весьма поразил регента и малолетнего императора, когда те со свитой оказали честь лично явиться в Тулу и узреть соединение двух отрезков железной дороги Москва-Луганск.

Честь открыть дорогу выпала Демидову.

— Прошу Вас, ваше высокопревосходительство, — перед премьером угодливо склонился путейский инженер, к его неудовольствию — с германской фамилий, будто своих не хватает. Он протянул Демидову молот, призывая лично забить последний костыль, тем самым соединив Москву и Орёл. — Сюда извольте ударить.

Павел уцепил длинную рукоятку за кончик. Я вдруг смекнул: прицелиться-то он не может, объёмистый живот не даёт разглядеть всё, что внизу. Грохнул куда-то мимо, отчего мелкий щебень разлетелся по радостным лицам приглашённых, стерев улыбки и оставив грязные пятнышки на чистом костюмчике юного царя, а молот вырвался и упал на железный брус, именуемый путейцами по-европейски «рельса». Демидов попробовал согнуться, чтобы снова ухватиться за ручку, но я его опередил.

— Довольно! Не премьерское это дело — молотом махать.

Я легко забил костыль в шпалу и пригласил сильных мира сего проехать южнее Орла. Там Демидов увидел картину, доказывающую — не зря мы выжимаем досуха казну России в пользу пара. Могучий пароход, раза в полтора выше хранящихся в Кремле и увенчанный спереди широкой стоячей лопатой, сгребал землю, устраняя неровности насыпи, как, наверное, не справились бы и две сотни крестьян или переселённых магометан. Премьер соизволил прогуляться к нему, окунувшись в клубы пара и копоти, чтобы вблизи послушать размеренное «буф-буф-буф» могучего мотора. На серой железной боковине бульдозера был глубоко выдавлен штемпель «Старый соболь», демидовская нижнетагильская марка.

Один из газетчиков вынес и установил дагерротипную камеру для получения «моментальных картинок». Впрочем, момент длинен — надобно позировать добрый час не шевелясь, что неуместно было и царю, и главе правительства, чрезвычайно занятого державными делами. Умелец не растерялся и запечатлел грандиозную стройку с землекопным пароходом. Такая машинерия вдруг в дремучей России — подлинная сенсация.

Да, газеты ликовали, но были и другие голоса. Через полторы сотни лет они назовут себя «зелёными». А здесь они принялись высмеивать главный державный прожект. Поэт Дмитрий Струйский, личность ветреная и не устоявшаяся, заявил о гибели богоносной Руси, ежели пароходы заполнят не только дороги, но и реки, а потом в воздух поднимутся.

И я молю благое провиденье, Чтоб воздух был на вечность недоступенБессмысленным желаньям человека. Зачем туда, где блещет это солнце, Переносить железный пароходС его промышленностью жадной? Пусть на земле для бедной, пошлой целиВлачится он, как червь презренный!

Демидов, до поэтических новшеств охочий, прочитал сей стихотворный опус и, полагаю, пожалел о свободе слова в обновлённой России. Это же не значит — можно болтать всё, что Бог на душу положит! Видел бы он жёлтую прессу России 1990-х годов…

Вот напишу Мердоку, Аносову, Лобачевскому, что при некоторых условиях можно сделать полноценный самолёт с паровым двигателем, как американский Эирспид… Жаль, провалившись в 1812 год, не захватил его чертежей. Утерли бы нос всем, подобным Струйскому.

* * *

В то время как Мэрдок носился по реке Тагил, бесконечно опробуя на «стимботе» винты разного вида, Лобачевский, насколько это возможно было среди лавины заданий по расчётам, замкнулся и часами не выходил из флигеля демидовского дома, для проживания ему предоставленного. Шотландец ворвался к нему однажды с всклокоченной мокрой головой, кровавой ссадиной на лбу и огнём в глазах, безумных даже для семейства Мэрдоков.

— Получилось! Чёрт побери, получилось!

Математик, спокойный как таблица логарифмов, воззрился на Джона.

— Говорите толком. И почему вы такой мокрый?

— Ерунда, — отмахнулся изобретатель. — Как только этот дикарь Данила резко клапан дёрнул, лодка рванула, словно за ней дьявол погнался! Я вылетел в воду.

— Потому что смотрели не за машиной, а свесились к винту у кормы. А ежели б вас лопастью порубило?

— Чушь, — беспечно заявил тот, к которому композитор Глюк являлся чаще, нежели ко всем остальным тагильцам, вместе взятым. — Жаль, бот уплыл.

— Куда?!

— Известно куда — ниже по течению.

— А Данилка?

Мэрдок развёл руками.

— Тоже в воду упал, надеюсь — выплывет. Я распорядился лодку поймать, где-нибудь к берегу да приткнётся. Не важно, цифры последнего винта наличествуют. Можете считать его идеальным, коллега! Ваш труд окончен!

— По-моему, только начинается, — Николай Иванович указал рукой на заваленный бумагами и книгами стол.

— Ну-ка, поделитесь! А то кроме как о винтах мы с вами месяца два не разговаривали, — окрылённый успехом, едкий британец стал вдруг на редкость добр и заинтересован.

— Охотно. Толчок мне дал арифмометр, из Англии привезённый. Как подручное средство хорош, но не более: на нём только четыре арифметических действия доступны. Стал я думать, как механическую машинку сделать, да похитрее. Лучше — чтобы аппроксимацию выводить, например, для замены криволинейной поверхности близкой к ней ломаной линией. Тот же гребной винт описать и рассчитать. Попались мне в руки труды Чарльза Бэббиджа по теории функций и механизации работы с ними. Вы в курсе, он машину для табулирования построил, удачную?

— Краем уха. Меня всегда более паровая механика интересовала, нежели чистая математика. О'кей, слушаю дальше.

— Далее Бэббидж описал принцип дифференциальной машины, а затем и аналитической, но, насколько я знаю, построить их не смог. Главное — он доказал, что возможен механизм, в котором не только исходные числа, но и манипуляции с ними задаются положением рычажков. Ваш соотечественник назвал это непривычным для русского уха словом «программирование». Раньше во всех механических аппаратах для изменения программирования надо было шестерёнки менять. Да и другие термины сложно на русский язык перевести, разве что крайне приблизительно — склад (store), мельница (mill), управляющий механизм (control), вход-выход данных (input/output).

— Вспомнил! — воскликнул Мэрдок. — Чтобы каждый раз рычажки пальцами не двигать и тем самым избежать ошибок дикарей, вводящих программу, он предложил картонные карты с пробитыми отверстиями, которые автоматически приведут кулисы рычагов в заданное положение. Отличное начинание, мог дорогой друг Николай Иванович. Что же вас останавливает?

Тот улыбнулся своей особенной улыбкой, не застенчивой, как у Кулибина-младшего, и не радостно-самодовольной как у шотландца. Математики витают в воздушном мире цифр и оттого тешатся иллюзией, что им открыто секретное и другим недоступное тайное знание.

— Теоретически я понимаю, как построить этот аппарат. Но он будет состоять из тысяч шестерён. Все вычислительные машины вроде арифмометра приводимы в действие мускульной силой одной руки, оттого на механизмы давление малое. Если на дифференциальный агрегат, требующий пудового нажима, подать крутящий момент с мощного внешнего привода, с той же паровой машины, зубья обломаются. То есть нужна точность часового механизма и прочность парохода…

— Или совет товарища, который в этих делах разбирается больше вас, — покровительственно перебил Джон. — Во-первых, закажем у Аносова лучшую сталь, крепче оружейной. Во-вторых, посчитаем размер первичных шестернёй и нагрузку на них. В-третьих, это в Англии надо экономить объём и вес металла. В России главное — размах! Если приводной вал сделать толщиной с руку, соединить его с паровой машиной сил на сорок, а всё сооружение займёт сколь угодно пространства, пусть трёхэтажный дом, вас это устроит? — Мэрдок доверительно склонился к присевшему за стол Лобачевскому и положил влажную ладонь ему на плечо. — Перфокарты вырежем из железных пластин, по-русски основательно. Только обещайте мне: употребите ваше умное детище на расчёт идеальных винтов для судов любого водоизмещения, о'кей? Тогда — я с вами.

Получив в Москве письмо от наших тагильских самородков, где Аносов рассказал о рождении первого в этом мире программируемого компьютера, пусть — на механической, а не электронной базе, я взволновался не на шутку. Одно только вспомоществование императорскому семейству родить наследника мужского пола обернулось смертью и царице, и её сыну, крушением монархии, установлением диктатуры… Каких демонов вызовет кибернетика XIX века?

Новые паровые машины, пароходы, а теперь ещё стимботы и дифференциальный вычислитель потребовали не только металлов, угля, рабочей силы. Вызрела нужда в точных станках — токарных, фрезерных, сверлильных, зуборезных. А как были выделаны первые тагильские, тут же спрос со стороны появился, и не только для российских заводов.

Аносов жалел, что в сутках лишь двадцать четыре часа, и те использовал как мог. В свободную минуту бомбил Государя и правительство депешами, умоляя ускорить железную дорогу к Волге и от неё — к Уралу. А также соединить Волгу с Доном, если не каналом, то опять-таки железной дорогой, ибо поток угля, железа и прочего возрос неузнаваемо. Россия, пусть и с запозданием, шагнула в промышленную революцию, сила потрясения от которой не уступает декабрьскому бунту на Сенатской.

О том времени, неуловимо напомнившим энергические реформы Петра Великого и сулившим столько надежд на счастливую жизнь и лучшее будущее, в славе и богатстве, много позже напишет Николай Алексеевич Некрасов, надеюсь — в этом мире тоже:

Благодатное время надежд!

Да! прошедшим и ты уже стало!

К удовольствию диких невежд,

Ты обетов своих не сдержало.

В том, что не всё удалось как задумалось, вряд ли виноват был премьер-министр Павел Николаевич Демидов и наши нижнетагильские мастера. Страна не жила за неприступными горами и широкими морями, а неожиданный взлёт её торговли и промышленности изрядно обеспокоил соседей-недругов, такого роста не ощущавших.

Чего-то подобного я ожидал, но надеялся — у нас гораздо больше мирного времени. Россию в этой реальности миновало польское восстание 1830 года, потому что дядя нынешнего императора последовал моему совету и отпустил Польшу на все четыре стороны сразу по окончании войны с Наполеоном, обобрав сторонников корсиканца до нитки.

Маша повзрослела, и Аграфена Юрьевна работала над выгодной ей партией, конечно же — из новой знати, сторонников прогресса и паровой индустрии. Наши с Грушей детки тоже росли, семью не поразила обычная для эпохи детская смертность. Мой фельдшерский стаж и опыт жены в офицерском госпитале двенадцатого года позволили наладить дома санитарию и гигиену, подобной которой не знала, пожалуй, и императорская семья. Конечно, порой мы болели, респираторные заболевания, именуемые здесь инфлюэнцей, нас не миновали, но и только.

Увы, всё хорошее однажды заканчивается.

Глава 12

В начале апреля 1831 года в шишковском особняке на берегу Яузы, где нынче проживала вдова Александра Семёновича с вторым супругом — Александром Павловичем Строгановым, возвращённым после шушенской ссылки, собрались гости. Лилось шампанское, играла музыка, кавалеры приглашали дам на круг вальса, учреждались висты, искушённая публика обсуждала новую Итальянскую оперу, Юлия Осиповна царила как всегда… Но в разговорах, танцах и даже в молчании угадывалась мрачная тень, из-за которой обрывались остроумные эпиграммы, гасли улыбки. Самые легкомысленные из присутствующих, юные девицы на выданье, и те ощущали близость трагического поворота, о коем неуместно напоминать вслух, ибо матушка тут же возбранит за mauvais ton (7).

(7) Дурной тон (фр.)

Груша шепнула:

— Милый, война ещё не началась… Отчего же её дух словно витает в воздухе?

— Потому что война — слишком большое событие. Её приближение чувствуется как локомотив, который ещё даже не показался за поворотом, но уже доносится его шум, а над лесом клубится дым. Да, дым войны.

— Мне страшно… Терзают непонятные предчувствия. Неужели снова, как в двенадцатом?

Я попытался её успокоить.

— Такого точно не будет, поверь. Враг не дойдёт до Москвы, нет сейчас у России врагов, равных Наполеону.

Из курительной донёсся смех. Там мужчины о предстоящей войне судачили громко и подробно. Первую скрипку ныне играли военные, даже ни разу на поле боя себя не испытавшие.

Султан Блистательной Порты заявил о притязаниях на Грузию, Кубань и Приазовье, намереваясь превратить Чёрное море во внутренний османский бассейн. Демидов ответил предложением немедля убраться из Крыма и объявил мобилизацию.

Оставив супругу с Юлией Осиповной, я тоже шагнул в курительную к господам при эполетах — бравым военным, не нюхавшим порохового смрада Бородино и носившегося в воздухе жуткого привкуса сгоревших заживо человеческих тел в захваченной французами Москве. Знаете, как пахнет людской ливер, вывернутый наружу после попадания в туловище пушечного ядра? Как смотрят в низкое небо остекленевшие глаза в отрубленной голове? Как пахнешь ты сам, не имея возможности сходить в баню неделями, переодеться в свежее исподнее, всё время находясь в походе? А ведь эти (достойные — без сомнения) господа в большинстве своём не воевали даже под Муромом, ни с Демидовым в ополчении, ни против нас.

Строганов, возглавлявший армию на Волге, занимал более чем скромный пост в одном из коммерческих банков, соответственно — носил статский фрак. Вместе с помилованием получил он восстановление в правах, его генеральский чин обер-фюрера К.Г.Б. обернулся бригадным генералом от инфантерии в отставке.

Он первый сказал: действительных военных пошлют, куда приказ выйдет, а он намерен записаться волонтёром к Паскевичу, принять под начало хоть бригаду, хоть полк. Да хоть взвод.

Мне был понятен его порыв. Пять лет минуло, конечно же, никто не забыл его гэбешные «подвиги», Александр хотел искупления, очищения доброго имени, если не для себя, то ради наследников. Другие восприняли заявление Строганова иначе, некоторые — превратно, даже Пушкин.

— Александр, любезный, совсем не юн ты, как в Бородине — уже ли дома не сидится? И как бы ни был против я жандармского засилья, но в час войны московский плебс всенепременно всколыхнётся, особенно в отсутствие узды, твой мрачный опыт пригодится.

Хозяин приёма отвлёкся от устных баталий. Сырые строки великого поэта, складывающиеся уже в некоторый стихотворный размер, подтвердили известный слух — он не отдыхает, творит всегда, без передыху жонглируя словами, подбирая их подобно крупицам мозаичного полотна.

— Прав ты, брат Пушкин, только выхода нет иного. Павел до сих пор зверем смотрит. И шушуканье за спиной изрядно надоело. В речах о Бородине меня разве что ты вспоминаешь, остальные норовят попрекнуть конфузом под Муромом, где я под знамёнами Пестеля пробовал воевать Демидова.

— А сейчас премьер глаз не сводит с Юлии Осиповны и оттого к тебе неровно дышит, — добавил поэт. — Нет справедливости в мире. Меня он тоже в Крым решил отправить.

— Господи, тебя-то зачем?

— Чтоб патриотическая муза снизошла, и я, подобно Державину, отписал ему хвалебную оду.

Строганов расхохотался, привлекая лишнее внимание.

— Что-то совсем Пал Николаич от земли оторвался, хоть и сложно ему при изрядной-то массе. Пушкина — в придворные лизоблюды! И что ты ему ответствовал?

— Государей не принято посылать на срамные уды. Сказал ему уклончиво, что искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудою. Вдохновения не сыщешь, оно само должно найти поэта. Приехать на войну с тем, чтоб воспевать будущие подвиги, было бы для меня, с одной стороны, слишком самолюбиво, а с другой — слишком непристойно. Я не вмешиваюсь в военные суждения. Это не моё дело, — Александр Сергеевич хитро прикрыл один глаз. — Чтоб не докучал мне он более, я принял с благодарностью приглашение Ермолова. Алексей Петрович — мой друг, а новая турецкая война Кавказ не обойдёт. Так что обрету в горах и вдохновенье, и толику рискованных предприятий, кои мне по сердцу.

— Мудро решил. Стало быть, до окончания войны больше не свидимся?

— Мужчины меж собой легко переносят расставание, брат. А как же с дамой сердца? — тёмные пушкинские очи качнулись в сторону малой залы, где блестящая хозяйка развлекала гостей. — Чем заменишь ночи, полные неги и страсти?

— И чем же?

Великий поэт заговорщически понизил голос для декламации шаловливых виршей, их услышали только мы со Строгановым:

Я научил послушливую руку

Обманывать печальную разлуку

И услаждать безмолвные часы…

— Нехорошо пошутил-то, Александр Сергеич! — граф неподдельно возмутился скабрёзной вольности поэта. — У самого, баловня женщин и судьбы, небось не завелось сердечной привязанности, чтобы в кавказской дали сердце ёкнуло? Твой вечный стиль — стихи сложить о любви неземной, «я помню чудное мгновенье», назавтра посвятить другие вирши иной властительнице дум.

— Вредно тебе с поэтами общаться. Сам строфой заговорил. Но ты не прав. Пройдём в зал, и там непременно познакомлю с Натальей Николавной Гончаровой, истинной belle femme. Поверишь ли, когда впервые увидал её, она не вошла — взошла подобно звезде, затмив другие светила, — тут Пушкин взгрустнул. — И, увы, с её маменькой в сопровождении, та на помилуй Бог не хочет видеть подле дочери ветреного поэта. Сие зловредное существо рассудило, что дочь интересна и модна, и для многих желанная партия, оттого скорее тщится выдать её замуж, ибо война убивает женихов. Посему, мой толстокожий друг, убегаю на Кавказ от любви возвышенной и неразделённой.

Я с чувством пожал ему руку. В моём мире Пушкин прожил до 1837 года, до роковой дуэли, но история уже совсем другая, Александр Сергеевич может гораздо раньше нарваться на бретёра, не менее удачливого, чем Дантес, или на черкесскую пулю.

Закончился приём у Строгановых, и следующий тоже, а в воздухе таяла весна, несущая на этот раз не предчувствие легкомысленного лета, но ожидание просохших дорог, по которым пойдут войска, дабы вернуться в куда меньшем числе. Ермоловская победа над персами, поднявшая боевой дух в новой Империи, здравомыслящим людям не застила взор обманчивыми надеждами — османская армия не в пример сильнее шахской.

Демидов трижды отклонял моё прошение и согласился, наконец, отправить меня к Паскевичу, только когда я пригрозил выйти в отставку и идти в армию вольноопределяющимся. А что, на чин и звание наплевать, снова сколочу егерский спецназ, только с магазинными винтовками и револьверами; нашему брату едино: что турок, что француз, все они, пришедшие на нашу землю, одинаково падают рылом в эту землю, получив пулю в башку.

Груша знала о моих стремлениях и молилась, чтоб премьер и четвёртое мое прошение порвал, как три прежних. Посему ничего не сказал ей заранее, объявил ей, детям и Пахому накануне отъезда, запретив проводы.

Жена даже не плакала, не причитала. Только стояла, прижав руки к груди, дети бросились обнимать… Один Пахом сказал спокойно, будто не удивился ничуть: я с вами, барин. А ведь ему — под пятьдесят, по меркам простого люда он старик, куда ему на войну! Но — поехал.

У меня неоплаченный долг. Не победи декабристское восстание, османы не захватили бы Крым.

С другом должником перед совестью провидение свело меня накануне отправки. Моим спутником, как в двадцать шестом стал Александр Строганов. Он не стал запрещать супруге проводить его, от чего я стал свидетелем душещипательной сцены на амбаркадере московского Южного вокзала.

— Если с тобой что-то случится, я не переживу! — причитала Юлия Осиповна и рыдала, не пытаясь скрыть или хотя бы утереть слёзы.

— Генералов редко убивают, душа моя, — утешал её граф. — Скажи лучше, когда сама Москву покинешь. Дородный сластолюбец непременно начнёт домогательства.

— Сразу же, милый. Отправлюсь в Питер с Володей и Федей.

— Лучше к родственникам в Варшаву.

— Понимаю тебя. Верно, так будет лучше.

Со Строгановым ехал Григорий. Мой, теперь вернувший себе военный статус денщика, подначивал Григория — а не окажемся ли мы опять по разные стороны как под Муромом.

Мы с Александром коротали за картами и разговорами. Тонкая нитка из пары рельс связала центр страны с будущим Южным фронтом, дабы перевезти огромное количество людей, коней, оружия и припасов, что без водных путей ранее невозможно было бы. Она оборвалась в степях малороссийского юга, не дотянутая до Таганрога из-за турецко-татарской напасти. Западная ветка закончилась среди шахт у слободы Александровки. Её чаяли продлить в Одессу и дальше, но куда там! Не под самым же османским носом затевать строительство.

Генерал от инфантерии Иван Фёдорович Паскевич, в распоряжение которого я получил предписание явиться, показался мне начальником огромного улья. В том улье сбилось несколько роёв, и толково управлять ими не было никакой возможности. Собранные в мирное время полки ещё находились в исправном виде, почти готовые к смотру в высочайшем присутствии, в подогнанной и единообразной форме, начищенным оружием и бравыми молодыми офицерами, для коих война служит шансом проявить себя на бранном поле, а не потерять на нём голову. Здесь, у берегов безвестной речки Кальмиус, они как по нитке разбили шатры, радуя глаз уставным благолепием и услаждая слух звуками привычных армейских дел.

Однако были и другие, и в превосходящем множестве. Запасные батальоны, где на четыре сотни недавно призванных солдат приходится два унтера и один офицер, срочно собирались в пехотные полки, сразу же испытывающие недостаток всего: оружия, формы, инвентаря, а главное — умелых командиров; не хватало и полковых, и дивизионных.

Казалось бы, с начала беспокойного XIX века Россия воевала почти непрестанно, и понюхавших порох должно остаться вдосталь. Однако роспуск фюрером Императорской армии привёл к тому, что большинство офицеров западных кровей, исключая германскую, тотчас отбыли на родину либо вышли в отставку в России. Павел Демидов, наоборот, немцев обидел, среди них — стране верных и ничего против не злоумышлявших. Часть сосланных при Пестеле от службы отказалась наотрез. Из числа повешенных Благочинием, наверно, многие и согласились бы, но уж точно были не в состоянии.

Узнав, где штаб Паскевича, я отправился к нему представиться, Строганов неустанно следовал рядом. Опередив нас на минуту, к временной ставке командарма прибыла стайка чистеньких лакированных офицериков в идеально отглаженных мундирах и блестящих киверах, кто-то прихватил с собой лакея с гражданки, и тот усердно полировал им сапожки, чуток запылившиеся. Ни дать, ни взять, вчерашние выпускники Николаевского лейб-гренадёрского.

Мимо проскакала полусотня донцов. Один из свежевылупившихся цыплят удивлённо глянул на всадников и спросил: «Le cosaque?», потому что казаков кроме как на параде они не видывали, а в Москве да в Петербурге те иначе выглядят. Другой выругался, потому что поднятая копытами пылинка осмелилась лечь на его сапоги, назвав казаков пушечным мясом, chair a canon.

Мы переглянулись со Строгановым и поняли друг друга без слов. Эту «золотую молодёжь» придётся ломать через колено. А в Питер немедленно понесутся доносы, что выскочка граф (дворянин в первом колене — выскочка и есть) и бывший шеф К.Г.Б. наводят террор хуже пестелевского.

Даже не думая чистить сапоги, если гавкнет — я Паскевичу про разрубленный кивер напомню, мы вошли в штаб.

— Ваше высокопревосходительство! Генерал-майор…

— Входите, Платон Сергеевич, дорогой, и не утруждайтесь лишними церемониями. Я сейчас освобожусь. Александр Павлович, вы тоже? Вот сюрприз. Лично вас — не ожидал.

Низенький, широкий и до странности пыльный особняк, принадлежащий местному шахтовладельцу Ивану Ивановичу Шидловскому, ныне превращённый в штаб развёртывающейся армии, гудел от топота офицерских ног, при этом накалялся подобно русской печке — лето выдалось жаркое.

Коротконогий толстячок, протолкнувший мясистое тело в сером сюртуке среди зелёных военных мундиров, всучил Паскевичу стопку неких бумажек и настойчиво потребовал «незамедлительнейшего их рассмотрения», после чего генерал просто отправил всю пачку в корзину для мусора. Незадачливым просителем оказался тот самый шахтовладелец.

— Довольно, Иван Иванович! Дурно сетовать на невзгоды, когда Россия в опасности не меньшей, нежели в двенадцатом году. Да и цифры вы изволили написать, Бога не убоявшись, — Иван Фёдорович глянул строго на Шидловского, который под генеральским оком стал словно бы скромнее ростом, ещё более напоминая внешностью свой дом. — Живы будем, пишите сразу на высочайшее имя. Не смею вас задерживать.

Командующий армией выразительно кивнул адъютанту, отчего тот ухватил просителя за локоток. Затем Паскевич крепко пожал мне руку.

— Услышал господь мои молитвы! Боевой генерал, прошедший Бородино, Березину и Муром!

— Боюсь, у вас преувеличенное мнение о моих талантах. В двенадцатом в бою командовал батальоном, не более. Под Муромом мы лишь напугали пестелевых, они разбегались быстрее, чем гибли под пулями. Верите ли, нигде в штыки нас не встретили, успевали или штык в землю воткнуть, или смазать пятки салом.

Паскевич с иронией покосился на Строганова. Тот, привыкший к насмешкам, сделал каменное лицо.

— Зато ты да Демидов — единственные, кто командовали пехотой, идущей за пушечными пароходами. У меня командир дивизии, которая их получит, временный исполняющий, полковник всего лишь. А над полком, что за железками вашими пойдёт, вообще командира нет. Пополнение офицерское присылают — горе одно. Особенно свежие питерские офицерики, паркетные шаркуны! Глядеть противно.

— Выглядят они как раз надраенными, хоть в караул по коридорам Зимнего ставь. Трутся у штаба, пёрышки чистят, солдат рассматривают, они им в диковинку. Как назвал казаков тот щёголь?

— Пушечное мясо, ваше высокопревосходительство, — напомнил Строганов. Он держался подчёркнуто официально, не получив и капли радушия, доставшегося мне от Паскевича. Тот как раз обратил на него внимание.

— Что же вам, сударь, в действующей армии надобно?

— Воевать, ваше высокопревосходительство. Подал прошение Демидову об освобождении меня от статской службы. Здесь я вроде волонтёра. Готов командовать бригадой, полком, а ежели не доверите — хоть на передовую со штыком наперевес.

— Дивны дела твои, Господи. Офицеров ни у тебя, ни у правительства не допросишься, а генералы сами в пекло лезут. Так что и не знаю, — Паскевич глянул на возроптавших штабистов, те примолкли.

Я не сочувствовал Строганову, но понимал его. Командование К.Г.Б. да позорный поход против Демидова уронили его авторитет до земли. И банковская служба при новой власти не добавила престижу. Но слова, что готов на передовую, сказаны были неспроста, обдуманно. Здесь его не ждут развёрнутые знамёна и громкие фанфары.

— Вот что, Александр Павлович, — вымолвил, наконец, Паскевич. — Располагайтесь, осматривайтесь. Завтра к десяти прошу на военный совет. Там и решим, где больше всего не хватает командующего… с вашим опытом.

Хотя на круглом малороссийском лице его не отразилось насмешки и густые бакенбарды, спущенные на щёки до губ, не двинулись в улыбке, Строганов наверняка нутром почувствовал эту колкость. А повернувшись к двери — и спиной.

Коль вызвался — терпи. Не время возмущаться: время искупать ошибки. Турецкая война даёт возможности не только юнцам, не видавшим казаков.

— Задача, — произнёс генерал, когда закрылась дверь за бывшим обер-жандармом. — Господа, я представить не могу, как назначить его над офицерами, с таким-то послужным списком!

— Сие совершенно невозможно, — подтвердил Евгений Александрович Головин, начальник штаба. — Придумаем ему какой-нибудь невидный пост, пусть отирается поблизости. Потом станет соучастником нашей победы.

Или в числе виновных поражения. Начштаба это вслух не произнёс, однако, как мне стало понятно из дальнейшего, неясность исхода ближайшей баталии здесь ни для кого не была секретом. Но Головин, давая подобный совет Паскевичу, не учёл настрой бывшего жандарма — смыть позор любой ценой. В годы, минувшие после возвращения из Шушенского, Строганов постоянно слышал кривотолки: Демидов его по-родственному пощадил, Шишкова упросила быстрее жениха из ссылки отпустить. А уж число невинно пострадавших дворян Владимирской губернии, недолго именовавшейся Клязьминской, было воистину значительным. Положим, зондеркоманда Дубельта не слишком Строганову подчинялась — кто теперь вспомнит об этих деталях? Несколько тише вели себя декабристы с Сенатской, успевшие попасть под тяжёлую руку К.Г.Б. и возвращённые из Сибири, ибо понимали, что не без их стараний Россия получила страшные два года Республики.

На совещании, где штаб докладывал оперативную обстановку на войне перед грядущей битвой, я впервые присутствовал с генеральскими эполетами на плечах, отчего не выглядел белой вороной среди золотомундирного шитья, как случалось при Кутузове.

— Располагаем сведениями, что армия Махмуда II под командованием генерала Девлет-Гирея силами до ста двадцати тысяч конными и пешими ударит по русским пограничным крепостям за Перекопом и двинется на север к Днепру и Херсону, — сообщил Головин. Ежели выступить немедля, предстоит марш в пятьсот вёрст, последние полторы сотни по безводной степи. За переход силы наших войск истощатся, а развёртывание на глазах неприятеля побудит того напасть в самый дурной для нас момент. Оттого имеет выгоду иной путь — севернее, к Херсону, перегородив османо-татарскому корпусу дорогу на Днепр. Тогда безводная степь — наш союзник, ибо измотает их переходом.

Слова генерала встретил глухой ропот, однако никто не высказался. Потом заговорил Паскевич.

— Сожалею, господа, гарнизоны приграничных фортов при сём манёвре обречены. Я приказал оставить по плутонгу в каждом из них лишь для видимости и отправки гонцов на случай, если турок перейдёт границу. Жертвуя двумя плутонгами, сбережём дивизии.

Понятно, даже сдавшись в плен — гарнизонные защитники приговорены. Однако ничего лучшего никто предложить не смог, оттого штабной план был принят. Удовлетворившись, Паскевич объявил, что видит залог победы в новом оружии, потому велел рассказать офицеру о бронеходах, никогда против внешнего врага не использованных.

Инженер-майор Мирон Ефимович Черепанов боком встал, показав полное отсутствие выправки и неловкость, что он, недавно ещё крепостной, чуть не на равных говорит на военном совете с генералами.

— Стало быть, пароходы, бронёй покрытые, велено бронеходами называть. По железной дороге прибыла их дюжина. Аккурат до конца недели сборку закончим, — уральский умелец развёл руками. — Тады и двигаться можем.

Командир бронеходного полка, на язык не в пример бойчее, поведал подробности. Главная часть железной повозки — рама с бронёй и колёсами, запряжённая в восьмёрку лошадей, вне боя движется на конной тяге, за ней куча повозок с остальными частями машины и углём. Оттого на один бронеход в полку без малого сотня людей и полста лошадей. А инфантерии, обученной действию в строю с пароходами, нет ещё, и служба в них куда как опаснее, нежели в других местах: турок главный пушечный натиск именно сюда направит.

Паскевич спросил о развёртывании новых полков инфантерии, выслушал, нахмурив брови. Собранные с бору по сосёнке, они и вправду chair a canon, причём мясо не только для пушек, но и турецко-татарской конницы. А я, впитывая номера и названия частей, фамилии командиров дивизий и бригад, понял вдруг, что генеральские должности заняты и новых не предвидится. Оттого по окончании совета подошёл к командующему и попросил назначения Строганова к себе в подчинение, в полк смертников, прикрывающих бронеходы.

— Не положено ему полком командовать, Платон Сергеевич, — удивился Паскевич. — По чину бригаду бы ему, но нет у меня для него бригады.

— Позвольте мне. Меня послушается. Ему, по правде сказать, всё же больше доверия, чем барышням в офицерских мундирах, кроме парадов и караулов службы не видевших. Если надо — разжалуйте Строганова в полковники, не убудет с него.

— Не могу-с, генеральские звания император должен утверждать с подачи Демидова или военного министра. Хотя… — Паскевич хитро приподнял ус, сросшийся на щеке с бакенбардом. — Железячные наши воины просят сотню пехоты на экипаж, так что полка мало им. Усилю его и нарекаю бригадой, как раз ему по чину.

— Благодарю, князь.

— Как только примете сие нестроевое воинство, раздумаете благодарить. Ну да Бог вам в помощь! И не только Бог. Думаю я: за спиной бронеходов и строгановской бригады надобно отправить вторую твою бригаду инфантерии, ординарную, чьи солдаты заменят павших смертников, а коль удача не оставит — и в атаку перейдут, — Паскевич перешёл на доверительный тон. — Только прошу тебя, Платон Сергеич, сам-то на бронеходе не катайся. Не генеральское это дело. Вот с второй бригадой самое твоё место, команды пусть конные вестовые доставляют. Знаю тебя, конного егеря-партизана, схватишь ещё топор и пойдёшь размахивать…

— Зря вы так. За сорок мне уже. Набегался-намахался. Головой уже надо воевать, — ответил я неискренне, понимая: в бою всякое случается.

Глава 13

В оставшиеся пять дней до намеченного выступления всё прибывали в Александровку поезда с рекрутированным пополнением, запасами и лошадьми.

Худшие мои опасения по поводу строгановской бригады сбылись. Впрочем, попросившись на командование, лёгкой жизни он и не ждал. Полки инфантерии в обновлённой Российской Империи построены по образцу, в армии именуемому «трижды три». Три плутонга в сотне, три роты в батальоне, три батальона в полку — или тысяча человек, включая штабных, нестроевых и приданных. Паскевич велел влить в охрану бронеходов ещё четыреста душ во главе со старым штабс-капитаном, ветераном наполеоновских войн, тремя паркетными шаркунами в офицерской форме и двумя дюжинами унтеров. Тем самым нарастил полк до подобия бригады, в которой на деле полагается быть двум полновесным полкам.

Строганов выстроил своё воинство, не знавшее шагистики времён Павла I. Выглядело оно… не впечатляюще. Бригадир велел начать смотр.

— Слава России! — гаркнул старый штабс-капитан, в ответ пронеслось неровное «Героям — слава».

Отчего-то кричалка, заменившая республиканское «Хайль Пестель — зиг хайль!», в малороссийских степях показалась мне неуместной. Она напомнила «Слава Украине — героям слава» с неистребимым бандеровским душком. Но эта беда была меньшей из зол. На первом же офицерском совете дивизии нашёлся молокосос, посмевший попрекнуть Александра Павловича в жандармском прошлом.

Я попытался поставить щенка на место.

— Прапорщик, ежели считаете ниже своего достоинства подчиняться генералу, извольте подать рапорт на имя главнокомандующего о переводе. До его удовлетворения потрудитесь соблюдать дисциплину и выполнять приказания.

Юный офицер Бобров, наследник некогда громкого титула, но без состояния, особо ревностно относящийся к вопросам чести, так как иного капитала просто нет и не ожидается, нетерпеливо вскочил, опрокинув стул. Предмет немногочисленной мебелирации шахтоуправления, где с печального разрешения Шидловского разместился штаб бригады, стукнул по полу, а недовольный прапорщик выкрикнул, заглушая падение стула:

— Я подал рапорт его сиятельству господину Строганову, — штатское обращение к графу молодой князь издевательски выделил голосом, не упомянув полагающееся по военному чину «превосходительство». — Смею предположить, все офицеры бригады, для коих честь — не пустой звук, последовали или последуют моему примеру.

— Вы на службе, прапорщик, а не в цирке. И перед боем чаете, чтобы бригада осталась без офицеров?

— Отнюдь. Я желаю, чтобы бригаду покинул Строганов.

Слово прозвучало, и в комнате повисла тяжкая тишина. Казалось, притихла даже муха, бившаяся в стекло.

Александр порывисто дёрнулся, желая показать власть. Правильно, волчата обязаны знать: у старшего волка в стае есть клыки. Но немаловажно было и другое — за Строгановым всё армейское устройство, в основе коего подчинение младшего старшему, нравится сие кому-то или нет.

Стараясь выдержать тон, от которого стёкла подёрнутся инеем, я медленно произнёс:

— Его высокопревосходительство осведомлён о послужном списке бригадного генерала, как и я, командир дивизии. Не вам решать, прапорщик, кого назначать командиром над вами. В бою нам надлежит охранять бронеходы, от них зависит исход — виктория или позорная ретирада. Сие опасно и трудно. Коли струсили, прапорщик, пишите рапорт — переведу в обоз. Там вашей княжеской чести самое место.

Бобров побледнел. Весть об ужасном оскорблении непременно облетит войска.

— Вы унизили меня, ваше превосходительство. Как дворянин у дворянина я требую удовлетворения.

— Как вам угодно. По окончании войны — в первую же удобную минуту.

— Немедленно! — прапорщик уже не владел собой. — Или вам пощёчину влепить?

Симпатии присутствующих, до начала собрания находившиеся не на стороне Строганова, и Боброву не принадлежали. Война — не салонные посиделки, младший офицерский чин не должен вести себя подобным образом.

— Какой же вы полагаете исход дуэли, прапорщик? — вмешался Строганов.

— Смерть одного из дуэлянтов. Или обоих. Выбирайте оружие-с, ваше превосходительство.

Упиваясь собственной дерзостью, Бобров смотрел на Строганова гоголем: твоя очередь — следующая, бригадир.

— Понятно, — я обернулся к майору, командиру батальона, к которому причислен был излишне резвый князёк. — Распорядитесь, Фёдор Трифонович, взять смутьяна под стражу и заковать в железо. Дальше трибунал пусть разбирается.

— Суд офицерской чести меня оправдает! — гордо заявил Бобров.

— Отнюдь, — оборвал его Строганов. — Офицеры судят за попрание дисциплины. Вы же перед генеральной баталией с турками добиваетесь смерти командира дивизии, не удовлетворяясь дуэлью после войны. Так что под трибунал отправитесь за измену Империи. Вопрос об офицерской чести уж не стоит, вы её, князь, втоптали в навоз безвозвратно.

Он обернулся к остальным, не ожидавшим подобного поворота.

— Господа офицеры! Ежели кто-то сомневается в моей отваге или отваге Платона Сергеевича, не возражаю скрестить с ним шпагу в первый же день мира. А теперь продолжим собрание, ибо до мира нужно ещё дожить и сохранить наших солдат.

Паскевич, понимающий трудность положения Строганова и моего, утвердил приговор трибунала. На следующее утро Боброва расстреляли перед строем.

Александр, нервно сглотнувший, когда по степи прокатилось эхо винтовочного залпа, поблагодарил:

— Выручили, Платон Сергеевич. Иначе слушались бы, да злословили за спиной — снова у меня методы Расправного Благочиния.

— Потому и вмешался. Но дальше сам давай, крепи ордунг унд дисциплинен, камрад. Чтоб понимали: порядок в армии един, я начальник — ты дурак. Я не про тебя лично, Александр Павлович, принцип такой, ферштейн?

* * *

Марш по жаркой южной Малороссии, тем паче для плохо организованного воинства, вылился в жестокое испытание духа и воли командиров. Колонна растянулась на десятки вёрст! Ударь по ней татарская конница, не избежать бы беды. Однако день проходил за днём, но ни единого вражьего всадника, ни гонца о нападении на приграничные форты русская армия не увидела.

Засуха обезводила степь. С надеждой люди смотрели на облака, изредка закрывавшие солнце; ни одно из них не превратилось в тучу, одарившую дождём. Разве что по ночам выпадала роса, чуть увлажняя землю. Наверно, к северу и в лесах пока ещё была прохлада, здесь она исчезла начисто. Тележные колёса, копыта и солдатские сапоги разбили дорогу, истолкли её словно муку. После ночной стоянки войска начинали движение, проваливаясь в пыль на два-три дюйма.

Эта пыль превратилась в истинную казнь египетскую. Она клубилась столбом, висела облаком, оседая на одежде, обуви и на лицах толстым мягким слоем, забиралась в глаза, в уши, в ноздри и рот, забивала лёгкие, вызывая хрипящий кашель. Зелёные мундиры инфантерии и артиллерии, красные казачьи кафтаны, синяя форма кавалеристов, чёрные треуголки офицеров — всё стало одинакового серого цвета, как и масть лошадей.

Люди шли, обвязавши нижнюю часть лица платками и шарфами. А когда попадался колодец, у него каждый раз норовила вспыхнуть нешуточная драка, с трудом пресекаемая офицерами. Особенно худо приходилось арьергарду. Последние полки добирались к водопою, в котором спасительная влага вычерпана до капли, выпита до грязи. Доставка воды к колонне едва спасала людей от обморока, а лошадей от падежа.

В двенадцатом Пахом норовил принести мне каши побольше да с мясом, оттого я боялся — побьют его егеря. Сейчас же самым ценным призом стал котелок чистой воды.

Из-за неё, точнее — её отсутствия, даже самые горячие сторонники идти сразу к Перекопу замолчали, признавая правоту командующего. Вопрос в том только, как перехватить турецкую армию. От Ор-Капы до Днепра дорог мало, зато направлений много.

Покончив с делами, в том числе — не с самыми приятными, я отводил душу вечерами на привале, отписавшись домой. Донесения отправляются в Москву каждые несколько дней. Пройдёт неделя, может — полторы, и моя половинка прочтёт:

«Пишу вам, любезная Аграфена Юрьевна, поскольку выдалась свободная минутка. И разнежился я на горячем солнышке, ни в чем беспокойства не испытывая. Солнышко здесь такое, аж в глазах бело. Идем себе и ни о чем не вздыхаем, кроме, как об вас, единственная и незабвенная…»

Я чуть было не приписал «любезная Катерина Матвевна», спародировав письмо товарища Сухова из любимого фильма юности «Белое солнце пустыни». Груша его не смотрела и не догадается, не упрекнёт в бесчестном плагиате. Но — прервался. Пахом доложил, что меня просит к себе его высокопревосходительство, а сам кинулся счищать щёткой пыль с моего мундира.

