Проект «Веспасий»

Глава 1

Островецкая АЭС, два огромных серых сооружения в форме усечённых конусов, мелькнула впереди у горизонта и пропала. Не доезжая до электростанции, Глеб повернул на гравийную дорогу, чуть припорошенную снегом. После небольшого хутора она больше не значилась на электронной карте, и метка геолокации в навигаторе скользила по зелёному массиву леса, будто ехал не на обычном кроссовере, а прокладывал себе путь танком, сокрушающим деревья.

Слева вдоль необозначенной дороги тянулась просека с высоковольтной линией электропередач, также на карте не отмеченной. Глеб, большую часть жизни отдавший силовым структурам, невольно усмехнулся. Стандарты секретности соблюдаются даже тогда, когда практического смысла нет. Просека и ЛЭП прекрасно просматриваются и со спутников, и с дрона, если пустить беспилотник с литовской территории. Любой догадается, что в лесу расположен некий режимный объект. А вот какой именно — это и стоит беречь от особо любопытных товарищей, которые нам вовсе не товарищи.

Генрих, вполглаза дремлющий на пассажирском сиденье, похоже, не обращал внимания на пейзажи. По старой армейской привычке использовал каждую свободную минуту, отдыхая впрок.

Это — чистый рефлекс. Оба признаны негодными к дальнейшей службе после ранений. В том числе как инструкторы — курсанты не должны видеть на занятиях, к чему может привести дальнейшая судьба. Все хотят вернуться с войны и после спецзадания целыми и здоровенькими, понимая, что кого-то убьют или покалечат, но не всех же, каждый надеется на лучшее. Да и возраст уже почтенный.

— Странно, почему база для какой-то особо секретной миссии построена на самой границе ЕС и НАТО? Тут до Литвы — пешком дойти. Если есть на чём ходить.

— На пенсии предпочитаю, чтоб меня возили и встречали. Желательно, встречали не автоматной очередью, — Генрих легонько шлёпнул себя по бедру.

Под штаниной не видно, но там — пластиковый протез от бедра. Ногу оторвало, естественно, не автоматными пулями. Глеб знал — напарник служил в Нагорном Карабахе и прикрывал отход армян, когда армия Азербайджана начала наступление, возвращая контроль над землями, потерянными при распаде СССР. Подробностями не делился, сказал лишь, что не питает ненависти ни к тем, ни к другим. А вот российское командование, отправившее в Закавказье всего лишь горстку миротворцев, не способных предотвратить вспышку войны между двумя давно враждующими нациями, отставной капитан вспоминал ласковыми материнскими словами.

— По крайней мере, раньше ты был здоровым и в заводской комплектации. Что нам предложат вдвоём…

— Помнишь старый советский фильм, может, смотрел? «Эта весёлая планета». Там космонавт говорит: опасные опыты ставятся на наименее ценных членах экипажа. Чот мне подсказывает, именно так мы выглядим в глазах пославших нас в Беларусь.

— Зачем тогда едешь? Пенсии мало? — поддел Глеб.

— Денег всегда мало. А чувства беспомощности после Карабаха всегда много. Тебе не понять.

— Каждому больнее всего то, что теряешь сам. Ранения, полученные на заданиях, зажили как на собаке. Но перед пенсией служил инструктором по выживанию в ВКС. И вот — сломанная нога, да так, что теперь прыгну с парашютом только как пенсионер, в связке с инструктором. На гражданке… Шестьдесят стукнуло, кости хрупкие. Жена вяжет крючком, говорит: хочешь, тебя научу?

Они посмеялись. Оба — крупные брутальные мужчины, и хоть физическая мощь осталась лишь в воспоминаниях, коротать остаток дней в таких занятиях были не согласны. Даже на рыбалке, считающейся вполне мужским времяпровождением.

— Там парень из местных вляпался в какое-то дерьмо, скоро погибнет или уже погиб. Белорусы не справились, запросили у Министерства обороны России спецов по выживанию, — серьёзно добавил Глеб. — Наверно, не ждали, что им пришлют списанных в тираж. Ну, как консультанты сгодимся. Не опозоримся.

Он включил фары из-за ранних январских сумерек, и вскоре пучки света выхватили стандартный армейский КПП — будку и ворота. От них по обе стороны уходил бетонный забор с колючкой наверху.

Вышел военный — в каске, с автоматом за спиной. Никаких знаков различия. Забрал паспорта у обоих и вернулся на пост, не проронив ни слова.

Генрих всмотрелся в зеркало заднего вида.

— Слыш, майор. Сзади двое, сняли автоматы с плеча. Если чот не по нраву, не отпустят. От жешь… Про встречу я сглазил.

Правда, вместо очередей и пулевых дырок на кузове произошло самое обыденное — разъехались в стороны створки ворот. Уже на территории объекта тот же военный отдал паспорта и махнул рукой, показав направление. Мог не стараться, дорога всё равно была одна, окружённая тем же сосновым лесом, и она привела к небольшому двухэтажному строению с окнами в решётках. У крыльца их встретил более словоохотливый субъект в белорусской общевойсковой форме. На погонах шинели поблёскивали подполковничьи звёзды.

— Здравствуйте, товарищи. Машину можно оставить здесь, потом дневальный отгонит на стоянку. Я — подполковник Богданов, начальник режимной части объекта.

Он постарался не выразить никакого удивления, наблюдая за тем, как приезжие выбирались из авто, Глеб сразу опёрся левой рукой на трость, а Генрих, выпростав ноги наружу, аккуратно съехал с сиденья и вооружился костылём с локтевым упором.

— Майор в отставке Глеб Сергеевич Майоров, — представился водитель, готовый к стандартной шутке, что фамилия не позволила вырасти выше. — Мой напарник — капитан Генрих Павлович Волкович. Также в отставке.

— Перекусим с дороги, товарищи офицеры, и коллеги вас введут в курс дела. Сегодня же и начнём.

— Чо, дело настока срочное? Без двух российских экс-суперменов — пропала Белоруссия?

— Беларусь, — машинально поправил местный. — Здесь понятие «срочно» и «несрочно» весьма относительно. Скоро всё сами узнаете. Тем более, как мне сказали, вы подписали обязательства практически вслепую. Без права покинуть объект до окончания контракта, даже если условия задания не понравятся.

— Ну, раз ключи от «тойоты» вы забрали, на своих двоих не сбежим! — Генрих указал костылём на входную дверь. — Сюда, что ли?

— Так точно, товарищи офицеры. Проходите.

Настойчивое обращение «товарищи офицеры» подчеркнуло, что Богданов уже считает двух россиян частью команды объекта, за режим на котором он отвечает. Как видно, увечье не препятствует выполнению их роли.

Внутри оказался вестибюль, охраняемый солдатом, подскочившим и вытянувшимся по стойке «смирно» при виде подполковника. Глеб отметил, что белорусская строевая подготовка не отличается от российской и заимствована от рациональной советской. Рядовой не отставил локти, напоминая маринованного цыплёнка, как принято в некоторых западных армиях, и не притопнул ножкой, как любят делать в странах третьего мира. Вообще, с самого пересечения границы не особо чувствовалось, что покинули Россию. Правда, общались с аборигенами только на бензоколонке, дама приняла кредитку «Мир» и ответила на чистом русском языке, без московского «аканья» или провинциального «оканья».

Справа по коридору виднелась столовая, рассчитанная человек на тридцать личного состава. То есть примерно на стрелковый взвод.

Объект носил следы свежего и несколько торопливого ремонта. Например, на оконном стекле виднелся в углу налёт свежей побелки, будто красили стены буквально вчера. Ни один прапорщик не допустит подобного безобразия на видном месте. Похоже, прапорщики увлеклись чем-то экстраординарным.

— Дашкин! Метнись мухой. Ужин на двух офицеров… Отставить. На троих. На меня тоже.

Пока ефрейтор изображал муху, трое повесили верхнюю одежду на вешалку и заняли стол.

— Ужин у нас в девятнадцать ноль-ноль, но наряд обязан обеспечить горячую пищу в течение десяти минут. Так что не будем терять времени. Для начала, товарищи офицеры, я попрошу сдать мобильные телефоны. Добавлю, здесь нет GSM-покрытия. Вся связь с родными — через штаб, с моего разрешения. Никакой другой электроники нет? Кардиостимуляторы? Хорошо. Здесь, на базе, созданы минимальные бытовые условия, стройка ещё продолжается. У вас контракт на два года?

— Так точно. И чо, все два года в минимальных бытовых? — попытался сострить Генрих, но подполковник не поддержал шутливый тон.

— Большую часть времени вы будете проводить там, где нет вообще никаких удобств. Российских партнёров мы просили: нужны специалисты по выживанию. Нынешнее физическое состояние специалиста значения не имеет, хотя, конечно, я не ожидал…

— Увидеть инвалидов? Договаривайте, подполковник. Если будете делать вид, что перед вами молодые спортсмены-олимпийцы, откровенности не получится.

— Верно. Но важны не сила и ловкость, а опыт, квалификация, мотивация. Кроме того, способность держать язык за зубами, когда два года истекут. Запрет покидать территорию Союзного Государства вам известен?

— Конечно, — подтвердил Глеб. — Всё понятно. Кроме самого главного: для чего это? И где пригодится наш опыт выживальщиков?

— В прошлом. Куда вы отправитесь добывать сведения и артефакты. А для начала спасёте нашего специалиста, застрявшего в середине XVII века, — он бросил на стол фотографию молодого мужчины не старше двадцати пяти в общевойсковой лейтенантской форме. — Его жене сказано, что муж задерживается в командировке. У них сын, всего два года. Пока не знает и не понимает, что папка может не вернуться никогда… потому что умер за три с половиной сотни лет до его рождения.

В следующую минуту явился ефрейтор-«муха» с тремя тарелками, на каждой лежал ароматный шницель в окружении картофельного пюре с колечками солёных огурцов. Подполковник принялся с аппетитом поглощать ужин, приезжие едва притронулись к еде.

— Это — шутка? — спросил, наконец, Генрих. — Кино про машину времени?

— Ничуть. Вы кушайте, не стесняйтесь. Там вам придётся довольствоваться местным провиантом, боюсь, он не всегда по вкусу людям из двадцать первого века. Что касается кино, то наш сюжет напоминает «Аватар». Вам предстоит лежать, а ваше сознание будет управлять телом в прошлом. Поэтому всё равно, в какой физической форме вы сейчас. Если командование сочтёт, что из вас, Глеб Сергеевич, стоит сделать Хабиба Нурмагомедова, а из вас, Генрих Павлович, Фёдора Емельяненко, причём — в лучшие годы, так тому и быть.

У Глеба чуть прибавилось энтузиазма. Да и ужин был приготовлен на славу. Мясо — натуральное. Неужели в белорусской армии прапорщики не крадут? Не верится.

— То есть мы будем вроде операторов FPV-дронов? — удивился Генрих.

— С той лишь разницей, что гибель дрона повлечёт разрушение сознания, товарищи. Поэтому наш фильм ближе к «Матрице». Оба должны вернуться к исходной точке. Иначе…

— Иначе вам потребуются новые инструкторы по выживанию, — догадался Глеб. — И много уже осталось… там?

— Один. И это был обычный экспериментатор-темпонавт. Мы не знаем, что с ним стряслось. Он ушёл из точки А и не вернулся. Согласно стандартного протокола безопасности в эту точку было отправлена табличка с сигналом срочного возвращения. Увидев её, лейтенант был обязан отказаться от миссии и остаться. Оттого миссия не считалась опасной.

— Чо с телом? Отдали родственникам? — по тону Генриха чувствовалось, что он пока ни на грош не верит услышанному, скорее думал — это какой-то тест на психологическое восприятие рассказа о невероятном. — Хотя… Если жене сообщили про командировку…

— Тело хранится здесь, и оно в коме. На искусственном кровообращении и принудительной вентиляции лёгких. Мозг не умер, но и в сознание человек не придёт. Был бы я верующим, сказал бы, что в прошлое отправляется не только сознание, но и душа. А поскольку вырос в нерелигиозной семье, родители в СССР были коммунистами, то просто передам вас в руки научников. Пусть они строят предположения. А вы берегите себя и возвращайтесь.

Пара будущих темпонавтов переглянулась.

— То есть подключение к аппарату сердце-лёгкие производится сразу? — уточнил Генрих. — Пока я там, железки меня поддерживают тут…

— Зачем? Вас возвращают через микросекунду после отправки в прошлое.

Глеба посетила пренеприятная догадка. Начал он издалека.

— То есть если нам понадобится два года на выполнение миссии, мы вернёмся, получим расчёт за два года — сразу можем уезжать в Москву?

— Вынужден вас расстроить. Ни один финотдел ни одной войсковой части в мире не выплатит вам сумму за пребывание в ином времени и ином измерении. Тем более, вы никак не подтвердите точное время командировки. Даже если сам Пётр Первый выпишет справку и поставит императорскую печать. Сегодня 12 января 2024 года. Значит, ваш контракт истекает 11 января 2026 года. Поскольку здесь вам всё равно не придётся тратить денег, всем необходимым вы и так будете обеспечены, считайте сами. Денежное довольствие начисляется наравне с участниками СВО. Умножайте на двадцать четыре. Сколько-то миллионов российских рублей на карточке увезёт каждый. К тому же проживёте несколько альтернативных жизней! Молодыми, здоровыми. Я немного завидую, мужики. Но с тех пор, как Кирилл не вышел из комы, никого в прошлое не отправляли.

— Несколько жизней? — уцепился Генрих. — Так вы же станете отправлять нас к царю Гороху через секунду после возврата в настоящее! Пока не погибнем нахрен! Щаз! Моя вдова не обрадуется белым «жигулям». Их дают семьям погибших на Украине. Ну, коль нас приравняли к СВО.

— Не считайте белорусов варварами, отправляющих граждан братской России на убой. Нужно убедиться, что тело при возврате, так сказать, души не получило ущерба. Подготовиться к новому заданию. Это же фактически другой мир! Допустим, отправить вас сейчас к Ивану Грозному, что вы помните о том времени из школьной программы?

— Паки-паки иже херувимы, — брякнул капитан. — То не из программы, а из «Иван Васильевич меняет профессию».

Ефрейтор принёс три кружки компота и плоское дешёвое печенье.

— Подкрепляйся, соучастник, — вздохнул Глеб. — Завтра будешь жрать вепря, жареного на вертеле, а он ни разу не мягкий, и запивать водой из ручья.

После ужина подполковник сдал их на руки начальнику объекта. Тот, представленный как Юрий Марьянович Осокин, был в штатском, но явно с военной выправкой. Не старше тридцати пяти. Похоже, собирался закончить рабочий день, отчего кабинет был погружён в полумрак, и задержался для знакомства с пополнением.

— Разрешите вопрос, товарищ…

— Товарищ полковник, но предлагаю оставить общение по имени-отчеству. Присаживайтесь, располагайтесь. Поговорим, потом представлю вас научному руководителю и начальнику отдела спецподготовки. Но сначала… Вас не слишком удивило задание?

Кабинет Юрия Марьяновича был подчёркнуто безлик. Шкафы, стол, сейф. Обязательный портрет Александра Лукашенко в форме главнокомандующего белорусскими вооружёнными силами над креслом хозяина офиса. Красно-бело-зелёное знамя на подставке. На столе — ни единой бумажки, ни письменного прибора. Ни-че-го. Селектор внутренней связи — и то на боковой тумбочке. Сам полковник, скорее всего, начинал службу в военной контрразведке. Обтекаемый как торпеда и начисто лишённый индивидуальных черт. Голос ровный, спокойный, лишённый эмоциональной окраски. Наверно, даже матом кроет подчинённых с той же безразличной интонацией, предположил Глеб.

— Задание кажется настолько фантастическим, что мы, люди реального мира и солдаты, не поверим в путешествия во времени, пока не убедимся воочию, — ответил майор.

— Хороший ответ, Глеб Сергеевич. Вас введут в курс дела мои сотрудники. Я обрисую ситуацию в общем виде. История проекта «Веспасий» началась в октябре 2023 года, когда из Литвы в Беларусь перебрался гражданин США по имени Конрад Бронштейн. Преподавал в Массачусетском, профессор, уважаемый учёный. Доказывал, что технически возможно воздействовать на прошлое, даже материализовать в нём объекты. Поставил эксперимент и получил записку с датой 2023.10.07, пролежавшую в определённом месте сто лет, при этом едва не угробил систему энергоснабжения университетского корпуса. Опыт чрезвычайно энергозатратен. Более того, он предполагал, что в прошлом получится воссоздать весьма сложный объект. Например — человеческое тело. Но случилось неожиданное. Дата — 7 октября 2023 года — вам о чём-нибудь говорит?

— Арабы грохнули тысячи евреев около сектора Газа… Ну конечно, Бронштейн — еврейская фамилия! — въехал Генрих. — Но какое отношение физика имеет к террористам из ХАМАС?

— Естественно, он хотел предупредить правительство Израиля. Не вышло. Какие-то физические законы не позволяют реализовать «эффект бабочки». То есть, уважаемый Генрих Павлович, вам не удастся в прошлом отговорить прадедушку жениться на вашей прабабушке. Мироздание ограждает себя от парадоксов. Современность не улучшить, что-то переиграв в былые годы. Тем не менее, кое-какие действия в прошлом возможны, мы убедились. Добавлю, что Конрад отказался от продолжения опытов в США. Во-первых, из-за пожара в электропроводке его отстранили от любой экспериментальной работы. Во-вторых, его чрезвычайно возмутили массовые антисемитские выступления студентов, особенно в Гарварде.

— Чем же его Земля Обетованная не устроила? — ввернул Глеб.

— Правительству Израиля сейчас не до фундаментальной науки. Кроме того, в Израиле проблема с электроэнергетикой, ядерные установки не строят, боятся из-за террористов… Правильно боятся. Бронштейн, чтоб вы знали, потомок эмигрантов из царской России, из Бобруйска. Вдобавок наш кабинетный учёный представил, что узнает подробности жизненного пути царя Давида, и ортодоксы забьют камнями из-за расхождений с их воззрениями.

— А Русская Православная Церковь всё стерпит. Особенно если пообещать — не обнародовать компру про наших святых. Рациональный тип ваш Конрад, прошареный. Всё продумал! — одобрил Генрих.

— Именно. Даже тот факт, что литовцы охраняют границу, лишь бы беженцы из арабского мира не пробирались из Беларуси в ЕС. Обратно в СНГ — им до лампочки. Бронштейн легче лёгкого преодолел забор, приставив складную лесенку, и сдался белорусскому погранотряду. Старший патруля оказался головастый, не допустил утечки информации. И вот, за два месяца мы переоборудовали объект, снабжаемый электроэнергией прямо с АЭС. Правда, её реакторы не любят резких перепадов нагрузки, каждый запуск установки приходится согласовывать, нас поддерживает практически вся энергосистема республики.

— Если так удачно сложилось… На чо вам Россия, Юрий Марьянович?

— Куда же без вас, Генрих Павлович. Атомная электростанция построена на российский кредит, погашаемый за счёт продажи электроэнергии. Мало того, что продажи в ЕС запрещены санкциями, сами знаете почему, так ещё прорва электричества уходит как в бездонную бочку! Лукашенко предложил Путину совместный проект — отправки темпонавтов в прошлое Российской империи и Русского царства, а услуги белорусской стороны зачитываются в счёт погашения кредита. Как пропал Кирилл Мазуров, о ваших специалистах подумали. Мы не воюем с самого распада СССР, у вас — две чеченских, операция в Грузии, Сирия, «вежливые люди» в Крыму, теперь вот СВО. Практический опыт бесценен. Физические недуги значения не имеют. Мы синтезируем любое тело, правда, не забывайте про ограничения по массе. Шестьдесят пять, максимум — семьдесят килограмм. Ещё одежда, золото на расходы. Слишком дорого… для зачёта по российскому кредиту.

Пиликнул селектор.

— Товарищ полковник! Бронштейн явился. Проводить в ваш кабинет?