Думаю, если бы имел походный вид, Паскевич вряд ли бы устроил мне разнос.

— Ужин со мной разделишь? Присаживайся! Поговорить решил с тобой в обстановке, так сказать, неофициозной.

— Благодарю, Иван Фёдорович, — я опустился на походный деревянный стул.

— Знаете ли, граф, с самого Малоярославца держу и не отпускаю наполеоновский трофей — повара Луи. Шельмец и каналья, зато готовит как Бог.

— Вот как? — носом, за последние недели не избалованным, я втянул тонкий аромат мяса и приправ. — Однако пленные должны быть возвращены…

— Не подозревайте меня в рабовладении. Содержание Луи таково, что не известно: он мне служит или я ему. Перед самой войной, признаюсь, прикупил я дворец Румянцева в Гомеле, он при фюрере государству отошёл.

— Знаю про сей дворец. Николая Петровича Румянцева казнило Расправное Благочиние в 1826 году.

Паскевич неприметным движением руки подал знак денщику, тот ловко налил вино в бокалы, отменно выученный прислуживать за столом.

— Да полно вам, Платон Сергеевич, прошлое ворошить. К тому же Румянцева, известного содомита, насколько я наслышан, повесили ещё и за казнокрадство. А только пятьдесят мне стукнуло. Пора думать о пенсионе и тихой старости. Что за дворец без истинно европейской кухни? Одно название. Дела без хозяина в Гомеле пришли в изрядное расстройство. Обустроюсь и перевезу туда Елизавету Алексевну с дочерьми и сыном. Не откажете навестить меня после войны?

— Почту за честь, ваше сиятельство.

— Вы ещё каблуками щёлкните, Платон Сергеевич! — развеселился Паскевич. — Лучше расскажите про парижскую жизнь. А я, знаете ли, только с седла Париж видел. У обывателя и завоевателя разный взгляд на вещи.

Понимая, что командующий читал и слышал про французскую столицу куда больше, чем про любой другой город мира, и лишь изучает меня, я вернулся воспоминаниями в счастливые месяцы, когда российские горести казались до поры до времени чем-то далёким и не касающимся меня лично. Пока не прочёл про казнь декабристов в Петропавловской крепости.

— Да, после смерти Александра Павловича страшные произошли события. Ныне принято его эпоху восхвалять, сравнивая с Республикой. Россия, которую мы потеряли, хруст французской boules… Увы! — денщик ещё подлил вина, Паскевич, сделав большой глоток, продолжил. — Покойный император возомнил себя великим стратегом, а русскую армию сильнейшей в Европе. Оттого опыт двенадцатого года и европейского похода мало учтён был, а введена сплошь показуха и бравада. Царя волновали парадный лоск, строевая выправка и послушание. Вы служили за океаном, а в России в то время генералы поделились на бдящих и стоячих. Не слышали? Самые бдительные не брезговали согнуться до земли, дабы проверить равнение носков инфантерии или копыт кавалерии. Некоторые же, тщась угодить государю, не жалующему складки на форме, строили отдельные мундиры «для приёмов» стоя, ибо при попытке сесть или согнуться трещали швы. Как говаривал один штабс-ротмистр, не служба, а одни экзерциции в экзерциргаузе.

Командующий повёл рассеянным взглядом, словно созерцая минувшее.

— Слава Богу, меня подобные нелепости обошли стороной, — вставил я для поддержания беседы.

— А Пажеский корпус, мой Бог, что там творилось! — вздохнул князь. — В дни несения службы во дворце воспитанники корпуса, одев поутру мокрые лосины, сушили их у печки на теле, а затем солдаты выносили юношей, вытянувшихся гвоздиком, и укладывали их в сани или на повозки. Так и везли во дворец, там расставляли как кукол в положенных местах. Главное — без единой складки на лосинах! Печально, что нелепо было в армии, трагично — что также во всём Отечестве. Декабристы и Пестель не могут иметь оправданья, но они вскрыли огромный гнойник, зараза от которого разъедала всю Россию.

Паскевич закурил трубку с длиннющим мундштуком.

— Я к тому это длинно рассказал, потому что русская история — зело извилистая и непредсказуемая. Кто знает, может лет через сто какой-то новый отечественный карамзин напишет, что декабристы — ангелы во плоти и борцы за прогресс, а монархия — суть реакционная и крайне вредная штука. Бумага стерпит любую глупость, не удивляйтесь, граф. Но мы живём сейчас, должны разбить турок и вышвырнуть их из Крыма.

— Вы так легко говорите об этом, Иван Фёдорович.

— Потому что знаю их. Османы сильны лишь при трёхкратном превосходстве в числе, сейчас и двух не наберётся. В артиллерии у нас преимущество, не считая бронеходов, они — тоже артиллерия, но подвижная и защищённая. Первую битву мы не просто должны выиграть. Я обязан сохранить армию достаточной силы, чтобы очистить Крым от нехристей. Тут, к сожалению, время против нас играет. Они подвозят подкрепления морем, а Черноморский флот совершенно расстроен. Хотя пару сюрпризов моряки обещают… Посмотрим!

От Паскевича я ушёл в противоречивых чувствах. Решимость и уверенность командующего подкупают, но не чрезмерны ли они? И что касается планов — по Бородино хорошо известно, что современные большие баталии никогда не проходят по заранее написанному сценарию. Можно расставить орудийные стволы строго по «Общим правилам для артиллерии в полевом сражении» генерала Кутайсова, а кавалерию и инфантерию в соответствии с наставлениями генерала Клаузевица, изгнанного из нашей армии Демидовым за германское происхождение. Далее же начнётся действо непредсказуемое. В нём, как любил говаривать штабс-капитан Николай Толстой из артиллерии моей бригады, как во всяком практическом деле — ничто не может быть определено и всё зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, и никто не знает, когда она наступит. Может, Паскевич и хороший полководец, но не Суворов он. Хотя тот же штабс-капитан и бригадный философ утверждает, что не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему во благо отсутствие самых лучших высших, человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твёрдо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него недостанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец.

— Что же вы предлагаете, Николай Ильич? — спросил как-то я у него, вытянув ноги на привале после того, как батальоны разбили лагерь на ночную стоянку.

— В первую голову — не брать пленных, — безапелляционно заявил тот. — Это одно изменило бы всю войну и сделало её менее жестокой. А то мы играем в войну — вот что скверно-с, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность — вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого телёнка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого телёнка под соусом.

У меня в голове перемкнуло… Клянусь всеми своими бронеходами, я уже слышал эти слова! Начал аккуратно расспрашивать артиллериста о семье, о детях. Тот охотно рассказал о жене, о её наследном имении в Тульской губернии, поместье называется Ясная Поляна, Бог пятерых деток послал Николеньку, Сергея, Дмитрия, Льва и младшенькую Машу.

Вот так совпадение! Пушкарь прочитал мне кусочек из «Войны и мира». Книга не написана ещё сыном его Львом Николаевичем, зато я знаю, откуда гений русской прозы нахватался престранных рассуждений «не брать пленных», так плохо вяжущихся с привычным толстовством. Эх, жаль, что «Войну и мир» учил только в школе и помню не очень, а до её написания в этом мире вряд ли доживу. Но если уцелею в ближайший месяц, всенепременно приеду в Ясную Поляну посмотреть на великого писателя.

А ещё где-то живёт Гоголь, с его «тиха украинская ночь…».

Да, тиха украинская ночь, чей покой нарушается лишь негромкими звуками отдыхающего военного лагеря. Глядя на звёзды, которые, быть может, через неделю увидят в степи одни только трупы сидящих вокруг меня солдат и унтеров, пока живых, я мягко возразил Толстому:

— В вас говорит горячность молодости, штабс-капитан. Не удивлюсь, если к зрелости и умудрённости опытом вы начнёте проповедовать иное — непротивление злу и насилию.

Разумеется, офицер не мог понять моего стёба.

— Быть не может! Простите, ваше превосходительство, а только странно всё это — покорность, непротивление… Клянусь, что никогда подобного вещать не буду. Вдруг, не дай Бог, последователи найдутся, слово какое придумают, «толстовство», например, — офицер даже фыркнул от неприятия им самим нарисованной картины. — Да и нет у меня склонности к писанию, разве что детям моим Бог даст талант… Нет, уж лучше на поле боя остаться-с, в обнимку с убитым мною османом.

В вечерних разговорах да в дневных мучениях, прерываемых короткими часами отдыха, минули дни. С тоннами пыли на плечах русская армия вышла к Днепру, чуть не выпив его в десятки тысяч человечьих и лошадиных глоток.

Черепанов с подручными срочно наладил бронеходы. Железные повозки украсились орудиями в носовой части, прицепными тележками сзади, приобретая сходство с вооружёнными железнодорожными локомотивами. Дав отдых дивизии, я безжалостно начал муштру, репетируя действия совместно с бронеходами. Чтобы зря не жечь уголь, их изображали обычные подводы, а инфантерия, став в каре тремя плутонгами, училась ходить, останавливаться, перестраиваться в шеренги для ружейной пальбы. Плохо, что обращению с винтовальными ружьями, или винтовками, у коих в стволе нарезы под пули удлинённой формы, а патроны с пистонами и в медных гильзах, солдаты не обучены, для экономии припасов тратить их не положено. Я позволил лишь выстрелить по пять раз, чтоб узнали как заряжать и целиться.

Большая же часть пехоты — со старыми ружьями с гладким стволом, прицельно стреляющими всего на несколько сот шагов. Так что Паскевич проявил благоволение, выдав винтовки моему воинству.

В артиллерии тоже смесь старого и нового. Бронзовые пушки, сохранившиеся с наполеоновских войн, а частию и отобранные у врага, в большинстве своём составляют бригадную артиллерию. А уж в конно-пушечных полках чего только нет! Пушки, единороги, мортиры от десяти до двадцати фунтов самых разных систем и под какой хочешь заряд — новая имперская армия просто не успела прийти к единообразию и пребывала в излишней пестроте артиллерийского оружия.

Однажды командир бронеходного полка сообщил о готовности и пригласил нас со Строгановым и с офицерами ознакомиться с сим необычным агрегатом, чтобы в бою пехотинцы имели представление, с чем воюют. Рассказывал Черепанов, не слишком ловкий в речах, но отменно знающий аппарат, коль в его постройке сам участвовал.

Диковинная железная повозка, смонтированная на мощной раме, опиралась на две пары колёс. Передние небольшие, укреплены были на тележке, напоминающей локомотивную. Задние, выше роста человека, до оси накрыты снаружи железным листом толщиной в палец. Сама ось кривой формы, в её середину упираются два бруса, названные инженером «шатуны». За этот день мои офицеры услышали массу незнакомых слов, и лишь часть из них имела английские и французские корни. Остальные названия придумали русские умельцы.

Боясь испачкать светлые лосины о железные части, перемазанные угольной пылью и смазкой, экскурсанты забрались на бронеход через открытую заднюю площадку. К ней была прицеплена тележка с запасом угля и воды. Уголь забрасывается лопатой в наклонный жёлоб, по которому скатывается мимо двух высоких цилиндров, один большего, другой меньшего диаметра, опутанных толстыми трубами.

— Сие и есть паровая машина, господа, — пояснил Черепанов. — В малый цилиндр попеременно подаётся горячий пар, то вверх, то вниз. Он давит на подвижную снасть, именуемую поршень, который тянет или толкает шатун, поворачивая коленчатую ось. Частью остуженный пар и под меньшим давлением поступает в другой цилиндр. Конструкция о двух цилиндрах называется по-англицки «компаунд».

Офицеры просочились меж цилиндром и броневым бортом чуть далее вперёд.

— Это — топка, господа. Вроде как печь в бане. Жар по трубам подымается в котёл с водой, она закипает, пар по трубам идёт в цилиндры, из них по трубам в конденсатор, оттуда…

— …По трубам ещё куда-то. Спасибо, господин инженер-майор, — прервал я его. — Остальные подробности пехоте ни к чему. Лучше про оружие расскажите.

Сконфузившийся было мастер оживился и протиснулся в нос. Боюсь, в движеньи проход между раскалённым котлом и броневой наружной стенкой будет опаснее, чем место впереди машины под турецкими пулями: обняв котловое железо — изжаришься заживо.

На передней казематной площадке грозно изготовилось орудие престранной формы.

— Так что винтовальная пушка, господа, об одиннадцати калибрах длины, не бронзовая, а из англицкого железного сплава, у них именуемого «стилл», у нас — сталь.

— Металл ладно, — вклинился Толстой, удивившийся простору позади пушки в довольно тесном бронеходе. — А банить-то как? Кто за переднюю броню с банником вылезет?

Вместо ответа Черепанов повернул длинный рычаг, и обращённая внутрь часть пушки откинулась, открыв канал ствола.

— Очищается и заряжается сие орудие с казённой части, пока наводчик выставляет углы прицеливания с помощью прицельной снасти господина Лобачевского. Оттого столько места позади пушки — на длину банника и откат на лафете. Ствол винтовальный, — повторился инженер, его тёмный от въевшейся смазки палец нырнул вглубь пушечного жерла. — С нарезами. Ядра и гранаты не круглые, а длинные как в винтовках.

— Кстати, про лафет. Господин инженер-майор, — вмешался Строганов. — Для вертикальной наводки вижу обычный клин меж станинами. А по горизонту?

— Поворотный лафет соединён с тележкой, — Черепанов показал два цилиндра и какой-то мудрёный механизм на полу. — Так что крутим штурвальную рукоять, оттого в нужную сторону движутся и ствол, и бронеход, а в цилиндры поступает пар, чтоб вращать легше.

Офицеры поняли, что пехотная техническая премудрость, где ничего нет сложнее ружья со штыком, военному сердцу ближе. Они потрогали железные щиты, поворачивающиеся вместе со станиной и прикрывающие расчёт от пуль, осмотрели большой кованый ящик в полу для хранения картузных зарядов, ряды малых бомбард по бортам — отпугивать вражью пехоту и конницу, коли подберутся ближе двух сотен шагов. Затем Строганов спросил про крышу, закрывающую сверху паровые цилиндры и топку до котла.

— Мирон Ефимович, а крыша бронная? Солдата выдержит?

— Не, без брони. Но выдержит хоть троих. Только жарко, поди, внизу топка с котлом, дымовая труба сквозь крышу выходит.

— Не волнуйтесь, господин инженер-майор, — генерал ободряюще положил руку ему на плечо. — В бою с турками не будет прохладных мест. А наверх мы отправим стрелков да наблюдателей. Словно на корабле в «вороньем гнезде».

Сходство с судном обнаружил и Николай Толстой.

— Однако управление рулём и огнёвой снастью на флоте не соединено. Понимаю, что наши бронеходчики тщились упростить поворотные механизмы, но не выйдет ли это боком в бою?

— Доживём — увидим, штабс-капитан, — утешил его я. — Всем командирам батальонов — выделить по три храбреца, что в бой поедут на железных крышах.

— Или лентяев, коим жалко ноги бить, — тихонько схохмил кто-то из прапорщиков, его услышали и засмеялись, отчётливо понимая, что скоро станет не до смеха.

Глава 14

Сначала запылала степь.

Дым закрыл южный горизонт, мрачная тёмная полоса пошла в наступление на русские лагеря. Паскевич распорядился окопать бивуаки и пустить красного петуха навстречу, как только ему доложили о прибытии офицера с донесением из пограничного поста. Гонец, полумёртвый от усталости и загнавший обеих лошадей, включая заводную, сообщил о наступлении осман. Наверно, он один остался в живых из гарнизонов.

— Кто степь поджёг?

— Не мо… не могу знать, ваше высокопревосходительство… — юноша закашлялся и ничего более сообщить толком не смог, оставив гадать — трава пылает для устрашения русских войск на этой стороне обширных полей, или её подпалила случайная граната.

Паскевич объявил нам, что ожидает врага в течение пяти-семи дней, так как противник, развязав наступление, не остановится на пограничных укреплениях. Горелая степь усложнит путь и задержит, но не более. Поэтому лишь дым улёгся, на юг отправлялись казачьи разъезды, взбивая копытами золу и углубляясь до десяти вёрст, там осматривали крымское направление в подзорные трубы: облака пыли, вздымаемые большой армией, видны издалека.

Командующий запретил строить полевые укрепления. Османская армия будет рваться к воде, весь днепровский берег редутами не покрыть. Тактика одна — встречный бой отдохнувшей нашей армии и измотанной переходом вражеской. Посоветовавшись с Черепановым, командующий поверил его обещанию, что до Ор-Капы уцелевшие в первой битве бронеходы доковыляют сами. Выходит — освобождается более сотни подвод. На них теперь поедут бочки с водой, а также уголь для прожорливых железных чудовищ. Возле Перекопа пресной воды не предвидится.

Меня смущала привычка Паскевича столь много внимания уделять следующей баталии, пока не выиграна первая. Даже одержав победу, вполне вероятно, что армии не достанет сил штурмовать пограничный вал. Он снесён был при Екатерине, однако татары после высадки османских войск наверняка там что-то построили.

Напряжение нервов в ожидании неприятеля достигло предела. Ежедневные наряды, учения и занятия для солдат превратились из обузы во благо, отгоняя дурные мысли, хоть и не каждый сие осознавал, бегая с ружьём наперевес по выжженной степи. Самые несущественные бытовые мелочи вдруг обрели особое значение, как и совсем пустячные события, как-то: бродячая собака забежала в расположение батальона, захромала офицерская лошадь, в небе кружит хищная птица… Голова ищет спасения, не желая погружаться в раздумья о главном и страшном.

Некоторое оживление принесло прибытие гусарской дивизии под командованием генерал-майора Дениса Васильевича Давыдова. Весело-пренебрежительное отношение к жизни и смерти этих молодцов, которым позавидовали бы и французские мушкетёры, и шотландские королевские стрелки, было заразительным. Сам Давыдов, постаревший с двенадцатого года, оставался по-прежнему неукротимым, закатил пирушку, зазвав соседей; даже сдержанный Паскевич не препятствовал и сам с благодарностью принял приглашение — командиры дивизий, бригад и полков не должны перегореть до боя.

Звучали лихие тосты, знаменитый партизан горланил «Я люблю кровавый бой, я рождён для службы царской!», а я недоумевал, как Демидов решился бросить на турок самый главный резерв — гвардейскую Бородинскую кавалерийскую дивизию. Не хотел, чтобы отборные молодцы нагуливали жир в тылу?

Но я очень рад был Давыдову по-человечески.

Сколько тостов произнесли за вечер, сколько штофов опрокинули после слов «а помнишь?»; вспомнить действительно было что.

Тогда, в белорусских снегах, мы с Давыдовым страдали от холода. Здесь донимали жара и сушь.

Нет в жизни совершенства. Тем более — на войне.

* * *

Моему слову можно верить. Но не всякому. Любая попытка командовать прежними способами развёрнутой в наступление бронеходной дивизией о бронеходном полку и двух бригадах инфантерии разлетелась вдребезги, а радиостанций на бронетракторах чего-то не нашлось. Потому, нарушив данное Паскевичу обещание, я кинул дерюжку на крышу центрального в линии бронехода, положил рядом с собой винтовку и запоздало пожалел, что нет со мной сапёрного топора, так славно опробованного на французских гусарах. Вестовые, говоря канцелярским языком: «должествующие приказы доставлять», скакали позади машин в ожидании сих приказов. На других самоходках расположились комполка и Строганов.

Связь между бронеходами устанавливалась флажковая, по флотскому образцу. Мой сигнальщик должен был махать соседям, оттуда моя воля ретранслировалась далее по цепи. Надо сказать: отлично всё получилось! Но только в учении. Как-то мы не подумали, что степь — не море. Это над волнами не клубится пыль, а морской ветер разгоняет пороховой дым, который здесь перемешался со вставшим на дыбы песком.

Девлет-Гирей вынужден был с марша развернуться и принять бой, ибо попытка уклонения привела бы к русскому удару во фланг или в тыл. Единственную возможность он увидел в опрокидывании спешно и сумбурно отмобилизованного русского войска, уповая на сей шанс всецело и призвав в помощь Аллаха.

Степь огромна. Армии сошлись же на клочке земли менее чем в десяток вёрст по фронту. На левом русском фланге пролегла изрядная балка, пехоте одолеть её не сложно, а кони могут и ноги поломать. Я постарался отогнать лишние мысли. О прикрытии флангов или контрохватах есть кому озаботиться. Для моей дивизии всё решится за час-полтора вкруг огнедышащих железных коробок.

В центре, где двинулись бронеходы, Паскевич перемудрил с применением артиллерии. Он счёл, что бронеходные пушки должны приблизиться на полторы версты к месту развёртывания османских орудий и выбить её, пользуясь большей дальнобойностью и защищённостью в броневых коробах. Полевая артиллерия откроет пальбу по налетающей коннице, находясь за линией бронеходов и стреляя поверх голов… Никто и никогда в этом веке не расставлял пушки столь необычно, никто не пользовал их совместно с бронеходами. Опыт нарабатывался на русской крови.

Первая ошибка сказалась, когда османские орудия загрохотали первыми. В облаках пыли и дыма, заполнивших турецкие позиции, ни один Финист Ясный Сокол не рассмотрел бы, как их артиллерия снимается с передков и поворачивается дулами вперёд. Просто в один момент донеслось приглушённое бабаханье, среди мутной стены над позициями мелькнули вспышки наподобие зарниц при грозе, а в сторону бронеходов рванулись по воздуху зловещие чёрные точки.

Я заскрежетал зубами, в коих немедленно заскрипел песок. Мусульмане стреляют плохо — облака золы и песка мешают их наводчикам. Но и нашим они не в помощь! Значит, артиллерия в этом бою не оправдает надежд. Но, по крайней мере — постарается, заявила пушка центрального бронехода, оглушительно рявкнув.

Железная кровля, разогревающая больше и больше с каждой минутой, сильно вздрогнула, будто по ней ударили кувалдой, уши заложило близостью выстрела, спереди заволокло пороховым дымом. И это только начало! Пушка палила, наверно, до двух раз в минуту, с обеих сторон доносилась столь же частое нестройное громыхание из других бронеходов, сзади ревели стволы единорогов, превращая горелую степь в игрище бога войны…

Я полез на корму, там орал вестовым, чтоб скакали к соседям — восстановить ровную линию железных коробок, ибо она сломалась, а слева загнулась назад. Почему этот очевидный приказ не отдал командир бронеходного воинства, ранен или растерялся, не знаю. Боюсь, далее о каком-то управлении бригадой и речи быть не может, каждая сотня сама за себя. Самоход полз удручающе медленно, делая в час не более полутора вёрст, поминутно останавливаясь, видимо — для лучшего наведения орудия. Порой он застревал, даже на мельчайших подъёмах и неровностях, тогда пехотинцы наваливались на его корпус и прицепную тележку, проталкивая вперёд многопудовую и непрерывно палящую громадину. Но это пока татары не прорвались вплотную.

Пехота дала залп с полуверсты, успела раз пять перезарядиться и пальнуть, ибо конникам пришлось преодолеть груду человечьих и конских трупов, что во множестве устилали степь после каждого залпа. Вразнобой бахали бортовые бомбарды, засыпая кавалерию дождём из картечи. Пушка опустила ствол, бросив артиллерийскую дуэль, и буквально вымела пространство перед машиной.

Но этого оказалось мало. Османы прорвались в прорехи между бронеходами. Русская пехота стала в кольцо вокруг машин, ощетинившись штыками. Увы, винтовка — не пика, в поединке с саблей всадника она здорово уступает. Около железного островка воцарилось побоище. Страшные крики коней, получивших штыковые удары в грудь, одиночные выстрелы, вопли людей, разрубаемых на скаку и растоптанных копытами — всё это слилось в кошмарную какофонию… И длилось не более трёх-четырёх минут, показавшихся вечностью, пока набежавшее подкрепление не расстреляло всадников слаженными ружейными залпами.

Я переложил мёртвое тело сигнальщика, пристроив поверх него винтовку как на бруствер, ненужные флажки ссыпались вниз. Бронеход тронулся вперёд, снова заработало орудие.

Ближайшие машины сохранили подвижность. Дальше соседней ничего было не разглядеть из-за пыли и дыма. Ответный артиллерийский огонь мусульман притих — прорва гранат и ядер, отправленных на их позиции, скорее всего, повыбила орудия и канониров. А примерно через час после первых выстрелов османы кинулись в повторную кавалерийскую атаку.

Из винтовки я успел выстрелить трижды. Два раза, по меньшей мере, пули нашли цель. Затем выхватил шестизарядный револьвер «Урал», в прошлой жизни — «Кольт», пока ещё редкий. С ним в руке скатился сзади на сцепку с прицепом, но не успел спасти кочегара; когда пуля вышибла мозги кавалеристу, кривая сабля уже перерубила шею русского. Тела упали под колёса прицепа и были раздавлены им, а я в каком-то боевом безумии бросился на татарина без шапки, с круглой лысой головой, сорвал его с коня, ударив башкой о камень.

Потом меня сшиб конь другого османа, я пришёл в себя только под днищем бронехода. На лицо капнула горячая смазка с шалнера передней тележки. Огромные шатуны, образующие букву V с кривой колёсной осью в основании, медленно провернули эту самую ось и проползли в считанных дюймах надо мной, затем машина замерла.

Я выполз наружу, дав себе слово действовать расчётливо — расстрелять оставшиеся пять патронов и снова юркнуть в убежище для перезарядки револьвера. Турки рубились с бригадой инфантерии, шедшей позади строгановских, те, наверное, полегли уже все.

Пуля впилась в спину османа, сцепившегося с нашим, дай Бог — не прошла бы навылет. Другой кинулся на меня, подняв шашку, но вдруг опустил её и бросился наутёк, мигом скрывшись в облаках пыли, потому что земля мелко задрожала под тысячами копыт. Гусары в коричневых мундирах Ахтырского полка понеслись вперёд мимо замерших железных колесниц, которые вскоре прекратили пальбу, опасаясь накрыть своих. Пушки бабахали лишь справа, не понять — наши или чужие, скоро стихли и они.

Обессиленные уцелевшие солдаты строгановской бригады вперемешку с остатками подкрепления повалились на землю в изнеможении.

В какой-то отстранённости я увидел, как унтер, отдыхавший у тележки бронехода, встал и запросил подмоги, не имея возможности облегчиться. Форма, забитая пылью и золой, пропиталась паровым духом. Теперь она высохла на солнце, которое постепенно пробилось через опадающий дым сражения, и превратилась в панцирь — руку не согнуть, до шаровар не дотронуться. Куда там Пажескому корпусу с натянутыми лосинами… Да и собственный мундир, что строился в Москве у лучшего портного добрых две недели, ничуть не краше; Пахом придёт в отчаянье.

А вскоре прискакал вестовой от Паскевича — пехоту вернуть в лагерь. Виктория!

Вечером в шатре командующего, чистый и переодетый, я поймал себя на мысли, забытой с восемьсот двенадцатого года. Тогда неделями отступали от границы к Смоленску и после короткого боя — к Москве. Бородинское побоище длилось неполный день. Странная она, хронология войны. Бесконечные переходы и ожидания занимают несравнимо больше времени, чем собственно сражение с неприятелем.

— Поздравляю, господа! — радостно заявил Паскевич. — Победа одержана с малыми потерями, меньше десяти тысяч убитыми и ранеными. Захвачена турецкая артиллерия, припасы и обоз, армия противника рассеяна. Частности обсудим потом, а теперь считаю своим долгом сообщить: все полки, бригады и дивизии действовали отменно. Мы остановили османское наступление!

Естественно, битва сложилась не по плану, с досадными, но допустимыми от него отклонениями. Разделённая надвое артиллерия выполнила генеральную задачу. Бронеходы и расположившиеся за ними батареи перемололи турецкие пушки. Главное — Паскевич угадал, что Девлет Гирей предпримет охватывающий манёвр справа от русского центра. Там выстроилась вторая часть артиллерии, а прикрывавшая её инфантерия встретила османскую конницу дружными залпами; до штыков не дошло. Расстроенное шквальной пальбой турецкое войско дрогнуло и под натиском русской кавалерии побежало — изрядная часть западнее к Днепру, где казачий резерв снял кровавый урожай. Остальные повернули обратно к Перекопу, через безводную выжженную степь, положившись на милость Аллаха.

Военный совет, окончившийся решением дать краткий отдых войскам, плавно перетёк в иной вид собрания, когда командующий позволил открыть запасы с вином. Праздновали, а в лазаретах умирали раненые, упокоенных собирали в большие братские могилы, дабы вскорости похоронить. Так заведено у магометан, и сие разумно без различия от вероисповедания, ибо под ярким солнцем разложение начинается быстро.

На следующий день командующий беседовал с генералами по отдельности, уделил время и мне.

— Благодарю и хвалю, Платон Сергееич! Наслышан о мужестве, когда не побрезговали лично поучаствовать в рукопашной. Только вот — мне иное обещали. А погибли бы? Война продолжается, рекрутов ещё пришлют, но с боевыми генералами — беда… Как там наш жандарм?

— Уцелел, ни царапины. Тоже рубился в рукопашной. Как бронеходы двинулись, да пылюка поднялась, всякая связь пропала. А что глупости говорят: «вдохновил примером» — не верьте. В той грязи солдат с генералом на одно лицо, да и видели меня только защитники ближайшего бронехода.

— Не скажите, скромный вы наш. Слава после боя работает, солдаты за вами хоть в пекло готовы. Как же — генерал и боевую задачу выполнил, и не струсил рубиться на переднем крае, и выжить сумел. Виват!

— Воля ваша оценивать мои деяния столь лестно, Иван Фёдорович. Однако про новое пекло расскажите подробнее.

— Э, нет! Вы, Платон Сергеевич, вчера изрядно рисковали, ваш ангел-хранитель устал. Понимаю-понимаю, — генерал выставил вперёд ладонь. — Никак не угомонитесь?

— Так война не закончена. Угомонимся потом, если нас прежде османы не угомонят. Коли нужно, Иван Фёдорович, отправьте меня на самое горячее место в следующей баталии. Вчера не подвёл, и дальше не оплошаю.

— Не знаю, что и сказать, — Паскевич чуть пожал плечами, отчего дрогнули золотые шнуры на эполетах. — Разве десант за Перекоп, но это чистое душегубство, граф.

— Или то, что у меня лучше всего выходило в двенадцатом — кусать врага в спину в его тылу. Не томите, ваше высокопревосходительство. Если требуется с моря высадиться в тылу у осман — так тому и быть. Только флот их силён, пустит ли к крымскому берегу?

— Моряки обещают для турок la surprise приготовить и переправу наладить, но опасность останется велика. Прошу об одном — уцелейте, граф. Война окончится, почту за честь назвать вас другом.

Пока совещались генералы, в степи появились курганы из песка. Татарин из пленных, заявивший о духовном звании, что-то заунывно затянул у могилы соплеменников; в полуверсте батюшка отпевал православных. Армия отдыхала, а мне на память пришли лермонтовские строки:

Взгляни, там зарево краснеет:

То битва семя смерти сеет.

* * *

Очередная посевная наметилась на две сотни вёрст южнее, недели через полторы после битвы у Днепра. Она началась с крика вахтенного матроса линейного корабля «Бейлербей Хасан», увидевшего паруса на юго-западе, где Каркинитский залив соединяет свои воды с открытым Чёрным морем.

Эскадра, включавшая кроме флагмана три линейных фрегата и корвет, перекрыла Крымский берег Перекопского залива, дабы воспрепятствовать высадке русских в тылу крепостного вала Ор-Капы. Слух о разгроме достиг этих мест через двое суток, принесённый уцелевшими янычарами, что осилили обратный переход в Крым, и никак боевого духа не поднял.

Тревога, сыгранная на пяти османских кораблях, отменена не была, однако напряжение спало, ибо пришелец оказался один и невелик, не более полутора-двух тысяч тонн на глаз. Вдобавок русский, лавируя против ветра с корветским парусным вооружением, пустил чёрный дым из тонкой трубы позади грот-мачты. Стало быть, это не настоящий военный корабль, а снабжённый несколькими пушками пароход. Большие гребные колёса, непременный атрибут паровых торговых посудин, изрядно снижают скорость. Манёвренность в узких гаванях да способность кое-как выгребать точно против ветра — все их преимущества.

Потому турецкие капитаны, находившиеся с наветренной стороны, разглядывали корвет с явной усмешкой, полагая, что отчаянный русский капитан лезет в западню. Затем паровой корабль повернул и с расстояния полутора миль пальнул пушками правого борта с небывалой для сей дистанции точностью, уложив снаряды в печальной близости от флагмана. Только после этого зазвучали команды, расправились паруса, с грохотом поползли якорные цепи.

Османы вышли на охоту, обладая несомненными преимуществами. У них больше кораблей, мощнее артиллерия. Они находятся сверху относительно ветра. Наконец, дерзкий корвет имеет меньшую скорость — вместо мачты труба, гребные колёса тормозят, и это будет для него смертельным приговором, если Аллах не оставит мусульман своей милостью.

Меж тем русский добился попадания, вызвав нешуточный пожар на турецком фрегате, и начал движение к открытому морю, спасаясь от преследующей тройки; лишь флагман остался на якоре, охраняя тыл Ор-Капы. Пароход продолжил отстреливаться, но уже только из пары кормовых ретирадных орудий, потом вдруг из его трубы повалил очень густой дым, он увеличил дистанцию и круто свернул влево. Ставши против ветра, совсем убрал паруса.

Турецкие капитаны не поверили глазам! Гяур описал циркуляцию большого радиуса и оказался выше по ветру, имея теперь преимущество и в скорости, и занимая нужное ему положение, а немногочисленные пушки разили с ошеломляющей точностью, добиваясь попаданий с мили-полутора. И никаких гребных колёс… Что за шайтан толкает его по морю?

Затем курс пересекли обычные фрегаты, явно старой постройки, не обладающие паровым устройством, зато количеством стволов не уступавшие кораблям Блистательной Порты. Османские моряки попали в артиллерийскую вилку, имея повреждения от пальбы парохода. Турецкий фрегат и корвет вышли из боя, взяв курс на юго-восток.

К вечеру этого дня с линейного корабля «Бейлербей Хасан», оставшегося в опасном одиночестве, ибо все остальные османские корабли, не спасшиеся бегством, отправились на дно, заметили тот же корветский пароход. К его появлению теперь уже отнеслись с достойной серьёзностью. Однако русский и не подумал приближаться на расстояние выстрела. Из-за его кормы выползли, щедро коптя дымом, два странного вида баркаса без парусов и весёл. Таких малых судов с паровой машиной никто в Блистательной Порте не видывал.

Пушки флагмана рявкнули всем бортом, когда дымящие огрызки приблизились. Но попробуй попасть с полумили в лодку длиной менее трёх десятков ярдов, несущуюся со скоростью до дюжины узлов!

Баркасы разошлись, первый повернул к носу линейного корабля, второй направился к корме. И баковое орудие, максимально опустившее ствол к воде, добилось вдруг успеха! Ядро проломило блестящую крышу мелкого дерзостника, он скрылся в облаке пара и дыма. Когда клубы рассеялись, на воде не осталось даже кругов, так — один мусор.

Зато на корме не повезло. Из пушек не попали, ружейные пули не принесли заметного вреда, и русская лодка, увенчанная на носу длинным наклонным шестом, уходящим в волны, врезалась-таки в корпус около рулевого пера!

Взрыв сотряс квартердек, отшвырнул баркас назад. Испуганный матрос доложил офицерам, что в трюм хлынула вода из пробоины под ватерлинией.

Пока турки боролись за живучесть флагмана, русский катер, тоже пострадавший от взрыва, быстро затонул. За повреждение линейного корабля экипажи малых судов заплатили высшую цену, погибнув до последнего человека.

Но «Бейлербей Хасан» остался на плаву, пусть с дифферентом на корму и сильным креном на левый борт. Без руля он никуда уйти не смог, чем воспользовался капитан пароходокорвета, приблизившись с этого же борта, с которого стрельба невозможна. Русский дал единственный выстрел холостым и замер в ожидании, пока противник спустит флаг.

Капитан-лейтенант Павел Степанович Нахимов утомлённо выдохнул и опёрся руками о леер.

— Лейтенант, объясните туркам, что высаживаться нужно на западный берег.

— Слушаюсь, ваше благородие!

«Паллада» двинулась вперёд на пару кабельтовых, после чего между раненым корпусом османского корабля и крымской землёй в воду упали два снаряда. Намёк более чем понятный — не дело сотнями человек турецкой команды укреплять гарнизон Ор-Капы.

К утру на длинную косу, вонзившуюся с запада в Перекопский залив и отчего-то именующуюся местными жителями Малой, прибыла первая русская колонна. Со стороны моря под охраной «Паллады» к берегу приткнулась целая флотилия мелких судёнышек. На них и на шлюпках с «Бейлербей Хасана» батальоны инфантерии начали переправку на восточный берег, виднеющийся в каких-то двух милях.

* * *

Я был в одном из первых баркасов, ткнувшихся в крымский пляж. Моя дивизия — пополненная бригада инфантерии Строганова да артиллерийский полк — занимала здесь оборону. Турки опомнились с запозданием, потом на десант посыпались ядра с гранатами, а вскоре и картечь. От Ор-Капы до плацдарма далеко, стало быть — османы закинули хоботы лафетов на передки и подвезли пушки ближе к берегу конными запряжками. Предсказуемо, но неприятно.

Над головами засвистели снаряды с «Паллады», сбивая с османских пушкарей излишний задор. Быть может, они и не нанесли особого урона, но дали время, за которое на плоскодонках, огибая полупогруженный остов турецкого корабля, русские канониры выгрузили орудия, тут же собрали их, укрепив цапфы стволов в вертлюжных гнёздах.

Воссозданная из остатков инфантерии дивизии бригада, усиленная подкреплением и полком артиллерии, управлялась из рук вон плохо. Я понимал, что защитники плацдарма приносятся Паскевичем в жертву, как и плутонги в пограничных фортах, посему здесь ляжет в землю далеко не цвет русского воинства… Но они — живые люди! Пока живые. Полдюжины опытных офицеров и три десятка унтеров превратили очень сырое соединение во что-то условно боеспособное, с некоторыми шансами удержать осман.

Турки навалились после полудня на едва подготовленные наши позиции, направив силы, не менее чем втрое превосходящие числом. Пушкари отстреливались, высадив за пару часов до сотни зарядов на ствол, плутонги отбивались от янычар и татарских отрядов, несколько раз противник врывался на плацдарм, и его отбрасывал резервный батальон… Силы защитников таяли, как и нападавших, потому что ни одной, ни другой стороне не поступило подкрепления.

«Когда переправятся наши?»

«Где Паскевич?» «Где десант?»

«Когда?! Когда?!!»

Я знал ответ на эти вопросы, но ничего не говорил людям. Даже Строганов не был посвящён, что десант в тыл — обманка, дабы вытянуть на себя как можно больше турок с вала Ор-Капы. Основной штурм будет в лоб, поддержанный тяжёлой артиллерией. Здешний кошмар закончится, только когда со стороны Перекопа прорвутся наши и смахнут остатки врагов вглубь Крыма.

Это произойдёт через день или через два. Останется ли хоть одна живая душа на плацдарме? Не известно. Вряд ли.

Снова прорыв, и резерва практически нет… Строганов лично повёл людей в контратаку, сведённых из батальона в одну неполную сотню.

Спереди всё заволокло дымом, из которого бабахали пушки, а янычары выпрыгнули что чёртики из табакерки, сшибаясь с русскими грудью в грудь. Несмотря на присутствие здесь своих солдат, турецкие пушки продолжили стрелять, а возможно пушкари и не знали о прорыве, забрасывая русские позиции ядрами с шипящим быстрым свистом и гранатами, сипевшими медлительно и зловеще.

Разрядив револьвер, я увидел справа от себя юного прапорщика и дымящую гранату у его ног; солдаты и унтеры бросились в стороны, на землю.

— Стыдно, господа! — воскликнул он молодым, звонким голосом. — Русским не престало кланяться ядрам.

Бахнуло. Когда чуть развеялся дым от разрыва, офицер лежал на земле, а по мундиру расплылось тёмное пятно. Прозрачные глаза на побледневшем лице спросили: «это конец?» И закрылись, не дождавшись ответа.

Я встал, встряхивая головой, переполненной звоном; звуки битвы доносились через этот звон, но как-то слабо, не по-настоящему. Накатила странная отрешённость, будто всё происходящее не реально, просто фильм в 5D-кинотеатре…

Оттого не придал значения, когда увидел шипящий и дымящийся снаряд, упавший около зарядных ящиков.

* * *

После взрыва боеприпасов османы заполонили русскую позицию, уничтожая последних защитников и добивая раненых. А потом на берег хлынули русские войска. Паскевич и Руцкому не открыл всей правды. Командующий обманул турецкого генерала, пожертвовав на убой заведомо слабый десант. Турки сочли сие отвлекающим манёвром, и оставили главные силы на валу, где начался нешуточный обстрел. Выждав, сколько возможно, Паскевич выслал гонца на косу, велев переправиться на восточный берег сразу двум дивизиям. Они пересекли узкий пролив и буквально по трупам — русским и турецким — бросились в атаку до самого Сиваша. К утру Девлет-Гирей, отрезанный десантом от Центрального Крыма и прижатый с севера основной массой русских войск, капитулировал при почётном условии: оставить оружие и начать ретираду в Анатолию.

Паскевич не возражал. Он намекнул — более того, татар забирайте. После поддержки осман не ждёт их в России счастливая жизнь. Эвакуация затянулась на месяц.

Из числа первого десанта выжило человек пятнадцать — все раненые и лежавшие без чувств, оттого, наверное, османы сочли их мёртвыми, трое позже скончались. Руцкий, вероятнее всего, был упокоен в общей могиле с солдатами, до полусотни тел было настолько изуродовано и почернело после взрыва боеприпасов, что отличить генерала от других оказалось совершенно невозможно.

Вести тогда доставлялись со скоростью всадника, скачущего на перекладных, по крайней мере — до ближайших рельс. Поэтому победная реляция достигла Москвы не сразу, лишь через день после ермоловской; властитель Кавказа разбил осман в Западной Армении и вышел к Карсу.

Глава 15

После обедни Демидов занемог. Зазвали лекаря. Он пустил кровь, отчего свекольно-бордовый цвет лица премьер-министра посветлел на время. Затем доктор пользовал больного шпанскими мушками, целебными настойками и велел прикладывать холодное к голове.

В сём удручающем виде, беспомощно расплывшегося на ложе, Павла Николаевича увидел Паскевич. Невзирая на немощь, Демидов велел командующему приблизиться.

— Чую, плохо мне… Бог дал, дожил до светлого дня турецкой виктории… Расскажи, как…

— Решительно и беспощадно, с ними никак иначе. Только короток мир с османами. Нужно Карс и Константинополь отобрать, с Балкан выгнать басурман.

— О-хо-хо… Чаянья мои заветные… — Демидов попробовал привстать, но снова рухнул на подушку, обеспокоив камергера и лакеев. — Англичане не позволят, окаянные. Им османы — как сторожевые псы, чтоб Россия не прирастала к Средиземному морю, не торговала с миром из южных портов.

— Значит, нужно быть сильнее Британии!

— Да, генерал… — премьер чмокнул губами, и лекарь промокнул струйку слюны, капнувшую из угла рта. — Теперь фельдмаршал. Я велю… я дам на подпись регенту и императору…

— Премного благодарен, дорогой Павел Николаевич, — понимая торжественность момента, Паскевич вытянулся, стукнув сапогами. — Служу России!

— Да не прыгайте… Голова кружится, — Демидов, несмотря на признание слабости, вдруг широко раскрыл глаза и приказал всем удалиться, оставив лишь полководца. — Иван Фёдорович, дело есть, весьма приватное и деликатное. Уважьте умирающего.

— Жить вам до ста лет, Павел Николаевич!

— Хотелось бы… Но не перебивай. Назначаю вас душеприказчиком. Не перебивай! — повторил больной, увидев протестующий жест генерала. — Сын… не мой он сын. Я тогда Аврору Шарлотту не посещал. И наследство своё, всё брату завещаю.

— Воля ваша, однако слова мало. Прикажете вызвать секретаря?

— Прикажите… Но вот что поведайте мне, как Строганов? Виноват я перед ним. Хочу увидеть, поговорить по душам. Пока поздно не стало.

— Изранен, ваше высокопревосходительство. Выживет ли — неведомо. Османы, на позицию ворвавшись, мёртвым его сочли и не добили.

— А Руцкий?

— Погиб он в Крымском десанте. Стоял возле зарядного ящика, едва опознали — по револьверу. Там, простите, сплошное мясо. Неведомо было, как православных от турок отделить, когда руки, ноги, головы — вперемешку.

— Прискорбно крайне… — Демидов, похоже, действительно опечалился. — У Платона Сергеевича сын есть? С женой, Аграфеной Юрьевной, он знакомил меня.

— И три дочери, старшая уж замужем.

— Молодец… был. Их не обидим, каждой из незамужних — приданое. Брату накажу, юного графа Руцкого под покровительство взять. А вот Строганов… Грех на мне. Возжелал я его супругу, невесту даже, пока Александр Павлович в Сибири ссылку отбывал. Соблазнением намекал, дескать — будь со мной милее, глядишь, и Строганов раньше вернётся. Ан нет, гордая она, сама в Шушенское понеслась. Выходит, и граф при смерти, и я… не кавалер.

— Батюшка грехи отпустит.

Он примолк на минуту.

— Дай-то Бог. И перед Юлией Осиповной повинился бы, да не могу. Вызов в Кремль примет превратно…

К концу дня премьер-министр продиктовал указ о фельдмаршальском жезле для Паскевича, признал его душеприказчиком, подписал ещё несколько неотложных повелений, после чего попросил оставить его для отдыха. С вновь налившимся лицом, обрюзгший до неприличия, страдающий грудной жабой, плохой печенью и прочими признаками окончательно расстроенного здоровья, премьер походил на пожилого, изрядно изношенного мужчину, слишком приверженного сладострастию, чревоугодию и иным порокам. В ту пору ему исполнилось тридцать три года.

С тех пор прошло некоторое время; с Аграфеной Юрьевной, упомянутой в последнем разговоре с Демидовым, Паскевич познакомился в студёной январской Москве тридцать второго года, когда столицу накрыл похоронный траур. Первый премьер-министр обновлённой Руси не вставал несколько месяцев и скончался от апоплексического удара.

Вначале фельдмаршалу показали её издали. Графиня, в строгом чёрном убранстве по мужу и по Демидову, показалась фельдмаршалу… он затруднился бы выразить своё первое впечатление.

Новый русский двор, где родовитый княжеский бомонд изрядно разбавлен простецкими купеческими лицами, не обделён был и красавицами, в том числе более юными, нежели вдова Руцкого. Наверное, в восприятии её облика сказалась легенда. Барышня из родовитой семьи, бежавшей из-под Смоленска в двенадцатом от французов, не ждала русской победы в праздном ничегонеделании, а доброй волей выбрала стезю сестры милосердия, меняла повязки в военном госпитале на гангренозных ранах. Говорят — десятки офицеров выходила, возвращала к жизни безнадёжных, приговорённых умереть или влачить жалкое инвалидное существование. Её руку просили самые блестящие молодые люди, поправившие здоровье благодаря стараниям сестры Аграфены. Но она отказывалась от выгодных партий, потому что сердце было отдано Руцкому, на тот момент — всего лишь бастарду польского шляхтича. После войны графиня основала с мужем госпиталь в далёком заокеанском Нью-Йорке, по возвращении в Москву патронировала женские фельдшерские курсы… Это была воистину великая женщина, сохранившая особый интеллигентный шарм, не присущий светским пустышкам.

Пушкин, известный ценитель прекрасного пола, отмечал её весьма и весьма. Она не терялась в Георгиевском дворце, заполненном тысячами чёрных траурных фигур, средь которых краснели красные мундиры внутренней стражи.

Вдова коротко поздоровалась с поэтами, образовавшими малый кружок.

— Аграфена Юрьевна, ангел вы наш! — Пушкин поцеловал кончики её пальцев через перчатку. — Как же давно не имел я счастья видеться с вами.

— Несчастье помогло, Александр Сергеевич.

— Увы… Смерть отделяет от усопшего, но соединяет оплакивающих, — поэт вдруг изменил тональность, отбросив соблазняющие нотки в виду приближения другой привлекательной дамы слишком высокого для него роста. — Познакомьтесь же, это Наталья Николаевна, mon étoile (8).

(8) Моя звезда (фр.)

Супруга поэта опустила глаза и поклонилась. Учтивость и редкая красота её были особенными. Оттого не удивительны слова мужа, повторённые им не единожды: «Я женат — и счастлив; одно желание моё, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь».

С улыбкой, адресованной жене, что неуместно было в дни траура, поэт не сразу опомнился: не престало показывать семейное счастье перед женщиной, чей семейный очаг безвозвратно разрушен войной.

— Скорблю вместе с вами, Аграфена Юрьевна. Платон Сергеевич… им мы все настолько обязаны, хоть не сразу поняли, не отблагодарили в полной мере. Кем был бы наш дорогой усопший Павел Николаевич без Руцкого? Только преуспевающим заводчиком. Поверьте, Платон Сергеевич мной уважаем был как никто другой.

— Да, Александр Сергеевич. Он любил вас. И Павел Николаевич не менее. Знаете, что сказал мой муж, отправляя Строганова в ссылку? Что вы один всего нашего поколения стоите! За спасение Пушкина от Бенкендорфа Строганов не подлежал более суровой каре.

Поэты насупились. Как ни талантлив, ни именит Пушкин, однако же и меру надо знать. Были и крупнее стихотворцы, тот же Кукольник. Да и среди присутствующих…

— Александр, вы на Кавказ ездили, в Крым, с Паскевичем знакомы. Не могли бы меня представить? Возможно, он один из последних… — Аграфена Юрьевна извлекла кружевной платочек и промокнула уголок глаза. — Из последних, кто говорил с Платоном пред тем злосчастным десантом.

— Непременно. Да вот он!

Пока вдова под руку с поэтом лавировала между вельмож, иностранных послов и купеческой братии, Наталия Николавна с неудовольствием ощутила, что оставлена одна, а муж, минуту назад величавший её «мой звездой» и «моей судьбой», упорхнул, увлекаемый пусть и не первой свежести, но ещё достаточно грозной светской львицей.

Тут как раз Василий Андреевич Жуковский принялся вполголоса и печально декламировать заготовленную поэму «На смерть Павла Николаевича Демидова». После пышного вступления он перекатился к заслугам покойного по свержению республиканской диктатуры.

Всё бранью вспыхнуло, всё кинулось к мечам,

И грозно в бой пошла с Насилием Свобода!

Тогда явилось всё величие народа,

Спасающего трон и святость алтаря.

Голос придворного рифмоплёта пропал за спиной, а Руцкая оказалась перед высоким мужчиной импозантной наружности, круглым малороссийским лицом, которому невероятно шёл роскошный фельдмаршальский мундир.

— Для меня это большая честь, Аграфена Юрьевна, — произнёс тот после рекомендации Пушкина. — А потеря Платона Сергеевича — огромная утрата. Поверьте, по пути к Крыму мы не раз договаривались, как закончится война — навещу вас, или вы удостоите вниманием мой гомельский дворец. Познакомил бы вас с супругой Елизаветой Алексевной…

Голос Паскевича дрогнул. Руцкая заметила это не без удивления. Военные обычно сдержаны в эмоциях, а муж не был близким другом фельдмаршала. Оказалось, скорбит он не по сослуживцу.

— Увы, и Елизавета Алексеевна нас покинула. Год слишком богат был на утраты.

— Простите. Примите мои…

— Принимаю, Аграфена Юрьевна, и кому как не вам понять тяжесть потери у другого, только что встретив свою боль. Вероятно, вы желали услышать о последних днях Платона Сергеевича?

— Если это возможно.

— От чего же! Безусловно. Однако здесь, право, неудобно. Вы задержитесь в Москве после похорон?

Руцкая чуть склонила голову.

— Буду рада видеть вас у себя, Иван Фёдорович.

Она сдала гордость русской поэзии на руки Наталье Николаевне, а Жуковский, наконец, добрался до финальной части своего опуса, посвящённого усопшему.

Пришла Судьба, свирепый истребитель,

И вдруг следов твоих уж не нашли:

Прекрасное погибло в пышном цвете…

Таков удел прекрасного на свете!

На похоронах не аплодируют, да и стоявшие вокруг поэты не излучали восторга. Но промолчали, один лишь беспардонный Пушкин не удержался.

— Замечательно сочиняете, Василий Андреевич, только несколько одинаково, pardon. Смею заметить, муза весьма вдохновляет вас лишь в дни имперских празднеств и печалей.

Огорчённый намёком на избыток придворной лести, Жуковский, негодуя, воскликнул:

— Как же вы судить можете, Александр Сергеевич! Вы середину не слышали.

Пушкин чуть улыбнулся, не желая громко насмехаться в траурной зале. Он не сомневался, что середина сочинения ничуть не отличается от финала, где жирный и опустившийся Демидов дважды обозван «прекрасным».

Впрочем, о человеке нужно судить по его делам, внешность и дурные манеры меньшее значат. Аграфена Юрьевна не раз слышала от Платона Сергеевича: премьер-купец был, наверно, одним из лучших российских державных мужей. И правда, он за отпущенный ему недолгий час смог наладить государственные дела, оставшиеся после фюрера в совершенном хаосе, вернул стране уважение соседей, а развитие железного и парового промысла вывело обычно отсталую Русь чуть ли не вровень с Британией. Да, Демидов отличался редким сладострастием, пустился во все тяжкие, отвергнутый и Шишковой-Строгановой, и Шарлоттой, страдал обжорством, последний год — неумеренной тягой к крепкому вину. Столь любовно пополняемая им казна, результат благих начинаний, хорошо и опустошалась, особенно на железнодорожное строительство, отчего демидовские предприятия пережили расцвет прямо-таки сказочный. Графское достоинство не привило ему до конца правил этикета, и до самой смерти Павел Николаевич был куда больше похож на уральского заводчика и поволжского купца, нежели на первое лицо в правительстве державы.

Главное — он принёс многострадальной стране некоторое спокойствие и даже внутреннее согласие, что совсем не просто было, когда в державе практически не осталось людей не обиженных, не униженных, не обобранных. Многих Романовых и их близких безжалостно уничтожили декабристы первой волны, их самих — Расправное Благочиние, затем и оно большей частью пало, когда уральцы и волжане захватили Москву. А чудо-реформа земельная, разорившая и крестьян, и казну, и дворян! А миллионы переселённых иудеев и мусульман! В этой каше поломанных людских судеб не заварилось ни одного бунта, подобного пугачёвскому или декабристскому. Оттого проводили Павла Николаевича в последний путь с искренней жалостью и с пониманием, что отныне нет твёрдой руки у русского кормила власти. Монархисты поведут дело к реставрации самодержавия, от конституционной монархии останется лишь вывеска.

Через три дня после тризны фельдмаршал Паскевич нанёс визит Аграфене Юрьевне, принимавшей в тот вечер Григория Александровича Строганова, Министра иностранных дел. Семейный разговор за чаем непременно коснулся трагической кончины Платона Руцкого.

— Даю слово, сударыня, и прошу поверить, что Александр Павлович сам стремился в наиболее рисковые предприятия той компании. Со стороны выходит, будто я его назначал в ужасное пекло, — Паскевич виновато вздохнул. — Да, отправлял, но по неоднократной его просьбе. Генерал не искал смерти, но и себя не щадил. Он вообразил, что на нём неоплатный долг за некую страшную ошибку перед Россией, из-за коей пришёл Пестель. Понять не могу — вы же в Америке были? Так какое отношение…

— Да, в Соединённых Штатах. Платон Сергеевич в двенадцатом году как врач пользовал императрицу, назначил ей лечение, она и родила императору Александру Павловичу наследника. Вот за то Платон и рвал волосы на голове. Он повторял: не родись наследник, корону принял бы кто-то из братьев Александра и угомонил бы декабристов. Буквально так: размазал стервецов по булыжнику Сенатской площади. А они победили, наследник погиб, через два месяца вместо «свобода, равенство, братство» пришли опричники Пестеля. Из-за них Платон и приговорил себя к искуплению, — согласилась вдова. — Не смею вас ни в чём упрекать, Иван Фёдорович. Вы воевали, на войне гибнут и офицеры, и генералы.

— Только те, что на войну отправились, — добавил Строганов-младший. — Питерские генералы, что при фюрере хвост поджали, а при Демидове распушили его, не больно-то рвались в Крым. Денис Давыдов про них даже эпиграмму сочинил:

Мы несём едино бремя;

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

— Как точно он подметил! — согласился Паскевич. — Однако его явлению в Крыму я ещё больше удивлён был, нежели подвигами Платона Сергеевича. После наполеоновых войн Денис Васильевич откровенно службой манкировал, дескать — отвоевал своё. Знаете, какая романтическая история снова толкнула его к гусарам? Он, живший сибаритом, эдаким провинциальным медведем, влюбился вдруг в девицу на четверть века моложе, бросил семью. Она ответила отказом, вышла замуж, а вернутся домой побитым и побеждённым — не в характере нашего партизана. И вот, поспела турецкая компания, Давыдов подал прошение на высочайшее имя и отличился на Днепре, — фельдмаршал, оживившийся было при воспоминаниях о буйном гусаре, снова вернулся к минорному ладу. — Но сумел сохранить жизнь, сударыня.

В заключение визита он рассказал о дворце на берегу реки Сож.

— К лету заканчиваю благоустраивать. Не побрезгуйте навестить, привозите детей. В Гомеле тепло, почти как в Малороссии, однако нет докучливой южной жары. Так сказать, парадиз умеренных широт.

Прощаясь, он припал губами к руке Аграфены Юрьевны, задержав её пальцы в своих на секунду больше принятого обычно.

В последующие годы Паскевича захватила политика, а не устройство гнёздышка в Белой Руси. Племенные питерские генералы, над которыми едко насмехался гусарский поэт, подняли бунт, пробуя посадить на трон своего ставленника. Фельдмаршал привёл в Петербург верные короне дивизии и утопил восстание в крови с беспощадностью, достойной К.Г.Б. В 1835 году Александр Николаевич Романов избавился от регента.

Некоторой неожиданностью стало для Паскевича, пожалуй, возвышение Александра Строганова. Маятник общественного мнения качнулся в противоположную сторону; некогда презираемый экс-фюрер К.Г.Б. теперь был героем десанта в Крыму и, поддержанный многочисленной роднёй, получил пост премьер-министра.

Стало вдруг модно, отдавая девиц Демидовых за Строгановых и наоборот, именоваться новобрачным двойной фамилией Демидовы-Строгановы. По богатству и весу в России они, пожалуй, превзошли Романовых.

Впервые прошли выборы в Государственную думу с участием недворян, тех, кого раньше именовали «подлым сословием». Победила, но с досадно малым перевесом, партия Демидова-Строганова.

Аврора Шарлотта, имевшая неосторожность поддержать бунт, по решению премьера под суд не попала, но отправилась в монастырь, приняв постриг, словно царевна Софья в петровские времена. В тот жестокий век, когда не только мужчины, но и женщины порой становились жертвами перемен и революций, сей поступок Строганова можно было счесть гуманным.

После Крымской виктории расцвели промышленность, ремёсла, торговля, собирался был обильный урожай. Дела у частных предприимчивых людей особенно хороши, когда правители, погрязшие в своих дрязгах, не вмешиваются в текущую жизнь народа, создав лишь надлежащие условия. Ожило железнодорожное строительство, а запрет османских властей на проход русских торговых кораблей через Босфор оказался обойдён нетривиальным способом. Британский поданный Джон Мэрдок основал на средства российского купечества компанию «Скоттиш стимшипс» для перевозок морским путём русских товаров с черноморского побережья в страны у Средиземного моря. Турки скрипели зубами, но сделать ничего не смогли: препятствовать проходу судов под английским флагом они не осмелились.

Страна заживила рану, причинённую войной, и двинулась дальше в будущее, ожидая очередных каверз от алчных и завистливых соседей. Однако предвестники новой беды прилетели не из Порты, Польши или Швеции, а из дальнего государства, давно не выказывавшего открытую вражду, более того — в наполеоновских войнах считавшегося союзником.

Глава 16

Пасха 1839 года выдалась в Гомеле тёплой и солнечной. Высокий Петропавловский Собор, вознёсшийся над рекой близ дворцовых стен, заполнился нарядными городскими обывателями и приезжими из окрестных поместий. Христос воскресе! — Воистину воскресе! — неслось со всех сторон.

Под размеренный колокольный звон к храму прошествовали некоронованные гомельские монархи — князь Иван Фёдорович Паскевич с супругой Аграфеной Юрьевной, сопровождаемые изрядным числом родственников и гостей уездного предводителя дворянства. Погода впервые позволила прекраснейшей части рода людского выйти на улицу в платьях, заготовленных за зиму к тёплой поре года. Глаз не оторвать было от чинно вышагивающего цветника: в этом году в моде были высокие талии, пышные юбки, отдалённо напомнившие кринолины прошлого столетия, широкие роскошные рукава. На головах надеты шляпки, каждая — произведение искусства. Венчали великолепие распущенные лёгкие зонтики, сберегавшие алебастрово-белую нежную кожу от подлых солнечных лучей.

Две дочери фельдмаршала, невесты на выданье, старательно показывали, что не замечают пылких взглядов провинциальных кавалеров. Доставшееся от батюшки высокое происхождение да богатство, правильность черт и стройность фигуры позволяли барышням надеяться на более интересные партии. Охота за женихами велась в Москве, Питере да Варшаве; Гомель — лишь летняя дача.

Столь же безнадёжны были чаяния бледного юноши Феди Достоевского, воспитанника Юлии Осиповны и Александра Павловича Строгановых. Он вышагивал под руку с Полиной Платоновной, будто аршин проглотивши и не смея слово сказать. Младшая дочь славного графа Руцкого унаследовала от батюшки не только завидный рост, отчего Достоевский рядом с ней вытягивался до хруста спины, чтоб не казаться ниже, но и жёсткий характер. Она давно заявила, что видит в начинающем литераторе брата, сама не желает замужества, избрав медицину. Да и сам он не слеп и не безумен — как может приживальщик о чём-то нескромном мечтать? Пусть не бесталанны его писания, однако в наше время любой, перо держать умеющий, строчит день и ночь, осаживая толстые журналы и издательства. Даже великий Пушкин живёт с поместий, а не плодами музы.

Одежды Достоевского и других господ — удлинённые сюртуки до середины бедра — были гораздо светлее, нежели принято в холодное время. Даже столь консервативная вещь, как мужская мода, не может противиться весенней лёгкости цветов, оттенков, тканей, фасонов. Помещики, предпочитающие прогулки в седле удобным коляскам, носили английские лёгкие пальто для верховой езды и клетчатые бриджи, заправленные в высокие сапоги — не слишком празднично, но весьма практично на раскисших либо разбитых провинциальных дорогах.

Отдельной стайкой, выскользнув по случаю праздника из-под недремлющего ока гувернёров и бонн, бегали и шалили дети юного возраста.

Из этого возраста давно вышел Володя, двадцатидвухлетний сын Аграфены Юрьевны и Платона Сергеича, чей графский титул унаследовал. Он, стеснённый студенческой шинелью, подошёл к нищим на паперти. Раздавая монетки Христа ради, Владимир встретился глазами с жутковатым взглядом высокого и широкоплечего человека, неуместно затесавшегося среди церковных попрошаек.

Несмотря на кафтан непривычного иноземного вида и странную круглую шапку на голове, язык не повернулся бы назвать этого мужчину обыкновенным нищим. Прямая осанка бывает лишь у военных, не привыкших кланяться ни врагу, ни пулям, либо у цивильной знати, предпочитающей принимать, а не отбивать поклоны.

Вероятное военное прошлое оставило отпечаток огромным шрамом на половину лица, который не смогла укрыть даже русая борода-лопата, и повязка, обернувшая место левого глаза. Уцелевшее око смотрело с затаённым огнём, без тени покорности и кротости, с коей принято просить и получать милостыню.

— Как зовут тебя, молодой барин?

Володя вздрогнул. Голос странного человека, глуховатый и властный, напугал его и одновременно напомнил что-то знакомое, ранее слышанное.

— Владимир Руцкий.

— Владимир Платонович? — снова спросил увечный. Тон был не громкий, не приказной, однако ослушаться и не отвечать такому нет никакой возможности.

— Да…

Молодой граф поразился, откуда бродяга знает его отчество. Он только на вакации заехал к матери из Санкт-Петербургской Высшей Военно-Инженерной Академии. Зачем христарадничающим такие подробности о семье? Малый жизненный опыт не подсказал ещё, что излишняя осведомлённость незнакомца таит угрозу, да и не чувствовалось в бывшем военном враждебности. Однако с ним Володя ощутил себя неловко, словно холодным ветерком повеяло.

— Хорошо относится к тебе князь? Вниманием не обижен?

Только теперь графская гордость напомнила: кто таков этот субъект, что присваивает право лезть в дела семейные? У Руцкого от негодования даже уши порозовели.

— Простите, милостивый государь… — начал было он отповедь, но появился фельдмаршал, заметивший странную задержку у шеренги нищих, оттого оставивший на минуту дам и гостей.

— Володя! Ты одарил их монетами? Пойдём, ты не должен разговаривать с незнакомцами.

Князь осёкся. Он увидел увечного. Не может быть! Мало ли похожих людей…

— Вот и встретились, Иван Фёдорович. Принял ваше приглашение, в малороссийских степях полученное, навестить в Гомеле с супругой. Pardon, супруга моя несколько раньше меня приехала.

Паскевич совладал с собой и услал пасынка. Воскресший же на Пасху ветеран Турецкой войны добавил:

— Покорно прошу простить, что не с парадного входа. В таком виде могу вас compromettre, фельдмаршал.

— Нам нужно безотлагательно поговорить, — побледневший князь панически оглядел нищих, с любопытством прислушивающихся. — Завтра, здесь же.

— Oui. Сomme il vous plaira (9). Христос воскресе, Иван Фёдорович.

(9) Да. Как вам будет угодно (фр.)

Единственный глаз бродяги, удивительно владеющего французским языком, проводил поспешно удаляющегося Паскевича. У того — ровная спина и решительный шаг, плоды военной выправки, гордо вздёрнутая голова… И неуловимое чувство растерянности в силуэте. Князь венчан с чужой женой при живом муже! Какой скандал!

* * *

Понедельник после Пасхи оставляет осадок разговенья и возвращения к будням.

Я видел: Паскевич выбит из колеи. К тому же с утра пораньше от него разило благородным коньячным перегаром.

— Доброе утро, князь.

— Платон Сергеевич! Объяснитесь, что это значит? Вас не было столько лет…

— …Что меня списали в умершие. Понимаю, Иван Фёдорович, как и то, что жизнь без меня устоялась, а воскрешение дорогого покойника никого не обрадует и лишь внесёт ненужное смятение.

— Зачем же так!

Делает вид, что сочувствует, да. Хоть в его положении лучше бы, чтоб герой Крыма, коему в Крыму и Москве стоят памятники, никогда не воскресал и не появлялся. Понимаю, на его месте я бы вёл себя… Чёрт, не знаю как.

— Пройдёмте на мысок, фельдмаршал, не будем привлекать лишнего внимания. Вряд ли общество бродяги, похожего на пирата южных морей, упрочит вашу репутацию, — я тронул повязку на левой глазнице. — А говорю без обиняков, чтобы не осталось неясностей.

В молчании мы спустились к берегу, князь не осмелился продолжить неприятный разговор, а я потянул паузу, делая вид, что всецело поглощён речным пейзажем.

— И так… — не выдержал он.

— Хорошо как у вас! Особенно по весне, когда на деревьях свежая листва. На юге всего этого мне не хватало. Да вы не волнуйтесь, Иван Фёдорович, для общества я воскресать не собираюсь, иначе первым делом объявился бы к Александру Павловичу Строганову или к супруге. Своей. Вашей.

— Отчего же не поступили так?

Я присел на борт лодки, вытащенной из воды.

— Главным образом, из-за Аграфены Юрьевны. Да-да, щажу её чувства.

— Эх, Платон Сергеевич… Мы живём замечательно, о вас она ни разу дурного слова не сказала, печалилась, в особенности в первый год. Потом пришло смирение.

— Охотно верю. Запомните, тот Руцкий действительно умер. Из османских земель вышел совсем другой человек, отнюдь не только внешне. Главное же — она правильного православного воспитания. Сочтёт, что венчание и сожительство с вами при живом муже покрыло её смертным грехом, легло несмываемым позором на неё и проклятием на нашего сына и наших дочек. Посему моё нежданное воскрешение, тем паче в столь неприглядном виде, не уменьшит её скорбь, а испортит ей всё. Так что увольте, остаюсь в усопших.

— Тогда зачем вы здесь? Хотели сына увидеть? В деньгах нуждаетесь?

— Вы ответили сами на оба вопроса, Иван Фёдорович. Ни к кому более за деньгами обратиться не могу, ибо другие не заинтересованы хранить моё инкогнито. Вы как никто другой поможете тайну сберечь. К тому же предпочли бы, чтобы ни вчера, ни в будущем я не попадался вам на глаза.

— Сударь! Что вы себе позволяете? — вскинулся фельдмаршал. — Зачем обвиняете меня в низости? Вас не было столько лет! Я искренне горевал о вас, заботился о ваших вдове и детях…

— Полноте, Иван Фёдорович, — перебил я его. — Пардон, мои учтивые манеры пострадали за годы плена. Заверяю: никто и ни в чём вас не винит. Однако, побывав в аду, я разучился поддерживать куртуазные беседы и говорю прямо: до вчерашнего дня ваша жизнь была много проще. И вы не посмеете это отрицать. Поэтому давайте сведём наше общение au minimum.

— Простите… — опомнился князь. — Так что вам угодно?

— Немного. Содержание, паспорт городского обывателя. Со своей стороны обещаю не докучать, за сыном и дочками наблюдать издалека и не столь неловко как вчера.

Паскевич честно рассказал, что доверительно управляет финансами Аграфены Юрьевны, наследовавшей имения и под Смоленском, и под Нижним Новгородом. От поместий, а также капиталов, умело вложенных ещё при покойном премьере, доход превышает два мильёна рублей в год.

— Столько не надобно, но слышать отрадно.

— Простите, но я не смогу достать мильён наличными. Оттого, что я распорядитель, не вправе же забирать деньги как заблагорассудится. Пятьсот тысяч, не более.

Я согласился. Новые российские рубли, введённые взамен обесцененных Пестелем, получили большую крепость, нежели при Александре Павловиче. Посему полмиллиона — весьма изрядная сумма.

Несколько успокоились, фельдмаршал рассказал о неожиданной опале. Оказывается, и камарилья императора, и думское большинство начали опасаться Паскевича, способного поднять и повести за собой войска, как случилось при подавлении бунта и при отправке Шарлотты в монастырь. Авторитет князя велик. При нём прозвучало «Крымнаш!», иронию поймут только русские и украинцы, пережившие 2014 год.

— Потому что нет войны, оттого вас и не зовут, Иван Фёдорович. Годков-то вам сколько?

— Пятьдесят семь.

— А Ермолову, который в фаворе, шестьдесят шесть. Он в Госсовете, стало быть — в почётной отставке. Других заслуженных полководцев в России просто нет. Так что, случись серьёзная заваруха, премьер, царь и Дума живо о вас вспомнят, призовут как Кутузова император Александр.

— Доживу ли, — Паскевич с долей уныния во взоре глянул на дальний берег Сожа. Как ни роскошно здесь, старый вояка не хотел до могилы созерцать гомельские пейзажи. — Расскажите свою одиссею, Платон Сергеевич.

— Извольте. Татары подобрали меня без памяти, приняв за британского офицера-наёмника Джонатана Чипмена. В Кефе пришёл я в себя, догадавшись, что до поры лучше оставаться англичанином, нежели признаться в истинном имени и звании. Болел долго, пустую глазницу немилосердно жгло. Думал, начался антонов огонь, но Бог миловал, зажило всё со временем. Турки и татары злобствовали весьма; не могли смириться с утратой Крыма, понимая, что это надолго.

— Хочется верить, что навсегда, — вставил князь. — Неужто жертвы напрасны?

— Моё русское происхождение вскрылось в Константинополе. Некий англичанин лейтенант Гладстон, хорошо знавший Чипмена, сумел вывести меня на чистую воду и с преспокойной душой отдал османам на съедение.

— Христианин? — изумился Паскевич.

— А то как же. Ужасы следующих лет и описывать не буду. Тело покрыто рубцами горше чем лицо. Жизнь стала чуть легче, когда меня продали на юг Анатолии, к одному бею, желающему для сыновей европейского образования. Мне же поставил условие: принять ислам.

Фельдмаршал с ужасом и недоверием глянул на странную шапку Строганова. Неужели? Крещение иудеев или магометян в православие встречается, хоть и редкость это, а наоборот…

— Я не скажу, что отрёкся от Христа. Чтение Корана на многое мне открыло глаза. Мусульмане верят в Бога единственного, мало чем отличного от нашего Бога-отца. Исса, как они произносят имя Иисуса, у них в числе почитаемых. Оттого понял я, что нету разных богов у народов, есть разное постижение божественной сущности.

— Странные вещи вы говорите. Под знаменем Пророка и с Кораном в руках они стремятся изничтожить христиан!

— Жаждут войны и захватов султаны, шахи, белербеи. Народ в их разумении — послушное стадо, ислам должен прибавлять ему покорности. В общем, как «истый мусульманин», я отправился в хадж по святым местам, включая Иерусалим. Оттуда в Газу, где смог сесть на английское судно, идущее на острова. Думал, в Лондоне найду того лейтенанта Гладстона, памятного по Константинополю. Увы! При скудости средств, что были в наличии, за месяц я лишь узнал, что в метрополии его нет. Куда делся подлец, мне не ведомо. Наконец, встретил моряков из «Скоттиш стимшипс», они помогли вернуться. Инкогнито до поры до времени не раскрывал, а когда увидел номер «Московских ведомостей» со светской хроникой, понял — и в дальнейшем не буду. Сознавал, спору нет, что Аграфена Юрьевна может считать меня погибшим и быть свободной в деяниях. Но ваш марьяж меня потряс, возмутил, не буду скрывать! — я заставил себя глубоко вздохнуть, усмиряя вновь поднимающееся волнение души. — Однако от Одессы быстро только до Киева, по железной дороге. Дальше до Гомеля — на перекладных. Охолонул, успокоился и решил не портить вам жизнь.

— Благородно, Платон Сергеевич. Но… Как, по-вашему, я должен себя чувствовать в опочивальне с супругой боевого товарища?

— Бросьте, фельдмаршал. Я знаю, вы не из легковесных ловеласов, тех, что по молодости без малейших угрызений совести навещают будуары и альковы замужних дам. Вы же — без злого умысла. Пути Господни неисповедимы, но, думаю, Бог вас простит.

Иван Фёдорович обхватил голову руками.

— Всё равно — грех. И о нём даже на исповеди признаться нельзя, разве что на смертном одре. Груша почувствует, что от неё скрываю важное. Граф, скажите, где вы остановились? Впрочем, поселитесь-ка в меблированных комнатах, адрес я вам дам. Возьмите тысячу, сами понимаете, полмиллиона за день и даже за неделю не соберу. И документы — дело решаемое, однако же не минутное.

Пришло время расстаться. Я помедлил, потом с чувством пожал руку Паскевичу.

— Рад, что не разочаровался в вас, князь. Хотя мне очень трудно разговаривать с мужчиной, делящим ложе с моей женой. Вы — достойный человек.

— Как же иначе возможно, Платон Сергеевич?

— Очень даже возможно, сохраняя благостную мину и утончённые манеры. Английский джентльмен вроде того же Гладстона наверняка попытался бы убить меня, обезопасив свои деньги и семью. Просто бизнес, ничего постыдного, и после сделанного не забыть выпить пятичасовой чай с молоком — five o'clock. Такие вот они христиане, не считают рождённых вне их проклятого острова достойными человеческого отношения. Всего доброго, Иван Фёдорович.

Что-то неприятное мелькнуло в глазах фельдмаршала. Стало быть, подлые мыслишки всё же проскальзывали.

На самом деле, меня просто разрывало. В годы османского ада лишь одна мысль удержала от пропасти безумия — увидеть жену, сына, девочек. Прочитав в газете заметку о счастливой княжьей семье, готов был руки на себя наложить.

Ужасная насмешка судьбы привела Аграфену Юрьевну в объятия положительного человека. Был бы негодяй, обманщик, я бы немедля бы вызвал его на дуэль или даже зашиб из-за угла.

Но немыслимо поднять руку на Паскевича, которого довелось узнать в Крыму. Он не просто вырос по сравнению с командиром дивизии, в которую входил наш 42-й егерский полк, по моему разумению — вошёл в одну лигу с Кутузовым, пусть и не поравнялся с ним. Пушкин написал о Паскевиче: «Ему суворовского лавра венок сплела тройная брань», но Александр Сергеевич не слишком опытен для оценки величия полководцев, он по женской части специалист, не брезговал Аграфене Юрьевне выписывать авансы в моём присутствии.

Груша выглядит если и не вполне лучащейся счастьем, то удовлетворённой жизнью. Володя хорош, вид имеет здоровый, говорят — делает успехи, карьера после Академии ждёт его блестящая. Девочки устроились в браке, кроме упрямой Полины, но это её выбор.

Надо же, молодой Фёдор Достоевский её обхаживает! Не хочу ей такого мужа, слишком тот не от мира сего. Гении — неудобные супруги. Интересно, как изменение мира отразится на его произведениях? Напишет ли «Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы»?

Как, как вернуть семью? Как обнять жену, не снеся хрупкий карточный домик её благополучия? Получить участие в жизни детей, которые уж, наверное, и не помнят родного отца, пусть и носят его фамилию…

У меня возникло странное ощущение. Неведомая сила, закинувшая меня в 1812 год и позволившая нацепить на себя шкуру российского дворянина, вдруг решила вытолкнуть из этой реальности, позволяя глядеть на неё только со стороны, не вмешиваясь. Мне дали понять: это не твоя жизнь, хоть и прокатился по ней как заяц-безбилетник в трамвае. А потом пришёл строгий контролёр, сдал безбилетника, не способного заплатить штраф, в полицию, то есть в турецкую каторгу. Всё, возврата нет.

В течение месяца мы встречались с князем ещё трижды. Он выправил мне бумаги на имя мещанина Трошкина Александра Порфирьевича и купил у сего недавно не существовавшего подданного Российского Императора некое произведение искусства за баснословные двести пятьдесят тысяч рублей, на оставшуюся половину выписал вексель с условием не видеться год. Однако судьба вывернулась так, что Паскевич сам же моментально нарушил это условие.

Глава 17

«Александр Порфирьевич! Случилось происшествие чрезвычайной важности. Так вышло, что кроме вас мне не к кому обратиться; заклинаю — отложите отъезд и уделите мне время».

Вместо подписи — вензель и латинские буквы FP.

— Епистолию изволите написать али так что передать? — дворцовый сторож Паскевичей Онисим говорил почтительно, чуть ли ни как с самим фельдмаршалом.

Я с лёгким раздражением глянул на сундучок и саквояж, собранные в дорогу. Но отказывать Паскевичу нельзя — слишком многое от него зависит. Да и по пустяку он на подобный шаг не пойдёт, сам горел нетерпением избавиться от «мещанина Трошкина».

— Скажи ему: после заутрени жду его здесь. Ступай.

Фельдмаршал явился к назначенному времени, выглядел он растерянным и смущённым, быть может, ещё больше, нежели в пасхальный день. Промокнув пот на полнеющем лице, муж моей жены извлёк конверт, перед вручением рассказав пренеприятную историю.

— Единственный сын мой Фёдор в Англии обучается, в Королевской военно-морской академии. Должен был прибыть на вакации. Однако получил я такой конверт не из Лондона — из Варшавы. Вы же английским отлично владеете? Прочитайте, прошу вас. Я в смятении, поверьте, в полном расстройстве чувств.

Лист бумаги вместил послание без даты и подписи, начертанное настолько каллиграфическим почерком, что сравнивать его с письмами других людей — заведомо бесплодное дело. Там содержалось приглашение прибыть в Лондон не позднее конца мая сего года. В противном случае отправитель сего послания не может гарантировать, что Фёдор Паскевич летом вернётся в Россию. Заканчивалось письмо категорическим предписанием не предавать историю огласке, иначе судьба Фёдора ещё более осложнится.

— Смею надеяться, никто другой не осведомлён?

— Как можно, Платон Сергеевич!

— Порфирьевич. Сам ещё не привык. Гнусная история, однако же.

Князь, стоявший до этого среди меблированной комнаты и не приглашённый присесть, снял цилиндр и тяжело опустился в кресло.

— Понимаю, моя просьба кажется достаточно неуместной, учитывая деликатный характер наших отношений… Однако я в панике, не буду скрывать! А вы — единственный, кто освоился в Лондоне. И кому я могу довериться. У вас же тоже один сын, граф!

— Не надо взывать к моим чувствам. Лучше скажите, на какое моё участие вы рассчитываете?

— Очевидно же! Сопровождайте меня в Англию!

— Не лучшая идея, князь. В письме недвусмысленная угроза — не предавать дело огласке. Наше совместное появление как раз и есть нарушение сего требования.

— Так что же делать? — всплеснул руками огорчённый отец. — В полицию идти? По российскому Уложению о наказаниях незаконное удержание подданного есть малозначительное деяние, коли нет свидетельств насилия или дурного с ним обращения. Да и Англия — иная страна!

— Вы не поняли, сударь. Я так или иначе собирался в Лондон, там есть неоконченное дело. Выезжайте когда сможете и по прибытии дайте объявление в газетах — русскому князю требуется переводчик. Заодно наши злоумышленники уведомятся, что вы появились.

— Спасибо! Я знаю, знаю, — Паскевич даже подскочил. — Вы ничего не сможете гарантировать. Однако за участие grand merci. Так важно будет ощутить, что я не одинок. Кроме лакея никого с собой не возьму. Александр Порфирьевич, раз уж вы согласились, как вы думаете, что могут затребовать эти негодяи?

— Право не знаю, что вам ответить. Случай, как говорят сами англичане, unprecedented (10). У тех же турок кража мальчиков для обращения в янычары — обычное дело, и девочек для гаремных утех, а также для продажи в рабство. В рыцарские времена британские бизнесмены брали в плен рыцарей и отпускали за выкуп.

(10) Беспрецедентный (англ.)

— Полагаете, будут требовать деньги?

— Сомневаюсь. Но нелишне будет располагать изрядными средствами. В этой стране невозможное сделать за деньги получается за очень большие деньги. Их пословица. Думаю, от вас потребуют особого рода услуг, возможно — в ущерб интересам России. Чисто ради денежного выкупа скорее бы прихватили кого-то из демидовских отпрысков, там богатства не чета нашим. А ещё — будьте готовы к любым, в том числе самым крайним средствам. Они переступили черту дозволенного, сделав один шаг. Вы согласитесь ради спасения сына шагнуть вглубь тьмы десять раз?

— Истребить британских младенцев подобно царю Ироду?