— Нет. Пусть идёт к себе. Михеенко! Отведи к нему двух новоприбывших. Потом устрой их в комнаты, помоги принести вещи из машины. Оба плохо ходят, — начальник отпустил кнопку селектора. — Через несколько дней будете порхать как молодые. К сожалению, бой на мечах или на копьях освоить не успеете. Современное огнестрельное оружие, как мы уже убедились, моментально теряется или ломается. Мирозданию не нужна стрельба из пистолета Макарова в палатах деревянного Кремля. Так что пригодятся навыки ножевого боя, рукопашного боя. Причём нужно будет потренироваться в новом теле, с непривычки непросто. Вам всё объяснят. В общем, — он поднялся, — добро пожаловать в проект «Веспасий».

Россияне тоже встали, не так легко, как полковник.

— Что такое «Веспасий», Юрий Марьянович?

— Не что, а кто. Легендарный белорусский царь, правивший в Полоцке в конце пятого века нашей эры. Проект — военный, потому что сейчас история — военная наука, обосновывающая… Всё то, что нужно обосновать. Наше дело правое, эта земля издревле принадлежит нам, любой, кто на неё зарится — агрессор и захватчик. Скоро мы обнародуем некоторые результаты. А если что-то обнаружится, дающее козыри пропаганде врага, то оно не выйдет за пределы этой территории. До завтра, товарищи.

По пути к кабинету (как оказалось — логову) еврейско-американского учёного, отныне белорусского, Генрих шепнул напарнику:

— Молодец их Батька! Энергию, полученную из российского урана да истраченную на опыты, продал России! Этот их еврейский учёный будет простаком рядом с главным белорусом.

Тот мало напоминал чокнутого профессора, автора машины времени из «Назад в будущее», но вот бедлам в его логове весьма соответствовал бы растрёпанному виду американского персонажа. Внешность Бронштейн имел совершенно не семитскую, скорее ирландскую: рыжий, с резко очерченной челюстью. Низенький, двум рослым российским отставникам — по грудь. Что удивительно, немного говорил по-русски благодаря предкам из Российской империи, да чего-то нахватался за месяцы пребывания здесь, причудливо мешая английские, русские и белорусские слова.

— Спешиал форсез? Спецназ? О’кей, гайз. Запрашаю в Веспасий. Сначала идём смотреть в наш тайм-машин. Дон’т ворри, это есть недалеко.

Учёный, накинув китайскую тёплую куртку, писк моды примерно 1990-х годов, увлёк обоих на коридор и быстро семенил впереди, раздражённо останавливаясь, потому что спутники не поспевали.

Обещанная «тайм-машин», то есть машина времени, мягко говоря, ничуть не соответствовала ни солидности объекта, на который, судя по ЛЭП, затрачены сотни миллионов долларов, ни её киношным сёстрам, даже полицейская будка из «Доктор Кто» — это хайтек по сравнению с…

Короче, среди сосен темнела самая заурядная яма глубиной пару метров, на дно опущена алюминиевая лесенка, всё это богатство сиротски освещалось единственным светодиодным прожектором. «Фантастическая аппаратура» по-белорусски.

Экс-военные застыли соляными столбами. Отмахать едва ли не тысячу километров от Москвы, чтобы стать жертвой дешёвой мистификации⁈ И уж точно их не выпустят, чтоб не рассказали, как беззастенчиво белорусские партнёры разводят россиян…

— Это есть ресивер, — Бронштейн, взявший на себя роль гида, гордо протянул руку к яме, будто демонстрировал адронный коллайдер, а не окоп для УАЗика. — Здесь ваши бонс… Ваши кости будут вернутся в настоящее.

— Звучит обнадёживающе, — хмыкнул Генрих. — А как кости попадают в прошлое? Ты здесь их закапываешь?

— Ноу!

Из путаных объяснений на смеси языков удалось понять, что никакой материальный объект из нашего времени в прошлое не отправить. Бронштейну удалось создать установку, по существу — всего лишь программу, позволяющую на достаточно простом оборудовании организовать синтез чего-то в этом самом прошлом.

— Голова идёт кругом, — признался Глеб. — Мы вместе с Землёй движемся со скоростью сколько-то километров в секунду вокруг Солнца. То есть вчера на месте этой «тайм-машины» был космический вакуум.

— О, ес! Это есть парадокс, — учёный обрадовался толковому вопросу. — Я не знаю, почему есть привязка к координатам Земли. То есть, никто не знать — как.

В ночном лесу основательно похолодало. Гид смилостивился и повёл их в помещение. В корпусе, оборудованном под лабораторный, колдовали два ассистента. Один из них, словоохотливый, объяснил расклады, не спотыкаясь на каждой фразе как их босс.

— Сердце установки — этот сканер. Закладываем предмет, создаём электронный образ, вводим время переноса. Например, записку с надписью «хэллоу, Долли». Потом профессор возносит молитву Универсу и опускает главный рычаг. Даже если с Островцом согласовано, во всём «Веспасии» свет гаснет наполовину, компьютеры питаются от беспепребойников, а я рысью бегу к яме между соснами. Тихое место, туда никто тысячу лет не заглядывал. Кроме нас.

— И чо, ждёте записку?

Ассистент, аккуратный молодой человек лет двадцати пяти в очках, снисходительно улыбнулся.

— Сразу видно, Генрих Павлович, вы новичок в делах тепоральных перемещений. Если босс поставил на пятьсот лет назад, мы изменили прошлое. Значит, записка уже лежала там с 1524 года. Главное, чтоб не истлела.

— Так… Но вы же отправляли другие предметы раньше, — прикинул Глеб. — Допустим, вчера. Почему же вы не забрали вчера записку «хеллоу, Долли», запущенную днём позже?

— Потому что вмешательство в прошлое ещё не было осуществлено. Прошлое уже существует, в отличие от будущего. Представьте себе тоннель, который мы пробиваем все вместе. Мы — это Вселенная, Мироздание, профессор называет его «Универс» и даже считает чем-то разумным. В общем, вы, господа, не получите от себя самих никакого послания из 2030 года в духе «спасти Сару Коннор», потому что вас в грядущем ещё нет. Мы — в первом вагоне поезда, это ясно?

— Универс апрувс наш экспириенс, гайз. Он позволил мне тайм машин.

— Мистер Бернштейн считает, что такова воля Вселенной, поскольку она разрешила ему открыть алгоритм и составить компьютерное приложение для воздействия на прошлое, — истолковал ассистент профессорово красноречие.

— Но копировать предметы, переносить человеческое сознание… — не унимался Глеб. — Мне порой кажется… Как вас, молодой человек?

— Алесь.

— Мне кажется, Алесь, что Вселенная как-то слишком постаралась, дав белорусам столь много и сразу. По Сеньке ли шапка?

— Главное, что Универс позволил людям сварганить нейросети и искусственный интеллект. Теперь и не такие задачи по плечу. Но… Человека пока ничем не заменишь. И не отправишь дрон в Средневековье, высокотехнологичное оборудование там моментально выходит из строя. Тоже, видимо, причуды Универсума. Поэтому заснять Куликовскую битву на айфон и положить его в нашу яму — не выйдет.

— И что же должен был разведать Кирилл Мазуров? Поймите, Алесь. Мы с Генрихом испытали много такого, что вам лучше не слышать и не видеть. Но всё же хотим больше знать об опасностях.

— Первые два похода были чисто испытательными — в разное время. Пока мы ограничены девятым веком нашей эры, до библейских времён не достаём. Третий — в январь 1654 года. Выдавая себя за путешественника из Западной Европы, наш человек должен был добраться до Полоцка. 29 июня литвины сдадут город без боя русским войскам. В Софийском соборе хранится один из списков Полоцкой летописи. Практически всем документам древней белорусской истории суждено исчезнуть — частью во время этой русско-польской войны, долгой и жестокой, остальное — уже в петровское время, остатки погибнут в год наполеоновского нашествия.

— Ваш парень получил приказ спереть летопись?

— Именно, — подтвердил Алесь. — Причём, без преувеличения, с практической военной целью. Вы, служившие в армии России, прекрасно знаете: украинский режим провозглашает «славянское первородство» Киева, чему способствует легенда о как бы «единой» Киевской Руси. На самом деле, унитарного древнерусского государства не существовало, а Киев — отнюдь не колыбель восточнославянской цивилизации. Один из её центров — да. Но не более значимый, чем Полоцк, Псков, Новгород Великий и другие древнейшие столицы. Исчезновение одного из списков летописи ни на что не повлияет, впоследствии, как я сказал, все они и так утрачены. Но мы получим документ, позволяющий заявить южным соседям: сидите ровно на заднице, уважайте старших. То есть белорусов. Лейтенант был хорошо подготовлен и имел все шансы справиться. Но что-то пошло не так.

— Чо за проблема? Крути свою шарманку, академик, я отправлюсь в яму на минуту раньше вашего Кирилла и скажу ему: кина не будет. Возвращаемся в Белоруссию.

— Беларусь, — столь же машинально поправил Алесь, как и прежде режимный офицер. — Думаете, мы сами не хотели бы? Увы. Ещё один необъяснимый парадокс. Можно прибыть примерно в тот же день, 12 января. Мы точно не знаем, по какому календарю, но, во всяком случае, именно в это время года. Кирилл убыл 3 января, в первый рабочий день. Это в России сплошь выходные, мы работаем… Не обижайтесь, не в упрёк говорю, даже немного завидно. Правда, соответствующее послание тут же улетело в 1653 год, категорическое: отмена задания. Первым делом темпонавт обшаривает дно ямы. Если найдёт там металлический диск с перфорацией в виде STOP, никуда нельзя идти. Диска нет — путь свободен, миссия завершится успешно.

— То есть оставшись в яме… — Глеб вспомнил про кости почувствовал холодок между лопатками.

— Примерно через сотню секунд местного времени синтезированное тело умрёт. Точно также произойдёт, если покинуть яму и вернуться. Энергетическая субстанция, в просторечии — душа, переносится через века и измерения, возвращаясь владельцу. Скорее метафизика, чем физика, что-либо объяснить научным образом пока невозможно. Бренные останки вместе с добытыми артефактами я тут же обнаруживаю в настоящем.

— То есть диск со словом STOP сохранился до наших дней…

— Да, слегка подёрнутый окислом и на несколько сантиметров покрытый грунтом. Жмура нет. Тело, оставшееся в настоящем, находится в коме. Хрен знает что с ним. Точнее, что с ним произошло в 1654 году. Естественно — давно умер. Но как, где похоронен, отчего не вернулся в настоящее — неизвестно. За пределами ямы-ресивера мы беспомощны.

— Кирилл есть ваш первый таргет, — добавил Бронштейн. — Полоцкая летопись есть ваш второй таргет. Ждём ваши кости в яме. Три комплекта.

— Это — самое лучшее пожелание, чо я слышал перед отправкой, — хохотнул Генрих. — Вернуться в виде трупа! Ей Богу, когда забрасывали на территорию Талибана, не было так ссыкотно.

Глеб кивнул. Как ни удивительно, порой удаётся договориться и с талибами, и с Хезболлой, и даже с сомалийскими пиратами, хотя бы за выкуп, в конце концов — вернуться в Россию. Но вот с самим Мирозданием не поспоришь и не поторгуешься.

С другой стороны, он снова приглашён на войну. Ту, что Россия ведёт со всем западным миром, и где главное — совсем не количество ракет, дронов, бронетанковой техники, личного состава. Важнее сознание собственной правоты. И признание твоей правоты хотя бы частью людей в стане противника.

Алесь прямо сказал напоследок: если докажем, что Киев был белорусской колонией не только с XIV по XVII век, но и гораздо раньше, это вообще изменит взгляд на историю Восточной Европы, соответственно — на текущий конфликт. Рядовые американцы, уже давно независимые, всё равно смотрят на Англию с уважением. Точь-в-точь как в «Нашей Раше» Джамшут и Равшан: «нашальника…» Помнят, кто был первый, кто был главный.

Так что миссия в прошлом гораздо важнее пуска «Кинжала».

Но сначала нужно вернуть жене мужа, а сыну — отца.

Глава 2

— Велкам ту Литовская Русь, мистер Генрих!

— И тебя тем же концом, мистер Глен. Фак! Наверно, даже в нашем «родном» Массачусетсе не так морозно.

Вытащив засапожные ножи, принялись колупать землю под ногами. Обнаружился только знак STOP, адресованный Кириллу. Новой эпистолии не нашли и сочли за добрый знак: у оставшихся в будущем нет оснований волноваться за посланцев в прошлое.

Глеб выкарабкался из ямы, подталкиваемый товарищем, и протянул руку, помогая подняться. Генрих прихватил с собой железяку Кирилла, но наверху оступился и обронил её обратно вниз.

— А ты думал! — хмыкнул майор. — Если знак пролежал в яме до 2024 года, заставив белорусов отправить нас сюда, как ты намеревался его забрать?

— Ну, попытка не пытка, правда, товарищ Берия? — не смутился тот, отвечая цитатой из анекдота, и съёжился от холода.

Оба «мистера» получили одежду, прямо скажем, недостаточно теплую. Легенда гласила, что они — потомки пилигримов, прибывших в будущий штат Массачусетс на борту легендарного «Мэйфлауэра». Теперь отправились в Старый Свет в поисках древних религиозных рукописей. Поскольку выходцы из британских колоний с Восточного побережья Северной Америки сюда ещё не попадали, история показалась руководителям проекта «Веспасий» удовлетворительной. Во всяком случае, так проще объяснить местным отличия в облике, речи, одежде и манерах. Если Московия находилась в известной изоляции от будущих стран НАТО, то Речь Посполитая имела достаточные связи, и выдавать себя, к примеру, за англичан было бы ещё сложнее. Английский язык, усвоенный обоими офицерами для выполнения заданий за пределами России, весьма отличался от принятого в шекспировском времени (великий драматург умер всего полвека назад), но кто в Литве знает, как говорят в Америке XVII века?

Минусом было аскетическое одеяние странствующих святош. Вдобавок одновременная отправка двух темпонавтов вылилась в такой расход электроэнергии, что полковник Осокин выкатил ультиматум: не более 70 килограмм на каждого, включая одежду и снаряжение.

В итоге в средневековом лесу материализовались два очень худых жилистых мужичка, укутанных в подобие рясы с капюшоном. Из инвентаря, кроме ножей, Евангелие на староанглийском языке (Библия целиком в XVII веке — зело увесистая), нательные кресты на шнурках, некоторое количество золотых, серебряных и медных монет да кое-какая санитарная мелочь, позволяющая обработать несерьёзную рану.

Специалисты по выживанию? Так — выживайте!

В отличие от них, лейтенант Мазуров был фанатом истории Великого Княжества Литовского, участвовал во всяких реконструкциях, в том числе с боем на мечах, знал русский язык Великого Княжества Литовского, называемый иногда старобелорусским. Но ни разу в жизни не участвовал в реальной опасной операции на чужой территории, обычный «пиджак», то есть выпускник гражданского вуза с военной кафедрой, призванный в армию, в данном случае — после исторического факультета Белгосуниверситета.

К тому же одиночка может рассчитывать только на себя. Двое — это не просто на одного человека больше. Это — команда!

Только очень замёрзшая.

Кирилл свою главную команду оставил в грядущем — жену и сына. Его супруга была допущена на территорию для встречи с Богдановым, тот скорчил непробиваемую рожу и сообщил: командировка лейтенанта задерживается на неопределённое время, с ним всё в порядке. Женщина не поверила, но ничего не могла поделать. Цеплявшийся за неё пацанёнок не желал слушать никаких аргументов и вопил «папка!», мешая разговаривать. Подполковник подстроил, чтоб россияне увидели эту сцену. Для повышения мотивации. Тем более что тянуть бесконечно невозможно. Скоро отключат тело от аппаратуры, и вдова вместо зарплаты военного получит только пенсию по потере кормильца, та намного меньше. И малыш останется без отца навсегда.

— Мистер Глен! — выдернул его из раздумий напарник. — Вы освоились в новом теле?

— Понял пока, что оно молодое, развитое. Чтобы освоиться вполне, надо двигаться. Заодно согреемся, мистер Генрих.

— Именно! Эскьюз ми, сэр…

Прямо на краю ямы Генрих бросился в атаку, пробив прямой правой ногой в корпус соперника. Затем последовала серия руками.

Глеб, не ожидавший подобной выходки, принял первый удар на пресс, ушёл из зоны поражения, а когда партнёр открылся, пробовал сам атаковать. У обоих получилось, мягко говоря, невыразительно.

Так потоптались минут пять. И правда, согрелись.

— Если вздумаешь напасть на меня с ножом, капитан, бери деревяшку. Плохо себя контролируешь. Да и я — не Брюс Ли, — признался Глеб, отдышавшись. — Пошли, что ли?

Какая-то доля солидности, присущая капитану перед отправкой в прошлое, моментально слетела. Молодое тело способствует жеребяческому поведению. Даже шагал он едва ли не вприпрыжку, радуясь силе и энергии.

Направление на юг они держали по солнцу, пока светило не зашло. До ближайшего поселения, оставившего какие-то следы своего существования в XXI веке, предстояло преодолеть около пятнадцати-двадцати километров.

Когда опустились сумерки, Генрих заметил:

— Чо я думаю, майор. Косточки кирилловы где-то здесь лежат. Снег глубокий, под ним — валежник. Если без опыта, ногу сломать как два пальца. Или заблудиться. Наверно, поздно спохватились и потом лишь запросили у России нас, трудноубиваемых.

Он вытащил нож и метнул в трухлявый пень. Получилось удачно. Видно, мышечная память от прежнего существования постепенно проникала в эту мускулатуру.

Но от стаи волков парой ножей не отбиться. Поэтому, приготавливаясь к ночлегу, оба выбрали себе по ухватистой дубинке. Расположились у сосны с толстыми низкими сучьями — забраться наверх человеку просто, а волку вряд ли.

Огниво, сухая тряпица и мох позволили развести огонь. Топлива было сколько угодно — только вытаскивай из-под снега. Спали по очереди сидя, прижавшись друг к дружке спинами, бодрствующий подбрасывал сучья в огонь да посматривал вокруг.

Это в XXI веке по лесам Центральной России, да и в Беларуси, наверно, тоже, можно день шастать и не увидеть ничего крупнее белки. Средневековый ночной лес полнился звуками, порой — тревожащими. Кроме волков, здесь наверняка встречаются медведи, те в теории должны спать. А вот кабаны вполне себе бодрствуют, и встреча со стадом клыкастых не сулила ничего хорошего.

Бог миловал. Едва начало светлеть, Глеб растормошил Генриха. Заготовленные дрова закончились, требовалось или снова разводить костёр, или срочно двигать дальше.

Протирание снегом заменило умывание. Растопленный снег дал пресную воду. А вот еды не осталось, из экономии веса им синтезировали минимум, благополучно поглощённый вчера. Холод, недосып и голод переплелись в общую картину дискомфорта.

— Слыш, старшой! — травил Генрих, чтоб как-то перекрыть урчание желудка. — Хорошо, что тело молодое-здоровое. На костылях бы далеко не упрыгал. Я к чему. Могут нам такое в настоящем сварганить? По возвращении. Ну, с нашими старыми мордами, но вполне цветущими организмами?

— Вряд ли, — усомнился Глеб. — Скорее всего, об этом никто не знает за пределами базы. Представь, Трамп, проиграв выборы, покупает тело двойника Байдена и вселяется в него, настоящего ликвидируют… Четыре года правит Штатами от демократов!

— Трамп и так выиграет, — напророчествовал Генрих. — Через 370 лет узнаем. Но ты прав. И так столько фейков в Сети про двойников Путина. Хотя… Раз в одном месте изобрели, со временем и в других догадаются. Вернёмся, а все богатые тёлки выглядят на восемнадцать, фигура девяносто-шестьдесят-девяносто, ноги от ушей, сиськи-губы-жопы…

— А ты — дедунчик с одной ногой и несколькими миллионами деревянных? Нужен ты долларовым миллионершам с сиськами-письками! Я вот к своей Зине вернусь. Надеюсь — дождётся. Из Чечни, Сирии и Донбасса ждала.