— Надеюсь, до этого не дойдёт. Но вы должны быть настроены по-боевому, а не клянчить снисхождения у бесчестных деятелей. A la guerra com en la guerra — на войне как на войне.

— Только так! Спасибо, Александр Порфирьевич. До встречи в Лондоне.

* * *

Очередная смена настроения у мужа и его предстоящий торопливый отъезд вызвали массу вопросов у Аграфены Юрьевны, которые она не решилась задать вполне, ограничившись лишь целью вояжа. Со дня Пасхи князь был сам не свой, особенно тревожило, что старался не подавать виду.

Связано ли это с незнакомцем, о котором с волнением рассказал Володя? Иван Фёдорович только отмахнулся — подумаешь, бродяга из бывших унтеров. Слишком решительно и нервозно отмахнулся.

Потом был сон — Платон, точно такой же, как перед отъездом в Малороссию, сосредоточенный, неунывающий, уверенный в себе. Пахом поведал, что на той артиллерийской батарее у трёхфунтовых пушек все полегли. Выходит, граф мог быть похоронен в общей могиле. Только револьвер его нашли, решив, что одно из обгорелых тел — графское.

А ещё трепыхалась безумная надежда, что жив каким-то невероятным чудом, в плену или в рабстве, не может дать весть.

Она и ждала, только осенью тридцать восьмого уступила мягкому, но настойчивому ухаживанию Паскевича, возведённого в княжеское достоинство за день до отставки.

До сих пор у них отдельные спальни, а ночные визиты редки. Иван Фёдорович старше, скоро превратится в подобие бывшего министра Шишкова, требующего лишь чай с вареньем. Он занял место подле, но не в сердце, это ранит его и тревожит её.

И нет доверия между супругами. Видно, что случилось нечто серьёзное. С Фёдором? Князь молчит. Платон всегда держался открыто, был понятен, даже не размыкая уста.

Но его не вернуть. На пороге ещё не старость — поздняя зрелость. С Паскевичем Аграфена Юрьевна не чувствует себя столь одинокой, дети выросли, подле неё постоянно только Полина, и та скоро уедет в Москву, да две дочки-близняшки Паскевича. Князь к Володе и Полине относится хорошо, по-отцовски. Быть может, не стоит гневить Бога и просить в жизни большего. Только образ покойного графа слишком сильно стал преследовать по ночам. Она сходила в храм, поставила свечку за упокой его души — не помогло.

* * *

Всем хорош Гомель, однако расположен несколько на отшибе. Железной дороги нет, да и скоро ли протянут её к уездному городу. Поэтому путь в Европу кружной — сначала на пароходике до Киева, оттуда на поезде до Варшавы. Дальше к Па-де-Кале по-старинному, в экипаже. Невольно сравнивая Россию с другими странами, я в роли мещанина Трошкина радовался за неё. Наверное, на Альбионе рельсы можно встретить чаще, это оттого, что остров невелик. Общая протяжённость путей на российских просторах никак не меньше. В Пруссии и Франции строятся лишь первые линии, турки и не помышляли ещё.

А как выросла скорость! На смену компаундам, памятным по бронеходным экипажам, пришли машины тройного расширения, разгоняющие поезд до невероятных шестидесяти вёрст в час! «Птица тройка, кто тебя выдумал?» — спросил как-то Николай Васильевич Гоголь у Мирона Ефимовича Черепанова. Шучу, не слышал такого и не читал. Хотя, быть может, разговор такой и был, очень уж строки гоголевские в тему попадают: «Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади».

После русских железных путей Пруссия, столь почитаемая императором Павлом Первым, показались патриархальной. Вагон поменялся на дилижанс, двигающийся медленно и с долгими остановками, из-за чего часты были ночёвки в трактирах, где царят тяжёлые запахи немецкой кухни.

Меня кормили водянистым супом с шишковатыми клёцками и корицей, разварной говядиной, сухой как пробка, с приросшим белым жиром, ослизлым картофелем, пухлой свёклой и жёваным хреном. Пиршество скрашивал посинелый угорь с капорцами и уксусом, жареное с вареньем и неизбежная «mehlspeise», нечто вроде пудинга, с кисловатой красной подливкой. Лучше, чем в османском плену, но не сравнить с домашним, где кухней ведала тёща, потом — Аграфена Юрьевна. Обе держали кухарок на коротком поводке.

Неудивительно, что Франция, предмет обожания нашего дворянства, после скудного германского гостеприимства показалась раем. Но тоже — конный экипаж и скорость движения, неизменная с неторопливого XVIII века. В современность я вернулся, лишь переправившись через Канал и усевшись в лондонский поезд.

Дорога располагает к раздумьям. Например — снова попробовать разобраться в своих чувствах.

С точки зрения чистого разума князя не в чем упрекнуть. Более того, для Аграфены Юрьевны, оставшейся без мужа, Иван Фёдорович — лучшая партия. Он порядочен, умён, заботлив. Наверное, нежен в опочивальне.

При этой мысли кровь приливала к лицу. Представляя главную женщину своей жизни в объятиях другого, я до сих пор сжимаю кулаки. Пусть не пытал к ней возвышенно-романтических чувств и женился на ней с большой долей расчёта, когда уважение к Груше было сильнее романтики, она — моя. Она с детьми — моя семья. Их у меня отняли война, плен и Паскевич.

Князь… Теперь слово чести заставляет выручать человека, коего не за что упрекнуть, но от всей души ненавижу.

Ничего нового не узнав про Гладстона, о гардемарине Паскевиче в Лондоне я смог навести некоторые справки, наняв девицу полусвета. Та заявилась в Королевскую военно-морскую академию и представилась брошенной возлюбленной. Клялась, что русский барчук совратил её, обещав жениться, но сбежал. Узнав об отплытии, установить детали похода корабля не составило труда. Поэтому, прочитав объявление в «Ивнинг пост» о найме переводчика, я пришёл к мужу собственной жены не с пустыми руками.

— И так, господин наниматель, midshipman, то есть гардемарин, по имени Фёдор Паскевич убыл из Портсмута на учебном 38-пушечном фрегате Королевского Флота «Шеннон» под командованием капитана Броука. Корабль проследует до Южно-Африканской колонии и вернётся назад не ранее чем через три недели.

— Не понимаю! — поразился обеспокоенный отец. — Я три дня в Лондоне, угрожавшие мне личности молчат. Ежели я откажусь уступить их требованиям, как они смогут ему навредить на корабле, когда он в плаваньи?

Не ответив князю, я рассмотрел на своё отражение в высоком ростовом зеркале, украшавшем гостиничный номер Паскевича. Глядящий на меня крупный мужчина средних лет выглядел не слишком привлекательно из-за изуродованного лица, но достаточно солидно. В сером английском костюме, отличных ботинках, с цилиндром и тростью я ничем не походил на бродягу с паперти Петропавловского собора в круглой магометанской шапке. Пышные волосы с проседью ухожены не домашним гребнем, а причёсаны дорогим куафёром, оттого укладка превосходна, и с её тщательностью соперничают лишь ногти, каждый из которых был в своём роде совершенством. Густая и седая борода, аккуратно подстриженная, частью спрятала ужасный шрам-ожог, а тёмные стёклышки на глазах скрыли отсутствие одного из них. Я скорее напоминал дельца из Сити, пострадавшего за бизнес на очередной опиумной войне. Появившись в отеле «Браунз» неподалёку от Пикадилли, где каждый швейцар выглядит величественнее дворецкого из лучших английских поместий, мне, носителю простецкой фамилии Трошкин, никак не престало скомпрометировать знатного постояльца.

— Ждём-с, когда они объявятся. На шутку дурного вкуса то анонимное послание не похоже, — я решил сменить тему. — Скажите, князь, вы полагаете, что на борту «Шеннона» мальчик в безопасности, насколько вообще безопасно скакать по реям в пятнадцати ярдах над палубой, рискуя упасть на неё или быть смытым за борт?

— Он грезил о море, я не мог его удержать.

— А Санкт-Петербургский Морской кадетский корпус не подошёл? Ладно, об этом поздно сожалеть. И так, некоторое время ни мы, ни наш невидимый противник не в состоянии на что-то повлиять. Имея ковёр-самолёт и перехватив фрегат где-нибудь, скажем, у Канарских островов, мы не сможем уговорить капитана отпустить мидшипмана Паскевича в объятия батюшки. Кэп принял команду и обязан вернуть её в Портсмут-Харбор, кроме разве что представившихся в походе. Даже если капитан в сговоре со злоумышленниками, он никак не сможет получить от них весть, что делать с Фёдором.

— Стало быть, Александр Порфирьевич, самый опасный и тонкий момент — прибытия корабля в Портсмутскую гавань.

— Да! Его могут не только похитить, но и пробовать убить на месте.

Паскевич вздрогнул. Он нервно поправил жёсткий галстук, удачно подобранный под синий сюртук. Впрочем, собственный внешний вид его интересовал сейчас в наименьшей мере.

— Может, заранее добиться аудиенции к одному из Лордов Адмиралтейства и получить приказ на списание гардемарина с корабля? После чего нанять какую-нибудь посудину на южном побережье и срочно двигаться навстречу «Шеннону». Полагаю, его не сложно перехватить.

— Даже если мы снимем Фёдора с борта фрегата, проблема не решена.

— Почему вы так считаете?

— Слишком хорошо знаю англичан. Они понимают язык силы и денег. Сбежав, мы покажем слабость. Пусть увезём Фёдора домой, разве они не смогут там его достать? Вас, девочек, Аграфену Юрьевну?

— Не могу поверить… Безумие какое-то. Первобытная дикость!

— Нет, князь. По мнению островитян, это business. Джентльмены соблюдают приличия только между собой. Мы, китайцы, османы — расходный материал для них, не слишком ценный, так как сам произрастает. Поэтому подставить другую щёку после удара по первой — это только одна сторона Божественного учения. На Востоке я узнал иную: убей неверного. В истинном смысле, а не в извращённом шахами, султанами и пишущими на заказ учёными-теологами, под неверным понимается безбожник. Угроза расправы над отпрыском ради получения выгоды от отца есть преступление против Бога. Давайте же объявим антихристам священную войну — газават.

Паскевич растерянно моргнул. Мой европейский вид никак не вязался с азиатской жестокостью слов.

— Но как бы Фёдору не стать первой жертвой войны, затеянной вами?

— Нельзя давать им слабины. Пустое письмо, пара угроз — и вы готовы буквально выкрасть чадо с корабля? Они должны страшиться одной мысли обидеть русского, — я улыбнулся половинкой рта, зная, что из-за шрама моя кривая улыбка выглядит зловеще. — Вы малоросс? Не важно. Пусть принимают нас как единое и грозное. На сём разрешите откланяться. Оставляю свой адрес. И последнее, князь, извольте бывать в обществе, посещайте приёмы. Словом — те места, где вам не сложно передать приглашение наведаться куда-то. Пусть дичь проявится, считая себя охотником.

* * *

После ухода Руцкого князь без сил упал на кушетку и рванул галстук, стягивающий ворот сорочки. Роскошный номер отеля «Браунз» показался вдруг тюремным казематом. В одном увечный граф не ошибается — надобно выяснить, кто стоит за угрозой. А далее страшно представить, какие он предложит меры. Судя по зловещему огоньку в единственном глазу, тот готов в одиночку объявить войну Англии подобно барону Мюнхгаузену, вовсе не рассчитывая, что империя сдастся без боя. А ведь не за этим сюда примчался снедаемый тревогой отец — только выручить сына из западни. Мальчик, став жертвой высокого положения фельдмаршала, может пострадать и от графских безумств.

С этого дня Иван Фёдорович не пропустил ни одного приёма, устраиваемого русской дипломатической миссией или с участием русских господ, сказываясь о причине приезда в Лондон приглядыванием недвижимости. Он даже шутить изволил: основать, мол, хочу традицию, согласно которой обеспеченные российские подданные, отошедшие от государевых или торговых дел, предпочтут купить особняк в Лондоне и жить вдали от беспокойной Родины, вкушая блага передовой цивилизации. Обрастая знакомыми, а тем паче — желающими выгодно продать лондонский дом или усадьбу в пригороде, Паскевич был приглашён в клубы джентльменов, где его особенно тяготила неприятная обязанность изображать неуча, не освоившего язык Шекспира и чаще других повторять слова «Ай донт андерстэнд», намекая на необходимость серьёзных разговоров только через переводчика.

Возможно, опасная цель поездки тому виной, заставившая глядеть на британскую столицу не в самом оптимистическом свете, но Лондон князю весьма не понравился. Во-первых, дым и копоть. Доки и причалы заполнили практически всё побережье Темзы, исключая небольшой кусок центральной части. Угольные буксиры сновали там без устали, смешивая выхлоп паровых машин с речным туманом, серо-чёрной слизью оседавшем на улицах. Свою лепту внесли камины, единственное средство борьбы с вечной сыростью.

Ни в Париже, ни в Берлине, ни в других европейских столицах фабричные кварталы не бывают столь близко к центру. Это соседство не только в дурной атмосфере, но и в изобилии повозок, железнодорожных путей, перечеркнувших город стальными шрамами. Поезд ходил даже по Сити, останавливаясь на станции «Финчерч стрит».

Кажется, сами лондонцы не замечали сей нелепости. Более того, вознамерились строить подземную железную дорогу, где угольный дым не будет уноситься ветром, а скапливаться в огромных мышиных норах — tunnels, отравляя локомотивные команды и пассажиров.

Во-вторых, в центре столицы чрезвычайно мало зелени. Если московские дворцы и особняки непременно окружены деревьями и газонами, здесь тротуар от самых богатых зданий отделён лишь скупым палисадником. В других местах прямо от стен начинается булыжная мостовая. На узких улицах повозки едва разъезжаются, а смерть зеваки, случайно попавшего под лошадь кэбмена — обычное дело.

Лондон к тому же — торговая столица Западной Европы. Чтобы торговать, нужны товары, а для их хранения выстроено несметное количество складов. Так что скопища тёмных кирпичных и дощатых пакгаузов, бараков, депо, доковых и прочих складских сооружений, открытых хранилищ с бесчисленными рядами бочек, ящиков и мешков, придающих городу тоскливый вид чрезвычайно полезного для бизнеса и очень скучного места, наложили особый отпечаток на лондонских обитателей.

Англичане и одеваются так же — скучно и серо. Мужчины не носят фраки, сменив их на рединготы. Короткие сюртуки предпочитают клерки и мелкие буржуа. Кажется, что знаменитая английская шерстяная ткань бывает только чёрного и тёмно-серого цвета, мужские костюмы оживляются лишь шёлковыми жилетами.

Одежда для прогулок и верховой езды, включающая бриджи под высокие сапоги или ботинки, недавно дополнилась безвкусным головным убором — широкой шерстяной кепкой. Сомнений быть не может — она удобнее цилиндра, однако джентльмены с блинчиками на голове выглядят комично и не солидно.

И прекрасная половина не радует глаз. Вернулась мода на туго затянутые корсеты. К сожалению, британские леди в них выглядят не стройно, а задавленно. Их походка стеснённая, не грациозная, талия и тело над ней напоминают букву V, противоестественную в геометрической правильности. Ежели прохладная и сырая погода заставит надеть пальто поверх платья и жакета, дамская верхняя одежда созвучна тем же сюртукам; цвета преобладают тёмные и не маркие.

Только на балах и приёмах британские леди изволят одеть яркое, воздушное и даже становятся немного похожими на женщин, но всё равно страдают в корсетных тисках, не в силах нормально дышать и двигаться, говорить или отведать что-то из лёгких закусок. Как же у них должен от этого портиться характер, не без содроганья представил Паскевич.

Леди и джентльмены, передвигаясь по лондонским улицам вне экипажа, не гуляли — шествовали. Либо торопились по самым важным в мире делам. Даже выходцы из среднего класса, более того — из черни Вест-Энда, держались с высокомерным достоинством. Как же, они сплошь англичане, владельцы четверти планеты.

Однако фельдмаршал приехал сюда не ради изучения нравов, любованья высшим светом и покупки ненужного дома. Через неделю визиты принесли плоды. Некий джентльмен передал приглашение встретиться по чрезвычайно деликатному и щепетильному делу.

Глава 18

Сэр Вильям, третий баронет Кунард и управляющий отцовской компанией «Кунард Стимшипс Лимитед», произвёл впечатление тёртого жизнью человека, несмотря на относительную молодость — неполные тридцать лет. Он решительно не походил на выходца из родовитой британской знати, имеющей предков чуть ли не от короля Артура и рыцарей круглого стола. Напротив, баронет явил собой типичный образчик новой формации, когда семейный бизнес, основанный на предприимчивости, а не на привилегиях, приносит изрядный капитал. Титулы даруются или покупаются позднее, порой ими больше дорожат, нежели доставшимися по наследству и безо всякого труда.

Отсутствие врождённого аристократизма сказалось у сэра Вильяма в ношении одежды. Приличный костюм из дорогой ткани сидел мешковато, галстук норовил вздыбиться, словно намекая, что владельцу пристало выбрать наряд попроще.

Тяжкие труды, умноженные на заботы о сохранении и увеличении семейной казны, проредили волосы Кунарда, протоптав глубокие залысины над чрезмерно высоким лбом. Широкое и простоватое лицо показалось бы приятным, если бы не взгляд, колючий и одновременно ускользающий. Сэр Вильям избегал прямого взгляда, шныряя глазами по дорогой мебели из редких индийских сортов дерева, картинам, вывешенным в кабинете, а не в галерее как принято у англичан, и десятку безделушек, словно видел их впервые и не устал любоваться.

Богатство сквозило изо всех углов роскошного особняка неподалёку от Гроув-Хилл-роуд в предместье Камберуэлл на южной окраине Лондона. Здесь не было вездесущей сажи, а зелёные холмы по соседству делали сей кусочек Англии пригодным для жизни. Князь убедился, что его пригласили явно не для того, чтобы расстаться с родовой недвижимостью. Хозяин этого поместья по меньшей мере не уступает размером капитала самому Паскевичу вкупе с приданым Аграфены Юрьевны. Значит, разговор о другом. Неужели о настоящей цели визита в Британию?

Баронет не стал ходить вокруг да около и принёс извинения за то, что русского фельдмаршала был вынужден пригласить таким необычным способом, упоминая дальнейшую судьбу наследника.

— Ай донт андерстэнд, — привычно унизился князь. — Май инглиш бэд. Айм нид интерпритер (11).

(11) Не понимаю. Мой английский плох. Нуждаюсь в переводчике (скверный английский).

Возможно, в другой стране вельможа с таким же культурным и общественным статусом попробовал бы иной язык, но не в Альбионе. Если существует английский, для чего, чёрт побери, учить другой? Пусть туземцы изучают английскую речь.

Кунард переглянулся с полноватым немолодым мужчиной. Тот досадливо и нехотя кивнул. Руцкий, доселе остававшийся в курительной, был приглашён лакеем в кабинет.

Одетый на этот раз как ординарный клерк из Сити на фоне элегантного князя, он произвёл впечатление наёмного работника. Некоторый диссонанс в картину внёс объёмистый саквояж. С ним interpreter категорически отказался расстаться.

— Где мой сын? Что ему угрожает? Что вам нужно? — прямо спросил Паскевич, прекрасно понявший предварительные манёвры баронета. Но того не просто было сдвинуть с намеченной линии.

— Позвольте представить вам моего старшего брата сэра Эдварда, второго баронета Кунарда, управляющего судостроительной компанией «Кунард док ярд лимитед». Мы хотели бы сделать вам чрезвычайно выгодное предложение.

Руцкий перевёл, напомнив князю о договорённой стратагеме в основном вопросе. Тот снова завёл речь о сыне.

— Сэр Вильям, сэр Эдвард, его сиятельство настаивают на ясности в отношении мидшипмена Фёдора Паскевича. До этого он ничего обсуждать не намерен.

Иван Фёдорович чуть вздрогнул. Граф усилил напор, отступив от дословного перевода, тем начал свою игру. Что далее ждать от этого человека?

Братья снова переглянулись. Ответил старший.

— Курсант Паскевич находится на борту фрегата «Шеннон» в учебном плавании.

— Что-либо помешает ему отправиться домой на вакации после возвращения «Шеннона» в Портсмут?

— Мы рассчитываем избежать даже обсуждения негативных возможностей, — снова взял слово Вильям. — При наличии разума и доброй воли вашему сыну ничто не угрожает.

Следующую реплику Руцкий буквально выдушил из князя, и даже англичане, не понявшие короткий русский диалог, заподозрили, что переводчик — не просто слуга.

— В таком случае я отказываюсь от любого сотрудничества категорически. Желаю знать: что будет с моим сыном?

— Возможны самые печальные последствия, — Вильям напустил на себя сожалеющую мину и по привычке посмотрел мимо собеседника на античный бюст.

— Вы убьёте его.

То, как изуродованный русский произнёс эту фразу, спокойно принимая будущую смерть юноши, на миг вывело судовладельца из равновесия. От его внимания не укрылось, что князь промолчал. Стало быть, переводчик — отдельная фигура. Как его, Troshkin? Имена обслуги запоминать не принято. Впрочем, с ним предстоит разобраться потом.

— Скажем так: вы более никогда его не увидите.

Как ни в чём не бывало, словно речь зашла о ценах на пеньку и воск, русский продолжил:

— Тогда его светлость готов выслушать ваши предложения.

* * *

Я предполагал, что в разговорах о сыне князь дрогнет. Но в действительности произошло ещё хуже. Он поплыл, растерялся. Пришлось гнуть запланированную линию, раскрывая противнику свою роль.

Через три часа в номере отеля, снова обсуждая гнусную выходку английских торгашей, Паскевич, несколько оглушённый изрядным возлиянием коньяка, спросил:

— Ради всех святых, Александр, какого дьявола вы в самом начале спровоцировали негодяя на прямые угрозы?

— Потому что требовалось, чтобы баронет произнёс роковые слова не позднее чем через четыре минуты.

Я водрузил на низкий столик у камина свой объёмистый и тяжкий саквояж, с усилием вытащил из него железный ящик с коническим раструбом наверху. Увы, именно так выглядит первый в мире «портативный» диктофон.

— Не забывайте, Иван Фёдорович, мы живём в просвещённом девятнадцатом веке, полном великих изобретений и технических премудростей. Этот аппарат придумал французский механик Роже Брюно и продал его вместе с чертежами моему тогдашнему хозяину, бею. Тот для лучшего сохранения тайны приказал отравить инженера. Устройство просто и остроумно, не сомневаюсь, что в Европе его снова изобретут. Лондонский часовой мастер за немалые деньги изготовил сию снасть за неделю, однако барабан я заказал в ином месте и сам собрал воедино. Послушаем!

Страшно искажённый, перебиваемый треском, но при этом вполне различимый голос сэра Эдварда повторил в гостиничном номере главную угрозу: вы более никогда его не увидите.

— Грандиозно! — воскликнул князь. — Сейчас же идём в полицию!

— Сожалею, но нет. Там нас подымут на смех. Британская полиция не видела никогда фоноскопического аппарата. Подлец Кунард, если не растеряется, объявит это мистификацией. К тому же из-за помех мы не сможем доказать, что роковые слова произнёс именно он, а не кто-то с похожим голосом. Наконец, после второго-третьего раза звучание станет совершенно дурным, нужно менять барабан, взводить пружину и делать новую запись. Так что механическая неожиданность припасена для другого благородного дела — шантажа.

— Господи! — Паскевич даже руками взмахнул. — Кого же вы собрались шантажировать? Баронета?

— Именно.

Князь снова налил коньяк и с неудовольствием обнаружил пустоту в штофе.

— Ежели у вас такое оружие в запасе, отчего вы отвергли их условия?

Я сложил в саквояж изобретение покойного француза.

— Короткая память у вас, Иван Фёдорович. Ни сын, ни вся ваша семья в России не будут спать спокойно, пока джентльмены из Сити позволяют себе угрожать русским. С англичанами стоит только так — на пощёчину отвечать кулаком в челюсть, вынося её напрочь. Более того, скажу я вам, князь, ни один русский не может чувствовать себя в безопасности на проклятом острове, если не вселить в каждого его обитателя панический страх перед самой мыслью, что в отношении подданного нашей империи он вздумает сотворить какую-то гадость. Чтоб дрожали как осиновый лист на ветру, шагу боялись ступить, даже за ручку двери взяться!

— Мне плевать на других, граф, — Паскевич вскочил, губы его задрожали. — Пусть о них заботится правительство! Я приехал сына освободить. Вижу, вы мне больше препятствуете, нежели способствуете.

— И вы готовы на всё? Ехать в Нижний Тагил, выведывать марки стали, красть чертежи арифметического аппарата и расчёты машин тройного расширения? Одумайтесь, господин фельдмаршал. Ежели принять условия англичан, Фёдор останется в Британии и без малейшей гарантии, что живой. Отдадите русские секреты в обмен на его бездыханное тело?

Немолодой и обычно весьма уравновешенный князь готов был, казалось, ударить меня, однако взял себя в руки и одумался.

— Вы не понимаете, сударь… Вам не приходилось, слава Богу, бывать в подобных условиях. Сын, единственный наследник родового титула, надежда всей моей жизни, кровь от крови, неизвестно где. Это ужасно, нестерпимо — обречь себя на месяцы мучений и безвестности, не зная, что с ним, надеяться, что жив…

Он рухнул в кресло, обхватив голову руками. Коньяк оказался бессилен смягчить переживания.

— Именно поэтому мы настояли: должны убедиться, что молодой человек прибыл в Портсмут во здравии, и только после этого обсуждать дальнейшее. Вы будете точно знать, что он жив и на острове, — я сделал паузу перед произнесением финальных, особо жестокосердных слов. — Или убит, тогда думать надо о мести, а не о предательстве России.

* * *

Через две недели, когда расцвёл июнь, мы выехали в Портсмут. После памятного разговора в отеле между нами пролегла тёмная тень отчуждения. Поэтому до старинного английского городка Питерсфилда ехали в молчании, сидя друг против друга в вагонном купе, там вынуждены были сойти — железная дорога дальше лишь строилась, и до побережья предстояло добираться в экипаже. Князь направился было к дилижансу, но я остановил его и показал на непривычное глазу сооружение, напоминающее поезд, только на обычной дороге.

— Раз уж мы в Англии, ваша светлость, отведаем вкус путешествия на местном механическом чуде.

Локомотив состава, длинный вагон с тремя осями, спереди был увенчан местом рулевого, поворачивающего тележку с двумя направляющими колёсами. Кочегар, он же машинист в одном лице, именуемый по-французски chauffeur (12), занял высокую кабинку в задней части, рядом с дымовой трубой, непрерывно изрыгающей вонь и копоть. Под пассажирскими оконцами поблёскивала гордая надпись: «Паровые дилижансы Уолтера Хэнкока».

(12) Произносится как шо́фер.

Заинтригованный Паскевич решился подойти к паровому агрегату, отставив на время тягостные думы. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что он сложнее, нежели бронеходы Турецкой войны. За колесом ведущей оси не проглядывала изогнутая ось с шатунами — прогресс шагнул дальше, и крутящий момент подавался через цепь. К локомотиву прицеплен был тендер, а к нему вагон с большим количеством посадочных мест, нежели в локомотиве. Шо́фер обратил внимание на любопытство господ, достаточно обычное, пока локомобили в Англии всё ещё в новинку.

— Приобретайте билеты, достопочтимые джентльмены! На паровом дилижансе Хэнкока вы отправитесь не только в Портсмут, но и в будущее.

Князь потянулся за портмоне, а я спросил машиниста о трудностях управления экипажем.

— Справляемся, мистер. Однако навык требуется, — словоохотливый водитель погладил блестящий медный поручень, явно гордясь причастностью к прогрессу. — Даже старт локомобиля не прост. Разжигаем топку и слушаем, когда раздадутся бульканье кипящей воды и свист пара. Потом проверяем давление пара при помощи стеклянной трубки, вот этой — на котле. Если не досмотреть, трубка лопнет, обдавая меня кипятком; тогда снова гасим топку, ждём, пока машина остынет, вставляем новую трубку, доливаем в котёл воды и повторяем процедуру. В пути следим за уровнем воды в котле, добавляем воду перед подъёмами, а при спусках, пока машина работает вхолостую, накапливаем пар, подкачиваем мехами воздух к горелке, подбрасываем уголь. Моя работа куда сложнее по сравнению с рулевым. У того дел-то — поворачивай рычаг гайда (13) да тяни за ручку тормозов. Ну, и мне помогает на остановках, они каждые двадцать миль. Нужно заправить котёл, перебросить уголь из тендера в локомобиль, очистить зольник, смазать кривошипный механизм. Часто рвутся приводные цепи. Не всякий справится с работой машиниста, да, сэр.

(13) Здесь — рулевая тележка.

Остановки увеличивают время в пути, однако до первой паровой состав разогнался до впечатляющей скорости, не менее пятнадцати миль в час, благо скудоумные законы, ограничивающие использование паровых локомотивов, более не применялись. Лошади способны разогнать дилижанс и быстрее, однако выдохнутся, покрывшись пеной. Экипаж Хэнкока без устали наматывал милю за милей, и остановка случилась совсем не из-за поломки, усталости либо нужды в доливке воды.

Громко засвистел пар, окутывая борта локомобиля и прицепов. Со скрипом и скрежетом состав затормозил. Путешественники выглянули в окно. Когда белёсый туман чуть рассеялся, по правую сторону от дороги проглянуло небольшое село, если верить корявому указателю — с поэтическим именем Хорндин.

— Тысяча извинений, леди и джентльмены! — вежливо обратился к пассажирам машинист. — Проклятые луддиты снова бросили бревно на дорогу. Мы сейчас откатим его с помощником и продолжим рейс.

Мне крайне не понравилась небольшая толпа, собравшаяся за каменным заборчиком. Откровенную мрачность ей добавили жердины, лопаты и топоры в руках, крайне неприятные в драке, особенно при численном преимуществе селян.

— Боюсь, потребуется вмешательство, Иван Фёдорович.

— Иначе никак? Наша задача — вовремя в Портсмут попасть.

— А вон столпились противники нашего счастливого прибытия. Сможете управлять локомобилем, если они порешат машиниста и рулевого? Меня увольте, к технике талантов не приобрёл. Так что прошу на выход, занавес поднят.

Я вытащил из саквояжа два двуствольных пистолета, проверил их и сунул за пояс. Маленький револьвер пристроил под сюртуком.

Мы спрыгнули с подножки, единственные из пассажиров; остальные предпочли иметь тонкие вагонные стены в виде хоть какой-то защиты. Раздался грохот — в локомобиль и тендер полетели булыжники. Метательный снаряд сельского пролетариата угодил в рулевого, жалобно вскрикнувшего. Он вместе с машинистом юркнул за гайд, прекратив возню с бревном.

— Stop, bastards! — рявкнул я на них, доставая пистолеты и взводя курки.

Прямо в голову мне полетел точно пущенный камень. Вот вы как… Чернь здесь не лучше джентльменов. Ну — тогда не обижайтесь. Увернувшись от камня, я тщательно прицелился и выстрелил в сторону удачливого метателя. Пуля вжикнула по верхушке каменной изгороди, выбив массу осколков. Подобно шрапнели камушки впились ему в шею и в лицо. Парень заверещал, зажимая глаза, меж пальцев обильно хлынула кровь. Я дружелюбно пообещал, что следующая пуля будет в лоб, сразу в рай и безо всяких мучений.

Крестьяне, опешив на миг от нежданного отпора, заголосили разом. Общий гомон перекрыла некая женщина в сильно потёртом коричневом платье и платке. Она бросилась к раненому, попыталась оторвать его руки от лица. Потом выхватила лопату у соседки и опрометью метнулась ко мне, размахиваясь для удара.

С женщинами не воюем. Я уклонился, пропуская фурию мимо, и вторично выстрелил в забор, угощая щебнем наиболее буйных.

Не помогло. Сельская воительница снова подняла лопату и бросилась в атаку, словно раскулаченный сельский житель на комиссара из продразвёрстки. Она попыталась срубить мне голову точно топором, пришлось присесть, пострадал лишь мой котелок, сбитый на траву. Я просто врезал ей в лоб рукояткой разряженного пистолета. Женщина упала навзничь с кровью на лице, выпустив сельхозоружие из рук.

Доморощенные луддиты заколебались при виде пассажира, без раздумий жмущего на курок и не пощадившего даже женский пол. На их беду, я заметил парочку, пытающуюся обойти вагон сзади. Пока они не скрылись за прицепным вагоном, я наклонился и хладнокровно дважды выстрелил им в ноги. Молодой парень свалился наземь, схватившись за разбитое вдребезги колено, мужчина постарше дал дёру, думаю, хромым он останется до конца дней.

Снова возникло движение в основной группе. Я вытащил револьвер.

— Не нужно думать, что у меня осталась последняя пуля. В этом русском оружии их сразу шесть. Быстро выбирайте тех из вас, кому жизнь не дорога. Быстро, я сказал!

Минут через пять машинист и ушибленный рулевой откатили ломами бревно. Локомобиль тронулся, наконец, а я стоял у открытой двери вагона, наставив стволы на деревенских. Несколько булыжников ударило в корму заднего вагона, на этом приключение завершилось.

Оно сильно добавило тревоги Паскевичу. Не знаю, что более его взволновало — опасность езды по мирной, в общем-то, местности, или моя готовность пускать пистолеты в ход и проливать кровь по пустячному поводу.

Я устроился на прежнем месте и принялся чистить да перезаряжать оружие.

— А что прикажете делать, Иван Фёдорович? Нам в Портсмут надо, сына вашего выручать. Не можем себе позволить полежать недельку-другую в лечебнице, побитые камнями да с переломанными рёбрами. Англичанин, выходящий на русского с камнем в руке или за пазухой, должен быть приготовлен к увечьям. Либо вы другое предложите?

— Так или иначе, а только нельзя нам ввязываться во всякие истории, подобные этой. Не хватало в полицию попасть.

— С чего вам расстраиваться? Вы никого не убили, не покалечили, а я уж сам со своими делами разберусь.

Через некоторое время и поостыв, Паскевич поинтересовался, откуда взялось столь необычное умение стрелять из пистолета — любому бретёру на зависть.

— Помните, про турецкого бея рассказывал и его сына, коему давал европейское воспитание? Вот с ним и стреляли каждый день. Навострился, никуда не денешься. А бить с двадцати шагов крестьян, у коих палки да лопаты — не велико искусство. Чести никакой, простая необходимость, — спустив курок двуствольного пистолета, я вспомнил о вещах достаточно давних. — Похожий случай был, когда мы с Александром Строгановым из Варшавы в Москву катили. Там лихие люди… да какие лихие — такие же крестьяне, как час назад, остановить нас пробовали. Их много было, лес вокруг тёмный. Стрелять сразу в лоб пришлось.

Он примолк. Как военачальник Паскевич — от Бога. Но сам, похоже, не боец.

Глава 19

В Портсмуте мы прождали дней десять. Парусные корабли слишком зависят от ветра, поэтому их прибытие из дальнего похода непредсказуемо. Князь опасался, что к нам в гостиницу нагрянут бобби, как принято здесь называть полицейских по имени сэра Роберта (Бобби) Пи́ла, продвинувшего в Парламенте полицейскую конституцию — Metropolitan Police Act. Согласно тому Акту, главной заботой бобиков считается охрана покоя королевы Виктории. Выходит, дорожный инцидент её не обеспокоил. Если верить газетам, все шишки от стрельбы достались компании «Паровые дилижансы Уолтера Хэнкока», вынужденной закрыть линию Питерсфилд-Портсмут и оставить её на откуп извозчикам на конных экипажах, кои, по мнению многих репортёров, и подзуживали селян взяться за булыжники.

С небольшим запозданием фрегат прибыл в Портсмут-Харбор, Фёдора Паскевича на его борту не оказалось. Мы пробились к капитану, который без особого желания сообщил о переданном перед отплытием конверте с приказом зайти на обратном пути в Плимут, где и вручил мидшипмена заботам ожидавшего там офицера Королевского флота. Разумеется, никаких его следов мы с князем найти не смогли, хоть и выехали в тот порт, не теряя ни минуты.

Мой спутник, похоже, совсем утратил способность рассуждать здраво. Мне пришлось решать за двоих.

— И так, Иван Фёдорович, есть две новости — хорошая и плохая. Ваш сын вернулся из рейса живой и невредимый. В этом мы убедились, точно как договорено было с Кунардом. А противник сделал следующий ход, о чём ему придётся пожалеть.

— Что вы собрались предпринять? — с тревогой и дрожью в голосе спросил князь.

— Успокойтесь. Вы замечательно командовали армиями и корпусами, не дрогнув посылали на верную смерть полки и обрекали на гибель тысячи врагов. Но за себя по-настоящему воевать не способны, как я убедился, не в состоянии принять взвешенное решение касательно спасения сына из беды. Чувства застят вам разум. Поэтому немедленно садитесь на ближайший каботажный пароход и отправляйтесь в Кале. Как только понадобится ваше присутствие, извещу. Там есть офис компании «Скоттиш стимшипс», на его адрес и отправлю.

— Не уговаривайте, граф! Вы натворите дел, я чувствую. Расплачиваться будет мой мальчик. Поэтому — остаюсь.

— Ни в коем случае. Я не отступлю от намеченных планов. Они таковы, что вам непременно нужно железное alibi.

Князь ухватил меня за лацканы сюртука.

— Если с моим Федей… Если с моим мальчиком хоть что-то случится, вы не представляете, что я с вами…

— Оставьте гнев для братьев Кунардов, — я с усилием сбросил руки Паскевича со своего костюма.

— У них понятные причины… Бизнес! А вы? Что вами движет?

Твою мать… Как ты достал меня за поездку! И терпит же его Груша… Хочешь откровенности? Получай!

— Уж только не желание помочь человеку, который делит ложе с моей законной супругой.

Паскевича дёрнуло как от удара.

— Вы снова…

— Но она связана с вами. И в опасности, если не удастся укоротить англичан. Поэтому в обоюдных интересах спасти Фёдора и заставить их забыть о мысли что-то отобрать у нас подлостью или силой. Уезжайте.

— В порт! — промямлил Паскевич.

* * *

В последней трети июня, когда даже в Англии, вечно обиженной на погоду, становится уютно, сэр Вильям Кунард покинул роскошную виллу Гринхилл и покатил по Гроув-Хилл-роуд на север, намереваясь к десяти успеть в Сити. Благостная атмосфера раннего утра, редкие встречные кареты, оживляющие довольно пустынную в этот час дорогу, мерное колыхание открытого экипажа на рессорном ходу склонили на лирический лад. Бизнесмен позволил себе расслабиться, полагая, что до офиса он успеет вернуть деловое настроение. Тем более нет поводов для беспокойства. Дела компании идут как никогда прекрасно, паровые суда успешно вытесняют парусники, а не за горами бонус — согласие упрямого фельдмаршала Паскевича на сотрудничество. Зная, что сын надёжно укрыт, баронет не сомневался в положительном ответе отца. Нужно только немного обождать. Он ехал, хрустящий и сияющий как новая банкнота достоинством в один фунт, уверенный, что может всё купить и продать в этом лучшем месте на Земле.

Деловые качества вдруг понадобились пароходному магнату гораздо раньше приезда в Сити. С экипажем поравнялись трое конных. Один прыгнул на козлы, отчего кучер, в преданности которого сэр Вильям не имел оснований сомневаться, натянул и затем бросил вожжи, сам покорно замер поодаль. Верх кузова поднялся, отрезая пассажира от внешнего мира, а на сиденье рядом с ним бесцеремонно уселся тот самый переводчик Паскевича с ужасно обезображенным лицом.

— По какому праву…

— Молчи, Вилли, и слушай, — незнакомец бесцеремонно ткнул его в бок коротким пистолетом. — Одно неверное движение, и прострелю тебе сердце.

Баронет захлопнул рот, распахнутый было в возмущённом писке. Он по обыкновению не смотрел в глаза собеседнику, но в той ситуации вряд ли бы кто его попрекнул — взор остановился на воронёной стали, готовой оборвать жизнь в любой миг.

— Читай утренние газеты, мерзавец. Узнаешь о пожаре в графстве Кент. Да-да, вилла Джереми Кунарда под названием Хайфилд сгорела до углей, не спаслись даже слуги. В этом разница между нами, сукин сын. Ты угрожаешь Паскевичу, затем что-то пытаешься делать. Я сразу действую и потом разговариваю с позиции силы.

— Я заявлю в полицию, — выдавил джентльмен, что свидетельствовало о его незаурядном мужестве — не просто говорить такое при виде пистолета, направленного в сердце.

— Чепуха! Нашего разговора никто не слышит. А памятной угрозе, что Фёдора Паскевича мы не увидим, есть очень красноречивый свидетель.

— Князь? Но сэр Эдвард подтвердит, что разговор шёл только о бизнесе и недвижимости. Кому, по-вашему, поверят присяжные? Не вам же.

— Неподкупному свидетелю. На вашем отсталом островке время замерло, словно в болоте. У нас в Европе прогресс мчится семимильными шагами.

Страшный человек высунул руку наружу и требовательно махнул. Через секунду на его коленях появился увесистый саквояж.

— Ты даже не изволил поинтересоваться, зачем я его таскаю с собой. Англичан как обычно губят спесь и самоуверенность.

Похолодев, баронет услышал сквозь треск собственный голос, произносящий роковые слова.

— Вы отнесёте это в полицию?!

— Зачем же, — переводчик закрыл саквояж и вернул его сообщнику, снова взявшись за пистолет. — Отнюдь.

— Снова убьёте кого-нибудь невиновного.

— Ну, вы сами с братом запустили ход событий в печальном направлении, поэтому — не обессудьте. Единственное, что могу обещать вам: следующими трупами окажутся не ваши родственники, не волнуйтесь, а дети кого-либо из самых влиятельных особ Британии. Вот они-то и услышат эти слова, а также рассказ, из-за какого постыдного преступления братьев Кунардов гибнут их чада. Только после этого я уничтожу твоих братьев, сестёр и всех ваших детей, чтобы Богом проклятый род Кунардов исчез с лица земли. Я много грешил, но сим святым делом непременно получу прощение любых грехов.

Баронет булькнул что-то нечленораздельное, что можно было трактовать и как согласие, и как возражение. Русскому же требовалась предельная ясность.

— Да, у вас Фёдор. Его потеря будет ударом для князя Паскевича, но Россия переживёт. Вы можете спрятаться, уехать в колонии, сменить имя. Что же, прячьте заодно братьев, сестёр, племянников, живите как затравленные. Я продолжу убивать детей ваших вельмож, пока они не найдут и не доставят на блюде голову последнего оставшегося Кунарда словно голову Иоанна Крестителя.

— Британия не потерпит подобного унижения! — баронет с размаху кинул на сукно последний козырь.

— Причём тут Британия? — удивился человек с пистолетом. — Я представляю группу господ, не заинтересованных в том, чтобы наших детей захватывали в плен ради гнусных торгашеских целей. Между нашими государствами мир и взаимопонимание. А доказательство вашей подлости, приведшей к гибели невинных людей сейчас и, возможно, таких же в дальнейшем, могут послушать и премьер, и Парламент. В их глазах вы и остальные Кунарды — безродные выскочки, опозорившие рыцарский титул, вами пожертвуют без колебаний. Не нужно всех британцев мерить по своей, очень низкой мерке.

Козырь, битый неумолимой логикой одноглазого злодея, съёжился и слился цветом с зелёным сукном. Баронет примолк, не в силах признать поражение, потом промолвил:

— Фёдор Паскевич в Ирландии. Я могу обеспечить его прибытие в Лондон не ранее чем через две недели.

— Через десять дней в Кале. А после вакаций он вернётся на учёбу. Чему вы удивляетесь?

— А если вдруг…

— Если вдруг с ним что-нибудь случится, я не собираюсь терять времени на разговоры. Сокращу население Британии на три десятка нелюдей-Кунардов, тем самым окажу услугу Альбиону. Так что от души рекомендую принять все возможные меры, дабы с головы Паскевича-младшего волос не упал. Даже случайная его смерть спустит на вас всех собак, — он убрал пистолет. — Десять дней, включая сегодняшний. Время пошло.

Русский покинул экипаж не прощаясь, хоть сейчас это не выглядело по-английски. Через пять минут вернулся напуганный кучер.

— Гони в Лондон! — крикнул ему баронет. Повеление уродливого разбойника стоило выполнить как можно живее.

Фёдор переправился в Кале на девятый день, премного удивлённый спешкой. В Плимуте он написал письмо отцу в Гомель, предупреждая о неожиданном приказе и задержке, конверт отдал учтивому офицеру Королевского флота, моряк пообещал его отправить тотчас же. Фельдмаршал, готовый уже застрелить Руцкого, рассыпался в благодарностях, но тот холодно отстранился.

— Встретимся на Пасху, сударь. Прошу приготовить к тому времени полмиллиона.

— Всенепременно! И я полагаю…

— Оставим это, ваша светлость. Меж нами не может быть дружбы и иных отношений. Берегите Аграфену Юрьевну. Прощайте.

* * *

Во время подготовки акции в Кенте, в коей мне помогла лондонская организованная преступность, наподобие Солнцевских или Люберецких из 1990-х годов, я случайно напал на след мистера Гладстона. Ниточка привела к подонку, который обрёк меня на годы страданий и унижений, разлучил с семьёй. Чем заняться, когда не останется кому-либо мстить, я пока не задумывался.

Мы встретились с Гладстоном, и один из нас не пережил эту встречу. Можно считать это заурядным убийством, можно — Божьей карой, мне всё равно.

В этом мире я убедился: Бог видит всё, поэтому — что предначертано, тому не миновать. Добрый мой совет: бросить академию и закончить обучение на Васильевском острове Санкт-Петербурга, молодой курсант счёл за лучшее проигнорировать. Через год Фёдор Паскевич глупейшим образом погиб в заурядной кабацкой драке. Через месяц вилла Гринхилл сгорела вместе с обитателями. Полиция с недоумением узнала о второй драме в семействе Кунардов на протяжении короткого срока и не сочла нужным раздувать пожар в переносном смысле. Обгорелые тела похоронили, никто не стал их тщательно изучать, да и толку: свинец расплавился от высокой температуры и вытек, а круглые пулевые отверстия сами по себе мало что значат — среди рушащихся перекрытий немало острых предметов нужного размера. Вот только почему никто не попытался покинуть горящий дом?

Потом по Британии поползли гадкие слухи, что покойные братья Кунарды сильно наступили на русскую мозоль. Сам по себе этот слух не слишком был важен, однако он вдруг упал на благодатную почву. Число недовольных российскими успехами значительно превысило количество хорошо зарабатывающих на бизнесе в России и с русскими. Джентльмены в самой большой колониальной державе мира задали вопрос — если англичанам по силам брать всё, что привлекает их алчный взор в любом уголке земли, то какого дьявола за это нужно платить? Тем более давать золото русским дикарям, коих паровой прогресс ни на йоту не сделал цивилизованнее, как это показала кончина Кунардов.

Началось с мелких торговых уколов. Через Парламент прошёл билль, ограничивающий число компаний, коим дозволено торговать и посылать суда в бассейн Чёрного моря. Естественно, «Скоттиш Стимшипс» в сей список не попала. Главный офис компании перебрался в Нью-Йорк, корабли сменили флаг и порт приписки, но конкуренты быстро сориентировались, и суда под звёздами и полосками тоже получили от ворот поворот у входа в Дарданеллы.

Затем молодая и неопытная королева Виктория изволила топнуть ножкой, парламент поддержал. Из России началось бегство английского капитала, никак расцвету экономики не содействующее.

Наконец, британские лорды достали из дальней кладовой старое и проверенное временем оружие против России — науськивание Османской империи, хронически сожалеющей, что Чёрное море не омывает одни только турецкие берега.

Вредоносное шевеление эмиссаров Лондона замечено было и в центральных европейских столицах, всё лишь с одним направлением — подтолкнуть развитие событий в невыгодное для России русло. До прямой войны империй было далеко; обе не желали открытой кампании. Однако Европа и ближайшая Азия сделали заметный шажок к ней и приготовились к следующему.

А я в очередной раз понял: никакое моё вмешательство в историю ни к чему хорошему не ведёт. Стало быть, нужно исправлять последствия очередного вмешательства.

* * *

Аграфена Юрьевна окончательно отдалилась от князя. И ранее отношения между супругами, благопристойные внешне, не отличались теплотой. Разные спальни дворца, запираемые на ключ изнутри, не видели сцен, юному глазу не рекомендовавшихся, оттого не случилось общих детей. В браке с Платоном она не подумала бы оговорить себе отдельные покои, а с Паскевичем держала себя более как друг и сестра, не давала повода для злословия, но и не стала женой в том главном смысле, о котором чаял овдовевший князь, зазывая её под венец.

Тот, безутешный от потери сына, на неё порой посматривал странным взглядом, словно обвиняя: из-за тебя! Но она-то в чём виновата? Если бы вдруг, не дай Бог, что-то подобное произошло с Володенькой, она растерзала бы обидчиков как раненая волчица. Фельдмаршал ограничился поездкой в Кале, куда с острова переправили гроб с останками наследника. Он даже не попробовал разыскать драчунов, выяснить подробности, потормошить полицию…

Из него словно выдернули какой-то стержень. А месяца через полтора после похорон фельдмаршал получил странное послание, в котором лежала лишь вырезка из лондонской «Таймс». Аграфена Юрьевна тайком подглядела — ничего особенного, о каком-то пожаре в столичном пригороде. Мало ли таких.

Иван Фёдорович произнёс загадочные слова: «он хотя бы что-то сделал». Потом засобирался в Москву, откуда не вернулся, только письмо прислал о том, что упросил Строганова восстановить его на военной службе в качестве товарища Военного министра.

Княжна поняла — не к добру это. Газеты несли тревожные вести из Западной Европы, так и писали: трупный запах новой войны уже витает в воздухе. И они не ошиблись.

* * *

Наблюдая за английскими маневрами на континенте в преддверии войны, я вспоминал слова, прочитанные мной в тонкой книжице на французском языке, перевод с китайского. Древний автор писал, словно жил не тысячу лет назад, а в наше время: «Никогда ещё не бывало, чтобы война продолжалась долго, и это было бы выгодно государству. Поэтому тот, кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять до конца и всю выгоду от войны». В прежней жизни штудировать «Искусство войны» Сунь-Цзы не пришлось, зачем подобная мудрость простому фельдшеру, здесь книжка пришлась кстати. Те, кто определял внешнюю политику Великобритании, наверняка пользовались теми же соображениями, для своей страны не хотели ни длинной войны, ни короткой.

Сами того не зная, британские джентльмены подарили мне цель и заполнили пустоту после мести Гладстону: ставить им палки в колёса.

Печально и то, что новости из России были не самые утешительные. Правительство Александра Строганова — не ровня демидовскому. Военный министр Чернышов снова ввёл шагистику прусского образца, армия, как при Александре I, уповала на кавалерию и инфантерию. Паровой прогресс если и не остановился, писалось о нём куда как меньше.

Из всех газетных новостей только одна заслуживала внимания, она и позвала меня в дорогу, как в двадцать шестом, когда прочитал про массовые казни в Питере. Последняя заметка, наоборот, принесла благую весть: Строганов вернул Паскевича на службу. Заранее, а не дожидаясь падения Смоленска под ударами врага. Я поспешил в Москву.

Думаю, Фёдор Иванович, ожидавший меня не с большей радостию, чем поход к зубному доктору, вздрогнул, услышав доклад лакея о визите «мещанина Трошкина».

Меня провели в гостиную. Паскевич вышел, источая волны недовольства. На нём был туго завязан бордовый атласный шлафрок, придавая фигуре мундирную подтянутость.

— Доброе утро. Чем обязан?

Длинный халат с малиновой феской на голове придал фельдмаршалу неприятное сходство с османским беем. Я сдержал раздражение, вызванное этим напоминанием о годах турецкого плена, и начал вежливо:

— Здравствуйте, Фёдор Иванович. Не волнуйтесь, о финансах поговорим в мае, как условились. Вероятно, в этом году попрошу вдвое больше, и на сём прекратим выплаты. Удачно вложенные деньги делают новые деньги. Ну, да не о том речь. Тучи сгущаются, и я хотел бы сослужить службу Отечеству по военной части.

— Объяснитесь, сударь. Признаться, после лондонской истории… — голос князя невольно дрогнул, но он моментально овладел собой и твёрдо продолжил. — После той истории мне решительно не с руки вообще затруднять вас какими-либо поручениями. А также рекомендовать другим господам.

— Понимаю. Искренне соболезную. Вы продолжаете считать меня виновным в его участи.

— А кого же, позвольте спросить?

— Если вы не запамятовали, я выручил его из ловушки Кунардов и не советовал возвращаться в Портсмут; он поступил по-своему. Увы, драка с американскими моряками, только сошедшими в порту, вне моей компетенции. Это судьба.

— Правда ли это, граф? Какого чёрта вы устроили цирк со вторым поджогом? Спалили дюжину людей за просто так?

— Вы позволите мне, наконец, присесть? Правила хорошего тона никто не отменял.

Князь, готовый сорваться на необратимые оскорбления, нехотя буркнул:

— Садитесь.

Сам присел в кресло напротив, отделённый от меня низким пустым столиком, тем подчёркнув — рядом с вами мне не место.

— Вы упускаете, Иван Фёдорович, что в основе моего шантажа, благодаря коему Фёдора выпустили во Францию, была угроза мстить Кунардам безотносительно обстоятельств его смерти. От того, что промышленники не побежали в полицию, эта угроза всё равно была известна в определённых кругах. Я не мог сохранить Кунардам жизнь, иначе нас перестали бы воспринимать всерьёз.

— Вы чудовищны, Руцкий.

— Не буду отрицать. Играя с англичанами на их поле, я не могу быть иным.

— Что же вас держит в Британии? — Паскевич откинулся на спинку, сцепив руки на животе. Вряд ли его интересовали мои дела, но какое-то болезненное любопытство заставило задать этот вопрос.

— Множество причин. Что мне делать в России, проживая под чужим именем? Англия — враг моей Родины, там я свободен от многих правил. Вы же понимаете, что упомянутые activité в отношении Кунардов не совершены мной в одиночку. Пришлось включиться в организацию лондонского преступного мира.

— Мерзость. Как не противно вам, русскому дворянину?

— Ничего необычного, князь. В восточном плену я уяснил, что двойная мораль становится нормой. Повторяю, в Англии я на вражьей территории. Её жители — основа мощи государства противника. Поэтому даже нонкомбатанты рассматриваются только в этом ключе. Они трудятся на заводах, делают бизнес, тем самым умножая национальный капитал. Преступные банды отравляли их общество изнутри, но не слишком. Criminalité organisée (14) наносит ему колоссальный ущерб. Одни только поставки опиума в Англию за год возросли не менее чем втрое. Британцы готовы перебить половину населения Китая за право продавать наркотик второй половине? Браво! Тогда пусть имперские подданные тоже разлагаются заживо.

(14) Организованная преступность (фр.)

Не скрывая презрительную гримасу, Паскевич велел принести курительные принадлежности и охватил губами чёрный длинный мундштук. Я предпочёл сигару.

— Не буду отрицать очевидное — от моих предприятий дурно пахнет, и сей смрад не перебить табачным дымом, если вы на это намекаете. Кстати, судостроение и пароходную компанию Кунардов я прибрал к рукам. После гибели key men (15) они достались мне изумительно дёшево, а недовольных приструнили мои новые лондонские… гм, коллеги.

(15) Ключевых фигур (англ.)

— Занятно, — Паскевич выдохнул щедрый клуб дыма. — Вернёмся к цели вашего визита. На какую службу вы рассчитывали?

— По трезвому размышлению, военная стезя для меня закрыта. Генерал-майоры не появляются из ниоткуда, да в армии слишком много знакомых, кои меня опознают и раскроют инкогнито. Помните, мы говорили о книге Сунь-Цзы? Залогом успеха он полагал разведку и тайные деяния на вражеской земле. Выскажусь более определённо. Нынешние волнения на австрийской и германской части Речи Посполитой начались не без английских денег. Как вы знаете, британские джентльмены ни пенса не тратят впустую. Они надеются раздуть изрядный пожар прямо у русской границы. Турецкая угроза не отступила, но западная свалится на Россию быстрее. Сумеем немедля наказать их, и Турция присмиреет. Сами понимаете, мне не сложно наладить контакты в обоих германских государствах, в не самых почётных кругах, естественно.

— Заманчиво, но — нет, — решительно отрезал князь. — И на вражеской земле мы не можем позволить себе неразборчивость в средствах. В мае вас жду, пока не смею задерживать.

— Тогда позвольте откланяться, — я встал. — Из Гомеля давно приходили вести?

— Слава Богу, все здоровы.

— Надеюсь, Володя никогда не узнает обо мне ненужные подробности. Есть правда жизни, для подрастающих умов не обязательная. Благородный разбойник Дубровский хорош только в романе Пушкина.

— Будьте покойны.

Условленная майская встреча не случилась, Паскевич отправил с деньгами доверенное лицо. Зато другие мои ожидания начали сбываться с пугающей быстротой. Польские волнения вылились в настоящее восстание. Канцлер Меттерних при молчаливом согласии императора Фердинанда I снарядил австрийские дивизии в Галицию и в вольный город Краков, Фридрих Вильгельм IV также не медлил, приказав подавить ляшский бунт на германской земле. Польский Сейм срочно выбрал нового круля, решительно настроенного — Влади́слава Понятовского, потомка Станислава Августа и внучатого племянника Юзефа Понятовского. Последнего ещё Наполеон прочил в польские монархи, оценив его потомственную ненависть к русским.

Король и Сейм поддержали польских повстанцев. В Австрию и Пруссию хлынули добровольцы из шляхетского ополчения, вооружённые за счёт польской коронной казны. Возмущённые сим вмешательством, Габсбурги и Гогенцоллерны в августе объявили Польше войну.

Я хорошо помню тот августовский день 1841 года. Сидя в маленьком трактире на окраине Праги, листал газеты, выискивая подробности события, о котором говорил весь город. Погрустив, хорошенько выпил. Когда потеплело внутри, в несколько бесшабашном состоянии духа я поклялся себе вывести из войны хотя бы одну часть триады. Протрезвев, не стал отступаться от надуманного во хмелю.

Какие-то моральные рамки, упразднённые за ненадобностью в отношении англичан, пусть не сдерживают меня и в акциях против Пруссии и Австрии. Скажем прямо, армии у меня нет. Только капитал, изрядный жизненный опыт в XIX-м веке, помноженный на цинизм века XXI-го, да решимость бить ниже пояса, если выше его — непробиваемый панцирь.

Глава 20

Понятовский приехал в Москву в конце сентября, после долгих дипломатических реверансов в адрес России. Он беседовал с императором, премьером и предводителем думского большинства. По окончании визита, не повлёкшего каких-либо пышных заявлений о русско-польской унии или ином участии Империи в делах бедового западного соседа, Александр Павлович Строганов собрал высший генералитет. Заседание вёл вице-премьер Анатолий Николаевич Демидов, младший брат Павла Николаевича, сравнительно молодой для столь ответственного поста, занявший его благодаря положению Демидовых в новой русской знати. Для солидности он оброс бородой, несколько располнел и внешне начал походить на усопшего брата. Внутренне их роднил купеческий расчёт — что выгодно стране.

— Как вы догадываетесь, господа, его королевское величество готов великодушно забыть вековую враждебность рода Понятовских к России взамен на военную помощь против Австрии и Пруссии, — начал Демидов, со всей доступной ему иронией выделив слово «великодушно».

Военные напряглись. Во-первых, выступление на стороне Польши повлечёт втягивание России в долгую и тяжкую бойню с двумя мощными державами. Во-вторых, не понятно, ради чего лить русскую кровь, не считая награды в виде соседской «любви» от записных русофобов.

Строганов добавил:

— Мы ответили, что можем рассмотреть нижайшую просьбу в обмен на вхождение королевства в состав России, включая земли, отбитые у Австрии и Пруссии. Король уехал в возмущении. Посему мой первый вопрос Генеральному штабу: как долго Войско Польское сдюжит удерживать германскую армию без нашей помощи?

Военный министр Чернышов ответил за штабистов.

— Ваша милость, мы полагаем, что до осенней распутицы поляки Варшаву не сдадут, а к линии от Гродно до Бреста Литовского разве что к концу зимы откатятся. Ежели вспомнить Смоленск и Бородино, паны лучше французов дрались.

— Стало быть, германцы изведут ляхов не без труда и совершенно истощившись, — подвёл черту Строганов. — Иван Фёдорович, наши тагильские сюрпризы веское слово скажут?

— Всенепременно, ваша милость! — отрапортовал Паскевич. — Коль исход войны решится в генеральной баталии — так тому и быть. Однако действия могут раскинуться на изрядные дистанции, на Польшу и Восточную Пруссию. Так что мало нам полка бронеходов с гренадёрами. Столько же построить надо и отправить их на Кёнигсберг. На случай шалостей прусского флота на Балтике для гостей сюрприз заготовлен, потаённое судно, называемое на английский манер субмариной.

Чернышёв явно не обрадовался такому повороту, всякие технические забавы он представлял делом несерьезным. Его намереньем было скорее объявить мобилизацию и побольше рекрутов набрать в кавалерию и инфантерию. Дорогие паровые игрушки он по-прежнему не жаловал. Особый снаряд против прусского флота его также не вдохновил — нет у германцев толковых кораблей, с кем там силами тягаться? Но стерпел, смолчал, когда премьер поспешил согласиться с Паскевичем, увеличивая казённый подряд на демидовских заводах.

— Опираясь на ваше мнение, господа, предложу думскому большинству объявить о поддержке ляхам в единении раздробленной Речи Посполитой. Под русским протекторатом, разумеется. С условием вхождения в Империю мы разобьём истрёпанные польской войной прусские и австрийские армии, вернём столь бездарно отданный Кёнигсберг.

На этой бравурной ноте Строганов распустил собравшихся и бросился принимать меры, дабы Россия к началу войны подошла во всеоружии.

* * *

Сведенья о России приходили ко мне только из газет. Создавать там некую агентуру-резидентуру для получения информации я не собирался, а от своего реального имени обратиться к кому-нибудь кроме Паскевича не мог. Князь, не желая признать, что он и только он виноват в том, что не вытащил из Англии единственного сына, окрысился и не желает сотрудничества.

Нет сомнений, Строганов меня примет и выслушает, если докажу ему, что я — это я. Напомню наши разговоры перед десантом в Крым, более никому не известные.

Но Александр не заинтересован хранить молчание. Скорее заставит меня ожить и зашевелиться, словно Каменного гостя из пушкинских «Маленьких трагедий». В будущей войне генерал с таким-то опытом весьма пригодится… Но это не входит в мои планы.

И без того очевидно: в России какие-то приготовления к войне идут. Она вплотную подступает к порогу из-за событий в Польше и образования тройственного союза Австрии, Пруссии и Англии.

Прикинув шансы, я решил: Австрия — самое слабое звено в триумвирате. С неё стоит и начать. С этой благородной целью я отправился в Вену, сохраняя прежнюю личину мещанина Трошкина. Обладая средствами, мог бы выправить себе документы любой державы, однако слишком уж приметная внешность выдаёт.

Я в стотысячный раз проклял себя за то, что мало увлекался историей, кроме периода войн с Наполеоном, где основные события знал энциклопедически. Австрию пришлось познавать практически с ноля.

Старинный город на Дунае впечатлил меня. Внешне Вена напомнила австрийского кирасира в парадном облачении — строгого, затянутого в блестящую броню традиций и консерватизма в духе Меттерниха. По сравнению с ним англичане — сплошь вольнодумцы и реформаторы. Но под кирасой пробивалась новая жизнь, и ей было тесно в габсбургской клетке. Революции во Франции и России оказали своё растлевающее влияние на консервативные устои. Вдобавок, в империи как нигде остро поднялся национальный вопрос. Коренная нация — австрийцы германских кровей — составила менее пятой доли населения. Другие народы требовали если и не отделения, то автономии, признания равных прав с потомками властителей Священной Римской Империи, прекращения онемечивания.

При всех тех проблемах Австрия внутри показалась мне улучшенным подобием Пруссии. Если через Берлин и окрестные земли можно лишь следовать, мечтая побыстрее оставить их позади, в этой стране германские строгие и скупые обычаи были разбавлены славянской лёгкостью и мадьярской лихостью, оттого жизнь приятнее и ярче, не глядя на разрастающиеся усобицы.

До польского восстания здесь и не помышляли о собственной революции, а ветер свободомыслия нежданно вылился… в музыку! В стране, где даже гвардейские лошади скакали в ногу и вываливали каштаны только по команде и высочайше утверждённого размера, вдруг зазвучал ветреный Моцарт, ему вторил Гайдн. Бетховен, оставив мрачную Пруссию, приехал в Вену, чтобы обессмертить своё имя. В Бургтеатре звучала скрипка Паганини, позже там поставили оперу «Летучий голландец» Вагнера.

Но не оперные любители выходят на баррикады. Очередная трещина на суровом гранитном лике империи появилась, когда в столице прогремело имя человека, коего Вагнер окрестил «демоном венского музыкального народного духа». Сначала в трактирах, а потом и просто на булыжных мостовых народ безудержно закружился в вальсе под мелодии Штрауса. Музыка прославила австрийскую культуру девятнадцатого века; она же предрешит закат эпохи Меттерниха.

Сделав такие выводы, я остановился в маленькой гостинице, скорее даже в трактире, под названием «У красного петуха» в венском пригороде Тури. Именно там начинал артистическую карьеру Иоганн Штраус, звучали вальсы, польки, галопы, здесь танцевали пары, соединив руки и сердца под музыку, покоряющую всю Европу.

Веселье продолжалось и теперь, только по вечерам, днём же трактир слыл довольно тихим местом, куда по приглашению «мещанина Трошкина» прибыл весьма необычный посетитель.

— Шолом, герр Трошкин.

Иссак Соломон был известен в Англии под кличкой Айки как самый знаменитый скупщик и продавец краденого. Он бежал из каторжной тюрьмы в Тасмании, но в Лондон решил не возвращаться, встретившись с еврейскими сородичами в Австрии, и чудесно вписался в местный криминальный мир. К его большому разочарованию, повторить английский успех не посчастливилось. Он довольствовался малым. Наступил шестой десяток, дети давно живут отдельно, занимаясь с виду законными гешефтами, жена продолжает отбывать срок, не вызывая, понятное дело, больше никаких романтических чувств. На пороге одинокая старость.

Надо отдать должное — с признаками неизбежного приближения к последней станции Соломон боролся хорошо. Одетый с иголочки в длиннополый зауженный редингот по новейшей моде, именуемой здесь «бидермейер», в чрезвычайно высоком цилиндре и брюках со штрипками, он походил бы на завзятого соблазнителя дам бальзаковского возраста, если бы не отвратительно длинный нос, избыточный даже для еврейского племени, и крайне неприятные глазки-буравчики, оценивающие собеседника по шкале для краденых вещей: вот бы купить подешевле, потому что ворованное, и продать подороже, как будто бы честно приобретённое. Тем не менее, он выгодно отличался от привычных до пестелевского отселения российских местечковых иудеев, в заношенных лапсердаках, чёрных ермолках, с масляными пейсами и тошнотным запахом чеснока. Европеец, туды его…

— Гутен таг, герр Соломон. Как вы знаете из моего письма, вас рекомендовали уважаемые люди из Лондона.

— Ой вей, Лондон! Мой навсегда потерянный рай. Тяжело жить старому еврею, не имея возможности съездить на могилы дорогих родственников.

— С этим я помочь не смогу. Со Скотланд-Ярдом шутки плохи. А вот немного заработать — другое дело.

— Таки говорите яснее. Немного — это сколько в фунтах стерлингов?

— Миллион. Ваша доля. Всё, что свыше — моё. Устраивает?

— Таки вы обратились по адресу, герр Трошкин.

Маленькие глаза перекупщика загорелись. Я выдержал небольшую паузу и взорвал бомбу.

— Я собираюсь ограбить крупнейший банк Вены. Вы поможете с исполнителями из местных. За это я плачу миллион из добычи.

Вижу — колеблется. Правильно. Соломон никогда не занимался подобными делами, горячие каштаны из огня для него таскали гои. Однако отказываться от такой суммы было бы не разумно. Только последний шлимазл (16) прогонит птицу удачи, посетившую старого Иссака.

(16) Горький неудачник (идиш). Как говорится, если шлимазл откроет похоронную контору, евреи перестанут умирать.

— Таки да, герр Трошкин. Я буду иметь с вами бизнес.

Конечно, я предпочёл бы иметь дело с Паскевичем и офицерами из Военного министерства. Но — не судьба. Работать буду с теми, кто не воротит от меня нос.

После нашей встречи Иссак Соломон принялся собирать сведения об австрийских банках. На сей стадии подготовки я перебрался из трактира в съёмные апартаменты ближе к центру столицы и прекратил затворничество, появляясь в опере, на скачках, а также в конторах некоторых торговых домов. Тяжеловесный дом постройки середины прошлого века имел замечательное качество — чёрный ход в проулок, где я с лицом, затянутым в маску, прямиком с порога попадал в закрытый экипаж, неприметно перемещаясь по городу и тайно встречаясь с еврейским соучастником; изредка — и с другими нужными людьми. К сожалению, слишком бурная деятельность неизбежно привлекла внимание тех, кто по роду службы призван не допускать противозаконных дел.

Однажды утром в последних числах августа я вышел из дому не таясь и был остановлен на пути к экипажу высоким офицером с красным важным лицом и закрученными вверх тонкими чёрными усами.

— Герр Трошкин? Я — гауптман Императорско-королевской жандармерии Штерн. Есть приказ срочно доставить вас к полковнику фон Шварцу.

— Польщён вниманием, герр гауптман. Полагаю, я арестован?

— Найн, — ответил жандарм, выразительности голоса с которым поспорил бы каменный истукан. Наверно, укладываясь в постель с благоверной, офицер столь же ровным уставным тоном командовал: фрау Штерн, есть приказ вам исполнить супружеский долг. — Полковник велел выказать уважение.

А не лупить прикладом по затылку — и на том спасибо, за годы османского плена пришлось привыкнуть ко всему. На сей оптимистичной ноте я забрался в полицейскую повозку. Гауптман утвердился напротив, вперив взгляд в меня немигающий взор. Видно, именно так выказывается полицейское уважение. Я его тоже разглядывал.

Форма жандармерии покроем напоминает гусарскую. Тот же короткий плащ поверх куртки-доломана, по случаю тёплого времени года наброшен на левое плечо и держится на шнурке. За этот плащ, ментик по-венгерски, Соломон и прочие венские уголовники именуют местную полицию «ментами». Надо же, это слово доживёт до XXI-го века!

Полковник походил на гауптмана только мундиром, в остальном — совершенно иной типаж, из совмещающих армейскую выправку с интеллигентными разговорами о философии и музыке. Лицо тонкое, благородное, усы аккуратно подстрижены, и бакенбарды не пытались достать до подбородка.

Под стать ему была обстановка кабинета. С одной стороны — строгая мебель, серые и коричневые тона, даже свечной канделябр на конторке без обычных завитушек, скорее как прусский зольдат по стойке «смирно». Зато на полочке томики Гегеля и Канта, в одном из них в виде закладки торчал синий уголок оперной программки. Этот штрих был призван убедить визитёра, что заместитель начальника венской жандармерии не чужд высокой культуры.

— Гутен таг! Присаживайтесь, герр Трошкин.

— Данке, герр барон. Чем обязан такому вниманию?

— О, всего лишь предосторожность, — жандарм, учтиво вставший при моём появлении, снова устроил тело в кресле, сохраняя идеально прямую спину и слегка вздёрнутый подбородок. — Дело в том, что мы собираем сведенья обо всех наиболее интересных фигурах из европейских держав. В Англии у вас чрезвычайно странная репутация, герр Трошкин. Вы приехали в Лондон, внезапно разбогатев в России, хотя самого простого мещанского происхождения. Так?

— Абсолютно верно. Батюшка и матушка — ординарные городские обыватели, — я начал понимать, откуда дует ветер.

— Стало быть, с быстро нажитыми капиталами продолжить находиться в России получилось не комильфо.

— Верно, вы исключительно проницательны, герр полковник. При Александре II случается предвзятое отношение к богатству, сколоченному в годы Пестеля.

— Из награбленного у дворян, сосланных в Сибирь?

— Отнюдь! Для этого требовалось быть приближённым к фюреру, а также, простите, носить германскую фамилию. Однако с казёнными подрядами творился тогда хаос, да изъятие пахотных угодий у землевладельцев повлекло спекуляции с землёй, в коих грех было не заработать. Не буду уверять вас в ангельской чистоте действий своих и помыслов, но разбоем на большой дороге я не промышлял.

— Допустим, — произнеся это веское слово, барон сцепил пальцы рук, образовав сдвоенный кулак, знак скрытой угрозы. — Отчего столь дурна ваша репутация в Англии? Вам приписывают убийства, шантаж, мошеннический захват судовой компании.

— При этом ничего не могут предъявить ни Скотланд-Ярду, ни суду, верно? Такова планида приезжего, обосновавшегося в Лондоне. Я скупаю фирмы, недвижимость, корабли, плачу подати наравне с самыми законопослушными подданными её величества и тем вызываю неприкрытую зависть англичан. Мало кто из них, мнящих себя повелителями планеты, достиг подобных успехов. К тому же — русский, из медвежьей страны. Полагаю, они скорее стерпели бы жида, сбежавшего из России, ибо к еврейской оборотистости привыкли. Надеюсь, в многонациональной Австрийской империи мои дела не будут омрачены местными предрассудками.

— Какие дела? — добрался до сути полковник.

— По первости — железная дорога. Гористая местность да денежные трудности после наполеоновских войн здорово задержали применение пара. Для австрийцев и мадьяр голубой Дунай — ваше всё, как и сто лет назад. Отставание от России и Англии катастрофическое, вы не находите?

— Слишком сильно сказано. Трудности — да, катастрофы в этом не усматриваю.

Как раз работаю в сём направлении, подумал я, стараясь не выплеснуть эмоции наружу. На перекошенном шрамом лице они смотрятся для непривычных людей странными.

— Интерес представляют ваши горные предприятия, а также банки. Деньги правят миром, Австрия — не исключение. Возможно, я прикуплю какой-либо банк или свой открою. Как видите, планы воистину бонапартовские.

— Завоевать нашу империю? — иронично поднял бровь Шварц.

— Не всю! Только лакомый её кусочек. А самой империи от этого будет изрядная польза.

— Хочется надеяться. Только ваши, с позволения сказать, методы, особенно если они в духе приписываемых вам в Англии, герр Трошкин, вселяют беспокойство. Вы встречались с Иссаком Соломоном?

— Вот оно что! Да, и не только с ним. Вы же понимаете, полковник, я — выходец из подлого сословия. Могу купить в Британии титул, но это дел не меняет, многие дома закрыты для чуждых и пришлых. Посему общаюсь с разными людьми, с некоторыми чрезвычайно неприятными. Однако не вижу в том ничего дурного. Соломон — завзятый мошенник и скупщик краденого, но он долго жил в Англии, понимает меня с полуслова. А у кого как не у евреев узнавать про ростовщические и прочие банковские дела?

Жандарм отстучал по столешнице дробь, напоминающую штраусовский галоп. Когда холёные пальцы остановились, он подвёл черту.

— Вы складно всё объясняете, герр Трошкин. Тем не менее, подозрения остаются, и серьёзные. А в военное время законы действуют особо сурово. Считаю своим долгом предупредить вас — остерегайтесь совершить нечто неблагоразумное. Здесь не Англия.

— И это обнадёживает, герр барон. Смею надеяться, что война с Польшей быстро окончится.

— Всенепременно! На сём не буду вас больше задерживать. Ауфидерзейн.

— Ауфидерзейн, герр полковник.

Разумеется, мы оба рассчитывали на весьма разный исход этой войны.

* * *

Ночью я подробно расспросил Соломона про полковника.

— Таки да, серьёзный мент, кость в горле.

— Неподкупен? Или дорого просит?

Еврей поёрзал на потёртом сиденье закрытой коляски. Я усвоил уже, что подобные всплески нервозности у партнёра возникали при мысли о расставании с крупными суммами.

— Не пробовали. Опасались, что цена велика. Вы же знаете, если поц в больших эполетах запросил денег, он таки ждёт эти деньги и бывает весьма расстроен без них или получив меньше.

— Вот как. Он богат?

— Не слишком. Делает карьеру ради денег.

Я задумчиво провёл пальцами по шраму на щеке.

— Пробуем английский метод. Сдам барону какого-нибудь венского грабителя и заодно предложу некоторую мзду, чтобы и дальше свистел в нужную сторону, — сказав это, заметил, что печальные еврейские глазки настороженно сверкнули в полумраке, рассеиваемом только светом, падающем с улицы из газового фонаря. — Успокойтесь, компаньон. Это я финансирую. С вас — шлимазл из местных уголовников, коего приносим в жертву.

Этот расклад Соломона устроил. На прощание он предупредил, что близ жилища «мещанина Трошкина» обнаружены жандармские филёры.

— Ничего страшного, Иссак. Пусть думают, что всё знают о моих передвижениях. Нужен способ, чтобы при необходимости сбить их со следа.

— Обеспечим, будьте покойны — не впервой.

Глава 21

На следующую встречу венский прохиндей прибыл настолько загримированным, что на миг ввёл меня в заблуждение, тем более лакей представил «его милость барон фон Мюллер».

— Вы так и меня собираетесь выводить из дома — в шутовском наряде?

— Я вас умоляю, герр Трошкин, — еврей обмахнул платком вспотевшее под изрядным слоем грима лицо. — Долго! Мой Йося затратил час.

И не зря. Пожилой уголовник превратился в толстого бюргера средней руки, мясистым носом скрыт еврейский изгиб, лохматыми бровями — семитский разрез глаз и вековечная тоска о недостижимом еврейском счастье. Малиновый второй подбородок победоносно перевалился через воротник, похоронив галстучный узел. Театральная столица мира умеет преображать.

— Зато, клянусь бородой Пророка, Йося так же лихо нарисует герра Трошкина поверх кого-то из наших, и менты поведутся.

— Возможно. Передайте Йосе, что провал по его вине обернётся не казнями египетскими, а злом похуже. Ладно, Соломон, с чем пожаловал?

Тот расстелил на столе гостиной схему Вены. Нарисована она была с тем же тщанием и основательностью, с коими неизвестный гримёр изобразил старческие пятна на хитром лице скупщика. Я без труда сориентировался по главным зданиям — дворцам Шёнбрун и Хофбург, Собору Святого Стефана. Красным цветом, оповещающим об опасности, были помечены абтелунги Императорско-королевской жандармерии. По неприятному совпадению, они полукругом обняли Центральный банк империи с казначейством. Иссак перехватил мой взгляд и покачал головой.

— Ой вей, главный банк — самая заманчивая цель. Но не думаю, что лучшая, да. Финансы страны расстроены, что мы увидим внутри — горы гульденов, которые в насмешку над традициями чеканят из серебра (17). Мой Бог, как среди жандармских казарм мы вывезем десять подвод с монетами?

(17) Денежная единица империи — австрийский гульден — первоначально чеканилась из золота и именовалась от немецкого слова Gold. Финансовый крах после наполеоновских войн породил выпуск банкнот и серебряных монет.

— Жаль! — я с сожалением оторвал взгляд от лакомого куска и перевёл его на синюю метку Шелербанка. — Глядите, вот удачно расположенная цель — за Карлскирхе, неподалёку от Карлсплац. Путь отхода хорош, по мосту за реку, там — поминай как звали.

— Нет, вы знаете, там совершенно невозможно! Банк бедный, маленький, грех обижать.

Я с подозрением воззрился на помощника.

— Не нравится мне ваша неискренность, Иссак. В чём дело?

Под толстым слоем грима мимики не разобрать, но и без этого стало ясно, что беспардонный и невозмутимый Соломон чуть смешался.

— Только не надо подозрений и ненужных нервов, герр Трошкин. Да, банк принадлежит почтенной еврейской семье. А чтобы мы решились грабить своих, дайте более вескую причину.

— Ладно. Но сразу предупреждаю — никаких околичностей и недомолвок. Чуть заподозрю в обмане, и никакого гешефта. Смею надеяться, вы меня поняли?

— Честный Соломон никогда не обманывает. У меня на примете другой банк, вам понравится, уважаемый.

Венское отделение Шпенглербанка из Зальцбурга поначалу не вызвало интереса, однако Иссак убедил, что столичные богатеи хранят там золото в количествах, о коих казначейству ныне и не мечтать. Расположение на вид неплохое. Виднер Хауптштрассе, в проулке близ которого главный вход в банк, находится к югу от центра. В районе Видена сносят остатки крепостной стены и строят бульвар — в том беспорядке запросто укрыться перед началом ограбления. Наконец, ближайшее отделение жандармерии в доброй миле севернее.

— Гут! Но учтите, мой обрезанный друг, если куш внутри окажется изрядно меньше обещанного, страдает ваша доля, — я выслушал причитающийся к случаю спич о бедных евреях, обижаемых уже загодя, и утвердил цель.

Подготовка пьесы заняла без малого месяц. В истинном обличии, без грима, очков и маски, я посетил злополучную финансовую контору, огляделся там, снял сейф и даже положил немного денег на хранение. Заодно расспросил про надёжность охраны.

Управляющий филиалом заверил, что дорогому клиенту решительно не о чем волноваться. Во-первых, главный банк в Зальцбурге выступает гарантом. Во-вторых, здесь устроена особенная система безопасности. Скрытый клерк, до которого быстро не сможет подобраться ни один грабитель, поворачивает специальную рукоятку, и электрический ток бежит по гальваническим проводам в ближайшее отделение жандармерии, откуда на выручку спешит конный отряд.

— Девятнадцатый век — эпоха прогресса и современной техники, герр Трошкин. Мы не работаем по старинке, изобретения лучших умов германской нации на службе у финансов. Можете не волноваться и доверить нам ваши ценности.

— Данке, герр Шафскопф! Непременно так и поступлю.

Соломон, доселе неодобрительно высказавшийся о самоличном походе Строганова в банк, получил примерную взбучку.

— Миля, говоришь, до жандармов? И сколько же времени потребуется, чтобы проскакать милю по мостовым? Быстрым аллюром — минут десять от силы! Много погрузишь за десять минут, далеко убежишь?

Соломон разразился проклятиями в адрес бессовестных гоев, придумавших кучу пакостей, лишь бы досадить бедным евреям. Я резко оборвал его.

— Иссак, вы точно в Англии и в Тасмании ходили в авторитетах? Действуйте, а не болтайте как шестёрка!

Тот булькнул от негодования и исчез. Зато на следующей конспиративной встрече, состоявшейся по всем законам романов о тайных заговорщиках — в тёмном уголке кабачка неподалёку от Штефансдома и при низко опущенных капюшонах, привёл всклокоченную личность, отрекомендовавшуюся венгерским студентом Шандором Кечке. Представившись, школяр начал с фразы, повторив слова банкира:

— В девятнадцатом веке, веке прогресса, надлежит пользоваться самой современной техникой.

— Не важно. Продолжайте, — ответил я по-французски. Совпадение мыслей студиозуса и банковского служащего внезапно успокоило. Кто одинаково думает, имеет одинаковый подход к делу.

— У меня лишь одно условие, господа, — Шандор чуть сменил тему. — Моя доля должна пойти на закупку оружия для Мадьярской национальной партии. Нам пора занять достойное место в империи, а не на её задворках!