Генрих засопел. Из-под капюшона выглядывал только его острый нос. Куцые усы и бородка, прикрывавшие нижнюю часть лица, утонули в тени, как и глаза. Малый рост и худоба придали ему вид юноши-недомерка.

Глеб, по легенде сменивший имя на похожее английское, выглядел солиднее и чуть старше. Длинная борода, берущая начало на впалых щеках, и яркие голубые глаза делали его похожим на религиозного аскета, что довёл себя до анорексии умерщвлением плоти.

Правда, разговоры они вели отнюдь не благочестивого характера, нимало не опасаясь, что кто-то поймёт русский язык, каким он станет лет через триста.

И про двойников зубоскалили, просто чтоб занять время. Осокин объяснил, что невозможно их соорудить в настоящем. А покупка нового тела, но в прошлом, когда связан ограничениями — не дай Бог запустишь эффект бабочки, вряд ли привлекательна для многих. Хотя… Поменять больное, старое, умирающее тело на молодое, пусть живущее в шестидесятые годы, и тихо-мирно коптить ещё несколько десятилетий — вполне себе вариант.

Когда солнце миновало зенит, майор жестом приказал остановиться.

— Что-то слышишь?

— Нет… Но вроде запах дыма… Ветер оттуда. Идём! На вторую ночь в лесу я не подписывался.

Скоро и Генрих учуял. Наверно, топилась баня.

Через четверть часа вышли к хутору. Баня действительно готовилась к употреблению — из низкого бревенчатого домика на отшибе валил дым. Курилась труба и в центральном усадебном доме. К аромату дыма добавился целый букет: навоза, какой-то кислятины, через них пробивался дух чего-то готовящегося съестного, отчего журчание в чреве зазвучало с новой силой. Специалисты по выживанию, но всё же люди XXI века, Глеб и Генрих привыкли к трёхразовому питанию, в средневековой Речи Посполитой необязательному.

По мере приближения залаял пёс. Предупреждённый им, к путникам обернулся хозяин в зимнем кафтане и бесформенной мягкой шапке, что-то мастеривший во дворе. Выглядел мужик-мужиком, но носил саблю в ножнах, наверно — здорово мешающую в повседневных делах.

— Шляхтич, — догадался Генрих. — Худородный.

— Не самый тяжёлый случай. Какую-то недвижимость да лошадёнку имеет. Почтительнее с ним. Любой голодранец тут шашкой умеет махать. Слово поперёк, и будешь смотреть на себя снизу вверх со снега, симпатичный, но безголовый.

А если напасть первыми?

Начальник отдела спецподготовки майор Евстафьев предупреждал: опасно. Мироздание не допустит существенного вмешательства в историю. Вдруг род хуторянина не угаснет, кому-то из его потомков дано свершить нечто заметное. Тогда есть шанс, что на стороне местного окажется невероятное везение, он сумеет уклониться от любых неотразимых ударов, атакующие, наоборот, начнут путаться в собственных ногах.

Правда, все доводы Евстафьева больше основаны на теоретических выкладках, опыт путешествий в прошлое исчезающее мал, а советы майора не спасли Кирилла.

Лейтенант, кстати, получил несколько более солидную внешность и не такое субтильное телосложение. Всё же материализация одного темпонавта менее затратна, чем пары. Фото предшественника в местном обличии Глеб и Генрих выучили до последней мелкой чёрточки.

— Витаю пана! Благослови тебя Господи.

— Кто вы есть?

— Брат Генрих и брат Глен, — принялся отвечать майор.

— Ангельцы? — строго переспросил абориген.

— Так! С заокеанской ангельской колонии.

— Богоотступники? Еретики?

— Добрые католики, пан.

Старобелорусский язык литвинского шляхтича оба едва понимали. Наверно, и он их — с трудом. Возможно, помогла бы латынь, вот только два россиянина успели заучить лишь «Отче наш» до In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Оставалось уповать, что местный землевладелец сделает вывод в духе Михаила Задорнова: американцы — они тупые, и примет обоих как есть.

Правда, сомневаться в благоразумии собеседников шляхтича заставило другое — избранный маршрут. Братья во Христе прибыли в Литву якобы морем, а из Ковно отправились в Полоцк не через Вильню, а приняли на Городен (Гродно). И, естественно, заблудились.

— Так… Городен близко.

Приглашения отдохнуть, согреться и разделить трапезу не последовало, на что намекнул Генрих, пообещав, что они с братьями будут возносить молитвы за здоровье пана и его семьи. Расставаться с деньгами не хотелось. Да и были наслышаны, что в средневековые времена монахи путешествовали, получая кров и питание на халяву, Христа ради.

Шляхтич, а звали его на польский манер паном Станиславом, без охоты повёл непрошенных гостей в дом, сам вернулся во двор.

Это была обширная изба, вместившая многочисленную семью, жарко протопленная. «Пилигримы» поклонились образам, перекрестившись на католический манер. Вряд ли здесь слышали про кальвинистов, в любом случае не стоило рисковать и призывать себе на голову обвинения в протестантской ереси. В центре «Веспасий» убеждали, что мелкая бедная шляхта и крестьянство, а на востоке — и середняки, чаще исповедуют униатство, относясь лояльно к католикам. С другой стороны, хуторяне вряд ли знают все тонкости католического обряда. Тем более, в заокеанском толковании.

По крайней мере, на это надеялись путешественники и не угадали. Суровый дед, как оказалось — отец пана Станислава, учинил настоящий допрос о догматах веры и ритуалах, незнание тонкостей местного языка считал не оправданием, а уловкой, и уже через четверть часа сердито стучал палкой по доскам пола, требуя изгнать «нехристей».

— Был тут один такой, понимаешь… Аккурат после Рождества. Тоже не мычал, не телился. Вот повадилось диавольское отродье по нашу душу!

— Значит, Кирилл миновал хутор, — шепнул Глеб по-английски. Генрих кивнул.

Услышав иностранную речь, старик, не потерявший остроту слуха, окончательно слетел с резьбы, уверовав, что перед ним — колдуны, накладывающие чары и проклятья.

Ситуацию попробовала разрядить супруга шляхтича, призывавшая его утихомирить свёкра. Странники, да ещё божьи люди, как их не покормить-согреть?

Станислав, вернувшийся с холода, решил вопрос компромиссно. За общий стол не усадил, но и не вытурил взашей, чем опрокинул на себя отцовский гнев.

Путники, сидящие вдоль длинной лавки, получили по глиняной миске с супом-ботвиньей на квасе, на запивку — тот же квас. Плюс ломоть жёсткого, но душистого ржаного хлеба. Прочли кусок из «Отче наш» на латыни и, стараясь не давиться большими кусками, с аппетитом поели.

Ботвинья, суп из корнеплодов, показался несолёным, но вполне съедобным. Квас — свежим и бодрящим.

Рядом подкреплялся парень лет двадцати, по первому впечатлению — холоп и не родня семье Станислава, оказавшийся управляющим, ибо шляхтичу в теории неуместно самому заниматься хозяйством. В общем — чистая фикция, видимо, распространённая. Коль шляхта — до пятнадцати процентов Литвы, а сколько-то процентов горожане-мещане, духовенство, иудеи и прочие, страна просто не просуществовала бы, коль в мирное время десятки тысяч крепких мужиков вот так просто гордо расхаживали бы с саблей на боку, не утруждаясь ничем полезным. Это не XXI век, когда всего лишь треть населения, занятая в реальной экономике, способна прокормить и обеспечить остальных.

После трапезы Глеб извлёк Евангелие и прочитал кусок от Матвея, оба перекрестились. Дед сменил гнев с десятибалльного балла на четыре, однако Станислав прямо намекнул: мир в семье ему дороже законов гостеприимства, кивнув на дверь.

«Монахи» поблагодарили хозяйку и хозяина, Глеб отдельно пожелал всего доброго желчному дедку, добавив, что «тот не ведает что творит, но милосердный Бог всё видит и простит грехи», после чего откланялись.

— Помню, в ноль-восьмом году у нас в УАЗике мотор забарахлил, — поделился майор, когда хутор скрылся за спиной. — Осетия, горы, вечереет. Дотащились до ближайшего села. Так не поверишь! Мало того, что нас, трёх здоровых мужиков, пригласили в дом, вдобавок обогрели, накормили от пуза — не встать из-за стола. На отдых отвели — в лучшую комнату! Душ, махровое полотенце, чистые простыни… Наутро выхожу: наш УАЗ по дворе, капот поднят, два осетина меж собой «гыр-гыр» по-своему. Починили! Завтраком угостили, с собой свёрток дали и бутыль домашнего вина!

— Южная Осетия или Северная? — уточнил Генрих.

— Да без разницы. Там по обе стороны нормальные люди. Православные не просто по кресту на груди. По духу. И чтущие законы гор.

— Эти тоже не звери. Батька нашего пана чот взъелся не по делу. А панна — добрая. Хоть и некрасивая. «В старомодном ветхом шушуне».

— Её халат шушуном называется? — уточнил Глеб.

— Понятия не имею, чо на ней и что у Есенина. К слову пришлось.

Путь от Гродно до «Веспасия» на «тойоте» одолели очень быстро, чего не скажешь о дороге в обратную сторону. После хутора стало, правда, значительно легче идти. Пан Станислав указал на просвет между деревьями. Там проходила тропа на Городен, пусть заметённая, но без деревянного мусора под снегом.

— Старшой! Есть идея, — после перекуса у Генриха проснулась фантазия. — Как монахи путешествовали в Средневековье? От монастыря к монастырю. Мы что — рыжие?

Сам он был тёмно-русый в этом воплощении, Глеб светлее и с нитками седины.

— Не забывай, что ты такой же монах, как и нинзя. Посторонних обманешь, если удастся. Ну а попадём на знающего? В монастыре все в курсе, как правильно молиться по католическому обряду.

— Но диковатые америкосы запросто не знают! Прикинь, образовалась в их Массачусетсе католическая община, святой отец помер, оставшиеся живут в духе ранних христиан — молятся как могут. Однажды соображают: баста, карапузики, пора в Европу за святым словом. Приплыли в Англию, там засада: сплошные англикане-протестанты. Ладно, разделились, одна пара на юг, в Испанию, вторая на север…

— Север — это мы.

— Иес, браза Глен. Но и на севере, в Пруссии и в Нидерландах, нам попадались одни грёбаные лютеране. На перекладных добрались до Риги, оттуда — в Речь Посполитую. И о, радость! Примите, святы отцы, заблудшую заокеанскую паству.

— Которой отчего-то свербит попасть в Полоцк. Как ты это объяснишь настоятелю, браза Генрих?

Эти «браза» почему-то напомнили Глебу американские боевики про чернокожих, вызвав улыбку.

— Импоссибл… — признался напарник. — Значит, в Гродно никому не говорим о Полоцке.

— В принципе, мы временем не ограничены. Помнишь, что сказал Богданов в первую минуту знакомства? Здесь понятия «срочно» и «несрочно» весьма относительны. В прошлом некуда торопиться. Лучше действовать обдуманно и не спешить. Вот только Кирилла хотелось бы догнать. Но он нас опережает недели на четыре. Генрих, я думаю, шанс пересечься с ним будет не раньше, чем в Полоцке. Вряд ли он моментально ограбит соборную библиотеку, чтоб сразу метнуться обратно к яме.

Вечерело, когда они вышли из леса на протоптанную дорогу со следами ног, копыт и полозьев, выводящую с севера на Городен. По всей вероятности, это был северный маршрут на Ковно. То есть, будь их легенда правдивой, из будущего Каунаса они бы прошли здесь, не петляя по лесу.

Центральную часть опоясывала крепостная стена, видимая издали. На вечернем небе чётко выделялись многочисленные башни костёлов.

— Результат бессовестной эксплуатации польскими магнатами белорусских зодчих и трудового крестьянства, — прокомментировал Генрих, некогда случайно увидевший книжку по истории советских лет выпуска.

— До монастыря не дотопаем к ночи, — прикинул более практичный Глеб. — Слушай, в семнадцатом веке уже существуют какие-нибудь харчевни или, там, постоялые дворы?

В пожарном порядке изучавшие перед миссией скудные сведения о Великом княжестве Литовском, оба как-то опустили столь важный момент. К тому же в каблуках хранились золотые «уогрские» червонцы и всего несколько серебряных грошей да пара медяков. Если пара монахов начнёт сорить серебром, то неприятности неминуемы. И можно дать зуб: обменников здесь днём с огнём не найти.

— Про постоялые дворы не скажу. Давай по прежней схеме, уповая на волонтёрство. Спросить бы… Но чот дорога совсем пустынная. Похоже, все засветло решили забиться под крышу.

— Не нравится мне… — согласился Глеб.

Дубинка, заготовленная против волков и сейчас используемая в качестве посоха, вряд ли надёжно защитит от двуногих хищников.

Подумал и как сглазил. На дорогу вывалили шестеро. Лиц в сумраке не видно, или они замотаны тряпками. В руках — вилы, дубинки, у одного меч.

Один звучно чиркнул камнями и подпалил факел.

— Мир вам, добрые люди. И благословит вас Господь, — немедленно откликнулся Генрих, но в ответ получил только глумливое ржанье.

— Чудно говорит! Иноземец, мать его в душу…

— Матка Боска, да это же святые отцы! — вторил другой. — Рясы новые, тёплые, сапоги крепкия… Сами, небось, ждали уже — вот придут в монастырь, нажрутся от пуза, запивая благочестивым вином, и завалятся спать в тепле.

— Побойтесь Бога, братья, — попробовал зайти с другого бока Глеб. — Грабить монаха — грех тяжкий, не отмолите перед Всевышним.

— Бог давно от нас отвернулся. Значицца, и мы от него. Живём одной ночью и одним днём, — третий говорил совершенно серьёзно и спокойно. Наверно, старший в банде. — Скидавайте рясы, сапоги и порты.

— Замёрзнем же, брат во Христе, — жалобно и беспомощно проблеял Генрих. — Не губи душу свою.

— Городен близко, добежите, — утешил первый. — Жирок растрясёшь.

Естественно, зимним вечером да под рясой он не мог рассмотреть худобу обоих. Видимо, чревоугодие монашества, пусть не соответствующее действительности, служило пищей для народных анекдотов.

— У главного — арбалет, — предупредил капитан по-английски. — Я беру на себя ближнего.

Громко читая «Отче наш» на латыни, а человеку несведущему сразу не отличить латынь от английского, тем более произношение у Генриха всё равно оставалось российско-рязанское, он опустился на снег и принялся стягивать сапог, стоивший вместе с тайником больше, чем напавшая на них банда видела за всю свою жизнь. А ещё в правом голенище был нож.

Мироздание, провидение, невезение или что-то иное из их компании решило не вмешиваться в дальнейшее. Лезвие чётко вошло под кудлатую бороду и вонзилось по рукоять, пробив мозг. Лжемонах резко оттолкнул тело, чтоб не заляпаться кровью, и метнул нож следующему искателю приключений — точно в глаз.

Глеб воспользовался секундной заминкой, пока напарник привлёк к себе внимание, и изо всех сил тщедушного организма приложил дубиной ближайшего, расчищая дорогу к главарю.

Тот держал арбалет незаряженным. Похоже, абсолютно не ожидал отпора и только закрылся им.

Понимая, что далёк от полного овладения телом, Глеб действовал максимально просто и врезал по шарам — туда, где распахнулся овчинный тулуп. В это время не практиковали ударов ногами, тем более «подлых» — в причинное место. Атаман охнул, согнулся в три погибели, и Глеб на мгновение почувствовал себя Месси, пробив ему по голове как по футбольному мячу.

Двое удрали, в том числе — обладатель факела, бросивший его на снег. Тот не погас. Майор поднял его, осветив поле скоротечной битвы.

Генрих обулся и обтёр нож, заодно выслушал нотацию старшего в паре.

— Учись, брат во Христе. Ты действовал летально, и могла рука соскочить. Повезло, что уроды ничего не значат для истории и, скорее всего, сдохнут, не оставив потомства. Я своих только оглушил.

Главарь застонал и попробовал встать на четвереньки. Отведавший дубины не подавал признаков жизни.

— Не хвались, босс. Ты одного, кажись, тоже упокоил. Но — не жалко. Или они нас, или мы их. Хрен бы добежали по морозу босыми да голышом… Да и кто бы впустил? Средние века, вряд ли тут любят эксбиционистов, — он подобрал арбалет, стащил с плеча разбойника сумку с короткими толстыми стрелами, там же нашёлся крюк для натягивания тетивы. — Вот и первый ништяк в нашем квесте. Жаль, не засейвишься…

Схватившись за плечо, Глеб рывком поднял предводителя в вертикальное положение. Ну, почти, так как тот норовил скрючиться и прижать руки к отбитому сокровищу. Наливающаяся гематома на физиономии, похоже, занимала его гораздо меньше.

Майор сунул ему нож под бороду и уколол в горло.

— Жить хочешь?

— Живот…

Сообразив, что в данном контексте «живот» означает просьбу не убивать, Глеб продолжил:

— Покажи ночлег. Тепло и еду. Останется твой живот без дырок.

Наверно, тот не понял подробности спича, но ухватил общий смысл и увлёк обоих в сторону крайних домов у города. Охал при каждом шаге. Может — и правда больно. Или хитрил, преувеличивая немочь. Для верности Генрих взвёл арбалет и наложил болт, недвусмысленным жестом показав пленнику: дёрнешься — стреляю.

Через четверть часа, когда на Литву окончательно опустилась темень, троица вышла к низкому бревенчатому строению. За микроскопическим окошком плясал свет.

— Кто внутри? — рявкнул Глеб.

— Так Рыгор и Йоська…

— Двое его подельников, сбежавших после облома на гоп-стопе, — сообразил Генрих. — Ладно, если придётся их выгнать, за мной не заржавеет.

Он, конечно, был ещё весьма далёк от физической формы, в которой участвовал в спецоперациях, задолго до Нагорного Карабаха. Но победа над первым противником, пусть не самым грозным, зато численно превосходящим втрое, здорово подняла самооценку.

— Чтоб они подожгли дом снаружи? Безопасней присмотреть.

Глеб открыл дверь и пихнул пленника внутрь. Тот едва не упал, споткнувшись о порог. Похоже, боль в промежности его не отпустила до конца.

Вонь стояла несусветная. Навоз, гниль, кислятина… Даже в экваториальной Африке в сезон дождей, когда стопроцентная влажность, а ещё висит жара под пятьдесят и всё моментально разлагается, не всегда так шмонит.

Здесь, конечно, не пятьдесят, но и мороза не было. Небольшая каменная печка чуть прогрела воздух.

Упомянутые Рыгор с Йоськой на миг застыли от неожиданности, потом один схватил кистень, другой взялся за рогатину.

Генрих взял вожака за шиворот и встряхнул.

— Скажи, чтоб не баловали. А то ещё три греха возьму на душу.

— Ша, хлопцы…

Те неохотно опустили «вооружение».

— Капитан, не передумаем здесь оставаться? Зело ароматно.

— Привыкаем, босс. Средневековье, оно, наверно, практически всё такое.

А ведь по хронологии из школьных учебников это уже было что-то вроде просвещения-ренессанса, свыше полутораста лет распространялись печатные книги, в Западной Европе началась промышленная революция, в Англии — так и не только промышленная. Восток сильно отстал. России ещё предстоял переход к абсолютизму, захват западных территорий, когда Речь Посполитая ослабнет изнутри… Глеб отогнал эти мысли. Они — на задании. Остальное не важно. В том числе и личный комфорт. Будет необходимость — заночуют хоть в нужнике.

Угрожая арбалетом, они связали грабителей кожаными ремнями, порезав конскую упряжь. Поставили к столбам, подпирающим кровлю. Руки — за спиной.

— Еда? Пожрать есть?

Генриху порой приходилось повторять одно и то же по два-три раза, пока находились слова, похожие на старобелорусские. Оба военных жадно ловили ответы. В странах третьего мира приходилось за несколько дней учить ключевые понятия местных и как-то изъясняться, так что ничего необычного.

Самый высокий, тот, что был с факелом, указал головой на ларь. В нём обнаружились хлеб, вино и копчёное мясо. Глеб не поленился выйти наружу и, прочистив нос, обнюхать. Вроде не испорченное.

Взял миску, набрал в нее снега, поставил у печи — растапливаться. Вино, конечно, это классно. Но в присутствии трёх архаровцев хотелось сохранить трезвую голову.

Потребление вина, пива или, на худой конец, кваса, но не воды, диктовалось санитарными соображениями. Постоянно вспыхивали эпидемии чумы или холеры. Примесь алкоголя в напитке снижала опасность заражения, а кипятить воду перед питьём здесь ещё не догадались. Поэтому, если утрировать, человечество пережило тёмные века в состоянии перманентного запоя.

Поужинали. Генрих нарезал хлеба и мяса в расчёте на завтрак, завернув в тряпицу. Затем, отвязывая по одному, позволили поесть хозяевам заведения.

Последним за стол из грубо рубленных деревянных досок сел атаман.

— Имя? Как звать-то? — спросил Глеб.

— Овсей…

— Чот ты тихий стал, вождь команчей. Скажи, как тебе разбойничать удавалось? Куда стража воеводы смотрит?

Он повторил несколько раз, пока Овсей допёр, что от него требуется, и изумился вопросу.

— Понятно — как. Десятский забирает хабар. Половину добычи.

— Старая добрая традиция коррупции, уходящая корнями в глубину веков! А у нас с ней пытаются бороться, наивные. И чо? Понятно, с каким результатом.

Генрих продолжил расспросы, постепенно вставляя в речь всё больше специфических местных слов, Глеб мысленно повторял. Конечно, за несколько недель они не научатся говорить как литвины, но, по крайней мере, уйдёт непонимание.

Спали, как и прошлую ночь, по очереди, бодрствующий подкидывал дровишки в печь. Утром капитан не удержался от небольшого спектакля, заставил развязанных «джентльменов удачи» стать на колени и прочесть покаянную молитву, обещая Господу оставить неправедный жизненный путь.

— Припрятать бы ништяки, — предложил Генрих, когда достаточно удалились от бандитской штаб-квартиры. — Гроши и медяки возьмём, пригодятся. А остальное?

Арбалет, длиной примерно с АКМ, в карман не спрячешь. Запасливый капитан нагрёб в мешок какую-то утварь и женские украшения. Хоть к ночи дорога и пустела, банда Овсея не оставалась без наживы. Нашлась и цивильная одежда, достойная мелкопоместного шляхтича, как раз на размеры обоих, по меркам XVII века оба оказались вполне среднего роста, некоторые из встреченных были ниже.

— Бусики тебе не к лицу. Ты же не из заднеприводных… Давай пожертвуем монастырю. Как и арбалет. Пистоль я бы оставил.

Наверно, тот принадлежал кому-то из важных господ, поскольку в рукояти тёмно-малиновым отсвечивал рубин. Сравнительно небольшой, двуствольный, с задорно высекаемыми искрами, если спустить курки. Глеб бережно счистил нагар, используя кусочек свиного сала за неимением ружейной смазки. Пуль и пороха в заначке у бандитов не нашлось. Впрочем, как правильно зарядить архаичное оружие, не знали оба. В теории — да, засыпать порох в стволы, потом пыжи, пули, снова пыжи, немного пороха кинуть на полки, чтоб загорелся от искры, но именно в простоте действий крылся подвох — как добиться, чтоб карманная артиллерия не отказала в бою.

С другой стороны, смертоубийство во время экспедиции в прошлое — рискованная штука. Зато двуствольный пистолет позволит взять на испуг. Здесь огнестрельное оружие — вундерваффе.

— Эх, меня бы с таким пистолем и в XIX век, — мечтательно протянул Генрих.

— Зачем?

— Чтоб вызвать Дантеса на дуэль. Выписать ему окончательный оревуар. И не промажу, даже если вся Вселенная начнёт толкать под локоть.

Так, балагуря, они добрались до монастыря иезуитов, перекрестились, и Глеб решительно стукнул в массивную, оббитую железом дверь.

Глава 3

Низкорослый монах с круглой лысой головой, увенчанной выбритой макушкой, скользнул в покой настоятеля.

— Уехали мериканцы, ваше преподобие!

— Проследил?

— Как велено было. Укрепился я в мысли, что не братья они нам по вере, заблудшие в неведении за морями, а слуги диавола.

— Что заставило тебя так думать, брат Павел?

— От того, что брат Генрих и брат Глен не вышли на Варшавский тракт, как выказывали намерение, а купили повозку, двух лошадей и выехали к Лиде.

Покои настоятеля иезуитского монастыря, образовательно-пастырского центра Трокайского воеводства, были тесными: келья-опочивальня и рабочий кабинет. Монахи ордена только обосновались в городе, возвели деревянный монастырь с коллегиумом и церковью Петра и Павла. Круль посполитый, правда, выделил золото на строительство Фарного собора и иных каменных зданий, но это ещё лишь начало пути…

Отец Игнаций отличался редкой даже для иезуитов гибкостью, понимая, что соперничать с другими монашескими орденами Речи Посполитой и униатами не просто. Повторял, что «цель оправдывает средства», потому озаботился открытием бесплатной столовой и приюта для бедных, куда пускали не только католиков, но непременно приобщали к истинной вере. Предпочитал интригу ударам в лоб, отчего позволил прожить в монастыре двум загадочным личностям, скверно говорящим по-русски и почти не понимающим ни польский, ни латынь, присматриваясь к ним.

Само по себе известие, что в заокеанских колониях распространяется Слово Божье, не было откровением. Отец Игнаций знал про иезуитов в Парагвае, этот пример в Риме сочли образцовым. Но вот самозарождение католического прихода на землях, занятых английскими вероотступниками, впечатлило… Если это не ложь.

— Зачем им в Лиду?

— Так оттуда дорога дальше лежит, на Менск и в Московию. Лазутчики царя Алексея они, ваше преподобие. Никакие не монахи, воины. А что плохо русский понимают — так прикидывались.

Подозрения зародились у монаха, когда тот по приказу настоятеля учинил обыск в келье «мериканцев», где обнаружил мирскую одёжу. Чаял найти «Апокрисис» Xристофора Филалета или нечто другое богопротивное, но больше предосудительного не накопал.

А невзлюбил их, получив сапогом в лоб.

Брат Генрих поведал, что вокруг их колонии живут дикие племена, закоренелые язычники, поклоняющиеся духам предков и не приемлющие Слово Господне. Крестьяне в «Мерике» обороняют себя сами. Каждый божий день оба «мериканца» выходили на монастырский двор и принимались тузить друг дружку. Сам отец Игнаций показал интерес. Шляхта и княжеские дружинники дрались мечами, копьями да клевцами, стреляли из пищалей и арбалетов. Простой люд бился на кулаках — кто кому врежет сильнее, подножка считалась подлостью. Заокеанские братья не чурались ничего, лупили ногами во всю дурь, а от ударов соперника укрывались да уклонялись. Настоятель велел паре монахов поучиться, Павел бросился на брата Генриха с кулаками… и тотчас обнаружил себя на снегу, а голова раскалывалась от жестокого удара. Чужестранец помог встать и предложил повторить, но монаху расхотелось учиться, если ценой науки станет пробитый лоб.

А ещё эта парочка, переодевшись в цивильное, раза три шастала по городу. Заходили в харчевни, заказывали побольше еды и пива, отъедались, словно монастырской еды им мало. Брат Павел подглядывал от входа и глотал слюну, отведав одних лишь кухонных ароматов.

Если бы пришлые отправились к непотребным девкам, тотчас раскрыли бы себя. Но нет, целомудрие блюли.

Клятые москали!

— Что делать велите, ваше преподобие? Уедут далеко ведь… Диавольские отродья! Чую, готовят набег татарский. Спасу от них нет! Предупредить бы…

— Ничего не делай, — ответил настоятель после раздумий. — Епископу доложу. А вот в магистрат и князю сообщать не надо. Точных сведений ты не добыл. Обвинят нас, что вражьих лазутчиков пригрели, ордену на пользу не пойдёт.

— Так в острог их и на дыбу… — прошипел злопамятный Павел. — Городской страже сказать — догонят антихристов.

— На дыбе любой что хочешь признает, — возразил отец Игнаций. — В городе, поди, шептаться начнут: по навету иезуитов схватили приезжих и запытали до смерти. Не во благо выйдет. Смирись, брат Павел. Но коль они снова объявятся, я должен об этом знать.

Монах поклонился и вышел, не скрывая разочарования.

х х х

— Лихо мы провели иезуитов! — радовался Генрих. — Неделями жили в монастыре, никто и не предположил, что мы — не святоши из Нового Света.

Сияло солнце, снег местами принялся темнеть. Из Гродно уезжать не хотелось. Добрые католики и не менее добрые униаты праздновали языческую масленицу, над улицами висел такой аромат блинов и всякой разной выпечки, что даже просто стоять и нюхать было вкусно.

Слышали об обычае топить чучело зимы, но Нёман ещё не вскрылся, хоть лёд потемнел, местами до промоин. Горожане просто сожгли это чучело, водрузив на шест, чему необычайно радовались. Детишки с пением водили хоровод вокруг огня. Издали казалось, что играют в казнь Жанны д’Арк, такое вот себе средневековое развлечение.

Во время одной из вылазок Глеб показал напарнику на брата Павла, ступавшего за ними шагах в тридцати-сорока. Сей топтун был неопытен в слежке, хоть и пытался не бросаться в глаза. Товарищи разделились, святоша прилип к Генриху, а майор разменял у местного купца один золотой на серебряные гроши.

Покинув монастырь, они приобрели «тойоту в две лошадиные силы». Опыт с четырёхкопытным транспортом имели, но минимальный. Две смирные серые кобылки точно не требовали умений джигитовки.

Они тащили короткую четырёхколёсную повозку с «бензобаком» — мешками сена и овса. Колёса были сняты с осей литовскими кулибиными и тоже ехали в телеге, вместо них шуршали полозья. По весенней распутице дороги станут непроходимыми, а когда подсохнет, путь можно продолжить на колёсном ходу. Даже если удастся покинуть Полоцк до прихода московского войска, обратно выедут не раньше конца апреля, а то и в мае.

Не забыли и о себе, набрав сушёного мяса, сала, колбас, ржаного хлеба, жбан с соленьями, а также литров тридцать спиртного: горелки, пива, вина. Не только чтобы бухнуть. Вода из колодцев мутная, подозрительная и после кипячения, а дезинфицирующих таблеток нет. Если отфильтровать и перемешать с вином — пить куда безопаснее. Водка, точнее — крепкий ржаной самогон, возгорающийся при поднесении огня, незаменим при перевязке раны и дезинфекции, появления антибиотиков ждать сотни лет.

Темпонавты условились рулить по очереди, отдыхавший в кузове укрывался полостью. Оба утеплились поддёвкой и больше не страдали от холода, как в день попаданства в прошлое, тем более температура стала выше, чувствовалось приближение весны. На будущее обзавелись и летними рясами, полегче.

Долгая остановка у иезуитов дала многое. Оба чуть обвыклись, впитывая местные реалии. Устроили филиал Шао-Линя и убедились, что полностью вернули себе навыки прошлой жизни, а тела стали привычными, будто в них родились и жили с детства. Малость отъелись, в монастыре кормили безыскусно, но давали добавку, три-четыре раза путешественники позволили себе пир в таверне.

Конечно, блага вынуждены были отрабатывать. Хоть удивили настоятеля, пожертвовав трофеи, изъятые у бандитов, обоих моментально пристроили к благому делу — возведению очередного собора, будто мало церквей в городе.

Не учли одного — пришлось пожертвовать волосами. Глеб в реальной жизни успел потерять изрядную их часть и был три дня рад густой русой шевелюре с благородной проседью, пока брат Павел, нехорошо улыбаясь, не выбрил туповатым лезвием их макушки. Но что делать, коль решили стать «настоящими» монахами, надо соответствовать. Генрих, удерживая левой рукой вожжи, правую пятерню периодически запускал под капюшон — погладить лысину, он предпочёл голый череп.

До Полоцка им предстояло отмахать порядка пятисот километров. Другой маршрут — через Троки (Тракай) и Вильно — забраковали ещё в 2024 году, поскольку Кириллу полагалось двигать на Лиду и Менск (Минск), соответственно, не терялась надежда что-то о нём узнать.

Вспомнив о лейтенанте и щурясь от солнца, Генрих лениво бросил:

— Что-то не сходится у меня в голове, брат Глен. В «Веспасии» нас уверяли, что энергетическая сущность, на поповском жаргоне — душа, возвращается в тело в пределах микросекунды, независимо от того, сколько времени темпонавт провёл в прошлом. Ну и прикинь. Сидит Кирилл в темнице, два американских монаха вдруг выторговывают ему условно-досрочное, он возвращается к яме и… опа-на! Уже дома. В момент начала командировки. Зачем тогда всей этой белорусской братии просить Шойгу дать специалистов по экстремальному выживанию? Зачем нас озадачивать возвращением того парня?

— Я тоже думал, брат Генрих. Предположения могут быть самые разные. Первое: нам не удалось его спасти. Второе: у нас и шансов не было. Третье: слишком мало знаем о перемещениях в прошлое. Два успешных похода лейтенанта в XIX век дали слишком мало опыта.

— Про шансы подробнее, а?

— Ну, представь. Их грёбаный Универс узнаёт, что мы близки к вызволению Кирилла, и грядёт парадокс, о котором ты сказал: он вернётся в современную Белоруссию за две недели до нашей отправки для его спасения. Бронштейн уверен: Мироздание стремится избежать парадоксов, а потому проще всего удержать парня здесь, дав ему окочуриться за пределами ямы.

— Не верю, чтоб профессор не задумывался. Он чот тебе сказал?

Генрих спиной почувствовал усмешку Глеба.

— Само собой, нет. Нас грузили знаниями о XVII веке, а ещё сверху накинуть темпоральных парадоксов — перебор. К тому же и Бронштейн, и Алесь, хоть второй был попроще, не скрывали, что видят в нас исполнителей-солдафонов.

— И что тупым солдафонам надо соображать как выкручиваться, когда нет связи со штабом, об этом геморятся в последнюю очередь, — согласился капитан. — Зато времени обдумать — море. Дорога до Полоцка займёт около месяца, если делать вёрст по двадцать в день.

До сего дня их навыки выживальщиков не потребовались. Самое суровое, что произошло, была ночёвка в зимнем лесу, чему не удивились, понимая, что и далее на пути к Полоцку не миновать отдыха под открытым небом. Литовская Русь заселена не густо. Деревни, фольварки, таверны, корчмы или постоялые дворы встречаются не часто, хоть дорога тянет к себе предприимчивых, и не только грабителей.

Памятуя о встрече с ними, Глеб сохранил пистолет. В Гродно, избавившись от филера, прикупил порох и попросил торговца отлить пули под калибр стволов. В эту эпоху стрелки обычно сами заботились о боеприпасах, каждый носил нехитрый набор для изготовления пуль. Заодно просветился относительно пользования кремниевой волыной.

Когда проехали около половины дневного пути, и Генрих дал лошадям отдых, майор зарядил пистолет, отошёл с ним вглубь рощицы, утопая по колено в снегу. Там виднелись следы вырубки. Глеб поставил чурбак на пенёк и прицелился с десяти шагов.

Замки звонко щёлкнули, и это всё. Слышал, кремниевое оружие давало десять-пятнадцать процентов осечек, но тут — сто процентов…

Ещё раз. На полувзвод. Открыл крышки. Сдул порох с полки. Прочистил затравочные отверстия. Снова насыпал порох. Закрыл крышки. Боевой взвод.

Говорила мама: учи пушкинского «Евгения Онегина». Кто бы знал, что столько лет спустя (или столетий назад) в памяти прорежется и пригодится единственное место:

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В гранёный ствол уходят пули,

И щёлкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется. Зубчатый,

Надёжно ввинченный кремень

Взведён ещё. За ближний пень

Становится Гильо смущённый…

Ай да Пушкин, ай да сукин сын, облёк мануал на кремниевый пистолет в стихотворную форму!

Мама, царствие ей небесное, требовала вызубрить письмо Татьяны «Я вам пишу, чего же боле…», но пацану, уже тогда тайком мечтавшему об армии, куда больше запомнилось про оружие.

Стряхнув воспоминания, прицелился. После спуска зашипело, выстрел грянул примерно через секунду или около того. Чурбак даже не пошатнулся. Вторым выстрелом, наконец, сбил его.

Оружие годное, но капризное. Если хранить заряженным, порох на полке придётся менять ежедневно. Он, хоть и прикрыт крышкой, запросто отсыреет.

Арбалет, конечно, надёжнее. Но отобранный у грабителей они презентовали монастырю, не получив отказа: в те времена все монастыри рассматривались как фортеции, способные держать вражескую осаду, сколько-то оружия нигде не помешает.

А что касается точности стрельбы… Тот же Генрих, вздумай стреляться с Дантесом, вынужден был бы долгие месяцы посвятить тренировке. Если в чурбак размером с человечью голову получилось угодить лишь с второй попытки, а бретёры XIX века на спор били в игральную карту, шансов против убийцы Пушкина практически ноль, даже если Мироздание не будет подталкивать в локоть.

— Зайца подстрелил? — спросил напарник, когда Глеб покинул рощу.

— Пока смогу только кабана, если будет стоять боком в пяти шагах, не хрюкать и не шевелиться.

— М-да… Но местные чот боятся огнестрелов. Держи-ка его заряженным. Пальнёшь в воздух, скажешь — вторая пуля в лоб. Местные не знают, что снайпер-Чингачгук из тебя как балерина.

Но пистолет — штука с характером. Ищет случай, чтоб себя проявить. На третий день пути услышали яростный лай большой собачьей своры слева от дороги. Лошади вдруг всхрапнули и встали колом, как бы Глеб, сидевший на облучке, не понукал их.

Впереди стаи нёсся крупный волк. Вылетел на дорогу, остановился, явно теряя силы: за ним тянулись красные следы. Собаки, каждая размером лишь ненамного уступавшая волку, окружили его.

Глеб слез с повозки и шагнул вперёд, игнорируя предостерегающий возглас Генриха.

В глазах лесного хищника сверкали ярость и одновременно какая-то неземная тоска. Хоть мимику зверя глупо проецировать на человеческую, те же вельш-корги, собаки-улыбаки, далеко не всегда веселы как кажется, щемящее предчувствие смерти было написано на острой морде огромными буквами. Волк поворачивался, демонстрируя собакам клыки, и предупреждал: пусть я умру, но и для кого-то из вас эта битва станет последней. Псы, подбадривая себя и всю стаю заливистой брехнёй, медлили, понимая опасность предсмертной ярости врага.

У Глеба жила больше десяти лет немецкая овчарка, по старости отправившаяся за радугу, поэтому что-то кольнуло внутри. Не хотелось, чтоб волчьи зубы напоследок перекусили горло кому-то из животных. Да и гордому хозяину чащи не желал долгих мук…

Он подошёл вплотную к кольцу собак и выстрелил. Пуля прошила серому бок. Вторично не получилось, псы как по команде ринулись в атаку на подранка, образовалась куча мохнатых тел, и не смог бы точно прицелиться, будь даже в руках «глок».

Наконец, свалка распалась. Волк лежал недвижимый. Собаки слизывали кровь. Похоже, ни одна из них серьёзно не пострадала.

Подошёл Генрих.

— Засада, командир. По бокам снег здесь глубокий, застрянем. А взять волчью тушу и отшвырнуть за обочину не выйдет. Шавки решат, что мы покусились на их добычу, и набросятся.

Пока что те никак не реагировали на людей. Лошади тоже стояли смирно и только косились на мёртвого волка, внушавшего больше опасений, чем его убийцы.

Ждали около десяти минут, пока слева из леса не показались конники.