— Не слышал о такой, — буркнул Соломон, на что венгр радостно возразил, поразительно напомнив мне Ленина из фильма «На Дерибасовской хорошая погода»:

— Есть такая партия!

— Мы уклонились, — напомнил я ему.

— Да! Я наслышан о банковской, как её называют, «Электришезихерайдсистим». По словам герра… — студент повернул голову в мою сторону. — Простите, не расслышал вашей фамилии.

— Гудериан, — брякнул я первую пришедшую на ум. — И так?

— Да! — непонятно с чем согласился Шандор, взъерошив и без того растрёпанные кудри, сам Бетховен бы позавидовал. — В каждом банке есть рубильник, такая рукоятка с гальваническими верёвками. При её повороте ток по проводнику от гальванического элемента бежит в жандармский участок, где магнетическая катушка притягивает молоток, и он бьёт по бронзовому колокольчику. Как проще сказать… Представьте, в банке, образно говоря, есть ниточка, дёрнув за которую вы заставляете звонить колокольчик и вызываете отряд ментов. Грабитель не успеет ничего вывезти, а жандармы тут как тут! Весьма остроумная и научная затея, смею уверить вас.

— Как скоро прибежит ток к участку? — осведомился Соломон. — Быстрее лошади?

— Быстрее пули! Практически в ту же секунду.

Мне надоело теоретизирование. Тем более скорость света и скорость электрического тока мне знакомы и так.

— Допустим. Как обрезать ту верёвочку?

Кечке сдрейфил, как только перешли к практическому вопросу.

— Не знаю… Они под землёй.

— Будем искать, — сказал я. — Вы понимаете, сейчас вам неблагоразумно выезжать из Вены, и упаси вас Бог обсуждать этот разговор даже с родной мамой и равви…, я хотел сказать — пастором на исповеди.

Студент удалился, не допив пива и не ощущая ни малейшей радости по поводу ожидаемого предприятия.

— Иссак, он мне не нравится. Рассеян, труслив.

— Таки да! Дадим объявление в газету «Абенд Вин»: нужен электрический специалист в роли подельника на ограбление банка.

— Вы правы, выбор невелик. Пусть работает, но глаз с него не спускать. А как вы найдёте эти…

— Гальванические проводники, — Соломон щегольнул знанием новомодных словечек. — Поверьте, с открытия банков никто не роет канав. Стало быть, протягивают их по старым ходам, канализационным и водопроводным. Поищем, это не Грааль.

Подготовка затянулась, но, тем не менее, день Х наступил. Я выбрал самый дерзкий способ обеспечить alibi — назначил начало на позднее время и отправился на спектакль, ангажировав Fremden-Loge, почётную ложу для высоких иностранных гостей. Театр Ан дер Вин, шикарное сооружение в стиле ампир, в честь бессмертной оперы Моцарта имел специальный вход, названный «Ворота Папагено», по имени персонажа «Волшебной флейты».

Прибыв туда загодя, я поприветствовав немногочисленных венских знакомых, чинно занял место в ложе. Позади неё находилась небольшая комнатка, обставленная диванчиками, где дожидался двойник. Ему как раз наносили на физиономию последние штрихи. Слабое место в плане — слишком многие вовлечены. Однако ничего не поделать, гримёр и его жертва не могут не знать персону, что предстоит изображать.

Исчезнуть из театра пришлось, едва зазвучал оркестр, а жаль — когда ещё выберусь. В толчее фиакров, кабриолетов и монументальных карет я забрался в скромную крытую повозку, тотчас направившуюся к Хауптштрассе. Двойнику предстояло досмотреть первое действие практически до конца и под звуки флейты, отпугнувшей мавра Моностатоса, покинть ложу; на площади у Ан дер Вин долго ждать карету, чтобы в поле зрения филёров попасть наверняка, потом неторопливо ехать ко мне домой. Пусть думают шпики: в зрелом возрасте мигрень — нередкая спутница, не позволила до конца насладиться Моцартом.

Пока на сцене оперы и театральной площади разыгрывались спектакли, возле Шпенглербанка началось особое действо, режиссированное совсем иначе. В давно закрытую дверь замолотили подвесным молотком, грубо и настойчиво, как стучатся люди, имеющие на то полное право.

— Откройте! Жандармерия!

Откинувшаяся створка обнажила бойницу чуть шире ладони. Не то что человеку — кошке пролезть сложно.

— Что вам угодно, герр… — банковский служащий не разглядел знаков различия и неучтиво окончил: — Герр жандарм?

— Откройте! Зазвенела «Электришезихерайдсистим».

— Но в банке нет посторонних.

Офицер придвинулся вплотную к окошку, втиснув в него лакированный козырёк и чёрные пышные усы.

— Я и хочу убедиться. Вдруг — вы грабитель. Открывай! Шнелле! Не то буду стрелять и ломать!

Визитёр изрядно перепугал банкира, точно подобрав хамски-командный тон людей, облачённых властью и готовых её применять, сметая преграды. Загремели запоры. Однако за открытой дверью охранник не увидел жандармского эскадрона. В свете газовых фонарей притаились гражданские. Лжеофицер воткнул дуло пистолета в грудь и рявкнул:

— Назад! Пристрелю.

Четверо вооружённых людей могли бы противостоять грабителям. Но кто хочет бросаться на пистолет, радея о хозяйском добре? Вдобавок при недвусмысленных звуках налёта верный Ганс повернул рычажок новейшей гальванической аппаратуры, обошедшейся в целое состояние. Можно спокойно ждать подлинных жандармов. И даже изобразить покорность, неторопливо отворить хранилище, позволив разбойникам наполнять мешки. Ждать-то каких десять минут.

Однако налётчики не теряли времени зря. Как только открылся главный сейф, один из гражданских впустил в банк ещё сообщников. Мешки с деньгами и золотом потекли к выходу.

Мы с Соломоном обозревали действия команды из кареты футах в шестидесяти от входа. В тихом проулке было безлюдно и закрыты все ставни. Итальянская кондитерская, две лавки модного платья, шорная мастерская и подобные им предприятия запирают двери задолго до темноты. Естественно, через десять минут конная жандармерия не примчалась. Отрезанный от полицейского участка провод пропустил ток к хитроумному устройству, принесённому туда мадьяром. На устройстве вспыхнула искра меж графитовыми стержнями, давшая сигнал, что злоумышленники вошли в банк. Студент повернул свой рубильник. Посему в отделении брякнул иной колокольчик, бравые стражи порядка прыгнули в седло и понеслись в противоположном направлении — в северную часть города, словно оттуда прозвучал призыв о помощи.

Но в столице империи масса и другой полиции. Едва началась погрузка награбленного, как на улице показалась пара пеших жандармов, заинтересовавшихся странной суетой в позднее время: из здания вышли трое крупных парней и закинули раздувшиеся мешки в повозку.

— Иссак, их двое. Сделайте, чтобы их пригласили пройти внутрь банка. Пусть удостоверятся, что там — порядок.

— Азохн вей! Они запомнят моё лицо, — оробел Соломон.

— Не трусьте. Где ваш подельник, что изображал мента в начале?

— Рядом… Герр Трошкин, но внутри связанные банкиры.

В решительный момент он решил дать задний ход?!

— Снова в Тасманию захотелось? Думаешь, они подышат воздухом и свалят? Заманить внутрь и связать! Бегом!

Проклиная судьбу и сетуя на вечную несправедливость, Соломон похромал к банку исполнять задание. Они несколько раз обсуждали вариант с внезапным вмешательством полиции, но у матёрого уголовника жила надежда избежать этого. Месть легавых страшна и безжалостна. С другой стороны, не убивать же их. Ну, полежат связанными, разозлятся, потом успокоятся. Огромные деньги не зарабатываются просто так.

Иссак что-то сказал жандармам и вежливо протянул ладошку ко входу — пожалуйте, мол. Я выждал две минуты, поправив маску на лице, и вышел из кареты.

В проулке никого, кроме возниц с награбленным. Быть может, они чуть насторожились, завидев персону в чёрном и в непроницаемой маске, однако время такое. Даже на бал многие теперь отправляются, прикрыв лицо, дабы не попадаться на глаза ревнивым мужьям и жёнам.

Внутри меня встретили перепуганные соучастники. Взломанные ящички, кружащиеся в беспорядке бумаги, среди которых бестолковые джентльмены удачи рассчитывали найти что-то ценное, сразу оповестили жандармов, что банк попросту грабят. Поэтому следы борьбы в виде поломанной мебели нашлись прямо около входной двери, а бригадир бандитов, крепкий кряжистый мужчина по кличке Халбьюдиш (18) потирал ушибленную скулу.

(18) От halbjüdischen — полуеврей (нем.) В России тогда говорили — полужидок.

— Не было такого уговора — ментов вязать!

Он видел меня лишь раз, также замотанного в маску, и по подчинённым повадкам Соломона усвоил, что таинственный незнакомец большого роста — главный в сём ограблении.

— Легко исправить. Развяжите, сдавайтесь. Они не обидятся — возрадуются, получив повышение за вашу поимку.

— Гевалт! — яростно ругнулся бандит. — Из-за проклятого гоя меня будет искать весь жандармский корпус империи.

Я заглянул за конторку. Связанные охранники с мешковиной на голове брошены вповалку. Недовольное шевеление и мычание рассказали, что они до сих пор живы — расчётливые евреи и в запале налёта старались не наработать на пожизненную каторгу.

— Где?

Соломон кивнул в сторону боковой двери. Я шагнул в неё и старательно притворил за собой. Маленький кабинет с окном, плотно задёрнутым шторой, очевидно, принадлежал управляющему. Добротный стол с увесистым бронзовым прибором, низкий диван из коричневой кожи, только входящей в моду, такие же кресла на массивных ножках — всё это свидетельствовало о благополучии и изрядной солидности заведения.

Жандармы покоились на креслах, наскоро связанные и обезоруженные. Оба — офицер и капрал — высокие, сильные, с холёными лицами, слегка помятыми, как и форма, от короткой энергической борьбы с налётчиками.

— Бонсуа, месье. Миль пардон, — хоть как-то маскируясь, я переходил на французский язык. — Вас скоро освободят. Один только вопрос: есть ещё патрули у Хауптштрассе?

Лейтенант смолчал, а молодой капрал зло бросил:

— Разницы нет. Я видел Халбьюдиша. Его в жандармерии всякий знает. Ваш арест неминуем — сдавайтесь!

План продолжал трещать по швам. Надо же, в связанном виде человек продолжает пребывать в уверенности, что жандармская форма защитит. Зря капрал это сказал.

— Эскьюземуа, месье. Я не могу позволить вам дать показания в суде.

Хотя я готов был к бурным действиям жандарма, но тот смог удивить. Резко выпрямился, отчего скреплённые в запястьях руки проскользнули за спинкой кресла, и прыгнул головой вперёд, сбивая меня с ног. Затем капрал перевернулся и сильно ударил связанными ногами в голову, я едва увернулся. Каблук сапога сбил маску с моего лица.

Вот и всё. Виселица, если жандармы донесут. И еврейским подельникам, на них плевать, и, что самое обидное, мне тоже.

Выстрел в сердце из маленького револьвера, прижатого стволом к мундиру, не громче падения тома Библии со стола.

— О майн Гот! — впервые подал голос лейтенант. — Клянусь, что никому не расскажу об увиденном. Пощадите меня ради детей!

— У налётчиков тоже есть дети.

Офицер тихо взвыл от ужаса, когда короткий револьвер упёрся в его мундир. Ни стоны, ни мольбы не помогли. Тихо хлопнуло ещё раз.

Я шагнул к зеркалу, отряхнул и поправил одежду. Маска вернулась на прежнее место. К сожалению, на скуле краснеет кровоточащая ссадина от жандармского сапога. Но сие — не самая насущная проблема.

Вернул капрала на кресло. Маленькие дырочки на мундирах не бросались в глаза. С виду — блюстители порядка просто оглушены. Неумолимые признаки смерти овладеют телами позже.

— Что за шум? — в один голос спросили Халбьюдиш и Соломон, когда я покинул кабинет управляющего.

— Доходчиво объяснил им, что не нужно откровенничать. Закончили погрузку? Ходу!

От слуха не укрылось недовольное ворчание полужидка, мол, раскомандовался тут.

Две коляски с поднятым верхом помчались к мосту через маленькую речку, давшую имя столице Австрии. Наша с Соломоном карета последовала сзади. Вопреки некоторому сопротивлению беглого каторжника, я втиснул его рядом с собой.

— Иссак, ты отвечаешь за громил. Какого дьявола он позволяет себе раскрывать пасть?

— Вы же понимаете, в империи нельзя трогать жандармов, — заюлил Соломон. — Таки волнительно это.

— А вы за мильён фунтов собрались на увеселительную прогулку? За обычный променад столько не получают. И где ваш поц, что должен был стоять на шухере?

— Не надо нервничать, герр Трошкин. — Сейчас приедем, посчитаем, и все будем довольные.

Всенепременно. Особенно лейтенант с капралом, их коллеги, родные и близкие. Нет, с еврейскими уголовниками крупное дело нельзя было начинать. Их стезя — мелкий шахер-махер. Я со злостью глянул на скорбный остроносый профиль в тёмном уголке кареты. Если и при расчёте вздумаете надуть, сегодня не в первый раз проливать кровь. Рука погладила объёмистый саквояж.

Честно, меня трясло. Как ни оправдывайся необходимостью, я загубил случайно подвернувшихся жандармов, просто исполнявших приказ. Говорил себе: они — военные, подданные империи, что на грани войны с Россией. Надо ли жалеть противника? Но если так рассуждать, не грех извлечь «Урал» и начать самолично отстреливать партикулярных господ на улицах Вены, они тоже могут быть призваны в армию и палить в русских.

Есть ещё аргумент: в войне с Россией, коль таковая начнётся, погибнет неизмеримо больше австрийцев, чем в банке этой ночью… Выходит, спасая многие тысячи местных ценой двух смертей, совершил «благородный» поступок?

Решив отложить самокопание на более спокойные времена, я увидел, как карета минула горбатый мостик через Вену и благополучно вкатилась под арку, попав во внутренний дворик невысокого каменного дома, скудно освещённый единственным фонарём. Там выскочил наружу и поднялся по лестнице за подручными Халбьюдиша, утащившими внутрь добычу.

Пересчитывали её трое. Унылое и грязноватое помещение, пахнущее сыростью и чесноком, навевало не самые хорошие предчувствия. Строганов, Соломон, а также подпирающий стену полуеврейский бригадир пребывали в тяжёлом молчании. Счетоводы не участвовали в налёте, и я мысленно посчитал, сколько народу вовлечено в преступление. Пятеро в банке, три возницы, двое на шухере, проспавшие патруль, двойник и гримёр — уже дюжина, помимо меня самого и Соломона. Ах, да — студент Венского политехнического университета. К утру обнаружатся трупы и начнётся облава, через день-два жандармы нащупают концы. Исполнителей нужно срочно убрать из города и ждать, пока не стихнет первый переполох.

Наконец, старший из счётчиков переписал на единый листок сумму золотых и серебряных монет, а также ассигнаций разных государств. Я водрузил раскрытый саквояж на стол, тем показывая — жду своей доли.

— У меня дурные новости, — скривился старый пройдоха. — Вместе с бумажными деньгами набралось всего лишь девятьсот тысяч фунтов, а вы обещали мильён.

Присутствующие напряглись. Названная Соломоном сумма огромна, никто из евреев и близко не находился рядом с такой, достаточной для оплаты пяти военных пароходов. Но они учуяли, что в условиях гешефта появилось изменение, позволяющее немного повернуть расклад в свою сторону, и не преминули этим воспользоваться. Такова их природа — не будем же упрекать крокодила в хищности, а слона в излишней массе.

Но они имели дело с человеком, прошедшим неплохие университеты среди османских и английских уголовников.

— Стало быть, ты мне должен, Соломон. Ты выбрал чахлый банк. Ты привёл шлимазлов, что на шухере стоять не могут.

Евреи заголосили. Старый Иссак оказался меж двух огней. Меня он инстинктом боялся больше, нежели всю шпану Вены, чувствовал — я шутить не буду. Потом придётся отдуваться перед Халбьюдишем, которому Соломон не поведал о возможном жандармском вмешательстве, рассказывая, что цимес гешефта в безопасном получении золота; думал — мадьярский студент отправит жандармов в другую сторону. Возможно, каторжник и выкрутился бы, но нетерпеливый бандит вытащил из-под лапсердака большой пистолет и взвёл курок.

Мне снова пришлось пустить в ход револьвер. Два выстрела почти слились. Однако кремниевое оружие выпускает пулю с крохотной задержкой, тогда как карманный убийца палит немедленно.

Я прыгнул в сторону, пуля впилась в доски в каком-то дюйме от головы. «Урал» сработал точнее. Бригадир уронил оружие, схватившись за ранку в плече, и уставился в чёрный бездонный провал ствола, нацеленного ему в лоб.

— Здесь осталось пять пуль, вас тоже пятеро. Ежели кто раненый останется — перезаряжу и добью, чтоб не мучился.

Хор возмущённых голосов затих, считальщики грохнулись на пол, устраняясь от дальнейших споров.

— Таки мы выяснили, что разговаривать нужно уважительно, — заключил Соломон, осуждающе глянув на простреленного товарища. — Каковы ваши разумные предложения?

Я поправил маску, перехватил рукоять поудобнее и заявил:

— По всем понятиям выходит, что вы нарушили условия гешефта, а деловой разговор решили заменить подлым убийством. Поэтому — золотые гульдены в мой саквояж, остальные делите как хотите.

Соломон хотел что-то возразить, но чёрный глаз револьвера, качнувшийся в его сторону, отбил желание спорить. При всей словоохотливости, каторжанин решился заговорить лишь в карете в пригороде Буды.

— Таки вы меня не убьёте?

— Я никогда не делаю этого зазря, — я улыбнулся ему, зная, что на обезображенном лице улыбка выглядит как едкая ухмылка. При виде гримасы двойник и гримёр, скукожившиеся на другом сиденье кареты, вздрогнули от дурного предчувствия. Не оставлять свидетелей — не входит ли это в понятие «не зазря»?

При расставании трое пособников получили очень приличную сумму: даже после штрафа, наложенного за попытку стрельбы при дележе, евреи остались совершенно не в накладе и могли праздновать самое успешное ограбление в истории криминальной Австрии. Оно стоило того, чтобы скрыться из страны и вдали от неё зажить припеваючи.

Глава 22

Шандор Кечке срочно уехал из столицы, обосновавшись в Пеште. Лидер новорождённой Мадьярской национальной партии через неделю удостоился моего визита, но уже без грима. Конечно, меня отличает огромный для этого времени рост, он редок, но отнюдь не уникален. В качестве предводителя банды парень меня не опознал.

— И так, герр Кечке, вы участвовали в налёте на банк, где я хранил свои сбережения.

Смуглый от природы Шандор побледнел как снег. Мне показалось, что через минуту начнут белеть сединой и чёрные гусарские усы, неуместные на типично школярском лице с круглыми стёклышками очков.

— Отку… гм… Откуда вам известно?

— Не важно. Плохо одно — там хранились средства, кои отложены были на поддержку освободительных движений на землях Австрийской тирании.

— Майн Гот! — воскликнул начинающий политик, точь-в-точь как жандарм перед смертью. — Как же это исправить?

— Работать дальше! Назовите, с кем вы намерены вместе идти на баррикады? Сколько дать ружей и пистолетов? Отвечайте!

Ни в грош не ставя студента в качестве лидера карбонариев, я смог выйти через него на действительно серьёзных националистов, готовых воевать до последнего живого австрийца — Шандора Петёфи, Пала Вашвари и Михая Танчича. Вскоре по Дунаю поднялась баржа, груженная вдоль палубы корзинами с обычным товаром. В её трюме приехали сотни ружей и пистолетов, порох и свинец. Современное оружие — винтовальные магазинные карабины и револьверы — я не осмелился сюда ввозить, ибо оно когда-нибудь да выстрелит по русским.

Заодно выяснялась одна чисто политическая неприятность. Эрцгерцог Иосиф Антон Иоганн Австрийский, фактически — наместник императора в мадьярских землях, был до прискорбия популярен среди венгров и умудрялся сглаживать резкие углы, постепенно добиваясь некоторой автономии края и распространения национального языка. Принимая решение о его участи, я искренне пожалел, что вынужден так поступить с достойным человеком, ибо подобные среди Габсбургов — редкое исключение.

Но выхода не было. В дождливый осенний день, когда газеты заполнились аршинными заголовками, что империя не может более терпеть прямое вмешательство России в польские дела и объявляет войну, на подножку кареты эрцгерцога вскочил полноватый молодой человек невысокого роста. Несмотря на вице-императорский статус, Иосиф Антон Иоганн разъезжал по Буде и Пешту без гусарского сопровождения, некому было сбросить злоумышленника или хотя бы крикнуть, как в день убийства Генриха Четвёртого: берегись, Наварра! Человечек достал двуствольный пистолет и выстрелил дважды, потом отшвырнул оружие, проорав что-то вроде «смерть покровителю мадьярских обезьян», с тем растворился среди узких улочек.

Под шум от убийства, перекрывший новость о войне с русской державой, я вернулся в Вену, где незамедлительно был вызван к полковнику Императорско-королевской жандармерии фон Шварцу в знакомый кабинет.

— Вы нашли грабителей? Пострадали и мои вклады, — я бросился в нападение с порога. — Надеюсь, наши отношения позволят рассчитывать на правдивые сведения?

— Без сомнения, герр Трошкин. Но есть моменты, которые считаю своим долгом прояснить.

— Извольте, полковник.

— Признаюсь, жестокое убийство эрцгерцога сейчас затмило смерть двух жандармов. Однако есть, повторяюсь, некоторые настораживающие моменты. Оба раза вы находились в городе, где случались преступления — в Вене и Пеште. Из этих городов тут же выехали, причём каждый раз мне докладывали, что наши… гм, опекуны вас теряли из виду. Не слишком ли много совпадений?

— Вы меня подозреваете? Досадно, но таков ваш долг, поэтому я не в обиде и охотно отвечу на все вопросы. Вечером, когда злоумышленники грабили Шпенглербанк, я наслаждался оперой «Волшебная флейта». В театре встретил знакомых, они могут подтвердить. Верите ли, полковник, к концу первого действия разболелась голова, словно от дурного предчувствия. О том, что оно оправдалось, узнал из газеты. Скорблю по вашим погибшим, но и утрата денег для меня весьма неприятна, будем откровенны. В Пешт я выезжал рано утром по делам, ни от кого не скрываясь. Наверное, опекуны задремали, вы не допускаете такую возможность? Касательно покушения на эрцгерцога должен признаться — у меня alibi нет.

— Приметы убийцы не совпадают с вашими. Что же касается главаря грабителей, есть сведения, что он высокого роста, говорит по-французски и всегда носит маску.

— Вылитый я. Или любой из миллиона высоких французов.

— Пожалуй. Ещё есть сведения о Иссаке Соломоне, с коим вы якшались, он бесследно исчез, и Моисее Кацмане по кличке Халбьюдиш.

— Тоже исчез?

— Найден под мостом через Дунай с проломленным черепом и стреляной раной в плече. Если арестуем кого-то из его банды — только поквитаемся за убитых товарищей. Об истинном главаре они вряд ли осведомлены. Тем паче иудеи крайне неохотно помогают полиции и не признаются даже при самых бесспорных уликах.

Фон Шварц аж ладони развёл, показывая — что возьмёшь с христопродавцев. Но в его открытом жесте почувствовалась некоторая фальшь. Быть может, он полагал, что бандита нашли жандармы и уже отомстили. Что же думал барон на самом деле, осталось для меня загадкой — душа высокопоставленного полицейского довольно темна и непознаваема.

— Можем считать, вы меня вызвали как пострадавшего в деле Шпенглербанка? — я намекнул, что пора ставить точки над i.

— Да. Но на всякий случай прошу вас не покидать Вену до окончания расследования.

— Увы, полковник, мне необходимо в Зальцбург.

— Зачем?

— Во-первых, истребовать у головного банка возмещение потерь. Во-вторых, цена самого банка упала до весьма заманчивой суммы, грех не воспользоваться шансом вложить немного денег в империю. Так что если я не арестован и не получаю официального обвинения, разрешите откланяться. Дней через десять вернусь — и всецело к вашим услугам.

— Ауфидерзейн, — сдался жандарм.

Ему несколько полегчало. Пусть лучше оба преступления останутся нераскрытыми, со временем найдётся на кого их повесить, нежели всплывёт связь между ним и главарём злоумышленников. Посему подозрения подозрениями, а очень хорошо, что у Трошкина есть толковый ответ на щекотливые вопросы.

Разумеется, я не торопился с покупкой банка. Цена подобных активов падает в связи с неуспешной войной. Национальное восстание усугубит положение.

Мои прогнозы оправдались. Вслед за мадьярами поднялись южные славянские земли, полыхнуло в Богемии. Объявленное столкновение с Россией позже назовут «войной, коей не было», ибо после грозного бряцанья оружием канцлер Меттерних бросил армию исключительно на обуздание внутренних беспорядков, о боях за пределами страны уж и речи не шло.

Пруссаки, возлагавшие немалые надежды на австрийское участие в кампании против русских, сочли Меттерниха предателем. Не будь достигнута договорённость с империей Габсбургов, они воздержались бы от резких слов в адрес восточного соседа, несмотря на первые вооружённые столкновения с русскими частями, достаточные для casus belli (19).

(19) Юридический повод к войне (лат.)

Бронеходные, кавалерийские и артиллерийские части, а также матушка-пехота вошли на польские земли и приблизились к рубежам Восточной части Пруссии, развёл пары и поднял паруса Балтийский флот. Влади́слав Понятовский прислал гонца из окружённой Варшавы, что согласен на русские условия возрождения Речи Посполитой, пусть и в составе империи.

Грядущая война ждала своих героев, я не желал им быть. История с ограблением банка и подстрекательством мадьярского восстания столь нечистоплотна, что и в ипостаси «герра Трошкина», и под истинным именем мне лучше не признаваться в причастности.

Уезжал из Австрии с грустью, не скрою. Страна Моцарта и Штрауса не может не вызвать привязанности. Австрийская музыка XIX века велика в той же мере, как и русская поэзия.

Но опасность войны между Австрией и Россией не оставила мне выбора. Я многократно повторял внутри себя: разразись такая война, австрийцы гибли бы десятками, если не сотнями тысяч, не только русские. Так что смерть двух жандармов и одного уголовника — не столь великая цена.

Если, конечно, на том свете Бог согласится с моей арифметикой.

* * *

Генрих Четвёртый завоёвывал Францию с армией в несколько тысяч душ, Пётр Первый и Карл Двенадцатый под Полтавой командовали десятками тысяч. Со времён Наполеона великие европейские державы в войнах между собой отправляют на заклание сотни тысяч, а общее число брошенных в сражения с Бонапартом и на его стороне превысило миллион.

В усмирительный поход на Варшаву, не увенчавшийся её взятием, Фридрих Вильгельм IV отправил скромные шестьдесят тысяч. После позорного отвода австрийских дивизий, да ещё под угрозой столкновения с русскими, началась мобилизация. В Берлине и Кёнигсберге до конца не осознали нависшей над королевством опасности, Россия, недавно разорённая республиканскими властями и с тех пор с трудом побеждавшая лишь в мелких битвах с диковатыми армиями магометанского юга, не казалась сильным врагом. Да, без австрийских союзников тяжелее. Да, надобно оторвать от хозяйственных дел сотню тысяч крепких германских мужчин, часть которых уйдёт от родных домов навсегда. Но русские заплатят за строптивость сторицей! И ни с кем не нужно делить приз.

Правда, немцев настораживали слухи о военных локомотивах, обшитых толстым железом и ходящих по полям. Но никто и ни разу не видел их в зимнем бою — огромные коробки просто увязнут в снегу. Да и на случай встречи с ними прусские пушкари приготовили гостинцев.

Так ли это, королевские генералы получили возможность проверить на деле в начале декабря, когда бронеходы в сопровождении гренадёров обогнули Варшаву с юга и ударили во фланг осаждавшим посполитую столицу.

Командующий Западной русской армией фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич лично перед боем сел на коня и в тусклом свете поздней зимней зари выехал к бронеходам. Больше других Паскевича волновал один вопрос, и он не преминул его задать командиру корпуса генералу Александру Сергеевичу Меньшикову.

— Не застрянут?

Облепленные снегом, могучие трёхосные экипажи замерли, вытянувшись длинной колонной. Особые зимние колёса тагильской выделки, ширины необыкновенной, вылезли далеко за броневой пояс. Передняя машина глубоко утоптала снег, проваливаясь в него чуть не по днище. Следующие за ним разбили дорогу, перемешав снег с глиной. Марш до Варшавы вылился в сплошное мучение для экипажей и гренадёров — каждый бронеход застревал не реже раз в сутки, и начиналась катавасия, знакомая и привычная до скрежета зубовного. По первости отцеплялся тендер, и люди руками пробовали вытолкнуть пыхтящего и буксующего гиганта из колеи. Хоть и редко, но удавалось, если нет — задом сдавал небронированный пароход, цепляя увязшего страдальца толстой цепью, и тянул что есть мочи, нередко закапываясь с грязную кашу и тоже нуждаясь в помощи.

— Мороз окреп, ваше высокопревосходительство, — откликнулся Меньшиков. — Чай не должны брюхом зарыться. В поле-то легче, нежели по дороге да по разбитой колее.

— Дай-то Бог.

Паскевич заметил инженер-генерала Черепанова, чрезвычайно непохожего на военную белую косточку. Он что-то втолковывал командиру головного экипажа, потом махнул рукой и сам полез внутрь. Князь решил было отправить вестового и призвать уральского гения поближе к себе, подальше от передовой — так спокойнее за него. Думал, да передумал. Пусть впереди будет надёжный человек, знающий бронеходы как свои пять пальцев.

Командующий выслушал доклады командиров дивизий, проверил — готова ли артиллерия двинуть вслед за железными монстрами и поддержать их залпами при прорыве первых германских линий, а кавалерия хлынуть в пробитую брешь. Бронегренадёры сдали лошадей коневодам, изготовились защищать машины в пешем строю. Понимая, что приказы все отданы, а оставшиеся упущения не изжить за истекающие минуты, Иван Фёдорович поднял глаза на светлеющее небо и растворяющиеся в нём последние звёзды, извлёк золотую луковку часов. Потом перекрестился и сказал одно только слово: «вперёд».

Задолго до Наполеона командующие перестали лично водить войска в атаку, пуская коня в карьер впереди солдатской массы. Так и князь, неспешно следуя на дистанции от грохочущих броненосцев и имея лишь очень небольшую возможность далее влиять на ход сражения, слушал доклады о развёртывании и выходе на рубеж, где русские и германские снаряды начнут снимать кровавую жатву. Со странной смесью досады и сожаления он вдруг вспомнил о Руцком, который в подобной ситуации предпочёл забраться на горячий металл машины и оттуда командовать, а потом сам бросился в гущу схватки.

Быть может, именно потому его любила Аграфена Юрьевна, чувствуя эту способность незаурядного человека кинуться всем своим существом ради главной и желанной цели? И в глубине души ставила ниже на ступень последнего супруга, всегда разумного и взвешенного или, по крайней мере, пытавшегося быть таковым, даже когда дело касалось сына Фёдора…

Фельдмаршал отогнал неуместные колебания. Долг полководца именно таков — с точностью астронома или механика высчитывать прямейший путь к победе; иное ведёт к неоправданным потерям и позору. Время лихих атак с поднятым забралом ушло безвозвратно.

Другой высокопоставленный военный, чин которого предполагал командование тысячами людей, в этот момент проверял малые горелки, не дававшие загустеть земляному маслу на морозе. Перемазанный подобно простому шофёру, Мирон Черепанов протиснулся в переднюю часть головной машины.

Командирский бронеход, в котором меньше боезапаса, вместил командира полка. Генерал, коему особое место не назначено, повис буквально на плечах у полковника и командира экипажа, отказавшись занять кресло одного из них.

— Пять вёрст в час делаем, Кирилл Андреевич. Больше не надо — снег, гренадёры отстанут.

Полковник Сиваков поморщился. Чем ниже скорость, тем больше ядер ударит в броню. Она крепка, но не до бесконечности. Черепанов, хоть и высоко взлетел, слишком много думает о простых. Их задача — поспевать и не отставать. Снег? А кому сейчас легко? Но с генералами в бою не спорят.

Командир полка стукнул в верхнюю крышку корпуса. В люке показалось усатое лицо сигнальщика. Дабы не перекрикивать лязг, полковник показал растопыренную пятерню. Солдат крикнул «есть, вашвысобродь», утонувшее в грохоте парового механизма, и вылез наверх, где трижды отмахал флажками перестроение в шеренгу атаки. На минуту задержался, не в силах отвести взгляд от удивительной картины, хоть и не первый месяц на бронеходах, вроде бы и насмотрелся уже.

С приливом горючего в горелки, а пара — в цилиндры, три дюжины боевых машин ускорили ход, догоняя командирскую справа и слева. На фоне ясного морозного неба чуть загнулись на лёгком ветру сизые столбы дыма из труб, куда менее тёмные, нежели при растопке углём. Широкие лапы, приклёпанные к ободу колёс, врезались в снежную целину, разбрасывая фонтаны белых брызг. Ровное поле, летом засеянное пшеницей или рожью, заполнилось гулом и дыханьем пара, а за тяжёлыми тушами бронеходов неловко побежали солдаты, по колено увязая в пороше. Для выравнивания строя машины ускорились по сравнению с командирской — до семи, а то и восьми вёрст в час. Перекрывая грохотание паровых механизмов, надрывали глотки унтеры, пиная медленных и нерадивых — не отставать; если враг первый доберётся до бронеходов, на кой ляд ты нужен, гренадёр?

Благо, что инфантерия, ранее сопровождавшая их, заменена на конных гренадёров. И на марше быстрее, и перед боем солдат лишнее приторочит к седлу. Ординарные пехотинцы идут в атаку аки вьючные мулы. Поверх шинели на перекрещенных ремнях висят патронная сума и тесак. В ранце на двух боковых ремнях, стянутых третьим на груди, полагается иметь две рубахи, панталоны, портянки, фуражку, двенадцать кремней, щётки, ваксу, мел для чистки пуговиц, иглы и нитки, клей, фабру из воска, сала и сажи для усов, гребёнку и запас сухарей на три дня. Манерку (флягу) привязывают сверху к ранцу, вес которого — без малого пуд. А ещё винтовальное ружьё со штыком! Так что с поклажей проще упасть да помереть, нежели воевать.

Конные гренадёры и драгуны, наступающие пешим строем, куда в лучшем положении, оставляя ранцы на лошадях и прочее имущество в седельных сумках. Оно достанется другому солдату, если прежний владелец не вернётся из боя.

Подобные заботы не интересны офицерам старых традиций. Для них солдат та же вьючная лошадь, её нужно кормить и понукать, при строптивости наказывать, а коли падёт — заменять на другую без жалости. Бегущий по полю солдат, укрытый от свинца только сукном шинели, не сравнится с унтером или прапорщиком, защищённым бронёй.

Там же, в некоторой видимой безопасности, остался и инженер-генерал, давая порой весьма дельные советы по манёвру машинами. Ничего большего для своих он сделать не мог.

С германских позиций картина, вызвавшая восторг у сигнальщика, совсем не внушила радости. Ожидая удара русских на разблокирование Варшавы, прусский командующий не мог предугадать, где они вопьются в кольцо окружения. И скорость зимнего марша, когда у противника нет медленно тянущихся солдат, а только конница и бронированные машины, да и пушки движутся не конной упряжью, а пароходными тягачами, не поддаётся исчислению в привычном представлении. Оттого командиры полков и дивизий, стойкие и неустрашимые, старшие из них — поголовно ветераны наполеоновских кампаний, втихую молились, чтобы Паскевич ударил не на их участке. Здесь, на этом поле, молитвы не помогли.

Предвестниками несчастья стали дымы, появившиеся на горизонте за заснеженными невысокими холмиками.

— Ахтунг! Панцерваген!

Немецкие линии пришли в движение. Роты и батальоны под отрывистый лай фельдфебелей заняли полевые укрепления. Польская земля за последние ночи смёрзлась, затвердела и казалась надёжной защитой.

К брустверам выкатились орудия, канониры с надеждой оглядели снаряды непривычной конической формы, вроде бы способные поразить русское чудовище… если с тысячи шагов попасть ему в корпус и до этого не погибнуть самому под гранатами панцервагена.

Меж тем паровые крепости на колёсах появились вдали. Каждый офицер, имевший зрительную трубу, немедленно поднёс её к глазу. Обходя польские хуторские постройки и мелкие купы деревьев, не вырубленные среди пашни, монстры выдержали практически ровную линию и даже не казались слишком ужасными… коли не сравнивать их размеры с фигурками бегущих по снегу солдат. Железные воины раза в три выше! И это не считая дымовых труб.

Самые внимательные из германцев могли разглядеть сигнальщиков на бронеходах командиров. Как только они заработали флажками, стальные бастионы замерли примерно в миле от окопов, окутавшись паром, а орудийные стволы неумолимо поползли вверх.

Как ни муштруй военных, каждый из них остаётся отдельной личностью, оттого и реакция на русские пушки такая разная. Робкие скатились вниз под защиту мёрзлого грунта, самые отважные решили, что первый залп не может быть точным, и задержались оценить силу вражеской артиллерии, безрассудные не поверили, что с мили возможно добить до цели. Основная же масса просто не ведала или не поняла, что означает минутная заминка. Но снаряды полетели во всех без разбору, разрушив очарованье ясного зимнего дня.

Уже после второго залпа мало кто бравировал на бруствере, разве что лежали там неспособные прыгнуть на дно по причине смерти. Пушкари убедились: на дальней дистанции попасть в русиш панцер — безумие. А коли и достали до железных морд, никакого видимого вреда не случилось. Зато на артиллерийских позициях гранаты начали рваться куда чаще.

После десятка залпов рассеялся пороховой дым. Пыхнув из труб, бронеходы набрали давление в котлах и неумолимо покатили вперёд. Впрочем, не все — некоторые задержались, беспомощно барахтаясь в снежном плену. Их тут же облепили гренадёры, пихая далее, но это мало утешило германских солдат — продолживших движение хватило с лихвой.

Снова прорезались германские пушки. Когда из трёх бронированных машин взметнулось пламя, а у одной из них рванул котёл, ошпарив паром пехоту и сварив заживо экипаж, прусские военные оживились. «С нами Бог! Он нас не оставил!» Радость получилась недолгой. Панцеры снова прекратили движение и, повинуясь флажкам, открыли частую пальбу по батареям, вынудив их умолкнуть навсегда.

Буквально через пять-семь минут русский орудийный огонь резко участился: подоспели полевые шести— и двенадцатифунтовки, подтянутые к линии бронеходов. Когда паровые чудовища выползли к редутам, большинство солдат, унтеров и офицеров были не убиты и даже не ранены, разве что контужены. Если бы не оглохли от близких и частых разрывов, они услышали бы, что смешанный гул десятков паровиков раскололся на множество лязгов, стуков и хлопков, исторгаемых отдельными механизмами. Но когда в считанных ярдах, пусть и за земляной стенкой, взрывается артиллерийская граната, в солдатских ушах вселенную заполняет ровный звон, заменяющий иные шумы. Никаких иных звуков, только звон, под аккомпанемент которого из-за тёмных броневых корпусов выскакивают во множестве русские солдаты в зелёных шинелях. На перекошенных в ярости усатых лицах что-то беззвучно исторгают оскаленные рты. Стволы винтовок вспыхивают огнями неслышимых выстрелов, а впереди торчат блестящие жала штыков…

Как быть прусскому солдату, стойкому и отважному, но за спиной у которого нет железного великана или иного средства, чтоб на равных бороться с врагом? В руках ружьё, быть может удастся продать жизнь подороже перед тем, как умереть среди безбрежного звона… Но вряд ли об этом кто смог рассказать. Вдохновлённая русская гренадёрская пехота взяла на штыки первую линию прусской обороны. Трепыхающиеся получили ещё по удару в шею и в лицо.

Когда-нибудь потом, в церкви на исповеди или в пьяной тоске вспомнит русский солдат, что зря добивал раненого немца — тот ничего уж поделать не смог бы, так умер бы или в плен попал. Но у гренадёров, ворвавшихся на вражью позицию, своя правда. Главное, чтобы никто не мог ударить в спину или выстрелить вслед!

Паскевич подъехал к месту бойни, когда там уже обосновались полевые орудия, методично перемалывающие в труху следующие прусские линии, подтягивались застрявшие и отставшие бронеходы, а гренадёры выносили к саням раненых товарищей. Отсюда просматривались варшавские пригороды. Воодушевлённые русской атакой, в наступление поспешили польские уланы. В кои-то веки ляхи и русские вместе воюют против общего врага! Долог, прочен ли этот странный союз?

— Ваше высокопревосходительство!

Фельдмаршал обернулся на взволнованный голос офицера. Четверо гренадёров вынесли на шинели сильно обгоревшее тело. Генеральские эполеты, почерневшие от огня, съёжившаяся некогда пышная борода, лица не разобрать… На рукаве — нашивка инженерного корпуса.

— Эх, Мирон! — Паскевич снял треугольную шляпу. — Зачем же ты не берёгся?

Корить нужно не тагильского самородка, а себя самого. Быть может, его смерть любую победу над пруссаками сделает пирровой.

— Как это стряслось? — командующий повернулся к унтеру, старшему из доставивших тело.

Смущённый обращением столь высокого чина, тот растерялся сперва, потом чётко доложил:

— Снаряд корпус пробил, ваше высокопревосходительство.

— Что ж сразу на помощь не пришли? Генерала на погибель бросили!

Гренадёр захлопал глазами, не зная, как оправдаться. Собрался с духом — говорить с князем тяжелее, чем на прусские окопы бежать.