Впереди на высоком буланом жеребце скакал важный мужик с ружьём поперёк седла. Хоть вроде бы на охоте, а разодет был как на парад: отороченная мехом шапка с верхом в форме колпака, откинутым назад, и с перьями, торчащими из какой-то бляхи надо лбом, зимний чёрный расшитый кафтан, тоже с меховой опушкой, синие шаровары заправлены в красные сапоги с загнутыми носами. Усы имел висячие, бороду бритую, а вид неприступный.

Первым прискакав к месту развязки звериной драмы, пан спрыгнул с коня, отпустил поводья и шагнул к волку. Глеб обратил внимание, что на левом боку болталась неизменная сабля, вряд ли полезная на охоте. Но за недели, проведённые в Великом княжестве Литовском, усвоил: шляхтичи разве что не в постель её берут как символ гордости и принадлежности к верхушке. Только шляхте и их слугам дозволено носить оружие. Оттого пистоль спрятал под рясу.

Боярин похвалил псов, добывших волка, и склонился над добычей. Тем временем его окружила дюжина всадников. Четверо мужчин были в шляхетской одежде, с ними, вот неожиданность, две дамы — в мужских сёдлах верхом, а не боком, как показывали в фильмах. Остальные явно относились к холопскому сословию и, как и женщины, не имели ружей.

— У волка моя пуля в боку! — гордо заявил главный.

— Пшепрашам, пан Заблоцки, — возразил другой охотник, судя по одёже, вряд ли уступавший ему знатностью и богатством. — С пулей в боку так бы далеко не убёг. Я слышал выстрел совсем недавно.

— Хотите сказать, я плохо стреляю, пан Ковальски? — первый поднялся от тела волка и положил правую руку на эфес сабли, всё же полезной даже тут — затеять конфликт и решить его ударом клинка.

— Стреляете вы отменно, — второй и не думал раздувать спор. — Только есть у меня подозренье, что кто-то иной осмелился охотиться в ваших угодьях.

— Кто же посмел? — возмутился Заблоцки, впрочем, довольный поводу перевести гнев на другой объект. — Не эти же монахи!

Взгляды шляхты и слуг перенеслись на русских американцев. Собственно, только сейчас почтенная публика изволила обратить на них внимание.

— Благослови Господь ваши долгие дни, пан Заблоцки.

Шляхтич вместо того, чтоб успокоиться, занервничал ещё больше.

— Чужестранцы⁈

— Так есть, ясновельможный пан. Монахи-пилигримы из католического прихода в Массачусетсе, заокеанской англицкой колонии. Следуем на восток, чтоб прикоснуться к христианским святыням Литовской Руси. Я — брат Глен, со мной брат Генрих.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — невпопад присовокупил второй.

— Не видали ли вы, святые братья, кто стрелял в волка? — спросил Ковальски.

— Я стрелял, — к изумлению Генриха тут же признался Глеб. — Волк, хоть и раненый был, выскочил прямо на лошадей. Думал — нападёт. Мы в Массачусетсе всегда готовы — и к атаке зверей, и язычников-дикарей.

Он без смущения продемонстрировал пистолет, чем произвёл сильнейшее впечатление. Охотники не знали, что стрелял в недвижного волка с пяти-семи шагов, и вообразили: попал в бегущего.

— Не шляхтич, но с оружием… Стрелял в дичь в моих угодьях, не испросив позволения… — начал было Заблоцки, не решив, нужна ли эскалация конфликта или разрулить дело миром, всё же монахи, да ещё прибывшие издалека…

— Я желала бы видеть братьев у нас в фольварке и услышать рассказ о заморской стране, — вмешалась старшая из женщин, моментально спустившая давление.

— Почту за великую честь, прекрасная панна, — склонил голову Глеб.

— Разве вам положено любоваться женской красотой? — подколол Ковальски.

— Чем сильнее искушение, тем благостнее удержание от искуса, — выкрутился Генрих. — У нас целибат, и только Господь — наша семья. Но посмотреть-то хочется, как ни умерщвляй плоть.

— Оставь греховные помыслы, брат Генрих, не злоупотребляй добрым отношением почтенных господ, — одёрнул его старший коллега.

Пани Заблоцкая, тем не менее, вполне благосклонно восприняла комплимент.

Один из холопов поднял волка и перекинул через круп своей кобылы, вызвав у неё приступ паники. Другой остался с монахами, чтоб указать дорогу в Заблотье. Паны и панны дали пятками в бока лошадям и унеслись обратно в лес, видно — кратчайшей дорогой в фольварк. Проводник указал другую, длиннее, но проходимую для саней.

К фольварку, барской усадьбе с россыпью хозпостроек, примыкала деревушка в несколько десятков домов, в центре выделялась сельская церковь, похоже — униатская.

— Зажиточно живут холопы пана Заблоцкого, — Глеб указал кнутом в сторону бегающих между домами детишек среднего школьного возраста, если, конечно, здесь была бы школа. — Видишь? У каждого мелкого ребёнка имеется зимняя рубаха, порты, колпак на голове, обуты в лапотки. Я читал, что в бедных семьях детей до середины весны не выпускали из дома — не в чём. Облегчались прямо в избе — в глиняный горшок. По крайней мере, так пишут… Представь: полгода на печи! И без смартфона.

— Я вообще ребёнка без смартфона видел только в странах третьего мира. В Анголе, например, но не в Луанде даже, а в глубинке.

Оставив деревушку в стороне, свернули к фольварку.

Конечно, он не шёл ни в какое сравнение с первым увиденным хутором. Панская приусадебная земля была обнесена каменным забором высотой метра полтора, перелезть просто, но, похоже, ограда несла некое символическое значение. Дорога вела к браме, то есть арке въездных ворот, сами ворота отсутствовали.

Господский дом, невысокий, представлял длиннющее сооружение с жилой частью, конюшней, псарней, амбарами и прочими помещениями для хозяйских нужд, отдельно стояла часовня, рядом с ней — склеп. Заблоцкие не расставались с дорогими покойниками и хоронили их прямо здесь, на кусочке освящённой земли. Трогательная забота о памяти усопших, но если гробы в том склепе опускаются в землю, то крайне негигиенично, потому что колодец находился шагах всего в двадцати от захоронения.

Охотники прибыли раньше, снаружи оставались лишь холопы, рассёдлывающие лошадей да ухаживающие за собаками. Свора получила праздничную долю мяса: добыть матёрого волка удаётся не каждый день.

Генрих, покинув сани, несколько раз присел и распрямился, разок даже подпрыгнул, разминая затёкшие ноги, челядь смотрела с изумлением на монаха, коему пристало чинное поведение.

Прошли в дом. Безо всяких сеней сразу начинался довольно обширный зал, видимо — для приёмов. В глубине на возвышении стояло кресло, не трон, но выделяющееся, вокруг него — ещё четыре кресла. Наверно, там шляхтич восседал, принимая холопов и прочую публику нижнего ранга.

Топилась печь, но поскольку кто-то часто входил и выходил, впуская морозный воздух, в помещении оставалось весьма прохладно. Паньство сбросило зимние кафтаны и осталось в… Ни Глеб, ни Генрих не подобрали бы точных названий, потому что не знали тонкостей шляхетского гардероба. В общем, у мужчин это были такие же кафтаны, но уже без меховой опушки, примерно одинакового кроя, разного цвета, включая нежно-голубой и розовый, совсем странно в сочетании с надменными усатыми рожами. Сукно украшала затейливая вышивка. Дам было трое: пани Заблоцкая, её дочь и женщина старше, вся в чёрном, голова укрыта чем-то вроде чёрного чепца. Как потом узнали — мама пана Заблоцкого, вдовая, оттого и в вечном трауре. Дамы носили длинные платья с юбками-колоколами, на талии облегающие. Естественно — под горло, никаких оголённых плеч или открытых грудей, норовящих выпрыгнуть из лифа, как на картинках и в фильмах о французской знати.

Зал приёмов одновременно был трапезной гостиной, содержащей длинный стол, достаточный, чтоб вместить всех охотников, да ещё место оставалось. На небольшом помосте виднелись скрипка и какие-то щипковые инструменты, музыканты вокруг них не суетились, поскольку три дамы, вдовая явно не расположенная к развлечениям, не составят компанию сразу нескольким кавалерам. Кроме двух землевладельцев и их сыновей присутствовали ещё трое с непременными железяками на боку. Тоже в расписных кафтанах, но если присмотреться, то несколько потёртых. И перстней на руках не так богато, как у хозяина. Эти особенно свирепо сверкали глазами и накручивали усы.

Попросили за стол.

— Янка! Тот, без верхнего зуба, это кузен пана Заблоцкого?

— Так! Пан Анджей. О нем говорят — герой. Участник всех сражений последних десяти лет, где войско Речи Посполитой было разбито.

Два тинэйджера, сидевших рядом с Глебом, тихонько прыснули, а воин-герой сердито зыркнул в их сторону, словно догадываясь, что разговор завели о нём, причём — без должного почтения. Скулу вояки украшал шрам. На правой руке не хватало мизинца.

Холопы принялись метать на стол самые разнообразные блюда в количестве, словно за ним расселись не два десятка человек, а две сотни.

— Для чего столько⁈ — изумился Генрих. Ни у пана Станислава на их первой остановке, ни в монастыре, ни в харчевнях Гродно и по пути они не видели столько еды сразу.

— Понтуются, — заключил Глеб. — Помню, в семидесятые мама также старалась — к каждому приходу гостей. Войну ещё все помнили, голодные пятидесятые. Достать шпроты, болгарский зелёный горошек и банку индийского кофе считалось достижением. Вот и вываливали перед гостями, мол: и мы в порядке. Потом — ответный визит. Мама, царствие ей небесное, как и её подруги, сплошь были пышки. Сготовленное съедать приходилось, не выкидывать же!

Больше еды было только напитков. Вино грецкое, вино угорское, горелка на рябине, пиво… И выпивали быстрее, чем кушали, вдова степенно, остальные — жадно. Хозяин схватил в каждую руку две куриные ножки и поочерёдно откусывал от каждой, отпуская их, чтоб схватить кубок с вином, тотчас после опорожнения снова наполняемый холопом.

Пир польско-литовской шляхты. Источник: welcome-belarus.ru

Шутки становились громче и грубее, языки развязнее, политкорректность сюда дорогу не знала. Единственно, шляхтичи старались сильно не поддевать присутствующих, яд выплёскивали на третьих лиц. Заблоцкий давеча не поделил что-то с паном Рысицким, чьё имение граничило с его землями, потом с ним спорили о какой-то безделице в сеймике, Рысицкий предлагал там нечто, по его мнению, очень важное, но затаивший на него зуб Заблоцкий важно встал и как гвоздь забил: «либерум вето!», заблокировав решение. Сейчас, вспомнив о претензиях к Рысицкому, хозяин приподнялся и громко заявил:

— Не везёт Речи Посполитой на соседей! Пруссия, Московия… а ещё и пан Рысицкий!

Захохотали. Выпили за благополучный исход свары Заблоцкого с тем паном.

«Монахи», делая вид, что отдыхают наравне со всеми, напряжённо прислушивались к разговорам.

— Генрих! Не налегай на вино. Пятая точка подсказывает: чем больше они пьют, тем ближе к точке срыва. Хоть мы и божьи люди, но…

— Понял, майор. Больше всех меня настораживает этот, что напротив, участник проигранных битв. Пан Анджей. Так и смотрит, к чему прицепиться.

Глеб согласился. Это было очевидно.

* * *

Примечание к гл. 3. Автор признаётся, что некоторые зарисовки из жизни шляхты заимствованы из польского сериала «1670». Картинка средневекового пира взята из открытых источников.

Глава 4

Совершенно невпопад и не к месту, пан Заблоцкий громко брякнул:

— Заседаем один час двенадцать минут.

И утробно рыгнул.

— Мой дорогой муж прикупил голландские часы изумительной точности, — разъяснила неловкость его половина, указав на блестящий циферблат.

— Да! Заплатил за них, между прочим, пятьдесят полновесных золотых! У кого ещё в нашем повете найдутся такие часы? Небось, даже у пана Збруцкого попроще! — захохотал хозяин, без сомнений — многократно завысил цену покупки, как же иначе.

Збруцкий за столом не сидел, но вот Ковальскому и другим гордым носителям сабли хвастовство Заблоцкого прозвучало прямым вызовом. Повисла неприятная пауза. Гости перестали даже ковыряться двузубыми вилками в мясе, тем более, первый голод утолили. Глеб почувствовал, что общество балансирует на тонкой грани — разгонять конфликт дальше, до оскорблений и вытаскивания железяк из ножен, или купировать его. Безземельный шляхтич, заседавший напротив, с удовольствием раздувал ноздри, вызывая закономерное любопытство — присоединится ли он к хулителям кузена, уличённый в неимении дорогих часов, или заступится за него перед Ковальским. Последний, круглолицый господинчик невоинственной внешности, как ни хмурь брови и ни крути усы, не выглядел достойным соперником в дуэли с любым из сидящей за столом шляхты.

Пани Заблоцкая, прочувствовав ситуацию, высоко подняла кубок с вином и предложила выпить за свекровь, так чудесно организовавшую угощение, пока паньство демонстрировало удаль на охоте. Карга в чёрном бросила на неё косяк: «знаю тебя, стерву, не подлизывайся», но изволила благосклонно кивнуть. Пирующие опрокинули в себя кубки, большинство — с облегчением, кузен хозяина — с досадой.

— Пришло время расспросить моих гостей, — продолжила панна. — Как живётся праведным столь далеко — за океаном?

— Это сейчас мы далеко, ясновельможная пани. За океаном мы дома, там родились, всё знакомое и привычное.

«Ясновельможной» полагалось величать жену магната, а не заурядного владельца фольварка, но какой лейтенант обидится на «ваше превосходительство»?

Шляхта гыгыкнула незамысловатой шутке и продолжила жевать.

— Ты Фенимора Купера читал? — вполголоса спросил Глеб.

— В юности, в семидесятые. В кино на Гойко Митича ходил. Только… Все эти американские герои, покорявшие прерии, это же обычные оккупанты на чужой территории. А «хорошие» индейцы, подыгрывающие бледнолицым, как по мне, те же самые предатели, как полицаи, служившие немцам в войну.

Пока на базе «Веспасий» готовились к отправке в прошлое, много раз натыкались глазами на плакат с цитатой из речи белорусского главнокомандующего о том, что народ, защищающий свою землю, победить невозможно. Жаль, что индейцы не слышали Лукашенко, иначе в две тысячи двадцать четвёртом за Белый дом сражались бы не Байден с Трампом, а какой-нибудь Соколиный Глаз от команчей и Медвежий клык от партии ирокезов.

— Значит, включай Фенимора Купера. Индейцы — они кто? Нехристи, язычники, европейцы — христиане. Соображаешь, кто хорошие парни, кто плохие? Трави!

Когда Заблоцкая-средняя дала знак начать рассказ, отрабатывая угощенье, Генрих принялся вдохновенно врать. Что любопытно, если следовать легенде, что они — потомки пилигримов с «Мейфлауэра», то первые десятилетия колонистов прошли без серьёзной конфронтации с аборигенами. Коренное население будущего штата Массачусетс выкосила эпидемия, земли обезлюдели. Потом, когда Восточное побережье Северной Америки быстро обросло европейскими поселениями, а новые волны колонизаторов двинули дальше — в Средиземье (почти как у Толкиена) и к Западному побережью, вот тогда и начались главные столкновения с краснокожими.

Но историческая правда не вписалась бы в бла-бла застольной беседы. Поэтому Генрих, сурово сдвинув брови, вещал о суровых буднях, когда даже монахи, в поте лица добывающие хлеб насущный и впахивающие во имя Господа, вынуждены не расставаться с оружием и применять его на убой, не терзаясь сомнениями, ибо кто же озаботится чистотой веры поселенцев, если слуги Господа падут от рук язычников.

При отсутствии интернета, да и просто телевизора-радио-газет, поток такой информации падал в умы провинциальной шляхты как летний дождь на благодатную землю. Слушали, не затаив дыхание, наоборот — перебивая репликами, восклицаниями и вопросами, но в целом как довольно позитивная публика.

Картину испортил всё тот же голодранец — пан Анджей.

— Врёшь! Хочешь сказать, монах, что ты — воин?

— Дорогой племянник! Не гоже так с гостями, — пробовала его осадить Заблоцкая-старшая, гневно встряхивая вдовьим чепцом, но тщетно.

— Честь шляхетская не позволит мне слушать враньё! — распалялся тот.

«Американцы» переглянулись, и Глеб пожал плечами. Уходить от ссоры было ещё рискованнее, нежели ввязываться в драку.

— Против христианина не выходил. Но коль пан, не обученный добрым манерам, настаивает, преподнесу ему урок, — он отложил вилку. — Выйдем же во двор. Надеюсь, панове, вы засвидетельствуете, чтобы всё было честно.

— Да я просто снесу тебе башку, враль!

Вот теперь участники пирушки наблюдали за конфликтом с благосклонностью. Драки между Анджеем и кем-то из своих они не желали, а вот поразвлечься за счёт приезжего — почему бы и нет?

— Тогда я тебе отстрелю голову. Не вставая из-за стола. Бог учил: око за око, зуб за зуб. Прими, Господь, душу новопреставленного раба твоего…

Глеб взвёл оба курка и наставил стволы на забияку. Считая, что монах способен подстрелить волка на бегу, тот побледнел.

— Братья! Во имя Господа! Остановитесь! — вмешался пан Заблоцкий. — Справедливо ли наставлять пистолет на того, у кого пистолета нет?

— А справедливо ли обещать снести голову тому, у кого нет сабли? — сварливо заметил Глеб, не опуская оружие.

Естественно, стрелять он не собирался. Один ствол пуст, не зарядил его после ранения волка. Второй — может пальнёт, может и нет.

Над столом повис гул. Народ оживлённо обсуждал — как уравнять шансы. По напряжённой морде Анджея стекал пот. Забияка оказался изрядным трусом.

— У вас есть иное оружие, брат Глен? — спросил Ковальски.

— Нож. Если дадите хаму кинжал или что-то другое короткое, выйду против него с одним ножом. У этого бедолаги, как я понял, кроме сабли нет вообще ничего своего?

А вот это Глеб сказал зря, сразу восстановив против себя присутствующих. Тем самым оскорбил всё сословие, принадлежность к которому — великая самоценность, независимо от наполнения кошелька. Поэтому, когда вышли во двор, симпатии шляхты принадлежали Анджею — нищему, паскудному, но своему.

— Убивать его нельзя, — шепнул Генрих. — Не знаем, что судьба ему готовит. Вдруг обрюхатит селянку, а из её потомков какой-то особо великий поляк или белорус вырастет.

— Само собой. А вот ему меня грохнуть — только в путь.

Глеб распустил поясок рясы и стянул её через голову, оставшись в шароварах и тёплой рубахе. Показал, что за голенищем правого сапога у него имеется нож с длиной лезвия в две ширины ладони — гораздо короче, чем кинжал, выданный пану.

Тот перекрестился и бросился вперёд. Не пытался решить дело одним тычком, клинок в его руках описывал сверкающую восьмёрку, перекрывая всё пространство впереди дуэлянта. Пара литров вина, влившихся в его утробу, никак не повлияли на подвижность и стремительность — организм был привычен к возлияниям.

Глеб принялся отступать, Анджей наседал, подбадриваемый болельщиками. Генрих молчал, не досаждая подсказками «под руку», понимая, что оба недооценили голоштанного шляхтича. Трусость того превратилась в противоположность: маниакальное желание убить испугавшего.

В какой-то миг Глеб вроде бы оступился и брякнулся на снег, перемешанный с грязью, после чего снежный ком полетел в физиономию Анджея, а движение клинка на миг сбилось с ритма. Этого хватило. Майор бросился на противника прямо с земли и перехватил запястье с кинжалом.

Дальше — дело техники. Пан грохнулся ничком с вывернутой за спину рукой. Глеб отобрал кинжал и наступил сапогом поверженному на затылок. Левой подбросил кинжал в воздух и поймал.

— Панове! Как по вашим обычаям — прирезать засранца или проявить милосердие Божие?

Он насладился замешательством. Ни в какие обычаи не входило, чтобы в Речи Посполитой безродный чужестранец топтал шляхтича — и самого, и его достоинство. Тем более неуместно было бы прирезать его как свинью.

Вперёд шагнула вдова.

— Отпусти племянника. Не ведает он, что творит.

— Отпущу, — легко согласился победитель. — Но с условием: добровольно принять епитимью. Сходить в костёл и двадцать раз прочесть «Отче наш».

И хотя добровольность, когда тебе выламывают руку, а голову втоптали в грязь и грозят смертью, такая себе добровольная, Заблоцкая кивнула. Из-под сапога тоже донеслось нечто соглашающееся.

Глеб пару раз подкинул кинжал в руке, затем, перехватив за лезвие, метнул в дверной косяк.

— Слышал, панове, есть на востоке такой обычай: защищать сталью входную дверь. Тогда никакая нечисть не заберётся внутрь — досаждать хозяевам. Мой подарок вам, дорогие панове.

Ковальски, а это он одолжил кинжал, попытался его вытащить, но клинок даже не шелохнулся.

— Верно, придётся кликать кузнеца, — огорчился шляхтич.

Ковальского не вдохновила идея оставить кинжал в двери для защиты не своего дома от нечистой силы.

Побитый за стол не вернулся и куда-то исчез. Вероятно, не чувствовал бы себя уютно. Гости Заблоцких шумно обсуждали поединок, хозяева цвели от восторга: вон какое крутое развлечение устроили, показательное шоу заморского боевого монаха. Ещё одна разновидность понтов. Ради неё пентюха Анджея не жаль.

Снова перемена блюд. Фильм «Иван Васильевич меняет профессию», часто вспоминаемый Генрихом, не мог передать всего разнообразия снеди, его снимали в советские времена тотального дефицита, и даже бутафорские-киношные яства с как бы царского стола уступали реальному великолепию еды в довольно рядовом фольварке. Вот только без «танцуют все» и без сдобной царицы для центрального персонажа.

Чревоугодное веселье затянулось до сумерек, лишь тогда гости принялись разъезжаться. «Американцам», естественно, был предложен ночлег. Пан Заблоцкий не возражал, чтоб путники задержались подольше. В день созыва сеймика свозил бы их в городок, служивший центром повета (он называл его на польский манер — «повят»), где понтовался бы оригинальными гостями перед остальной шляхтой округи, не менее чем голландскими ходиками.

Им постелили в отдельной комнате на перинах сказочной толщины. Глеб настоятельно попросил помыться, девка принесла бадью тёплой воды и игриво подмигнула: не нужно ли святым отцам каких-то других услуг?

Проводив холопку с пониженной социальной ответственностью, Генрих озадачился вопросом — считать ли супружеской изменой секс на задании в прошлом.

— Технически тело осталось в «Веспасии». Здесь мы как бы в виртуальной игре, только опасной и реалистичной по ощущениям. Чо такого, если перепихнусь?

Глеб подошёл к решению с монашеской прямотой.

— Допустим, ты предложил девке задержаться и чпокнул её. Скажи, Генрих, это ты бы трахался или Пушкин? Ты! Значит, твои молодые гениталии пусть терпят. Хоть и мне порой свербит. Уровень тестостерона как у тридцатилетнего, пальцем его не заткнёшь.

— А когда вернёмся в шестидесятилетние тела… У меня ещё и ноги нет, не только потенции. А тут время теряю.

— Поэтому если путешествия в прошлое поставят на поток, я уверен, кто-то не захочет возвращаться к яме.

Сифилис в этом времени уже известен. Но, конечно, распространённость венерических заболеваний куда ниже, СПИДа нет, а нежелательную беременность предотвратит Мироздание, ему ни к чему лишние люди. Соблазн велик… Тем более, восточноевропейские девицы чистоплотные, в баню ходят, это вам не французская знать, моющаяся раз в год и носящая щипцы — давить вшей.

Утром поднялись поздно. После вчерашнего ни есть, ни усугублять не хотелось. Глеб вполуха слушал за завтраком разглагольствования хозяина и бурчание его матушки. Судачили о будущем их дочери. Если старший сын наследует поместье, а младший выбрал духовную карьеру, паненка же предназначалась в жёны магнатскому сыну… Оставалось только найти того магната и убедить кого-то из его сыновей сделать выбор в пользу Заблоцкой.

Откланялись, благословив хозяев фольварка и их чад. Уже во дворе Генрих предложил:

— Если объехать деревню, там есть другая дорога к Менскому тракту. У меня хреновое предчувствие. Вчерашний придурок не явился к завтраку, что для приживалки странно.

— Думаешь, устроил засаду на дороге? Заехать что ли к Ковальскому, пусть Анджей помёрзнет? — Глеб, усмехнувшись, сам себе возразил: — Не пойдёт. И так делаем меньше расчетных двадцати вёрст в день. А что там с нашим Кириллом, вдруг его повязали и обувают в испанский сапожок…

— Вроде же на Руси другие пытки? Главное — его живого притащить к яме перехода. Даже если ему ноги оторвут до задницы, на теле в XXI веке оно никак не скажется. Но — чуток неприятно, не спорю.

Очень бы помог карандашный рисунок лица Кирилла в том его воплощении, в котором лейтенант отправился шастать по Литовской Руси. Сделать его было совершенно не сложно, а тут стоило показывать в придорожных трактирах и спрашивать: вдруг кто видел. Но почему-то столь очевидная мысль в «Веспасии» никому в голову не пришла.

Глеб на всякий пожарный проверил кремни, перезарядил пистолет, подсыпал свежий порок на полки. Предосторожность оказалась лишней. Они встречали санные повозки и верховых, но обиженный шляхтич без мизинца на правой руке им не попадался.

Когда свечерело, и пора было дать очередной отдых лошадиным силам, впереди и справа от дороги показался кабак, за ним — несколько бревенчатых изб и сараев. Путники, конечно, могли ночевать и под открытым небом, забравшись под меховую полость в телеге, еды хватало — к гродненским запасам прибавились подарки Заблоцких. Но тепло манило…

Выскочивший пацан лет четырнадцати помог распрячь лошадей и увёл их на ночной постой в конюшню. Медяку обрадовался и обещал накормить их и напоить, «не извольте сумневаться».

Кабак не пустовал. В основном это было скорее питейное заведение, чем харчевня, изнутри доносилось нестройное пение принявших на грудь литвинов. Глеб с Генрихом шагнули внутрь — в густую атмосферу, наполненную кислым духом пива, горечью пригорелого мяса, запахами кожи, начищенных сапог и давно не мытых тел. Так несло практически во всех заведениях этой поры, и дома шляхты отличались в лучшую сторону не кардинальным образом.

Только когда уселись за стол, крикнув хозяину принести мяса и пива, Глеб заметил Анджея. Шляхтич сидел в противоположном углу, прикрытый отчасти колонной, подпирающей кровлю, оттого не был заметен сразу. Он что-то уписывал в присутствии мужчины покрупнее себя, тоже, судя по прикиду, шляхетского сословия, рядом сидели четверо хлопцев-простецов, на Украине таких называют «парубки».

— Заметил нас, скотина, — прошипел Генрих. — Как место-то рассчитал! Ждал в тепле да в уюте.

Ясное дело, вариант драки без сабель не пройдёт. Анджей, раз оказался на пути, намерен мстить. Как же, честь поругана…

И срочно сматываться — ни разу не вариант. Лошади отдыхают, их снова запрягать… Да и не уйти на санях от верховых. Значит, проблема как-то решится здесь. Надо надеяться — в лучшую сторону, иначе бы в яме после материализации в XVII веке уже ждало бы предостережение.

Но поскольку такое же предостережение было отправлено Кириллу, но ничего не произошло, Глеб не особо доверял системе аварийного уведомления. Если паны порубят их двоих в капусту, можешь сколько угодно кричать «это несправедливо!», суть дела не изменится.

— Чо жалко, так это не поесть всласть, — согласился Генрих. — Не хочу ввязываться в драку, набив помойник доверху. Объевшись, становлюсь медлительным.

Глеб вытащил пистолет и под столом передал его товарищу.

— Держи. Стрельбы они ждут от меня. Хотя… Из этой пищали сложно попасть в амбар с трёх шагов.

— Вот! Оба направляются к нам, — констатировал Генрих. — Предлагаю выяснить отношения натощак, а потом вернуться и поужинать.

Тем временем шляхтичи приблизились. Анджей схватился за саблю.

— Благослови вас Господь, братья! Говорят, любая дорога быстрее с добрым попутчиком, — Глеб сделал вид, что не уловил его угрожающего жеста.

— Ты не говорил, что они — монахи! — пробасил второй вояка.

— Да какие монахи… Самозванцы! Бандиты!

— Прости его, Господи, ибо не ведает, что творит! — промурлыкал Генрих в унисон коллеге.

Правильнее ехать к намеченной цели, избегая конфликтов и стычек. Но — такое время. Неприятности сами тебя находят, и это не исключение, а норма.

— Меня зовут братом Гленом, со мной брат Генрих, мы — странствующие монахи из заокеанской английской колонии. Как ни прискорбно, пан Анджей был недостаточно учтив вчера, пришлось преподать ему урок. Но, видит Бог, урок не пошёл впрок.

— Сейчас я тебе преподам урок, жалкая тварь!

Он принялся вытаскивать саблю, но товарищ его придержал:

— Не здесь!

К ним подтянулись и парубки, окружив шляхтичей.

— Что же, подышим свежим воздухом, — согласился Глеб. — А ты учти, грешник. Один только помысел к умерщвлению божьего человека обрекает тебя на геенну огненную.

Высокий посмурнел, его пацаны как по команде ступили шаг назад и перекрестились.

Генрих поднялся.

— Соблаговолите назвать ваше имя, пан…

— Пан Збигнев Мравинский.

— Что же, свидетельствуйте со своей стороны. Как ни странно монаху выступать свидетелем на дуэли другого монаха с мирянином, коль Господь так решил, пусть будет… Вверяю судьбу брата Глена в Божьи руки.

Недели пребывания среди иезуитов позволили выучить церковные штампы. Шляхтич явно не верил Анджею, что оба в рясах — ложные монахи, но ничего не предпринимал. По крайней мере, был нейтрализован. Но Глебу этого было мало.

— Позвольте спросить, пан Збигнев. У пана Анджея — вша на аркане. Чем он отплатит вам за поездку сюда, ужин в кабаке?

— Он уверял, что у вас в телеге есть ценное. А забрать награбленное у грабителей — не грех.

Пан смутился, понимая, что повторяет за Анджеем ахинею.

— Тогда я покажу своё самое ценное оружие. Оно там — в телеге.

Глеб достал из-под рогожи дрын, припасённый ещё в самом начале пути — для защиты от волков. Навыки выживальщика позволяли ему использовать в качестве оружия любые предметы. Но дубина против хорошей сабли — перебор.

— У него ещё пистоль есть! — промычал Анджей, уже обнаживший саблю.

— Нет! — тот, как и вчера, скинул рясу, показывая, что под ней за поясом нет никакого оружия. — Из пистоля я тебя сразу убью. Но одно дело — отправлять к Богу индейских нехристей-язычников. А вот католика — грех. Придётся ещё раз проучить.

Дубинка в руках Глеба начала вращаться. Дуэлянты стояли друг напротив друга, слабо освещённые отблесками из окна кабака. Анджей отвёл саблю для удара, выбирая момент. Его противник с жонглёрской ловкостью перебросил дубину в левую руку и снова раскрутил, а правой рукой неожиданно метнул нож.

Он впился в выставленную вперёд ногу шляхтича, на две ладони выше колена.

— Холера ясна! — взревел тот и кинулся в атаку, вырвав клинок из раны.

Глеб уклонялся и увещевал: давай прекратим, иначе истечёшь кровью. Вряд ли зацепил бедренную артерию, но всё же струилось обильно, чёрнотой на фоне снега.

Генрих видел: у раненого аффект, он не внемлет никаким доводам разума. Скоро упадёт от потери крови, но пока машет саблей отчаянно, без всякой техники фехтования, одержимый единственным желанием — развалить соперника от головы до развилки, и хватит ли у Глеба везения уклоняться ещё сколько-то минут.

Тот не стал слишком надеяться на судьбу и подставил дубину под удар, а в момент, когда сталь врезалась в древо, сделал выпад ногой, попав Анджею в предплечье.

Сухо треснула кость. Пан уронил саблю на залитый кровью снег, потянулся к ней левой рукой, но Глеб не позволил, врезав по голове половинками посоха, после чего откинул саблю пинком подальше.

Генрих торопливо подхватил её, а также ножны, протёр лезвие снегом.

— Добрая сабля. На базаре грошей двадцать дадут.

Глеб же бросился спасать раненого, пережгутовал бедро, промыл горелкой рану.

— Пан Збигнев! Это недоразумение надо отнести в тепло, зашить рану, наложить лубок на предплечье. Выздоровеет — отмолит грех. А коль сейчас отдаст Богу душу — прямая дорога в ад.

Шляхтич окончательно уверовал в церковную принадлежность чужестранцев и принялся распоряжаться. Холопы потащили Анджея в избу за кабаком, снятую заранее, там Глеб продолжил врачевание.

Раненый, придя в себя после лёгкой контузии, начал сопротивляться, невзирая на потерю крови. Генрих попросил пана Збигнева подержать голову остолопа и насильно влил ему в рот пару стаканов горилки. Минут через десять «анестезия» сработала, удалось зашить дырку.

— Святые отцы! — попросил поляк по окончании обслуживания его незадачливого коллеги. — Пшепрашам, что согласился участвовать в богопротивном деле. Анджея знаю давно, не подозревал, что он поступит недостойно шляхтича. Разделите с нами ночлег! Места всем хватит. Утром посмотрите, как он — оклемается или Бог иначе решит. Я угощаю всех ужином!

— Но вам же не перепадёт никакой обещанной им добычи! — усмехнулся Генрих.

— Честь шляхетская — важнее любой добычи, — важно отрезал тот. — Поблагодарив, я поступлю достойно. А Анджей… Бог ему судья.

Путники переглянулись и одновременно кивнули, после чего отправились к телеге — переносить в дом всё своё нехитрое имущество, чтоб под покровом ночи оно невзначай не сменило владельца.

Если «благородный» намеревался убить и ограбить монахов, чего ждать от простых литвинов, среди которых немало лихих людей?

* * *

Примечание: изображение банных процедур взято из открытых источников в интернете, их несколько, в т.ч. https://www.techinsider.ru/editorial/666153-skolko-raz-v-zhizni-mylis-evropeycy-v-srednie-veka-i-mylis-li-voobshche/

Глава 5

Кроме двух-трёх ночлегов под открытым небом, в холоде, но без извечной вони, удавалось найти пристанище — в придорожном общепите или в деревнях. Так и доехали до окрестностей Менска, без особых приключений, где нашлось место для очередной остановки.

Корчма близ Ракова впечатляла размерами. По меркам XVII века это был целый придорожный комплекс для путников. Наверно, сказывалась близость замка князей Сангушко. Вряд ли кто осмелился бы бузить и грабить, поскольку сюда постоянно заходили ратники из замковой дружины, корчмарь их обслуживал с особым рвением.

Вечером, когда сюда добралась пара путешественников из «Веспасия», зал корчмы был набит битком, едва нашлись места за общим длинным столом.

Как и всюду, заведение служило своего рода клубом. Атмосферу подогревали музыканты, воспевавшие преимущественно ратные подвиги литвинов — как против Московии, так и европейских противников. Будущих партёров по НАТО шляхта не жаловала и не жалела. Пирующие радостно подхватили нестройным хором, когда лабухи затянули балладу о походе гродненских хулиганов на Гамбург, где победителям достался оригинальный приз: пять тысяч чистокровных немецких фройлян. Когда пара литвинов не поделила одну из красоток, самый «мудрый» из них разрубил немку, сказав товарищу: выбирай любую половинку.

Глеб заметил, что здесь, отъехав каких-то две с половиной сотни вёрст от Гродно, они с Генрихом увидели совершенно иную Литовскую Русь — глубинную, практически не ополяченную. Здорово изменился язык. Например, пан Заблоцкий называл дочь «цу́рка мо́я», ближе к Минску в такой же ситуации говорили «мая́ дачка́». Песня про расчленение германской пленницы звучала на языке, похожем на белорусский XXI века:

Але неяк два літвіна

Сварку распалілі,

Найпрыгожую дзяўчыну

Між сабой дзялілі.

Не змаглі прыйсці да згоды

Мірным годным чынам,

Першы вырваў меч із похваў

І рассек дзяўчыну.

І прамовіў, што ня варта

Торгаць немку тую.

Падзяліў яе на часткі:

«Выбірай любую!»

Накричавшись в такт музыке, посетители принимались обсуждать политику. Особенно — начинавшуюся войну с русским царём Алексеем Михайловичем. Собственно боевые действия начнутся позже — в мае, пока ещё ничего не было потеряно, настроение преобладало шапкозакидательское, вспоминали победы над московитами, поход Острожского на Оршу, захваченный и присоединённый к Литве Смоленск…

— Когда Гитлер напал на Польшу, в первый же день войны поляки заключали пари: через две или через три недели непобедимое Войско Польское войдёт в Берлин. А где-то через три недели немцы взяли Варшаву. Вот оно с каких времён тянется, — вполголоса шепнул Глеб. — Понторезы хреновы!

— Чо… Это мы с тобой умные, знаем, что литовцы способны мобилизовать лишь какие-то жалкие четыре-пять тысяч «посполитого рушення», ещё сколько-то в «компутовое» войско, наших же с боярином Шереметевым пришли десятки тысяч, в «Веспасии» говорили. Пока живут представлениями о прошлых успешных походах, победах над Ордой у Синих вод да над немцами под Грюнвальдом, иллюзии непобедимы.

Глеб из почёрпнутого перед отправкой в прошлое вспомнил бы Ведрошскую битву с примерным численным равенством сил, когда армия Русского государства разгромила и почти полностью истребило литовско-ляшское войско под командованием «великого» литовского гетмана Острожского, после чего Литва потеряла около трети территорий, а приставку «великий» к титулу гетмана уже невозможно было воспринимать без кавычек и иронии. Пленённый, тот изменил Литве и принёс присягу русскому государю, потом изменил московитам и вернулся к Литве. Хоть разбил передовой русский отряд под Оршей, но провалил компанию по взятию Смоленска… А теперь на юге белорусских земель бушевало казацкое восстание, бунтари убивали шляхтичей сотнями, забирали целые города. В общем, к началу очередной русско-литовско-польской войны количество военных неудач литвинов уже намного превышало удачи, о чём хихикали сыновья пана Заблоцкого в адрес «героического» пана Анджея, участника всех слитых Речью Посполитой битв.

А ещё Глеб не любил войну. После 24 февраля 2022 года волонтёрил в Донецкой области, на службу в армию России или в ополчение двух республик уже не взяли бы и по возрасту, и состоянию здоровья. Работал спасателем и видел, что наделала ракета, попавшая в больницу. Украинский «хаймерс» или сбившаяся с цели российская, в первый момент было не важно. Вытаскивали уцелевших. Потом просто тела и их фрагменты. Оттесняли обезумевших от горя родственников. В двадцать третьем вернулся в Москву — не выдержал.

Война не щадит и совершенно к ней непричастных. Об этом Глеб помнил по KFOR. В девяносто девятом «особо точные» управляемые ракеты НАТО порой не попадали не то что по военным объектам, но даже по Югославии, прилёты отгребли соседи. Любой, желающий развязать войну, должен учесть: массово пострадают гражданские и, вероятнее всего, не только на стороне противника. Здесь, на рубеже Средневековья и Просвещения, никто ни о чём подобном не задумывался, ни Алексей Михайлович, сделавший войну неизбежной присоединением Гетманщины, ни поляки, нарушившие Виленское перемирие 1656 года ради отвоевания утраченных белорусских земель.

Историческому экскурсу и воспоминаниям помешали рекрутёры.