— Тамока сгорели они все, ваше высокопревосходительство. Так что мы вперёд тогда, на немца, где нужнее. В «Мономахе» огонь, взрывы внутри. Как погасло-прогорело, вытащили… Виноваты мы, ваше высокопревосходительство!

Донельзя расстроенный кончиной Черепанова, фельдмаршал опомнился и повернулся к офицеру бронегренадёрного полка, изготовившегося взять под стражу унтера.

— Отставить!

Нельзя на других перевешивать свой грех.

Глава 23

В последующие дни армия Паскевича окружила юго-восточный фланг прусских войск, державших Варшаву в кольце, остальные откатились на запад собраться с силами и получить подкрепление. Северная русская армия вторглась на земли бывшей Речи Посполитой, захваченные германцами при её разделе и именуемые ими Западной Пруссией. Тем самым Кёнигсберг с окрестностями оказался отрезан от королевства, соединённый лишь морем.

Больше до весны крупных сражений не было. Фельдмаршал часть конницы и инфантерии бросил на Краков, австрийцы оставили его без боя. Истерзанная междоусобицей империя с трудом справлялась с внутренними проблемами, где уж тут до борьбы с русскими. Мирный договор с Австрией, присоединивший польские земли к России, закончил «войну, которой не было» и предрешил политическую кончину Меттерниха. Остаток зимы и начало весны ушли на дипломатические манёвры: русские требовали уступить Восточную Пруссию целиком и большой кусок Западной, Фридрих Вильгельм IV со скрипом готов был отказаться от бывших польских воеводств, но и слышать не хотел о том, чтобы отдать хотя бы пядь из исконных германских земель.

Балтика в ту зиму не замёрзла полностью. Белый покров накрыл только прибрежные воды, где с морской водой смешалась пресная речная. С прекращением движения по суше германский торговый люд зафрахтовал сколько мог каботажных судов. Русского флота на Балтике не боялись с петровских времён: дальше Маркизовой лужи корабли под Андреевским флагом носа не казали и при Александре, а Пестель, уведя столицу из Питера да поручив морские дела Кюхельбекеру, окончательно задвинул их на задний двор. В той России куда больше турецкой опасности внимание уделялось.

Но времена нынче другие.

* * *

Паровой фрегат «Святитель», приписанный к Либаве, провёл самую необычную зиму, когда-либо выпадавшую кораблю Российского Императорского флота. Уворачиваясь от бесчисленных льдин, а мелкие разбивая обитым железом форштевнем, он бороздил побережье Восточной Пруссии с единственной задачей: сделать Балтийское море неуютным для германских судов, а также иных, имеющих дерзость торговать с осаждённым Кёнигсбергом. Все торговцы со сколько-нибудь ценным грузом получали призовую команду и курс на российский порт.

Раз в две-три недели фрегат отходил к Либаве, когда кончались снаряды, уголь и продовольственные припасы, а также матросы, ушедшие на трофеях. Начиналась сущая каторга. Мешки с углём переправлялись на борт в плоскодонных лодках, как и бочонки, снарядные ящики, короба со съестным. Когда закачивалась погрузка, моряки, вылезая из угольных бункеров, кашляли чёрной ядовитой слизью, и так не менее трёх-четырёх суток. Впрочем, и в летнюю пору угольные дни не лучше. О жидком топливе, что питало котлы бронеходов в Варшавском бою, на флоте и мечтать не смели.

Беда нагрянула с другой стороны. Перед самой весенней распутицей прусская армия под командованием генерала Хельмута фон Мольтке ударила вдоль балтийского побережья. Гепанцдампфвагены, бронированные паровики, более похожие на русские машины времён Турецкой войны, обрушились на укрепления. Дальнобойные пушки с нарезными стволами, имевшие непревзойдённую точность выстрела на огромных дистанциях, оказались бессильны. Гранаты выкашивали пехоту и конницу, следовавшие за панцерами, но ничего не могли поделать с корпусами машин. Они беспрепятственно выдвинулись на близкое расстояние, кроме разве что трёх с разбитой ходовой частью. Прусские канониры в упор расстреляли артиллеристов, после чего вагены переехали через трупы, открыв кавалерии простор для прорыва вглубь.

Разгром был ужасен. Когда прусские драгуны налетели на расположение российских бронеходов, там не успели развести пары, а лишённые движения машины остались беззащитными. Полковник Мацкевич, заменивший убитого с Черепановым командира, отдал отчаянный приказ подорвать технику и сам погиб. Пруссаки захватили лишь развороченные корпуса, однако для пытливого взгляда и в изуродованных железных останках нашлось много интересного.

Паскевич был отозван с западного направления и приехал в Москву, благо на поезде из Варшавы это недолго, где застал всяческое смятение и кучу ненужной суеты. Дума заседала ежедневно, не отказываясь и еженощно, словно у толпы партикулярных господ имелся верный рецепт спасения от поражения. В делах военных они все сведущи, когда нужно смешать генералов с конским навозом, и удивительно беспомощны касаемо полезных советов. Выказанные на заседаниях соображения, печатаемые в газетах, напоминали барахтанье утопающего в трясине, когда каждое телодвиженье не выручает, а способствует проваливанию вглубь.

Светлейший князь Анатолий Николаевич, представлявший императора в Думе, встретил со Строгановым Паскевича в Кремле как единственную надежду трона и державы.

— Не ждите никакого чуда, милостивый государь, разве что и в Пруссии революция вспыхнет. Но чудеса не случаются по воле человеческой, — конечно, фельдмаршал не ведал про чудотворные происки Руцкого в австрийском тылу. — Нужно армию снова собрать, бронеходы из-под Варшавы к Кёнигсбергу переправить. А главное — снаряды. Я военному Министру не раз говорил: рано или поздно с панцервагенами столкнёмся, тогда средство против их брони должно у каждой пушки иметься. Да ежели бы двенадцатифунтовая гладкоствольная чугунным ядром ударила, и то толку больше было бы, чем с гранат и фугасов.

Строганов, облачённый в зелёный мундир с белыми лосинами по вновь вернувшейся дворцовой моде прежних времён, от нерадостных слов Паскевича повесил голову.

— Александр Иванович Чернышов с должности Военного министра изгнан с позором. Однако же новый пушечный заряд по щучьему велению не появится!

— Щуки на Урале обитают, господа, в Нижнем Тагиле.

Красноватые глазки светлейшего князя сердито блеснули.

— Самую важную из них вы лично в бронеходе погубили, Фёдор Иванович.

— Не досмотрел, виноват. Чем сожалеть, нужно дело делать — свести воедино бежавших из Западной Пруссии героев в способные к бою полки, призвать до сотни тысяч пополнения, флоту в Балтике шустрее германца бить — лёд сходит. Бог даст, к лету вернём викторию; пруссов не впервой бить.

— Уверены? Тогда вам и карты в руки, — решил Строганов, князь не стал возражать.

Паскевич покинул кабинет с назначением на должность Военного министра и главнокомандующего. Сие назначение ещё в Думе утверждать, но оно уже легло на плечи тяжким бременем — переломить ход войны, тем более что тевтоны тоже не будут сидеть сложа руки.

Пруссаки ещё до контрнаступления, крайне встревоженные пиратскими рейдами «Святителя», обратились к стране, донельзя более ревностно относящейся к успехам других. Никогда в истории Британия столь быстро не приходила на помощь, радуясь: убивать можно под чужим флагом и за счёт просящего, не втягиваясь самой в обременительную войну.

Через студёные воды датских проливов, где ещё попадались ледяные глыбы, вынесенные в Балтику вскрывшимися реками, проследовали три боевых корабля. Флагман «Супериор», чьё длинное дубовое тело было обшито от ватерлинии и выше толстым листовым железом, нёс на двух палубах девяносто орудий! Мощнейшая паровая машина в восемьсот лошадиных сил при убранных парусах разгоняла его до немыслимых тринадцати узлов, при удачном направлении ветра корабль двигался ещё быстрее.

Пароходофрегаты «Принц Уэльский» и «Георг», чуть меньшего размера, имели по восемьдесят пушек, по совокупности стволов — больше, чем все русские паровые суда Балтийского флота. В Данциге над тройкой англичан взметнулись стяги с прусскими орлами. «Супериор» превратился в «Гогенцоллерна», остальные также сменили имя. В командах появились германские офицеры — учиться уму-разуму от опытных морских волков и создавать видимость смешанных экипажей. Наконец, к большому неудовольствию британского адмирала Старка, к эскадре присоединился вооружённый колёсный пароход «Рейн», согласно названию более пригодный для речного плаванья и изрядно замедливший общее движенье.

В этом составе новорождённый прусский военный флот отважно двинулся на север, к входу в Финский залив. В день отплытия пришло известие о разгроме русских в Западной Пруссии, враг германцев далеко был отброшен от Данцига. Даже самые далёкие от военных дел бюргеры смекнули: после победы на море война закончится. Ни для немецкой, ни для русской, ни для английской стороны её затягивание не выгодно. Пострадает лишь Польша от очередного передела, ей не привыкать служить разменной монеткой в торге великих держав.

Эскадра встретилась с русскими, когда на траверзе по правому борту чернели невысокие скалы Моонзундского архипелага. Британский адмирал, услышав взволнованное сообщение вахтенного, поднёс к глазу подзорную трубу и не сдержал удовлетворённой улыбки. Три дымка от небольших кораблей, двое не крупнее фрегата, третий уступит даже «Рейну». Ветер юго-восточный, малое парусное вооружение противника не даст им воспользоваться и оторваться на север. Говорят, у русских дальнобойные пушки? Но такую громадину как «Супериор» не утопить полудюжиной или даже дюжиной попаданий, а при сближении на милю варвары получат залп всего борта. Дело за малым — успеть до темноты.

Как и ожидалось, троица бросилась наутёк. Лишь только они начали разворот, из-за кормы малого судна вынырнул четвёртый дымок и решительно двинул навстречу «Гогенцоллерну».

— Всем расскажем, сэр, в бою у нас не было численного превосходства, их тоже четверо, — капитан флагмана показал тонкий английский юмор. — Интересно, они собираются таранить нас или сразу сдаться?

Далёкое от традиций морского боя поведение противника озадачило Старка. А всё непонятное — опасно.

— Не будем это выяснять, капитан. Белого флага нет — топите его.

Дальше начались странности. Не похожий ни на что чёрный кораблик, на вид — до сорока футов длиной, нёс несоразмерно большую дымовую трубу, исторгавшую блеклый дым, светлее по сравнению с привычным угольным. На нём почти не было надстроек, лишь подобие рубки. А главное — приняв попадания, неминуемо должные разнести его в щепки, он решительно отказался тонуть!

Адмирал нервически скрипнул зубами.

— Разрешите заметить, сэр, — высказался капитан, когда стих грохот очередного залпа. — Он идёт на таран. Это — брандер!

— Так какого дьявола вы медлите?!

«Супериор» — не бричка, команда «лево на борт» не исполняется за один миг. Матросы в четыре руки вращают огромный штурвал, блестящий крашеным железом корпус лениво выносит корму в сторону, противоположную направлению поворота, подставляя борт самоубийственно прущейся на него лоханке…

Когда паровое недоразумение проскользнуло в мёртвую зону орудий, а матросы открыли по нему ураганный огонь из ружей, адмирал и капитан убедились, что носовая его часть пробита снарядами, пули превращают её и дымовую трубу в решето. Порох, коим начиняется брандер, давно взорвался бы, но не тут-то было. Свинец высекал искры из обшивки, паровой катер приближался, словно заговорённый, пока не оказался ярдах в шести. Самые смелые и любопытные, свесившиеся через борт, стали первыми жертвами. Оглушительный взрыв прогремел над морем, взметнув над волнами гейзер воды и щепок — под ватерлинией нет железа.

Закричали раненые; капитан начал выкрикивать команды, разорялся боцман, сновали офицеры — но тщетно. Прореха оказалась слишком велика. Пробовать завести на неё пластырь — что остановить носовым платком набегающую волну.

Корабль, лишь двое суток носивший несчастливое прусское имя «Гогенцоллерн», пошёл на дно в согласии с английским происхождением: чинно, чопорно, с достоинством, не торопясь и практически на ровном киле, деликатно позволив команде спустить шлюпки. Никто уже не заботился об охоте на русского карлика, преспокойно включившего реверс.

Зато капитан «Вестфалии», в девичестве — «Принца Уэльского», не поторопился принять адмирала на борт и бросился в погоню. Тихоходный русский баркас, капитан которого не мог надеяться на успешную ретираду, вдруг… приподнялся над волнами! Под днищем его обнаружились связки толстых труб, из которых тотчас вылетел огонь.

На глазах изумлённых англичан и немногочисленных пруссов горящие светляки обрушились на рангоут и такелаж «Вестфалии», часть из них просвистела за борт, некоторые запутались, с полдюжины упало на деревянную палубу. Возникли пожары, капитан, столкнувшись с неизвестным и подлым оружием, от греха подальше велел отвернуть и затушить огонь, уступая пространство третьему британскому кораблю — «Георгу», идущему в бой под именем «Фридриха Великого».

Что же происходило в короткие минуты передышки на борту странного русского кораблика? Инженер-генерал Карл Андреевич Шильдер, не посмевший выпустить своё детище без присмотра в первую баталию, оторвался от медной зрительной трубы и торжествующе повернулся к капитану.

— Подожгли мы британца-то, Викентий Петрович!

Тот радостно прокричал новость по отсекам. Оглохшие от взрыва у борта «Супериора» подводники с трудом расслышали счастливую весть, потом прогремело «ура», мало уступающее в громкости тому взрыву, а затем, чуть потише — другие восклицания. Очень короткие и цветастые.

— Нет такой возвышенной и светлой вещи, которую русский матрос не мог бы выразить грязными богохульными словами, ваше превосходительство, — хохотнул мичман. — Разрешите приступить к замене заряда!

— Незамедлительно. Третий британец уже недалеко.

Утопить один и повредить другой крупный корабль — уже огромный успех. «Тагил», назначенный при постройке наводить ужас на турецкие берега, отыграл дебют в Балтике. Но аппетит приходит во время еды. К тому же английский корабль может просто ударить форштевнем, снести дымовую и воздуходувную трубы, развалить подводный корпус… Поэтому выбора нет — только атаковать самим.

Матрос выбрался на верхнюю палубу, едва отворив люк, покорёженный обстрелом, который, впрочем, и не стихал — двое оставшихся на плаву кораблей пытались попасть в малую цель с дальней дистанции. Моряк вытащил цепь, уходящую в нос под воду. Над волнами показалась чуть погнутая взрывом железная труба бушприта, в ней торчали щепки, оставшиеся от шеста-утлегаря. На мостик выбрался второй новобранец подплава с бочонком в руках. В четыре руки они вставили в бушприт новый шест. Бочонок с гальваническим проводом для дальнего подрыва булькнул в воду впереди ложного верхнего корпуса, избитого, но не теряющего плавучести из-за плотно набитого в него пробкового дерева. Матросы вздрогнули, ибо слишком хорошо знали капризность пироксилина, им Шильдер приказал наполнить мину вместо привычного и верного чёрного пороха. Однако беда миновала. Строптивый заряд занял место впереди, готовый вонзится под вражескую ватерлинию на глубине в человеческий рост.

Надо отдать должное третьему британскому капитану: он скомандовал поворот сразу же, как только узнал, что адский русский снова поспешает навстречу. Но дистанция была уже меньше мили, железный огрызок успел воткнуться в борт ближе к корме.

Взрыв значительно превзошёл предыдущий. Корпус разворотило до верхней палубы. Ванты бизани, вдруг потерявшие связь с бортом, взметнулись вверх подобно лопнувшим гитарным струнам, мачта рухнула, крюйс-брам-стеньга тяжело ударила по волнам. Корабль на глазах получил крен на правый борт и дифферент на корму, принимая воду в трюм с неслыханной быстротой. Никто уже не бросился к шлюпбалкам; матросы и офицеры прыгали в море, пытаясь отплыть чуть подальше от обречённого «Георга» в надежде, что не окоченеют насмерть, пока их не подберут шлюпки.

Каперанг Павел Степанович Нахимов, командующий «Святителем», точными движениями водил трубой, пытаясь среди обломков, шлюпок и барахтающихся тел найти хотя бы какие-то следы «Тагила». Пострадал ли тот от английских ядер, разрушился ли при взрыве собственной шестовой мины или каверзу сотворили бочонки с пироксилином, запасённые в нижнем корпусе — теперь уже не суть важно. Пятнадцать душ отправились под воду и оттуда — на небеса.

— Наш выход, господа!

Нахимов отказался топить «Вестфалию», чья команда занялась спасением моряков с двух погибших кораблей, и, обойдя её по длинной дуге, приблизился к «Рейну». Сзади дымил трубой «Кронштадт», и вид двух русских кораблей на фоне погибающих англичан, какой-то час назад казавшихся грозными и непобедимыми, отбил у прусского экипажа всякое желание демонстрировать предсмертную доблесть. По укоренившейся зимней привычке «Святитель» выслал призовую команду, затем вернулся к переполненному людьми последнему британскому фрегату. Капитан его не имел возражений принять русского у себя на борту.

— Со всей очевидностью, сэр, мне не хотелось бы разбирать «Вестфалию» на доски, когда на ней скопились люди сразу из трёх команд. У нас больше орудий, выше скорость, да и дистанция поражения изрядно превосходит вашу артиллерию. Предлагаю решить дело без крови.

— Я не имею права сдаться, — ответил британский капитан, понимая доводы русского и удивляясь его чистому английскому произношению. — Лучше выброшусь на мель и прикажу уничтожить корабль.

— От вас никто не требует подобных жертв, — качнул головой Нахимов. — Оружие за борт, и ступайте с Богом. Слово русского офицера: вас никто не тронет. И, право, снимите эту тряпку. Над боевым британским кораблём прусский орёл выглядит нелепо. Вы же не стыдитесь Юнион Джека?

Англичанам кровь бросилась в лицо. Но проклятый русский прав — не по сути вещей, а с позиции силы. Капитан нехотя согласился. Адмирала Старка выручило, что в этот трагический момент он не успел выбраться на борт «Вестфалии» и был избавлен от необходимости отдать ужасный приказ.

Если есть в биографии корабля более позорный момент, чем этот, так только сдача его врагу. Стволы артиллерийских орудий, словно тела погибших моряков, один за одним падали вниз, в пенные брызги, превращая красу и гордость флота в убогое транспортное судно. Может, трюмы пенькой да бочками с жиром нагрузить, чтоб унижение было полней?

Когда орудийные лафеты опустели до последнего, русский офицер указал на ружья, розданные палубным матросам из боязни абордажа.

— Ганз! — русский ткнул рукой за борт. — Офф!

Это против традиций и правил. Обстановка накалилась до температуры кузнечного горна, но представитель победившей стороны был неумолим. Да и как спорить без единой пушки?

Он не стал обыскивать трюмы в поисках завалящего штуцера или пистолетика. Сказал «о'кей» и по-русски добавил «честь имею». Англичане проводили офицера к шторм-трапу.

За борт свесилась люлька, в ней — матрос и ведро с краской. Она быстро легла поверх надписи «Вестфалия», а на штоке взметнулся сине-красный гюйс. Британские экипажи, наверно, даже под угрозой виселицы не согласились бы и далее воевать за Пруссию.

Возвращение ощипанного «Принца Уэльского» в Данциг вызвало шок. Дурная весть испортила расположение духа германцам, предвкушавшим перемирие с русскими на крайне невыгодных для врага условиях. Самопожертвование Шильдера и холодный расчёт Нахимова отложили окончание войны на неопределённое время.

* * *

Не имея сил для захвата и удержания всей Восточной Пруссии, командующий решил, тем не менее, наносить главный удар не с западных польских земель, а со стороны Ковно, куда смог по железной дороге перебросить изрядное количество войск. Он рассудил без затей: под стенами Кёнигсберга разговаривать с пруссаками будет намного проще, чем снова отрезая этот кусок королевства. Под угрозой захвата восточной столицы они как шёлковые отдадут польское балтийское побережье, включая Гданьск-Данциг, лишь бы отвести от себя беду.

Решительная битва произошла близ городка Тапиау, где от реки Прегель отделяется рукав, называемый местными Дейма, он течёт на юг. Прусский генерал фон Мольтке надеялся остановить русских на этом естественном рубеже, однако они обрушили огненный шквал на германские позиции и навели переправы через Дейму. Верстах в трёх от неё бронеходы впервые сошлись друг с другом в бою.

Подобно рыцарям из легенд, которые не могли поразить латы противника с первых ударов, железные исполины дрались добрый час. Ни конница, ни панцергренадёрная пехота в том сражении участия не приняли: сначала пушечные гранаты, а потом рой пуль из бортовых картечниц разметали их. Первые ряды пали, остальные отступили, спасаясь от гибели неминуемой и бесполезной.

Две дюжины панцервагенов и три дюжины шестиколёсных русских броненосцев осыпали друг друга стальными болванками. Грохотали выстрелы, гремел металл о металл. Ход сражения определили численность русских и новые снаряды, по чести говоря — опытовые ещё, не опробованные толком. Тагильские умельцы обозвали их по-морскому — брандскугели. Но не круглой формы, как ядра для гладких стволов, а вытянутые, под винтовальную нарезку. С пятисот шагов самые удачливые выстрелы начали пробивать толстую тевтонскую броню, превосходящую нашу по прочности, но делавшую их вагены малоподвижными. Внутри вспыхивал пожар, а где огонь и порох — итог предсказуем. Когда девятнадцать уцелевших бронеходов миновали линейку обгорелых панцеров и принялись палить по скопившимся сзади войскам, а конница рванула в охват с юга, прижимая прусскаков к Прегелю и норовя отрезать путь к отступлению, они дрогнули.

И хотя бронеходный полк не штурмовал форты Кёнигсберга, что вряд ли возможно по природе военных локомобилей, мрачный вид закопчённых железных колесниц с грозными стволами орудий, открывающийся с городских стен, дал русской делегации поддержку, чтоб отвоевать на бумаге не один десяток вёрст, сдвинув границы внутрь германских земель. Куршский залив превратился во внутреннее российское озеро; Польское Королевство включило на западе всё, когда-либо принадлежавшее Речи Посполитой, и немного ещё.

Глава 24

Овеянный славой и почитая себя самого наравне с Суворовым, князь Паскевич вернулся в Гомель, получив в Москве полагающуюся толику восхвалений и наград. Аграфена Юрьевна встретила его как всегда — ровно и приветливо, но не более. Здесь же гостил Федя Достоевский, в отличие от князя он чувствовал себя потерпевшим разгром: Полин вышла-таки замуж, предпочитая военного врача, куда более успешного.

Литератор, отвергнутый и другими местными барышнями, несколько остыл, однако причислил себя к особам чувствительным, нервическим и глубоко несчастным, вдобавок — exalté(20). Созданный образ помогал сочинять ему, а первые напечатанные рукописи принесли некоторый успех. Впрочем, по мнению фельдмаршала, в основном у таких же ветреных и неуравновешенных господ.

(20) Экзальтированным (фр.)

Приехал и Владимир Руцкий. Семья собрались на веранде дворца над Сожем. Как центр домашнего уюта, здесь стоял круглый стол, покрытый чистой скатертью, на нём торжественно возвышался огромный фарфоровый кофейник, полный ароматного шоколада, окружённый чашками, графинами с сиропом, бисквитами и булками. Французский повар Луи по старости лет больше не сопровождал Паскевича, радовал свои искусством только в Гомеле. В выпечке он был особенно силён. Как это всё отличалось от спартанских походных шатров, захваченных прусских усадеб со следами поспешного бегства хозяев, прохладной и сырой, несмотря на тёплую июньскую погоду, кёнигсбергской резиденции короля…

Шутка ли, в этом году фельдмаршалу шестьдесят. Мало ещё морщин, потому что лицо, как у всех полноватых людей, разгладилось изнутри. Усы и бакенбарды топорщились дерзко, а лысина не посмела нарушить великолепие кудрей, чуть подёрнутых серебряным отливом. Правильнее — стальным, недаром же внемлет славословиям не кто-нибудь, а главнокомандующий самой мощной армией в мире, миролюбиво сидящий с шоколадом в чашке. И походка даже после шоколаду, кофию и сладостей — твёрдая, мужская, не стариковски-семенящая. Но уж больше тянет на покой. Добытой славы хватит на три жизни. Он достиг всего, чего хотел, о чём мечтал — добрая семья, достаток, репутация, положение. Стоит и о мемуарах подумать; чем он хуже Румянцева и Кутузова?

Благостное состояние души и тела, столь любезное немолодому фельдмаршалу, сохранялось недолго, безжалостно нарушенное через три дня. Не нарочно, совершенно не желая быть невольным свидетелем, он подслушал разговор меж пасынком и женой, хотел уйти или вмешаться, но не сделал ни того, ни другого. Только сидел, печалился и покусывал кончик седоватого уса.

Маленькая зала, близ которой он опустился на стул, выходила дверью на галерею. Отсюда открывался чудесный вид на реку, потому Аграфена Юрьевна предпочитала её другим. Иван Фёдорович приготовился в удовольствие почитать книжку новомодного сочинителя Владимира Одоевского, о коем шла молва с восхвалением его глубокой проницательности в непознанные дебри бытия окружающего и потустороннего.

«Во все эпохи душа человека стремлением необоримой силы, невольно, как магнит к северу, обращается к задачам, коих разрешение скрывается во глубине таинственных стихий, образующих и связующих жизнь духовную и жизнь вещественную…»

Вот же афедрон! Изысканный в светском общении, наедине с собой князь позволял крепкие словечки (21). Но повод был — для известности нужно заслужить славу в бою, рисковать своей персоной и товарищами. А какой-то писака, мнящий себя таковым лишь потому, что может связать пяток-другой фраз на языке Пушкина, такую же популярность обретает, тиснув книжонку с многозначительными и непонятными образами.

(21) Что говорит о его благовоспитанности. Афедрон — всего лишь старинное название пятой точки. Обычно военный люд предпочитает выражаться более определённо.

Навести критику на Одоевского, кстати говоря — не слишком справедливую, он не успел. Из залы донеслись тихие голоса продолжающегося разговора. Судя по всему, не сегодня начатого.

— Ты не справедлив, Володя. Он добр, порядочен, честен. Он тебе был как отец.

Паскевич отложил книгу и насторожился. Подслушивать дурно, тем более речь явно о нём, но…

— Да, матушка! Именно — как отец. Настоящего-то нет…

— Успокойся. Ты же знаешь…

— А сегодня я снова увидел человека с жутким лицом. Как тогда, на Пасху! Но он был одет хорошо, не просил подаяния.

— Что? — голос Аграфены Юрьевны ощутимо дрогнул. — Ты уверен?

— Сейчас скажете, маменька, как обычно — мало ли на свете похожих людей. Но он точь-в-точь как папа!

— Ты же не видел его много лет!

— Он слишком похож на портрет, что стоит на комоде в вашей спальне, и на который вы смотрите каждый день.

Князь вскипел от злости. Какого дьявола Руцкий снова припёрся сюда? Меж тем, Владимир продолжил.

— Иван Фёдорович со всех сторон положительный, спору нет. Но он какой-то… не настоящий. Потому ты его и не смогла полюбить. Сейчас невозможно важный приехал. Победитель, затмил славу Суворова и Кутузова, — Володя весьма похоже передразнил уездных прихлебателей. — А сам даже Фермора не стоит, Кёнигсберг не захватил!

Зато сыночек стоит отца, возмутился Паскевич, почувствовав, какую змею пригрел на груди. А как злорадствует, неблагодарный! В 1758 году генерал Фермор походя занял прусскую крепость, оставленную войсками, главные битвы Семилетней войны прошли совсем в других местах, и её героем стал Румянцев. Англичанина забыли почти, а имя Паскевича за один только Крым запомнят на века!

— Потерпи, — попробовала увещевать его мать, не предприняв попытки вступиться за мужа. — Et puis après (22), пусть не смог он завоевать всю Пруссию, это не имеет значения в делах домашних. Лучше ещё расскажи о человеке с обожжённым лицом.

(22) Ну и что же (фр.)

Последнего фельдмаршал уже не выдержал. Он яростно отшвырнул невиновного Одоевского и удалился, ничуть не заботясь, услышала ли жена его шаги, догадалась ли о подслушивании разговора.

Боже, ну где справедливость? Что собой представляет Руцкий? Он — совершенно не тот, что геройски воевал в Крыму; достаточно вспомнить убийство англичан ради сбережения репутации, а даже не из мести за Фёдора. Но соперничать с покойником — бесполезно, он в ранге иконы или языческого идола. А живой… живого предъявить нельзя. Если он сам не предъявится.

Аграфена Юрьевна ничего не узнала или не подала виду, что знает — Паскевич подслушал тот разговор, Владимир вёл себя вежливо и отчуждённо как раньше. Князь зачастил на променады, выстукивая тросточкой по тротуарам некий незамысловатый ритм, но графа не встретил и не обнаружил никаких следов его пребывания, хоть и прятаться тот не имел резона. А затем, чувствуя себя преданным и одиноким, князь прервал короткие вакации и направился в Москву, справлять и далее должность Военного министра. В начале седьмого десятка жизни у него нет другого занятия.

Быть может, он несколько переменил бы мнение, коли имел бы терпения дослушать объяснение матери и сына.

— Если это он — нет ему прощения. Он, живой, обрёк меня на безотцовщину, тебя на жизнь с нелюбимым мужчиной. Когда я был меньше, не видел отца. Теперь взрослый, и он мне больше не нужен. Вы вложили в меня главное, мама, — Владимир схватил её за руку и горячо продолжил. — У нас вдосталь денег. Я добьюсь всего, чтобы ты гордилась мной. И мне не нужен отец — ни покойный герой, чей портрет у вас в спальне, ни несчастный с ужасным лицом, ни заносчивый приёмный. Только вы, матушка, моя единственная семья да сёстры.

— Конечно, милый.

В этом возрасте сыновья, особенно единственные, боготворят матерей, а в детстве раннем клялись: я вырасту и женюсь на тебе. Потом приходит ветреная красотка, и родная кровинушка вдруг забывает о матушке, готова на любые сумасбродства, от самоубийства до женитьбы. И мать терпит, принося в жертву нечто выстраданное, сокровенное. Оттого столько хлопот относительно выгодной партии. Женщины теряют сыновей и пытаются сами управлять своей трагедией; каждый раз — это битва, почище Аустерлица, только мало кто оценит сии победы и поражения. Никто кроме матери, проводившей сына, не поймёт, как кровоточит разбитое сердце.

А избавление от образа отца — то же отрицание устоев и традиций, дань молодости. Пройдёт или сменится равнодушием.

Но этого Паскевич не услышал, не узнал и не дошёл своим умом. Он не соперник призраку Руцкого, и тот тоже остаётся не у дел. Сильнее Володи Аграфена Юрьевна никогда полюбит другого мужчину.

* * *

Новый революционный взрыв затронул и Россию. Казалось тогда, что европейские королевства и империи в одночасье падут как карточные домики, будто народы сговорились в безумии, одновременно решив восстать против своих государей.

Как истукан, немой народПод игом дремлет в тайном страхе: Над ним бичей кровавый родИ мысль и взор казнит на плахе…

Владимир Федосеевич Раевский, сосланный Расправным Благочинием в Сибирь за противление властям Верховного Правления, возвращённый и обласканный при Николае, вдруг снова вспомнил якобинские порывы молодости, начал бурно плодить бунтовские вирши, призывая россиян на баррикады… Против кого или чего? Не важно, главное — чтобы на баррикады.

В России накал страстей быстро угас. Недовольные господа, подобные Раевскому, покинули места обжитые и отправились за Урал с лишением чинов и званий. Досрочный роспуск Думы, выборы и частию сменённое правительство создали видимость обновления власти, на том всё и успокоилось.

Новый Государь Австрийской империи Франц-Иосиф, заместивший прежнего главу Габсбургского дома и оттого имевший право заявить: я не объявлял России войну, в начале следующего года запросил о помощи. Паскевич призвал поддержать венгров и славян, раздавив Австрию и навсегда избавившись от угрозы со стороны юго-запада. К своему крайнему удивлению он узнал, что император решил пойти навстречу Францу-Иосифу, и Дума согласилась.

Весной 1849 года мощная русская армия вторглась в Богемию и Мадьярию, заставив мятежников сложить оружие при виде несомненного превосходства экспедиционного корпуса. Вскоре утихли выступления балканских славян, они предпочли не дожидаться появления русских «освободителей». Несколько досадуя, что решил исход противостояния в пользу совсем не той стороны, что велела совесть, фельдмаршал на белом коне и в сопровождении гусарской бригады вступил в Вену.

Сиял август, музыкальная столица Европы встретила русского командующего с обожанием. На склоне лет Паскевич уж не думал, что будет вводить победоносное войско в столицу другого государства, а празднично одетые барышни радостно махать ему зонтиками. Капелька бальзама упала на его тщеславие, оттого на душе стало приятнее.

Понеслись недели приятной светской жизни, пока русская армия чудовищным кулаком нависла над центром Европы, словно вопрошая: кого ещё укоротить? Победоносные бронеходы, одного только вида которых достаточно для устрашения целых стран, затаились у станции вновь построенной железной дороги, соединившей Вену с Прагой и Варшавой, то есть со всем европейским миром, отныне опутанном рельсами. Нет силы, чтобы воспрепятствовала им выгрузиться с железнодорожных платформ под Берлином или Парижем.

Ощущая себя вершителем судеб и оттого не совсем здраво рассуждая о собственной роли в новейшей истории, Паскевич прибыл однажды на бал в Шёнбрунн, превратившийся с воцарения Франца-Иосифа в главный императорский дворец страны. Шутовски нацепив крохотную маску, якобы скрывающую личность российского фельдмаршала, он танцевал вальсы, кадриль, контрданс — дамы с готовностью отказывали кавалерам, лишь бы провести миг подле прославленного воителя. Он величественно плыл среди придворных, австрийской знати, иностранных посланников и прочих влиятельных лиц мира сего. С двух сторон под руку с ним шествовали две молодые красотки — графиня и герцогиня не самых строгих нравов. Отметим, речь сейчас не шла о постельных утехах, по крайней мере — на балу. Дамы служили лишь малым украшением к главному бриллианту чрезвычайной величины, он после прусской компании несколько раздобрел, пусть ещё далеко находясь от опасной черты, за которой начинается неприятное сходство с покойным премьер-министром Павлом Демидовым. Благодаря эскорту из двух очаровательных фрау, полководец, ведомый под руки, напоминал старого ловеласа, готовящегося к отставке и собирающегося под занавес устроить Афинские ночи в обществе гетер.

От него ждали многого. Самые разные господа спешили мелькнуть мимо, дабы засвидетельствовать почтение и испросить аудиенции. На пике славы не было вещи в пределах разумного, в коей Франц-Иосиф отказал бы спасителю империи. А за многими из таких вещей скрываются деньги, и преогромные. Также — и назначения на разные государственные посты, то есть те же деньги, лишь из другого кармана.

Фельдмаршал, конечно же, всё это понимал, как и отдавал себе отчёт, что знойные красотки нежно теребят перчатками его рукав не за стройность отсутствующей талии, а государственные мужи ценят отнюдь не мудрость. Но он достиг чего-то предельного, пусть в одной, наиважнейшей на сей момент стезе — военной. И заслуженно наслаждался триумфом, пока не увидел безобразно-знакомое лицо.

— Прогуляемся на галерею, ваше высокопревосходительство?

Великосветские львицы заметили, как вздрогнул покоритель Европы. Он отстранился, явно не желая, чтобы его сопровождали. Не удивительно — русский негоциант Трошкин имел репутацию человека загадочного и неприятного, при этом респектабельного и значительного. Они упорхнули, а фельдмаршал, лишившись женской опоры, тяжеловато прошаркал вперёд.

— Что вам угодно, сударь?

— Поблагодарить, Иван Фёдорович. Без околичностей и от души. В Австрии мне принадлежат банки, железная дорога, несколько заводов. Разойдись революция не на шутку, сии предприятия изрядно утратили бы цену.

Правая половина лица при этом ухмылялась без малейшего намёка на благодарственное выражение.

— Вот как. Вместо службы Отечеству вы решили набить карман.

— Отчего же нет, любезный князь. В казённой службе вы самолично мне отказать изволили. А деньги лишними не бывают. Прошлая венгерская революция, благодаря коей ваша экспедиция в Краков и Галицию превратилась в лёгкую partie de plaisir (23), стала мне в полмиллиона фунтов стерлингов, включая убийство эрцгерцога, с коего и началась та война.

(23) Увеселительную прогулку (фр.)

— Так это вы… — у Паскевича даже голос перехватило.

— Не скрою, ваши успехи под Варшавой заслуживают восхищения. Если не считать, что вы положили там сколько-то тысяч православных душ, а казна потратила миллионы. Чтобы поставить Австрию на колени, Москва не отдала ни гроша, не считая краковского променада, и не потеряла ни единого солдата.

— Вы лжёте! — в сердцах и не подумавши воскликнул фельдмаршал.

— Не нужно таких слов, — мягко, но с ощутимым скрытым металлом в голосе возразил Руцкий. — Вы — старик, и я не могу вызвать вас на дуэль. Но есть и другие способы наказать.

Князь промолчал. Извиняться — не за что, и перед кем? Лучше прекратить дурную пикировку и оборвать разговор. Но не вышло.

— Также и с этой компанией. На Франца-Иосифа я потратил массу сил и средств. Увольте-с, отнюдь не только из-за заботы о вложениях капитала. Россия присоединила Польшу, одну из самых непокорных земель. Как долго Понятовский и его магнаты будут терпеть над головой российский триколор? Ровно столько, пока боятся Австрийской империи и Прусского королевства. Значит, сберечь угрозу для ляхов — наш святой долг.

С этой точки зрения Паскевич, от возраста не столь быстрый и гибкий разумом, никогда на политические резоны не смотрел.

— Поэтому вы не поедете в Берлин, — безжалостно закончил Руцкий. — С беспорядками они управятся сами. Иначе ввод иностранной армии ослабит королевскую власть, а не усилит, как здесь, где Габсбурги могли потерять всё до последней нитки. Посему — искренне благодарствую. Ваша личная роль невелика, но сыграна с блеском и закончена. Поверьте, оно куда лучше и достойнее, нежели хвататься за неподъёмную ношу и позориться. Не смею больше задерживать, разрешите откланяться.

Уже в спину, идеально прямую и на рубеже шестого десятка, Иван Фёдорович просипел:

— Уходите! И не возвращайтесь… Что нашла в вас Аграфене Юрьевна? Почему предпочла…

Оставшись один, фельдмаршал схватился за перила: ноги стали ватными, руки покрылись предательскими капельками пота. Его обнаружили почти без чувств, отвели в лучшую дворцовую спальню, а лекарь, до утра просидевший у огромной кровати недужного Паскевича, не мог понять русские слова, роняемые великим полководцем.

— Старик… Личная роль невелика…

И с пухлой щеки на угрюмом лице, вдруг прибавившем лет десять возраста, скатилась крупная мутная слеза.

* * *

Убыв с бала, я сердился на себя за несдержанность. Кто бы знал, что наступит такая реакция? Когда лакей подал мне одежду, вокруг начался переполох: фельдмаршалу плохо… Выходит, неблагородное состязательное чувство терзало его изнутри, зависть к успехам, семейному благополучию с Грушей, коль так быстро прорвало плотину.

А последние слова, точно выстрел… Предпочла? Видать, и на домашнем фронте бравый фельдмаршал вёл тихую войну, доказывая, что не хуже мнимого покойника. Вёл и проиграл, в душе не смирившись.

Лжец! Каждый раз, когда я при редких встречах справлялся об Аграфене и детях, князь уклонялся от прямых разговоров, ему это, видите ли, неприятно. Но ясно давал понять: не извольте беспокоиться, в семье благополучно. Выходит, она так и не поставила Паскевича на одну доску с отцом своих детей, наследника фельдмаршалу не родила, хоть и вышла замуж отнюдь не в старом возрасте.

Неужели многолетнее жертвенное отречение от жены, дочерей и сына основано на моём глупом предположении, что им лучше с Паскевичем? Самое ужасное в том, что сам себя в этом убедил ещё до встречи с князем, сам же ему высказал. И старый подлец не попробовал разуверить!

С другой стороны, не слишком ли большое значение я придаю мимолётной оговорке, брошенной в гневе?

Наутро я уехал в Зальцбург по банковским делам, оттуда в Лондон, где пробыл недели две и понял отчётливо: нужно в Гомель. Жизнь свернула к закату. После возврата из турецкого плена я познал одну лишь любовь женщины — продажную.

Нет, не только актрисочки провинциальных театров и прочие доступные дамочки скрашивали моё ложе. Были уверявшие в страстных чувствах, не вызывая ни толики доверия. Страшного, но богатого человека обожают лишь за его капитал. Так что лучше расплачиваться за продажные ласки, не строя иллюзий, нежели покупать одну женщину на всю жизнь, приобретая охапку проблем. Да и перед Богом немыслимо, словно мало греха прелюбодеяния; в храм с новой избранницей путь заказан. Венчание при живой жене ужасно, ибо добавляет клятвопреступление перед ликом Всевышнего. Аллах дозволяет многожёнство, однако при условии, что супруги живут с господином, и он утоляет их нужды. Куда ни кинь — всюду клин.

А может, моё incognito — не меньший грех? Пусть и с опозданием, его нужно и должно исправить.

Глава 25

Не считая парома Дувр-Кале, дорога от Лондона до Гомеля ныне вся уложена рельсами и занимает с пересадками не более шести дней. Я, не скрываясь, поймал извозчика у гомельского вокзала и поехал во дворец, представившись лакею негоциантом Трошкиным, чающим увидеть княгиню.

Но в гостиную вышел князь, перекошенный от бешенства. За время, прошедшее с памятной ссоры в Вене, русский корпус вернули в империю, и фельдмаршал первым прибыл в семейное гнездо.