Их было трое, один держал шест с прибитым наверху изображением герба Сангушко, украшенного двумя «пагонями», то есть всадниками, поднявшими меч над головой. Другой, в коричневой рясе, походил на священнослужителя-униата. Он держал стопку листов, чернильницу и перья. Третий, прилично одетый как шляхтич, но без сабли, громко вещал, призывая вступить в хоругвь его господара — князя Сангушко.

Стало быть, в преддверии военных действий с Московской Русью в Литовской Руси объявлено посполитое рушенне. Каждый шляхтич обязан явиться на службу сам, а если по старости или от ран не способен держать меч или копьё, отправит сына, с ним — сколько-то ополченцев, в зависимости от числа проживающих семей на его землях. Коль нет в семье воинов, должен снарядить сколько-то вооружённых конных слуг… В теории. Похоже, в реальности военкомат не справляется, и Сангушко оказался вынужден призывать наёмников, хотя те обходятся дороже.

Что примечательно, о нём говорили «господар» Сангушко, а не «пан». Чем дальше на восток, тем меньше полонизмов.

Поскольку желающих вступить под знамя с двумя «пагонями» пока набралось… примерно — ни одного, свободный от записи новобранцев литвинский поп втиснулся между мирянином и Глебом. Кружка у святого писаря имелась собственная, но пустовала, и майор щедрым жестом плеснул «коллеге» пива до краёв из своего кувшина.

Эдуард фон Грютцнер. Монах, сидящий с пивной кружкой. 1904 г. Из частной коллекции

Литвин обрадовался.

— Да возблагодарит тебя Господь, брат во Христе. Откель? Из каких краёв будете?

Он был старый, седой, толстый. Макушку прикрыла коричневая шапочка.

Отработанная в Гродно и у Заблоцких легенда о вояже из-за океана была воспринята без сопротивления. Просто послать униата подальше Глеб не рискнул: время военное, в корчме полощут горло стражники из замкового гарнизона, с любыми подозрительными типами разговор будет короткий… Майор добавил:

— Скажи, брат. Слыхали мы ещё об одном пилигриме, собирающем древнюю мудрость. Не чул о таком?

При описании Кирилла поп пожал плечами и снова протянул кружку. Халявное пиво святоша усваивал весьма охотно. Тем более, здесь его варили на славу: тёмное, терпкое, с лёгкой горечью и небольшой кислинкой, оно отлично заходило и под мясо, и соло. В прежней жизни отставные капитан и майор вынуждены были мириться с ограничениями: в возрасте шестьдесят-плюс пиво могло поднять давление, да за объёмом пуза и за весом приходилось следить. Главное, нет у российского пива третьего тысячелетия столь натурального аромата (если не считать крафтовое), то ли вода другая, то ли химию добавляют, то ли бодяжат этиловым спиртом вместо натурального наброда… В общем, в этой аутентичной обстановке пиво из местного кустарного бровара (пивоварни) доставляло куда больше удовольствия, чем бутылочное в Москве.

Учитывая аппетиты униата, Глеб купил ещё один кувшин. Местный сорт назывался «Раковски бурштын», то есть «Раковское янтарное».

— Не время вы избрали, братья, ехать к восточной меже. Московия близко. Война! А что наши брешут — погонят московских ссаными тряпками, так вы не слухайте. Совсем малой я был, вот точно так же шляхта хвалилась — вернём Смоленск во славу литовскую! И где они? Смоленск у Москвы, литвинские ваяры — в сырой земле.

— Неужто дружинники царя Московского убьют слуг Божьих?

— Нас не тронут, — понадеялся старик. — А вот римских католиков ненавидят люто!

Он прочитал целую лекцию, убеждённый, что униаты для православных — «свои», и никаких репрессий ждать не стоит. Литовским иудеям, татарам и католикам придётся куда хуже. Под конец, расчувствовавшись, пригласил даже, обещав замолвить словечко перед отцом-настоятелем. Но путники отказались. Скоро мартовское солнце прогреет землю, и дороги станут непролазными, а проехали лишь примерно половину пути.

На следующий день, на пути к минской заставе, Глеб вспоминал откровения вчерашнего собутыльника.

— Мы с тобой знаем, что полоцкая шляхта русским не сопротивлялась и охотно перешла на их сторону. Поэтому никаких расправ те не чинили. Не рубили женщин на две половинки как литовские беспредельщики. Но в главном святоша не прав. К «своим» всегда безжалостнее, чем к чужим. Вот Ленин с чего начал? Вырезал всех подчистую меньшевиков, а это же была его партия — РСДРП, только менее радикальное крыло…

Генрих, в истории не особо эрудированный и изучавший только XVII век, что необходимо было для задания, задумался над более практическими делами: во что им обходится путешествие. Кроме покупки транспорта, в целом — не слишком дорого.

— Глеб! Я вот почему-то только сейчас прикинул. Если на «Веспасии» научились синтезировать что угодно, почему не производить золото? Беларусь озолотилась бы — в самом прямом смысле слова. Значит…

— Я спрашивал. Электроэнергии уходит столько, что не выгодно.

— Ага… Так я и думал. Теперь прибросим… Мы с тобой были худыми дрыщами, килограмм по шестьдесят. Одежда, обувь, ножи, деньги, итого — под семьдесят кило на брата. Сколько золото стоит?

— Лом — что-то около трёх с половиной тысяч рублей, не помню точно.

— За грамм… Ну, чистое золото раза в два дороже. Пусть семьдесят долларов. Белорусы всё дорогое на доллары считают, заметил? Итого нас в прошлое только по цене электроэнергии… Шоб я так жил! Не менее шести-семи миллионов долларов на каждого! — впечатлился Генрих от устного счёта. — Мы с тобой как Юлия Пересильд и Клим Шипенко на МКС. Но им нормально забашляли. Наверно. А нам капнет командировочных за секунду времени… Нет в жизни справедливости, — потом он хохотнул. — Я вспомнил один боевик про лётчиков, название вылетело из головы, там один пилот-истребитель снимает тёлку, втирает ей: «Правительство Соединённых Штатов доверило мне самолёт ценой шестнадцать миллионов долларов. Так что я кое-чего стою, крошка!»

— Давай, проверь здесь, — поддержал Глеб. — Прилепись к какой-нибудь мещаночке и скажи: ради встречи с тобой белорусы списали из долга перед Росатомом семь миллионов долларов. Как думаешь, отдастся?

— А наш ребёночек вырастет, проберётся в Москву и прирежет в колыбели Петра Алексеевича… Вряд ли. Скорее Мироздание вмешается. Или обломает меня с сексом, или вообще оставит импотентом. Короче, брат Глен из Массачусетса, соблюдаем сдержанность как правильные католические священнослужители.

— Ну а в Лиде чего разошёлся?

При воспоминании о том приключении с вдовушкой не слишком строгих нравов капитан улыбнулся как кот, только что слопавший сметану. Даже облизнулся.

— Надеюсь, Господь мне простит эту слабость. Но, сам понимаешь. Отнимать чужие жизни в прошлом или творить новую жизнь одинаково рискованно.

— Но ты с успехом проделал и то, и другое, не поплатившись.

— Откуда ты знаешь, Глебушка? Миссия далека от завершения. И факт, чо мы с тобой не нашли таблички с призывом срочно бежать назад, оно, конечно, воодушевляет. И всё же мне с каждой неделей оно меньше и меньше кажется гарантией успешного возврата в двадцать четвёртый. Слишком много неизвестных параметров.

Лёгкость нравов женского пола, по меркам эпохи — чрезвычайная, их удивила именно в Лиде. Оба читали, что даже в XIX веке в викторианской Англии молодая женщина не имела права выйти на улицу без сопровождения, а уж заговорить с незнакомым мужчиной на улице, пусть в монашеском облачении, вообще верх непристойности… Но, оказывается, вдовая шляхтянка хоть и не приравнивалась в правах к шляхтичу мужского пола, получала известную самостоятельность. Коль в обязанность входили все заботы по дому, включая хозяйственные, панна распоряжалась имуществом, сама решала, как ей жить, и, что любопытно, несла те же повинности, что и покойный муж на случай посполитого рушення — собрать отряд вооружённых конных слуг и отправить в хоругвь, формируемую в повете. Но, оказывается, это был ещё не предел эмансипации, о чём партнёры узнали, миновав Минск и отмахав больше сотни вёрст в сторону Полоцка.

Весеннее солнце к тому времени обнажило землю, полозья немилосердно скребли, и в одной из деревень местный кузнец снял их с телеги, поставив колёса. Хоть литвин отнёсся к делу серьёзно и смазал оси чем-то пахучим вроде дёгтя и смолы, вскоре путников начал досаждать немилосердный скрип. Поскольку потепление продолжалось, дороги размякли, растоптанные сотнями пар тележных колёс, обода местами проваливались на ладонь, и лошади тянули экипаж с куда большим трудом, чем сани у Гродно. Темп движения снизился до десятка вёрст в день.

А затем с треском сломалась «подвеска». То есть задняя ось. Колесо отлетело, Глеб, дремавший на корме, скатился влево, в грязь, вызвав гомерический хохот проходящих пешком крестьян. Правда, те же крестьяне помогли приспособить трёхметровый дрын вместо колеса, суррогат полозьев. На этом недоразумении выходцы из технологического века добрались до местечка Лепель, сами шли пешком, дабы пара кобыл могла утянуть облегчённую повозку.

Когда дотащились до корчмы, вечерело. Справа от дороги виднелось обширное озеро, ещё не освободившееся ото льда.

Первым делом Генрих кинулся узнавать, где тут можно найти тележный сервис, но его постигло разочарование: прежний кузнец, умелец на все руки, преставился, нового нет, кузня закрыта. Кое-как деревянные оси способны склепать себе в любой сельской семье, но…

В общем, решили расположиться на ночлег, а утром, переспав с проблемой, думать о её решении. А вот за ужином произошло событие, повлиявшее на ближайшие планы.

— Эй! Пилот истребителя за семь миллионов. Гляди, вон подходящий таргет. Для испытания целибатных обетов.

Генрих обернулся. Дама лет двадцати пяти, тридцатилетние в эту эпоху выглядят как пятидесятилетние в третьем тысячелетии, критически окинула взором зал корчмы и отдала короткую команду сопровождающему холопу. Тот мигом отодвинул деревянный стул от свободного стола, смахнул невидимую грязь и умчался делать заказ, чтоб благородная шляхтянка не изволила томиться в ожидании.

Знатность её не вызывала сомнений. Длинная вышитая накидка, пелерина, плащ, сюрко или клок, путешественники так и не выучили названия разновидностей ниспадающих одеяний, так вот, одна только эта деталь верхней одежды стоила, наверно, весьма недёшево — с ценным мехом и золотым шитьём. Даже странно, что панна путешествовала в сопровождении единственного лакея, и с ней не ввалилась целая команда холопов-бодигардов. На дорогах шалили, и не только под Гродно. На постоялых дворах отирались воришки, спешащие умыкнуть что-либо из экипажей.

Черты лица её не отличались от привычных литвинских. Кареглазая, она выпустила из-под меховой шапки с пером длинные блондинистые косы. Лоб, который стоило бы назвать «челом», прорезала единственная морщинка, свидетельница раздумий.

— Благослови меня, брат Глен, на испытание стойкости.

Генрих обтёр руки и губы тряпицей, утираться подолом сутаны подобно местным монахам он не привык, и решительным шагом двинул к «таргету». Монашеский балахон, не слишком уместный для пикапа, здесь пришёлся к месту. Это в московских барах и клубах девушка без сопровождения парня как бы намекает: открыта для общения. Здесь, как бы ни была эмансипирована дворянка, разъезжающая с одним только кучером, переться к ней без приглашения некомильфо… Но совсем другое дело, если ты — духовная особа, несущая слово Божье.

— Желаешь меня упрекнуть в безнравственности и своеволии? — долетело до Глеба.

— Напротив, выразить понимание и поддержку. Неспроста же благородная панна решилась на долгий путь в неспокойное время, когда началась война с Московией. Я — брат Генрих из заморской общины в Массачусетсе, со мной брат Глен. Нас тоже Господь отправил в дальнюю дорогу — к христианским святыням Литовской Руси.

Через несколько минут за столом сидели все трое. Заокеанское происхождение парней из Массачусетса женщину мало волновало. София Понятовская, так дама отрекомендовалась, приняла их статус и только спросила:

— Из какого ордена вы, святые отцы?

— Побойся Бога, господарыня! Какие из нас Генрихом святые отцы… Это — праведники, писавшие великие книги о вероучении. Мы же — обычные люди, принявшие на себя обеты во славу Господа и продолжающие жить среди мирян. Ни к какому ордену не принадлежим, служим Всевышнему и несём его Слово по образу ранних христиан. В священнический сан не рукоположены. На паломничество по Руси нас благословил отец Джонатан, ныне представший перед Небесным Престолом, земля ему пухом. С кротостью несём свой крест… А что тяготит твою душу, сестра?

— Гнусность мужа моего, Чеслава Понятовского. Еду со слушаний дела нашего о разводе. Никогда бы и подумать не могла… Обвинил меня, подлец, что женила его на себе, околдовав волшебными чарами! Так что, святые братья, перед вами натуральная ведьма.

— А красоту тебе даровал сам дьявол? — подхватил Генрих. — Коль так, наши души пришли в смятение. Для чего же пану Чеславу столь глупое обвинение?

— Не столь уж и глупое. В Менске у него торговые дела, там и высмотрел по случаю молодую купеческую дочку, пухлую и свежую как пасхальная булка. Влюбился и задумал развестись, на той жениться. А коль церковь не одобрит развод, вздумал оговорить меня, да так, что имение, мне от покойного батюшки доставшееся в приданое, себе желает оставить. Чает там отдыхать со своей купчишкой.

— Неужто, пани София, не нашлось достойного шляхтича, особенно из вашего рода, поставить наглеца на место? — удивился Глеб.

— Обмельчал мой родительский род, — печально сообщила она. — Что же касается наших так называемых друзей, гостивших в Межице, там моя усадьба и две деревеньки с холопами, поднимавших кубки за мою красоту, хваливших хозяйку за гостеприимство, то весь их гонор вышел как дым в трубу. Кто решится за честь дамы вызвать на поединок её мужа? Тем паче, если шляхтянка обвиняется в ведьмовстве.

— Что же суд постановил? — спросил практичный Генрих.

— Внял доводам моего поверенного. Тот призвал свидетелей, поклявшихся под присягой, что Чеслав, лишь раз увидав, год меня добивался, сватов слал к «коханой»… Ни одни чары так долго не держат душу в плену. Судья спрашивает: отчего же в ведьмовстве жену подозреваешь? Тот: так семь лет живём, и Бог детей не послал, понятное дело — без ворожбы не обошлось. А я не постеснялась: слаб мой муженёк на это дело, какие уж дети. Надеется после развода, что свежая купчишка его вдохновит. Нет, только ещё одной бабе жизнь испортит.

— Представляю…

Глеб отпил большой глоток пива. В каждом новом месте оно отличалось вкусом, но не уступало качеством.

История незадачливого супруга и возмущала, и одновременно всколыхнула некую мужскую солидарность. Признать свою половую слабость — мужику тяжко в любом веке. Но вот перекладывать грех на жену да ещё пытаться её обобрать — подло.

— Суд решил: иск Чеслава Понятовского отклонить, мой встречный признать. Имущество теперь разделено, муж не вправе продать моё приданное и пользоваться доходами с него. Так что я теперь самостоятельная… и чрезвычайно одинокая женщина. С клеймом ведьмы.

— Слышал, у каждой ведьмы есть небольшой хвост. Сестра, не пытался ли твой супруг этим оправдать своё дерзкое обвинение?

Генрих состроил улыбку, замаскировав истинный вопрос: так имеется хвост или как?

— Ему же лучше других известно — никакой чепухи у меня на теле не имеется. Но как показать это судьям? Там же — мужчины!

— Которые могли бы пригласить монахиню, уединившуюся с вами и осмотревшую. Потом под присягой рассказала бы, что не узрела никакого ведьминского знака. Но, я так разумею, итог тебя устроил?

— Как тебе сказать, брат Генрих… От козней господара Понятовского я получила охранный лист. Но по-прежнему остаюсь мужней женой. Встретив достойного, не вправе идти под венец, при живом-то первом супруге. Стало быть — не видать мне детей. Прижить внебрачного — грешно…

— Прелюбодеяние есмь грех, — согласился Глеб. — Но Господь велел сотворённым им чадам: плодитесь и размножайтесь. Коль муж не дал тебе счастья продления рода, то Бог простит, если найдёшь иной путь.

Щёки шляхтянки опалил пунцовый румянец.

— Непременно расскажу своему духовнику…

— Ты вольна в своих поступках, панна. Но батюшка, даже рукоположенный, не то что мы с Генрихом — простые монахи, всего лишь человек. А Бог живёт в вашем сердце. Спроси своё сердце и тем самым спроси Бога.

— Матерь Божья! — женщина всплеснула руками. — Какой же камень вы сняли с моей души!

Далее говорили о вещах более практических. Софья настояла всем вместе ехать в Межицу, там повозке заокеанских братьев дадут достойный ремонт, чтоб экипаж выдержал дорогу до Полоцка и обратно.

— Только чтоб не случилось, как в фильме «Формула любви», где местный мастер специально разобрал карету графа Калиостро ради задержки их отъезда, — промолвил Глеб по окончании ужина. — Нам необходимо в Полоцк. Следов Кирилла ни разу не обнаружили, а дорога-то одна. Он верхом ехал, колёса не менял. Быстрее нас. И вряд ли задерживался, как мы в монастыре. Что с ним стряслось, не знаем.

— Верхом соглашусь только на мотоцикл… А София-то какова! Расцвела прямо, когда ты разрешил ей грешить. Приедем к ней в поместье, держите меня трое!

Для усиления искуса Глеб на следующий день отправил сладкоречивого монаха в её возок, а сам шёл рядом с лошадьми, тянущими сломанную телегу. Часа в три после полудня действительно прибыли в поместье, гораздо большее, чем у Заблоцкого. Двухэтажный особняк, возвышающийся в стороне от хозпостроек на невысоком холме у излучины реки, крупным шрифтом сообщал о состоятельности владельцев, круче — только магнатский замок. Почему София сэкономила и не взяла сопровождающих слуг с оружием? Верно, лишний раз пыталась показать самостоятельность.

Изображение из открытого источника https://babiki.ru/blog/zawieruszynski/62966.html

— Задержимся хоть на денёк? — полувопросительно заявил Генрих, выбравшись из экипажа. — Помоемся как люди, в баньку сходим. А то запаршивеем скоро. Умерщвление монашеской плоти — не для меня, майор.

— Убедил. Ночуем. Только завтра утром — в путь.

Боевая задача никуда не делась. Но одновременно произошло врастание в местную жизнь. Привыкли к её мелким радостям. А как иначе?

* * *

Авторское примечание к главе пятой. Баллада «Поход на Франкфурт» поэта XVI века М. Стрыйковского приведена в обработке З. Сосновского. Исполнение этой баллады фолк-рок группой «Стары Ольса» можно услышать и увидеть тут: https://www.youtube.com/watch?v=nqGWhQf9LxU

Глава 6

Выехали на утро, когда София ещё почивала, не выйдя к завтраку. Генрих выглядел истощённым, но весьма довольным.

— И правда — колдунья! Пусть без хвоста, — делился он впечатлениями, подстёгивая лошадей. — Конечно, всяких постельных хитростей нашего времени не знает, зато страсти — вагон. Как набросилась! Жаль, что ты не присоединился, намекала же. Её запала хватило бы и на двоих, и на троих. А, пуританин?

— Да, пуританин. Пришла холопка, натёрла мне спину в баньке мочалом, и это всё. Потому что… Вот представь, возвращаюсь домой в январе двадцать шестого. Жена между делом спрашивает, как оно там, в командировке. Не прямо так, но ясно намекает. Конечно, с полной уверенностью могу поклясться, что мой шестидесятитрёхлетний вялый стручок ни в какие норки не заглядывал. И это будет правда. Но не вся.

— Ей же не обязательно знать подробности.

— Но я-то знаю.