— Вы?! Опять! Во-он! Иначе скажу слугам спустить собак!

— Je suis désolé (24), Иван Фёдорович, мы не можем бесконечно жить во лжи.

(24) Извините (фр.)

Разъярённый так, что от размахивания рук распахнулся халат, Паскевич бросил мне в лицо:

— Я заплатил вам за молчание.

— Моими собственными деньгами. Право же, довольно. Ежели не достаёт на жизнь, могу вернуть тотчас и с процентами.

— Вы… вы — низкий человек! Это для вас деньги важнее семьи.

— Извольте не переходить границы, — я приподнялся с кресла, занятого в ожидании, и шагнул навстречу брызгающему слюной старику.

— Это мой дом! И я прикажу спустить вас с лестницы!

После сказанных в запале слов я снова не сдержался, как в венском дворце, и уронил необратимое, не оставив выбора Паскевичу.

— Прискорбно, князь, что вы более не способны ни на что иное, кроме как кликнуть слуг.

— Тогда… Тогда оставьте ваш адрес. Я пришлю секунданта договориться о времени и месте.

— Дворянин будет стреляться с безродным обывателем Трошкиным? — начиная сознавать абсурдность ситуации, я сделал неуклюжую попытку изменить её и не преуспел.

— Вы, кажется, решили возродиться графом. Что же, отступите?

— Нет. И всё равно увижу Аграфену Юрьевну. И детей.

— Именно поэтому я застрелю вас завтра. Убирайтесь!

Запахнув полу халата, расхристанного словно расстёгнутая шинель на ветру, князь удалился, стремительно шаркая домашними туфлями, можно сказать — с неприличной для его возраста скоростью.

Мы стрелялись на рассвете, на левом берегу реки Сож. Формальные слова о примирении, сказанные для проформы скороговоркой, едва умолкли, как Паскевич крикнул: и речи не идёт, командуйте начало. С благородной дистанции в двадцать шагов он первым кинулся к барьеру. Я отвёл пистолет, отказываясь спешить с выстрелом, не повернулся боком, не прикрылся оружием.

— Забрали у меня семью — мало? Нужна моя жизнь? Извольте!

Князь вскинул пистолет, дрожащий в неверной руке. Смертоносный свинец поразил лишь кусты. Паскевич чуть не взвыл от злости.

Я, избавленный турецкой раной от нужды щурить один глаз, спокойно прицелился в переносицу фельдмаршала. Палец мягко потянул спуск; в последний миг чуть приподнял ствол. Фуражка слетела на землю, пробитая пулей, за ней упал и Паскевич. Его даже не оцарапало, он к вечеру умер от удара, так и не приходя в себя. Секунданты и доктор спрятали испорченную фуражку, от греха подальше скрыв некрасивую историю с дуэлью.

И так, путь расчищен, но только благодаря ещё одной смерти. Как ни крути — князь был бы жив, воздержись я от приезда в Гомель, он ещё более отдалил возможность воссоединения. Груша никак не возрадуется, когда рано или поздно слух о позорной дуэли дойдёт до её ушей.

* * *

В технический XIX-й век сообщения передаются с удивительной быстротой. Телеграфические провода опутали Россию и навсегда изменили её жизнь.

Доцент Петербургской военно-инженерной академии граф Владимир Руцкий получил каблограмму о смерти отчима наутро после его трагического конца и успел в Гомель к отпеванию. На третий день с похорон юноша брёл вместе с матерью к дворцу от фамильной часовни, приютившей второго уже Паскевича, когда увидел всё того же одноглазого господина. Взгляды встретились; мужчина сделал неприметный, но явственный жест. Володя понял знак, наскоро извинился перед maman и кружной тропой вернулся к аллейке. Незнакомец ждал и заговорил первым.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Поговорим?

— Извольте. Полагаю, вы — старый армейский товарищ фельдмаршала? Или…

— Да. Или.

Они замолчали. Главное было сказано. А что должно было произойти? Бросание друг другу на шею, расспросы, ахи-охи?

Под ногами шуршали первые жёлтые листья. Сухо, нету прелого запаха осени, гомельское лето почти без перехода вступило в бабье, и в парке красиво, немного печально, будто аллеи и деревья знают про кончину хозяина.

Уже на берегу реки сын спросил:

— Почему только сейчас?

— Не хотел мешать.

Верхняя губа чуть приподнялась, отчего бледное лицо юного графа приобрело недовольное выражение.

— Кто дал вам право судить — мешаете или нужны?

— Ваша жизнь казалась благополучной, порядочной. Твой воскресший отец и подлинный муж твоей мамы, обвенчавшейся с Паскевичем, никак в идиллию не вписывался.

— А сейчас это потеряло значение, поэтому вы решили явиться?

Старший Руцкий зажал трость подмышкой, стянул перчатку и потёр привычно зудящий шрам на лице.

— Ты не рад?

— Рад?! Чему? Что я узнаю — рос без отца, хотя он был жив и свободен? Что мама проплакала годы в благополучной идиллии, как вы изволили выразиться?

— Не допускаете, что были иные причины?

— А они имеют значение?

— Чувствую, вы не желаете слушать, молодой человек. Но следующая возможность поговорить не скоро представится. Поэтому главное вы узнаете тотчас.

Он коротко, но не упуская ни единой важной детали, рассказал про турецкий плен, английскую авантюру с сыном Паскевича, австрийскую революцию, откровенно сообщил о семье судовых владельцев, венских жандармах и прочих людях, неосторожно ставших на пути.

— Ивана Фёдоровича… тоже вы?

— Отчасти и невольно. Он чрезвычайно переживал, пробовал состязаться со мною, записал себя в проигравшие, вызвал на дуэль. Перенервничал так, что сердце не выдержало. А в Крыму мы были с ним практически товарищами. C'est la vie (25). Видит Бог, я не желал и не стремился к его смерти.

(25) Такова жизнь (фр).

— Какой Бог? Вы же приняли ислам!

— Да, чту Аллаха, не отворачиваясь от Христа. Бог, он же — Создатель, а человеческие имена придумали люди.

— Вы вольнодумец почище Вольтера.

Старший из собеседников остановился, втянул ноздрями речной дух и повернул обратно к дворцу. Сын последовал рядом. Углубляться в теологические споры было не с руки.

— Единственное, чем вы меня смогли обрадовать — я продолжаю носить графский титул.

— А также что ваше наследство увеличивается раз в пять.

— Премного благодарен. Только титулом я владел и до вашего появления, а капиталов получил больше чем достаточно.

— Иными словами, моё воскрешение или, наоборот, пребывание в безвестности, для вас не важны? — отец постарался сказать это наиболее нейтральным голосом, сдерживая волнение. Развёрстых сыновних объятий не ожидалось, но всё же…

— Сela ne tire pas à consequence (26), — жестоко отрезал тот. — По крайней мере — теперь. И у меня один лишь вопрос: вы сегодня намерены открыться матери?

(26) Это не имеет никакого значения (фр.)

— Если вы не возражаете.

— Отчего же. Но многого не ждите. И смертью Паскевича она опечалена, пусть не любила его, но привязалась, уважала, корила себя, что не может дать ему настоящего тепла.

— Тогда сделайте одолжение, приведите её вон в ту беседку, — трость указала на затейливое металлическое сооружение, возведённое в румянцевские времена. — В покои мне неловко являться, там родственники фельдмаршала.

— И ваши тоже… Платон Сергеевич, — молодой граф впервые нашёлся как обратиться к человеку, формально считающемуся родителем. — Мои сестры — ваши дочери. Они приехали поддержать маму, да и к Ивану Фёдоровичу относились со всевозможным почтением.

— Князь заслуживал того, — согласился невольный виновник его кончины.

— Да. Но меня не любил, — на лицо Володи легла печать непримиримости. Было, за что он не мог простить даже покойного отчима. — Считал великой несправедливостью: Фёдор умер, а я жив. Понимал, наверное, нелепость этой обиды, но ничего поделать не мог. И мама знала, оттого не заставила себя относиться к нему теплее.

* * *

Владимир смог увести маму из родственного круга только через час и практически прибегнув к обману; введя в беседку, неслышно удалился, чем проявил несвойственную молодым годам деликатность, за что я был ему искренне благодарен.

— Господи!

Усталые от слёз глаза снова увлажнились. В них смешалась тысяча чувств. Толком не понять каких именно — радость, что увидела меня, давно похороненного, живым, смятение неожиданности, горечь от страшного вида лица и множество других, коих не разберёт самый искушённый специалист по физиогномике. А слова прозвучали и вовсе неожиданные.

— Боже, ты видел меня молодой… Я такая старая!

Потом мы долго говорили наперебой, не в силах прикоснуться друг к другу даже через кожу перчаток. Лишь некоторое время спустя она тихонько тронула пальчиками мою щеку чуть ниже чёрного бархата наглазной повязки.

— Ты страдал! А я не могла тебе помочь, даже не была рядом. Мой грех — зачем смирилась? Знала же, что останки не распознаны, хотела же нарочно ехать в Крым, в Стамбул, узнавать о раненых, пленных, не просто лелеять надежду — искать. Не поехала… Как всё получилось бы проще! Но почему же ты предпочёл резигнацию (27)?

(27) От латинского resignatio — покорность судьбе, отказ от активных действий.

Я вдруг почувствовал, что все мои резоны — не причинять беспокойства и не рушить благопристойное существование — глупы, надуманны и нелепы. А главное, что осознать это должен был много лет назад, в весенний пасхальный день, когда впервые увидел Грушу в роли княгини Паскевич. Чудовищная ошибка отняла у нас множество лет. Конечно, жизнь не закончилась, и даже сейчас Аграфена Юрьевна удивительно сумела сохранить себя и готова состязаться с сорокалетними, но…

К ней первой вернулся рассудок, способность ставить практические вопросы.

— Ты будешь открываться всем?

— Нет пока. Я обещал Володе. Он уже носитель титула и, как видно, им дорожит.

— Да. Его безотцовщина — единственное, что имею право ставить тебе в упрёк. Себе гораздо больше. Ну чего стоило ещё обождать! Ведь чувствовала, что не так всё просто.

— Пустое об этом говорить. Теперь мы можем быть вместе.

— Нет! — Юлия даже чуть оттолкнула его кулачками в грудь. — По законам и обычаям, я на год в трауре как княгиня Паскевич. Во второй раз вдова…

— То есть ждать. Впрочем, я и так ждал столько лет. Жестокая ирония судьбы.

— Как теперь зовут вас, граф? — впервые в её голосе мелькнуло нечто похожее на иронию.

— По паспорту — мещанин Трошкин Александр Порфирьевич.

— Фамилия…

— Не аристократическая, верно? Мне предлагали недорогое поместье в Италии, с титулом князя Сан-Донато. Подойдёт? Тогда после траура вдова Паскевич может венчаться с итальянским князем, а жить будем за границей.

— Увы. Я не могу с тобой идти ни в церковь, ни в костёл, ибо венчаны мы перед Богом, — губы, не утратившие ещё яркость, тронула улыбка. Потом она повторила слова сына, только теперь они прозвучали мажорно, а не как отречение отпрыска от отца. — Сela ne tire pas à consequence. Мы что-нибудь придумаем. Главное, что ты жив.

Она упорхнула, авантажная даже в траурном уборе, исполнять обязанности вдовы, внезапно переставшей кручиниться. Я проводил сына на вокзал. Мне показалось, что в глазах Владимира, ставшего на подножку и обернувшегося, мелькнула какая-то искра. Словно он вздумал что-то сказать и промолчал.

Я пару раз и ненадолго встретился с Грушей, затем уехал, обещая скоро вернуться. На этот раз сдержал слово.

* * *

Казалось бы, жестокая расправа над венгерскими восставшими в 1849 году надолго вернула спокойствие и мир в Европу. Ценой жизни тысяч спасены были миллионы. Но русский успех, за который либеральные круги обозвали империю «европейским жандармом», кое-кому не понравился. Он послужил последней каплей; с неё и пошло скатывание к новой войне, на первых порах невидное глазу.

Британская империя неожиданно и весьма рьяно бросилась улучшать отношения с османами. Вдруг резко повысились ассигнования по военному и военно-морскому ведомству. В России зашевелились их эмиссары, сманивая за любые, даже самые неприличные суммы специалистов по современной паровой технике на острова. Буквально через год военный атташе российского посольства в Лондоне сообщил, что британцы наладили выпуск бронеходов, не уступающих воевавшим под Варшавой и Кёнигсбергом, называя их armored vehicles.

Сухопутная армия закончила переход исключительно на нарезное оружие, солдаты получили магазинные винтовки с продольным затвором, офицеры и унтеры — револьверы. Флот оделся в железную обшивку. Старые корабли вывели из строя, у новых сплошь паровые машины от тысячи сил и более, орудийные палубы сменились башнями и казематами. Общее число стволов сократилось, зато увеличились скорострельность и дальнобойность.

Вскоре Европа загудела словно улей: ради какой будущей войны тратятся столь огромные средства, и парламент отпускает их недрогнувшей рукой? Загадка разрешилась, когда в адрес Российской империи посыпались ультиматумы. Англичане потребовали сократить флот в Балтике и на Чёрном море, подтвердить отчуждение Бессарабии на веки вечные…

— А ясак как татарам платить не нужно? — спросил Александр II, прочитав очередное послание, выдержанное едва на грани приличий. — Эх, стервецы, ничем ведь конкретным не грозят, пугают только — «оставляем за собой право принять адекватные меры».

Он повернул голову к премьер-министру Александру Строганову, явившемуся из в Питер из Москвы на доклад государю.

— Ответь им, Александр Павлович, что согласны, только пусть и Британия «адекватными мерами» не побрезгует. Мы часть кораблей распилим, чай и Роял Нави половину своих утопит, — царь насладился выражением лёгкого ужаса на лице премьера и расхохотался. — Шучу! Нам не война нужна, а время. Торгуйся, твоё сиятельство. Коли мы от флота откажемся, что нас ждёт?

— Будет исполнено, Всемилостивейший Государь.

Оставшись в одиночестве, что весьма редкая привилегия для глав государств, Александр прошагал к огромных размеров глобусу, унаследованному от дядюшки, и заговорил сам с собой.

— Не могу в толк взять. Ни одна страна в мире не смеет надеяться победить в войне на нашей земле, где не счесть железных дорог и не занимать угля для паровозов. Мы доставим войска в любое место за день-два, пока противник будет плыть неделями. Разве что хотят урок преподать? Ждём-с.

И молодой монарх потёр руки в предвкушении.

Строганов выгадал у англичан полгода, не более. Потом началась война с Османской империей по привычному сценарию — турки полезли несметной и плохо вооружённой толпой на Армянском нагорье и со стороны Бессарабии, попытались высадиться в Крыму и на Кубани. Их били по старинке, жестоко и в понимании, что это лишь разведка боем да прекрасный повод для англичан прийти на помощь обиженному русскими варварами народу. Посему ничто современнее бронеходов и пароходо-фрегатов, усмиривших врага в Восточной Пруссии, турки не увидели. Англо-французская громада вторглась, когда от османского флота остались лишь воспоминания о былой славе, русские прошли Анатолийский полуостров с востока на половину его протяжённости, а на западе напоили коней в Дунае.

Развязка драмы наступила в середине лета 1854 года. Потрясающих размеров боевой флот, сопровождающий более сотни торговых судов, наполненных пехотой, кавалерией, артиллерией, десятками паровых «арморед виклз» и сотнями тысяч тонн различных припасов, нескончаемой колонной двинул от горла стамбульской бухты Золотой Рог на север по Босфору.

Заместитель командующего британский адмирал Старк, знакомый с русской тактикой по неудачному балтийскому бою и сочтённый невиновным в том поражении, находился на втором номере в кильватерном построении, сгорая от желания расквитаться за позор. Сегодня было предусмотрено всё. Известно о русских технических новшествах, английская техника их превзошла. Даже странное потаённое судно, субмарина по-английски, больше не секрет. На буксире две таких, для тайных операций у чужих берегов, они могут заглушить топки и проплыть на остатках давления в котле милю-другую. На каждой боеукладке линкоров есть снаряды с замедлением, ими не нужно попадать точно в корпус субмарины. Взрываясь на небольшой глубине, они безусловно разрушат её. На стоянке корабли Королевского флота защищаются сетями — скрытно не подобраться. Так что на любой подлый русский сюрприз готов жёсткий ответ, распалял себя Старк и был почти прав.

В короткую летнюю ночь перед началом операции турки обнаружили у выхода в Чёрное море две шнырявшие русские канонерки. Замысел противника разгадали без труда — пара плоскодонных паровых буксира наутро протралила воды, очистив их от мин. Правда, одна из посудин подорвалась и затонула — не страшно.

Адмирал Старк не мог видеть, как укрытый среди прибрежных камней матрос повернул рубильник гальванического устройства, дождавшись прохода флагмана в створе двух маяков. Увы, донную мину тральщики вытравить не смогли. Покойный генерал Шильдер, изобретатель сей минной снасти, отправил Альбиону прощальный привет.

Взрыв кувалдой ударил по днищу, самому слабому месту обшивки корпуса, ибо морские инженеры меньше всего ждали оттуда нападения. Разве что от рыб. Линкор вздрогнул, через пару минут получил дифферент на корму. Заметной пробоины нет, но открылись течи, отчего трюм и топку изрядно подтопило. Оставшись на плаву, красавец-флагман потерял ход под машиной. Капитан с трудом отвёл его в сторону, надеясь вернуться к Золотому Рогу под парусами, когда проследует весь конвой. Как боевая единица он утратил всякую ценность.

Обескураженный адмирал Битти перебрался на мостик к Старку, отчего там стало сразу неуютно от слишком большого количества высоких чинов. К добру это, как известно, не ведёт.

Но даже выход из строя одного большого корабля никак не мог поколебать огромное превосходство англичан; поэтому рейд продолжился, но не долго.

Четыре дыма перечеркнули небо на севере уже через час. Русские отправили навстречу всего четыре корабля, каждый из них вдвое уступал линкору «Игл», на котором Старк всматривался в горизонт. Они аккуратно приблизились к максимальной дистанции для прицельной стрельбы и озарились орудийными вспышками. После десяти минут огневой потехи, как в старину именовалась артиллерийская пальба, у всех здравомыслящих англичан зашевелились первые червячки сомнений в успехе предприятия.

Русские удерживали расстояние и непрерывно двигались с изумительно большой скоростью, выписывая самые неожиданные эволюции. Попасть в них не получалось никак, а те били с нечеловеческой меткостью, будто и орудие, и мишень застыли неподвижно. Это было просто уму непостижимо! Словно восточные дикари продали душу дьяволу в обмен на демоническую точность пушек.

Самым новым и секретным оружием русских пароходофрегатов были даже не орудия, прицельно бившие на три-четыре мили, сколько счётные машины Лобачевского. Впервые они опробовались у крымских берегов перед десантом, подсказывая артиллерийским офицерам правильные углы превышения и упреждения. В Моозундском бою корабли несли усовершенствованные аппараты, но не смогли ими воспользоваться — дело решил отважный экипаж «Тагила». А сейчас работал новейший прибор.

К каждой машине были приставлены офицеры. Перед боем в железное её чрево укладывался стальной лист, перфорированный дырочками. В них особым способом, вроде телеграфного кода, были зашифрованы данные об орудиях корабля, включая износ стволов и типы зарядов, то есть величины постоянные в ходе битвы. Что же касается переменных, офицеры рычажками вводили дистанцию, курс мишени, её скорость. От компаса и корабельного лага умный счётный прибор «знал» собственные курс и скорость. Он же получал сведенья о силе и направлении ветра — на подобных дистанциях боковой воздушный поток может несколько отклонить снаряд. Важны температура и влажность атмосферического воздуха — они влияют на его плотность, оттого требовалась поправка к вертикальному углу наводки. Наконец, направление на вражеский борт машина получала от положения зрительной трубы, её специальный матрос наводил на цель, точно удерживая риску визира на середине силуэта.

Под артиллерийской установкой пряталась целая вереница воздуходувных труб. От расчёта требовалось лишь заряжать и чистить орудие. Наводить руками — только ежели вражеский снаряд нарушил бы хитроумную машинерию. Ствол сам как живой следил за неприятелем. По команде «пли», выкрикиваемой голосом и исполняемой поворотом рубильника, пушки стреляли не сей момент, а когда корпус на волнении выходил на ровный киль.

У британских экипажей имелись столь же совершенные артиллерийские таблицы, позволявшие точно бить на две-три мили, но… Чтобы правильно вычислить углы, тратились драгоценные секунды, потом канониры вручную крутили маховики, а проворные русские пароходы уже в другом месте, им не нужно было долго ждать — прицеливание задавалось несколькими поворотами шестерён, замыканиями гальванических контактов и открыванием клапанов воздуходувной аппаратуры.

Оттого русские сновали меж гейзеров воды, не получая попаданий и словно издеваясь, а сами заколачивали снаряд за снарядом в обречённый «Игл», потом перенесли смертельный ливень на следующий номер.

Паровой железный корабль умирает по-особенному, а не как привычные ранее парусники. Он цел с виду, не сбиты мачты, однако огонь охватил его изнутри. Горит машинное отделение, занимаются угольные ямы, где мелкая чёрная пыль питает языки огня не хуже сухой соломы. За считанные минуты в корпусе поднимается адская жара; пожар тушить некому — команда бежит, а пытающиеся погасить пламя испеклись заживо. Из-под палубы через пробитые снарядами бреши начинает валить пар. Его очень много, потому что протекает котёл, свистит остатками давления пароперегреватель, ему вторят продырявленные и давно остановившиеся машины.

От нестерпимого жара вспучивается краска. Корабль вышел из боя, а на нём вдруг слышна канонада. Это рвутся боеприпасы, поднятые к орудиям. Осталась последняя надежда — покинуть борт, пока огонь не разогрел погреба, где основной запас пороха…

Только в шлюпке, созерцая колоссальный взметнувшийся к небу султан на месте гибели линкора, Старк осознал, что в картине боя неправильно. Русские атакуют слишком малыми силами! Они медленно и аккуратно убивают корабли один за другим, кинув в бой лишь небольшую толику Черноморского флота империи, оттого потери в британских экипажах невелики. Но если тратить по полчаса-час на линкор и даже не получить ни единой прорехи в ответ, избиение займёт непростительно большое время — конвой и охранение придут к Крыму. Да и снаряды закончатся — нужно возвращаться в Севастополь, принимать новые.

Догадка, куда более ужасная, чем досада от утраты двух новейших линкоров, стиснула сердце. Это даже не избиение — демонстрация. Нарочная, рассчитанная на понимание. За отказ послушаться наступит кара. Но что ещё придумали восточные дикари?

Повредив третий номер, русские отвернули на север. Эскадра чуть замедлилась, принимая спасённых из шлюпок. Мокрый и злой Битти, не желающий слушать никаких увещеваний, поднялся на борт следующего линкора. Брейд-вымпел командующего эскадрой взвился над четвёртым кораблём за сутки, а генеральное столкновение с русскими даже не началось! Но адмирал отдал приказ продолжать.

Второй акт ужасной пьесы наступил в двух десятках миль от крымского побережья. Под высокими облаками английские офицеры увидели странного вида птицу, парящую с далеко распростёртыми крыльями. В подзорных трубах она выглядела ещё удивительнее, изрыгая клубы дыма по сторонам своего тела.

— Главного механика на мостик! — рявкнул Старк, первым догадавшийся, что парит в небесах создание рук человеческих.

С такого расстояния птица не казалась ни большой, ни скоростной. Однако когда поравнялась с головой эскадры, моряки с ужасом осознали, что летучий змей огромен, пятьдесят или сто ярдов в размахе крыльев. Таинство его полёта пугало не меньше, чем дьявольская точность русских канониров. Нигде не видно было аэростата, несущего конструкцию. Крылья не взмахивали. Несмотря на то, что изобилующий научными изобретениями и невероятными открытиями девятнадцатый век перевалил на вторую половину, многие начали креститься и поминать чудеса.

Наконец, Старк сунул трубу самому технически просвещённому человеку на борту. Тот с минуту всматривался в зенит.

— Сэр, мой ответ неутешителен. Наверху — несомненно машина, созданная человеческим гением. По бокам четыре патрубка, похожие на малые дымовые трубы. Позволю высказать предположение, сэр, у неё не меньше четырёх топок и котлов. Далее, паровые машины, размещённые на крыльях, вращают, по моему разумению, большие роторы наподобие мельничных. Только не ветер их крутит, а они создают ветер. Возможно, аппарат удерживается в воздухе по тем же законам, что и воздушные змеи, о чём говорит подобная им коробка. Но тут, сэр, простите, я не специалист.

Слова поэта Струйского «И я молю благое провиденье, чтоб воздух был на вечность недоступен» от всяких там чумазых пароходов, не услышали не только англичане, но и само провиденье. Случилось обратное; место встречи с воздушным монстром да триколор на нижнем крыле не оставили сомнений в принадлежности к державе, породившей его.

— Мистер Ривз, как его уничтожить? — задал Старк главный вопрос.

— Не могу знать, сэр! Ни одно орудие не способно стрелять вверх. Из ружей, даже если удастся попасть, невозможно вывести из строя сразу все котлы и машины. Скорость у него… — механик снова поднял трубу. — Не скажу точно, не менее пятидесяти узлов.

Иными словами — быстрее самого быстрого английского локомотива. После этого предположение о возможности попасть в летучую цель показалось излишне самонадеянным.

— И так, нам его нечем достать. А чем вооружён русский?

Экипаж паролёта не стал мучить адмирала Старка долгим ожиданием. Он описал плавный круг, снижаясь, и понёсся над водой на высоте не более сотни ярдов, поражая своим огромным размером. Он приближался быстро и неотвратимо — пересекающимся курсом. Нет, скорее рассчитывал пройти перед носом линкора. Вдруг из-под его днища в воду свалился продолговатый дымящийся предмет.

Летательный аппарат повернул в сторону и вверх, самые оптимистичные на борту решили, что от монстра отвалилась важная часть; теперь он удирает к берегу. Самые смелые наивно попробовали выстрелить вслед, сильно задрав орудийный ствол. Наверное, очень рассмешили русских.

Потом в месте падения показался дым, и дымная полоса поплыла к линкору. Возможно, что-то двигалось под водой, а бурлящие газы над волнами и выглядели дымом. Надо полагать, таинственный снаряд развил куда меньшую скорость, нежели британский лидер. Увы, махину водоизмещением в добрый десяток тысяч тонн быстро не затормозить и не повернуть, это не бричка.

Дымный след врезался в борт, ударив под ватерлинию. «Эдинбург» утонул красивый и практически целый, быстро заполнившись водой через огромную брешь. Адмиралы вновь оказались в шлюпках, но на этот раз с переполненного линкора спаслось уже меньше людей.

Через полчаса паролёт вернулся, уже с напарником. Дубль прошёл менее успешно, один снаряд продымил мимо кормы, второй попал неудачно, не утопив корабль.

На четвёртом заходе адмирал Чивз, вступивший в командование эскадрой после гибели Старка и Битти от третьего налёта, хмуро покосился на обманчиво близкий крымский берег, не выдержал и велел лечь на обратный курс. При виде начинающегося разворота эскадры паролёты пронеслись в вышине, но не сбросили смертоносный груз, нагоняя прямо-таки животный страх. Более всего пугает ощущение безысходности, когда видишь опасность и ничего не можешь поделать. В присутствии безжалостных монстров англичане разделили чувства таракана, к которому стремительно приближается тапок и нет спасительной щели, чтобы укрыться от неминуемой гибели.

Пока конвой перестраивался, западнее выдвинулся русский флот. Без единого выстрела они начали полуохват. Среди них была дюжина кораблей среднего размера, такие утром показательно утопили первые английские линкоры, они соседствовали с целым роем малых канонерок.

— Какие будут приказания, сэр?

Загорелое от июльского перехода лицо адмирала окрасилось в пепельно-серый оттенок. Можно проявлять мужество перед лицом превосходящего врага, но махать сучковатой дубинкой против пушечной батареи по меньшей мере безумно.

— Не стрелять.

Даже если удастся с помощью чуда и Божьей милости поразить два-три вражеских корабля, пароходофрегаты свяжут боем эскорт, канонерки тем временем отправят на дно суда с десантом. В Босфор не прорваться, разве что распустить эскадру и каждому спасаться самостийно, пытаясь укрыться в турецких портах или выбрасываясь на мель… Катастрофа и полный крах! Главное, сбежавшие от канонерок не скроются от летающих бестий.

Поэтому сэр Чивз с некоторым даже облегчением увидел паровой катер с огромным белым полотнищем. Каковы бы ни были условия русских, следует принять любые, если они гарантируют жизнь.

Молодой и подчёркнуто вежливый офицер Черноморского флота отдал честь, а далее зачитал ультиматум: разоружить корабли и десант, после — валить на все четыре стороны по-добру, по-здорову. Чивз попробовал возразить, что старые времена миновали, теперь среди открытого моря орудийный ствол не отсоединить так легко как ранее, просто сняв цапфы со станка, не достаточно ли слова британского джентльмена, что более никогда… Он осёкся под ироничным взглядом офицера.

— Благодарю вас, сэр, за правильное понимание ситуации и готовность к сотрудничеству. Вывести из строя орудийные стволы технически возможно, чтоб отремонтировать оружие лишь в Британии. Я могу передать ваше согласие на высадку наблюдателей?

Адмирал тоскливо поднял голову к небесам. Летун-убийца как раз накрыл тенью мостик. Чивз кивнул русскому и сквозь зубы процедил роковое «yes».

«Наблюдатели» без малейших церемоний оттеснили британских канониров, попросив очистить палубу. С истинно восточным варварством загнали деревянные пыжи в каналы стволов и дали залп.

Линкор окутался дымом. Выйдя на палубу и увидев результаты глумления, капитан с адмиралом едва сдержали крик. Часть пушек раздуло и погнуло. У некоторых разорвало ствол, и он раскрылся зловещим бутоном. Корабль приобрёл мерзкое сходство с игрушкой, пострадавшей от баловства очень шаловливого и жестокого ребёнка.

Русские не удовлетворились этим. За борт полетели замки орудий, боеприпасы и личное оружие, кроме офицерского. В Средиземном море гордые корабли Королевского флота не отобьются от пиратской шхуны!

Чрезвычайно потешно выглядела выгрузка бронированных локомотивов. Суда, оснащённые для их доставки, оборудованы были мощными кранами, способными переправить боевые машины на пирс. Сейчас они спускали их в море. Движение стрелы — и громкий всплеск возвещал об утоплении очередного мешка фунтов стерлингов.

Насилие затянулось на добрые сутки, не прекращаясь день и ночь. Зато в Босфор конвой вошёл налегке, высоко неся грузовые марки над волнами. Только почему-то никого из офицеров это не обрадовало.

* * *

Пока англичане занимались увлекательным делом, достойным романа с названием вроде «Прощай, оружие» не родившегося ещё Эрнста Хемингуэя, я наслаждался ничегонеделанием в белой беседке, живописно увитой зеленью и уютно разместившейся между скалами на южном крымском берегу. Аграфена Юрьевна приняла от меня астрономическую телескопическую трубу на треноге и принялась рассматривать самолёты, возвращающиеся на авиабазу под Севастополем.

Не скрою, к их появлению пришлось приложить руку, рассказав сыну о четырёхмоторных бипланах «Иван Муромец» времён Первой мировой войны и всё немногое известное мне об авиации. Для этого пришлось ехать к нему в Питер и отвлекать от текущих дел в академии.

Слушая меня, Володя вдруг спросил:

— Ваша светлость, вам столько известно… сколько же вам лет?

— Трудный вопрос… — я отложил карандаш, которым рисовал эскизы крылатых машин. — Сам порой не знаю.

— Хорошо. А в каком году ты родился?

— В тысяча девятьсот девяносто пятом, сын.

— Шутить изволите?

— Нисколько. Я тебе расскажу то, что не знает никто, в том числе — твоя мама. Ей и дальше не стоит об этом слышать. Тебе тоже бы не сказал, но вынужден. Пройдёт несколько лет, начнётся большая война. Нам нужно иметь козырь в рукаве.

Моя эпопея с попаданством в 1812 год уместилась в четверть часа. Также пришлось признаться, что в технике я слабоват. В моём исходном мире нормально летающий паровой самолёт появился довольно поздно — после Первой мировой. Конечно, с бензиновыми он не выдержал конкуренции.

Здесь же, с подачи Демидова и Черепановых, паровой прогресс привёл к тому, что можно сделать паровой мотор, по мощности не меньше, а по массе не слишком больше, чем стояли на «Илье Муромце». Конечно, много нефти и воды самолёт не унесёт, законы физики не обманешь, практическая дальность хорошо если километров сто. Это — насмешка, половина самолётов, распугавших англичан, опустилась в море, не дотянув до суши, а побережье Крыма — это не степи Малороссии, сядешь-взлетишь не везде.

Времени, отделявшего день моих откровений с сыном, до франко-британского вторжения в Чёрное море, хватило. Располагая только моими корявыми набросками с аэродинамическим профилем крыла и общей компоновкой, питерские и уральские кулибины сделали невероятное! В моём прежнем мире между аэропланом братьев Райт и «Ильёй Муромцем» уместилось лет десять, летучие этажерки строились десятками конструкторов, они поднимались в воздух и разбивались, чтобы в следующих вариантах учесть ошибки… А наши смогли сами!

Я тогда смог заразить сына идеей, помог с финансами, напряг Строгановых-Демидовых… Вот только я не знал — поверил ли мне Володя в главном. Дело даже не в авиации, не в попаданчестве. Мне хотелось его полного доверия, чего достичь не мог.

Сомневалась и Аграфена Юрьевна, когда услышала прогноз на Черноморскую компанию.

Самолёты пронеслись над головой и потянули к Балаклаве. Смотреть больше было не на что, и она оставила телескоп.

— Прошу простить, но зря ты мне не верила, дорогая, что война с Англией закончится столь быстро и комично. Джентльмены приехали в гости лишь для того, чтобы свалить железные игрушки около нашего берега.

— Не скрою, впечатлена. Ты умеешь заканчивать войны непередаваемым образом. Но как?

— В подробностях — сложно. Если кратко, нужно было подгадать, чтобы эскадра двинулась на нас в наилучший момент, когда флот достиг готовности, а с Урала перелетели паролёты, о коих на Запад ещё не просочились слухи. Потрачено до миллиона фунтов стерлингов на организацию, но полагаю, — тут я не удержался от лёгкого самодовольства. — Я рассчитываю, что мы не остались в накладе.

— Господи, до чего это странно! — воскликнула княгиня. — Я увидела самое необычное действо, срежиссированное близким мне человеком. Знаешь, порой не могу отделаться от ощущения, что происходящее не реально.

Я устало потёр ожоговый шрам.

— Ты права, мой ангел. Порой и мне кажется, что всё было решительно иначе. У Александра I не родился бы наследник, на престол вошёл бы его брат Николай, расстрелявший декабристскую сволочь на Сенатской, Пушкина на дуэли погубил какой-то французский прощелыга…

— Постой. А мы?

— Сам Бог направил тогда меня с егерями в Залесье. Значит, иначе быть не могло… Смотри! Начинает темнеть. Предлагаю на сём завершить наш пикник со спектаклем английской труппы и пройти к паромобилю.

— Конечно, милый. Надеюсь, паролёт Володи уже приземлился. Встретим его и поужинаем вместе. Есть повод отметить, n'est-ce pas?(28) Только у меня есть и печальная новость. Недавно мне сообщили, что в боях на Кавказе погиб знакомый Ивана Фёдоровича — молодой артиллерийский штабс-капитан Илья Николаевич Ульянов. Никогда уж ему не вернуться домой… А ведь такой умный человек был, выдающийся математик, с отличием окончил Казанский университет.

(28) Не так ли? (фр.)

Я остановился, оценив важность услышанного.

— Илья Ульянов? Вот это да…

— Ты его знал?

— Лично нет. Но если это тот самый Ульянов, что собирался назвать сына Володенькой, то бишь Владимиром Ильичём, ты даже представить себе не можешь, какие несчастия обойдут Россию стороной.

Глава 26

Эпилог

«…Очевидно, что только русской ленью следует объяснить поразительные успехи этой страны, которая справедливо считалась тёмной окраиной Европы и медвежьим углом. Ради возможности ничегонеделания русские способны на невероятную изобретательность. Они готовы трудиться до кровавого пота, лишь бы наградой была праздность. И когда восточные дикари вздумали переложить работу на паровые механизмы, они буквально костьми легли ради будущих благ, опередив цивилизованные государства Запада».

Я отложил статью, перепечатанную из Лондонской «Таймс» и повествовашей о выступлении Траффорда Брейни, первого баронета Йоркширского, в Палате Лордов. Стало немножко смешно. Побитые англичане искали себе оправданий.

Над ними смеялась даже Аграфена Юрьевна, от политики далёкая и больше занятая нашими внуками. Расстраивало её только, что Володя жениться не хотел.

Он дышал полной грудью и наслаждался жизнью, после Крымской войны ушёл из авиации, справедливо полагая — паролёты лишены будущего, у них слишком мал запас хода. Толковый парень понимал, что эпоха перегретого пара придёт к концу, хоть паровая техника всё ещё переживает расцвет.

Более того, Россию охватил настоящий культ паровых механизмов. Им возносили хвалу как спасителям Отечества, даже слагали стихи.

В былые времена волшебников и фейОдни лишь колдуны быстрее птиц летали…Но эти времена для всех теперь настали.

И сделал это Пар — великий чародей!

Декламируя слова забытого вскоре автора, соотечественники иногда упускали из виду, что за успехами стоят не железные и бездушные машины, а люди, каждый из которых послужил стране по-своему: изобретательской смекалкой, полководческим талантом. Или же тайными заговорами в тылу врага, о коих неприлично рассказывать в порядочном обществе.

О том, что пар скоро уйдёт в прошлое, сын сообразил самостоятельно, рассказав мне о догадке весной, в Питере. Он снова пригласил меня в академию. Там Панфутий Миронович Черепанов, сын погибшего в Прусской компании Мирона Черепанова, демонстрировал чумазый агрегат, занявший середину мастерской.

Ректор академии спросил:

— И что сие за нелепица?

— Простите, ваше превосходительство, но это — мотор будущего, — возразил Черепанов-младший. — Паровые машины имеют изъян: тепло уходит не столько в нагрев и перегрев пара, сколько в стороны. Я предлагаю сжигать нефтяную вытяжку прямо в цилиндре, запаливая отдельно каждую порцию топлива.

Генерал скривился.

— Машина односторонняя. Горячий пар, ну — пусть газ от горелого земляного масла, как я разумею, давит лишь с одной стороны. Архаичная конструкция прошлого века, ещё до англичанина Джеймса Уатта. Сколько мощность и вес?

— Две лошадиных силы, соответствует трём индикаторным. Опытовая весит два пуда. Потом станет легче. Поймите, двойной ход поршня — не главное, здесь расход тепла меньше. Внутреннее сгорание! Оно вытеснит пар.

Ректор возмутился упрямством и неразумностью отпрыска великого человека: конструкция убогая, отсталая, лишённая всяческих перспектив…

Я вступился:

— А ну, запусти!

Черепанов развёл огонь в запальной трубке, накачал светлую вонючую жижу. Натруженные руки крутанули огромное маховичное колесо. Аппарат подхватил, кашляя сизым удушливым дымом.

— Довольно! Глуши, — поторопил его ректор. — Ежели упрямство не пущает забросить — трудись, но только после основного урока. А с завтрашнего дня начинай с паровыми турбинами работать. Чует сердце, за ними будущее, — тут он не сдержался и передразнил восторженный тон юнца. — А не за «внутренним сгоранием». Пар будет править бал ближайшие двести лет! Попомни мои слова. Наш замечательный девятнадцатый век дал множество изобретений, каждое новое будет не уделом одиночек, но результатом долгих опытовых исследований. Потому в следующем двадцатом столетии не откроется решительно ничего нового, дай Бог все теперешние открытия применить.

Ректор протёр ветошью вечно масляные пальцы, норовившие потрогать очередной механизм, и удалился.

Мы тоже с сыном вышли. Весенний питерский ветер нёс влагу с Балтики на северную столицу России, над Каменным островом начался дождь. Володя спросил, явно опасаясь встретить неприятие показанного, с Панфутием Черепановым он был очень дружен:

— Как ваше мнение?

— Самое положительное. Я же тебе многое рассказал. Уверен, вес двигателя мощностью в тысячу лошадиных сил будет менее тонны, а масса потребляемого топлива уменьшится в разы. Это — двигатель будущего. Но двадцатый век, а ты до него можешь дожить, принесёт ещё много плодов. Будут и другие двигатели. Люди полетят в космос, к Луне. Нужно только много работать… и много денег. Понимаешь?

— Да… Папа.

Девочки давно меня приняли, особенно Маша, она была в бурном восторге и не пеняла за отсутствие; сын только сейчас назвал меня папой после «воскрешения». Всего одно слово, но оно подарило мне чувство окончательного воссоединения семьи!

И в остальном… Я сумел исправить ошибки. Россия залечила раны декабризма, избежала позорного поражения в Крымской войне. Разбитая Османская империя больше не угроза. Другие соперники сильны, но и мы не лыком шиты. Разве что государственный строй империи далёк от идеала, а в какой стране и в какой эпохе он идеален?

Ах, да: Пушкин дожил до седин.

Эта версия истории получилась более удачной.

Значит — всё было не зря. Начиная с моего появления здесь в 1812 году.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! ВЫКЛАДЫВАЕТСЯ РОМАН «СЕРДЦЕ ПРИМАТА» О ПОПАДАНЦЕ В ТЕЛО ЧЕЛОВЕКООБРАЗНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ #170034

Примечания

1

Сл. Булата Окуджавы.

2

Сл. Джахан Поллыевой.

Content

Анатолий Матвиенко
Во славу русскую

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26 Эпилог

Примечания