— А уверен, что благоверная тебя всегда верно ждала? Из Афгана, из Сирии, из Грузии. Короче, отовсюду, куда тебя заносило. Это только у Штирлица жена терпела десятилетиями ради единственной встречи в кафе. И то — кино. Представь, они не виделись лет десять-пятнадцать, бедняжка постарела. Напротив — красавец-мужчина в чёрном мундире СД, вокруг полная Германия молоденьких вдовушек, чьих Гансов наши отцы и деды перемножили на ноль на Восточном фронте. Если бы Штирлиц не трахался периодически с бабами, его моментально взяли бы под колпак: спит с мужиками, с козами или с кем-то ещё? Ради одной только шпионской легенды должен был присовывать. Советская супруга всё понимает… но и она — живой человек, от неутолёнки на стену лезет. Или нет?

— Ты прав в одном: это — всего лишь кино. Штирлиц как идиот расхаживает в чёрной парадке, а не в сером мундире и серой рубашке, как ему положено. Чёрное эффектнее на экране, и плевать, как они одевались в реале. Ещё у них в СС болталась какая-то Барбара, хоть, на самом деле, к СС никто женщин на пушечный выстрел не подпускал. Я уж молчу про холодильник «Саратов» в его квартире и ЗИЛ-130 на дороге у Берлина сорок пятого года, оттого придумано столько анекдотов про Штирлица. Что же касается моей Зины — не знаю и не хочу ничего знать. Поводов для подозрений не возникло. Глубже копать не собираюсь. Как и тебя осуждать. Твоя семья — твои дела.

— Ну, чо, я вне подозрений, — хохотнул Генрих. — У меня же не только нога оторвана. Внизу живота тело осколками посекло. Так что мой дружок служит лишь для мочеиспускания. А здешний — вполне живой. Отпусти мне грех прелюбодеяния, брат во Христе!

— Не богохульствуй. Лучше исповедуйся настоящему батюшке. Здесь. Вернёмся в «Веспасий» — там никак. Режим секретности и на общение с церковниками распространяется.

— Ага. Приду к нему и скажу: отпусти мой грех, отец Онуфрий, ибо сожительствую я с мирянками, кои родились лет на триста раньше моей законной супруги… Он ответит одно: не юродствуй. Быть юродивым, кстати, здесь грехом не считается.

Так, за досужими разговорами, коротали время до обеда, когда их догнал и обогнал конный отряд. Впереди трусил жеребец, везущий явного шляхтича, горделиво держащего голову. Кроме сабли, другого оружия не имел, а вот его холопы держали длинные копья. Несколько запасных лошадей везли тюки, возможно — доспехи господаря.

Кадр из фильма «Огнём и мечом» режиссёра Ежи Гофмана

Двигались они не шибко быстрее телеги «монахов» и пропали из виду не ранее, чем через полчаса.

— Обрати внимание, кроватный боец. Я насчитал двадцать два всадника. На востоке началась нешуточная война. А ведь это первый отряд, виденный нами на пути в Полоцк или Витебск. Нам говорили — Полоцк сдадут русским без боя. Там воевать некому.

— Слушай, майор… А ты ваще — за кого? Сейчас говоришь, будто стоишь за Речь Посполитую против Русского царства. Хоть времена другие, для меня всё чётко: Москва — наши. Любой, кто против, он — враг.

— То есть предки белорусов — твои враги? Нет, брат католик. Для двух русских народов — московского и литовского — это гражданская война. Про поляков не говорю. А вот что московиты будут убивать литвинов и наоборот, ни разу не радует. Тем более, такое бывало. И ещё будет — до самых разделов Речи Посполитой.

Генрих возмущённо фыркнул. Он учил историю XVII века перед отправкой сюда вместе с Глебом и по той же программе, но предпочитал мыслить более прямолинейно: свои, чужие, и к чёрту детали, к чёрту оттенки. В прошлом и без того хватает трудностей.

После того, как дорога ушла на восток к Витебску, их повозка свернула на север к Полоцку. Что примечательно, на развилке стоял каменный указатель. Чуть далее — приметная таверна, украшенная табличкой над дверью с названием: «У жида». Кстати, к востоку от Гродно евреи встречались редко. Видимо, их час придёт, когда белорусская часть Литвы обезлюдеет после начавшейся войны.

Больше никаких военных отрядов не попадалось. Зато их нагнал свадебный поезд — карета с гербом, пара повозок попроще и несколько конных с саблями на боку. Судя по расшитым камзолам да ярким сапогам — красным, а у одного из шляхтичей ярко-жёлтым, собирались веселиться, отнюдь не воевать с Русским царством. Какое тут «посполитое рушение» с мобилизацией холопов в ополчение — даже и представить трудно, что очень удивляло. Литвины, гордящиеся воинственностью и удалью в бесчисленных битвах с Московской Русью, и в ус не дули, когда восточный сосед-неприятель объявил очередную войну.

Через неделю, наконец, показался Полоцк. От путников его отделяла широкая Двина, на противоположном берегу возвышались соборы, каменные и деревянные, размерами и количеством соперничающие с гродненскими. Отчётливо выделялись два соседствующих замка. Даже издали было заметно: городские укрепления изрядно порчены пожаром. А ведь русские войска ещё даже не начинали.

Лучше выглядели посады, ряды невзрачных избушек, ничем не лучше, чем в деревнях близ поместий, где приходилось останавливаться. Вероятно, они точно так же пылали и выгорели, но восстановить их было неизмеримо проще, чем застройку центра.

Но хуже всего, что на обоих берегах виднелись чернеющие брёвна некого сооружения — то ли моста, то ли переправы… Двина вскрылась, несла крупные льдины. Кирилл наверняка пересёк её, если, конечно, благополучно добрался сюда, пока лёд стоял крепкий.

— Можно было ещё денёк-другой с Софией покувыркаться, — задумчиво бросил Генрих, оправдывая переиначенную поговорку: кому что, а импотенту — знойную подружку.

— То есть государство потратило свыше семи миллионов долларов, забрасывая тебя в прошлое, чтоб ты снова резвился в кровати? Капитан, ты ничего не попутал?

Тот не ответил, только шумно вздохнул.

Как бы то ни было, пробовать пересечь реку прямо сейчас выглядело очевидным безумием. Разве что перепрыгивая зайцем с льдины на льдину… с почти стопроцентной вероятностью, что авантюра закончится купанием, возможно — последним в жизни.

Глеб оглянулся. Среди россыпи избушек на левом берегу, где они стояли, упёршись в водную преграду, глаз выхватил длинное строение, окружённое забором. На браме выделялась вырезанная в деревянной доске польская надпись Tawerna żydowska. Видимо, принадлежность к роду «христопродавцев» считалась местным знаком качества. Во всяком случае, все встреченные по пути точки общепита, принадлежавшие богоизбранным, непременно носили обозначение «жидовский». А может, это просто предупреждение: здесь не подают свинину.

Поскольку местные путники знали: в конце марта Двина становится непроходимой, никто и не ездил, оттого Глеб и Генрих заняли место за столом в полутёмном зале совершенно одни. Дневной свет слабо проникал сквозь крохотные оконца, на свечах еврей откровенно экономил.

Поскольку гостей не ждал, он срочно отправил чернявую девку зарезать и зажарить петуха, сам налил пива в три высоких деревянных кружки, подсев к путникам. И, наверно, это был самый заинтересованный слушатель из всех встреченных. Звали его неоригинально — Моисей.

— Говорите, панове, Земля наша — как шарик, и Америка на другой её стороне? Вот удивлю нашего ребе… Дикари у вас нагишом бродят, руки-плечи голые? Ой вей, какие себе бесстыдники!

От вынужденной паузы из-за ледохода владелец таверны скучал и откровенно радовался хотя бы паре клиентов.

— Как же ты ходишь к ребе, Моисей? Синагога, верно, на том берегу? Кстати, чего же ты держишь заведенье на левом? — спросил Глеб.

— Таки столько хочешь сразу знать… Да, была у меня корчма, в Старом замке. Так спалили её погромщики, просчитавшись: огонь весь город накрыл. Оба замка и все дома внутри выгорели. Мы с Исфирью и детками едва успели сбежать, русские, говорят, что грабёж затеяли, так и остались в корчме — под рухнувшей крышей. Бог всё видит!

— Это же сколько вас, иудеев, надо, чтоб такую ненависть вызвать? — удивился Генрих, понимающий, что чем дальше на восток, тем этого народа меньше.

— Сколько нужно евреев, чтоб начался погром? Таки ви не поверите. Хватит одного. Есть кого громить — пойдут громить! Нет уж. Здесь меньше на виду. На праздник Пурим по льду ходили в синагогу. До Пейсаха река точно очистится. Жаль Пурим не застали… Весёлое время! Вино пьём, гуляем, песни поём. Как русский поэт сказал… — он почесал голову, увенчанную ермолкой. — Вот, вспомнил:

Вино хвалити или хулити — не знаю,

Яко в оном и ползу и вред созерцаю.

Полезно силам плоти, но вредныя страсти

Возбуждает силой свойственныя сласти.

— Кто же такие вирши пишет? — заинтересовался Глеб. — Мещанин лёгкого нрава?

— Напротив. Очень даже духовное лицо. Самуил Петровский, в униатском монашестве — Симеон. Дидаскал монашеского братства в Богоявленском монастыре, у гоев весьма известен.

Генрих опустил кружку на стол и хлопнул себя по лбу.

— Ты понял? Это же Симеон Полоцкий! Нас учили, что он вернётся через год, имя Симеона примет в православном монашестве, когда Полоцк будет у Алексея Михайловича.

— Шо вы такое говорите! — всполошился Моисей. — Сюда московцы придут?

— Это только предположение. Но — весьма вероятное, — исправился капитан.

— Ой вей… Значит, не на левый берег надо было, а дальше, куда дальше… Нет места на земле бедному еврею. Даже если она — шарик. Может, в этой вашей Америке…

— Там тоже не сладко, — огорчил Глеб. — Если бы вы с сородичами собрались большим числом, наняли несколько кораблей и образовали бы в Новом Свете свою колонию, вам удалось бы, наверно, организовать Новый Иерусалим.

— Ершалаим один, где был построен и разрушен наш Храм. Всем народом мы вернёмся только туда. Но… пустые мечты.

— А если я скажу, что у меня был вещий сон: через триста лет там у евреев будет своё государство, и они откопают остатки храма? — не удержался Генрих.

— Не искушайте бедного еврея несбыточными посулами, — печально произнёс Моисей.

Такими разговорами они развлекались ещё трое суток вынужденного безделья, заодно выведав подробности о месте проведения будущей акции. Общительный предприниматель знал об основных униатских и католических объектах массу деталей. Помимо прочего, со вкусом смаковал про конфликты между православными и униатами, особенно про Витебское восстание, где недовольные насаждением западных конфессий православные где-то лет тридцать назад с чисто русской последовательностью устроили бунт и забили насмерть униатского архиепископа.

— Я вам так скажу: не станут полоцкие город оборонять. Даже воеводы у них нема! Гетман Кишка в январе представился. Радзивил, маршалок великий литовский, этот шлимазл, не глядя на войну, взял себе и уехал на южные воды — лечиться, здоровье, ему, вишь, важнее. Солдат у них горстка, замки как порушены пожаром, так отстроены кое-как… С кем, как воевать? Так что — ваша правда, путники заморские. Будет Полоцк у ног Алексея Михайловича. А мне? Бежать, с Исфирью и детками. Пока — к Менску, там Бог подскажет. Азохен вей…

Не ограничиваясь ток-шоу с Моисеем, офицеры гуляли по левому берегу Двины, где началось оживление: к ней таскали плоты, чтоб к окончанию ледохода спустить их на воду, соединить и тем самым связать Полоцк с Центральной Литвой наплавным мостом.

Только за целый грош (серебряную монету) Глеб сторговал, чтоб соединили жёстко два плота и перевезли их повозку с лошадьми как на пароме. До того смелый мужик на долблёной лодке, здесь такие называли «човен», переплыл реку, уворачиваясь от льдин, и протянул длинный канат на тот берег.

Заказчиков транспортировали в два приёма: сначала телегу, потом лошадей, Глеб с Генрихом стояли и успокаивали животных, тревожно всхрапывающих каждый раз, как льдина била о плот, он раскачивался, и перспектива омовения в ледяной купели представлялась очень вероятной. Мужички, тянувшие канат, получили по медяку сверх обещанного и, похоже, готовы были рисковать жизнью на этих условиях хоть каждый день.

К вечеру того же дня, когда стемнело, колёса телеги простучали по бревенчатым мостовым, заставив путешественников проклинать тряску, пробирающую до каждого позвонка. Остановились у монастырских строений — той самой униатской братской школы.

— Прикинь… Это же учитель детей Алексея Михайловича! Писал учебник для Петра Великого! Эх… Занесло бы нас лет на пятьдесят позже.

— Генрих, та эпоха, говорят, была ещё жёстче, чем нынешняя. И в это время, предвоенное, Кирилл умудрился во что-то вляпаться. Надеюсь, в Полоцке найдём следы. А попал бы в мясорубку петровских войн… Пошли, Генрих. Сделаем своё дело — и домой. К интернету, пицце и автомобилям.

— А также к одной ноге и старческой отдышке.

Пока обе нижние конечности, здоровые и молодые, оставались в его распоряжении, капитан легко спрыгнул с облучка. К степенности, больше подходящей монаху, пусть даже живущему в миру, он не привык да и не собрался привыкать.

Аудиенцию у дидаскала они получили моментально, вот только монах Симеон, внимательно выслушавший обоих в церковном дворике, никакой радости от знакомства не высказал. Худой, скуластый, в чёрном монашеском одеянии с клобуком на голове, он мало походил на свои портретные изображения в книгах.

— Уезжайте, братья. Ночлег будет вам. А как только мост наведут — в добрый путь.

— Как так, брат… — взмолился Глеб. — Мы полгода затратили, чтоб добраться в Полоцк.

— Понимаю. Но, Господь свидетель, время выбрали негодное. Третьего дня другой пилигрим с Захода, его мы приняли и привечали, как тать в ночи вздумал украсть крест самой Ефросиньи! Его поймали прямо в соборе, отделали не по-божески, теперь ждёт суда в ратушной тюрьме. Бог милостив, но магистратский суд — нет. Ждёт злодея дыба и петля. А вы, иноземцы, что в самом деле замыслили?

— Готовы поклясться, брат, на Святом Писании и перед Распятием Христовым, что нет в наших помыслах ничего дурного! Тем паче — кражи святыни литовской, — заверил Глеб, Генрих истово поклонился.

— Чудные у вас речи и манеры… Верю, что издалека. После заутрени продолжим беседу.

— Суровый поп, — шепнул капитан. — Так это сейчас, пока молодой. Вот возьмётся за деток Алексея Михайловича ежовыми рукавицами, я не удивляюсь, откуда у Петра Алексеевича садистские наклонности.

— Он старших детей учил, насколько я помню, — возразил Глеб. — К петровскому воспитанию так, с краю… Хотя мы уже увидели различия с тем, что знали. Например, про возвращение брата Симеона, — они шли следом за монастырским служкой, показывающим дорогу к келье. — Хорошая новость, что лейтенант Мазуров жив.

— Плохая, что недолго. И как к нему пробраться — задачка с неизвестными. Тем более отец Симеон намерен нас вытурить. Чот мы ему не глянулись.

— Ну, он же не Софья, запавшая на тебя с первого взгляда. Всем мил не будешь.

Тем временем стемнело. Получив в свое распоряжение монастырскую келью, разумеется, без замков и ключей, это не гостиница, здесь «Бог хранит», прибывшие позаботились о лошадях и повозке.

Пришло время вечерней службы.

— В теории, нам уместнее всего было податься к иезуитам. Благо есть гродненский опыт общения с ними, — прикинул Глеб. — Но кинуть барахло у униатов, а самим дуть к католикам — такая себе идея.

— Думал, Симеон окажется лояльнее. Менял конфессию, это же учит быть терпимее…

— Вот. Я ему втолковывал: мы стали у себя в Массачусетсе католиками лишь потому, что духовный пастырь имелся единственный — католический. Была бы у нас община православная или протестантская, кто же младенца спрашивает о вере, когда его крестят? Ответил: «Бог един».

— И нет Бога кроме Аллаха, а Мухаммед пророк его, — это Генрих произнёс только сейчас, религиозную толерантность Симеона до такой степени он не испытывал. — Айда в Богоявленский. Наша инаковость там объяснима, а если забредём к католикам, снова посыплются вопросы: чо молитесь не так, креститесь без должного рвения. Заодно перед ним засветимся.

Если будущий стихоплёт, воспевавший винопитие, а гораздо чаще — величие русского царя, не обратил внимания, то молившиеся рядом униаты зыркали с подозрением, но молчали.

Поскольку суд и казнь в эти светлые времена — дело быстрое, после молебна отправились на рекогносцировку.

Ночной Полоцк практически обезлюдел, ставни в окнах закрылись, свет внутри стен Верхнего замка пробивался только на первых этажах, где не закрылись таверны, кабаки и прочие питейные заведения. Пара встреченных стражников не произвела никакого грозного впечатления, оба не совсем трезвые, монахов они просто проигнорировали.

Глеб прислушался. Один из них что-то говорил про злоумышленника, намеревавшегося похитить святой крест, и надо бы развернуться да проверить запоры тюрьмы… Второй убедил его — сначала согреемся и опрокинем по чарке, тогда вернёмся.

— Майор! Выходит, тюрьма где-то тут… — Генрих махнул рукой в направлении тёмного проулка, откуда выползли стражники. — Но там уже стена…

Проулок оказался тупиком, заканчивающимся неказистым каменным строением с толстой дубовой дверью, запертой на замок анекдотических размеров. Выше двери просматривался в полумраке ряд узких окон, кошке едва протиснуться, для надёжности ещё и забранных прутьями. Никакая охрана местное Лефортово не сторожила, иначе вряд ли бы замок висел снаружи. Одной стороной тюрьма примыкала к земляной насыпи, сверху на которой возвышалось бревенчатое крепостное укрепление.

Генрих осмотрел замок.

— Сломать — не выйдет. Но в детстве я, когда со шпаной якшался, похитрее замки открывал. Короче, мне понадобятся стальные спицы с загнутым крючком разной длины и немного везения. А ещё — факел, чтоб видеть внутри.

— И ещё один монашеский балахон. Заметил? На нас никакого внимания не обратили.

— А давай что-то споём пьяными голосами. Белорусу понятное. «Косил Ясь конюшину» или…

— Или битловский Yesterday. То, что никто больше здесь не может… Петь умеешь?

Генрих удручённо вздохнул. Его вокальный опыт ограничивался участием в ротном хоровом исполнении, точнее — громком рёве «А для тебя, родная, есть почта полевая» под аккомпанемент грохота сапог по плацу, у Глеба обстояло не лучше. Вариант скандировать «Спартак» — чемпион' они отвергли, потому что заключённый темпонавт, скорее всего, решит, что от голода и побоев у него поехала крыша, нежели догадается, что коллеги близко.

На следующий день брат Симеон, терзаясь сомнениями и недоверием, всё же сопроводил пару из будущего к Софийскому собору. Именно там хранились древние рукописи. Зачем именно они, а не религиозные тексты, монах так и не въехал. Наверно, вообще отказался бы помочь, если бы Генрих не напел между делом:

Вино хвалити или хулити — не знаю,

Яко в оном и ползу и вред созерцаю.

Симеон, ковылявший по монастырскому двору, встал как вкопанный.

— Где ты это услышал, чужеземец?

— Так много раз, — не моргнул глазом хитрец. — Мы же в тавернах останавливались от Риги до Менска и дальше до Полоцка. Менестрели поют. Люди подпевают. Душевные слова. Меткие. Что за гениев рождает земля литовская!

Лесть была грубая, прямолинейная. Довольно дешёвая: коль еврейский корчмарь Моисей её знает, как и автора, два монаха могли запросто слышать её в Полоцке. Но Симеон купился. Даже морщины разгладились на суровом лице.

— Безделица… Есть же серьёзные, духовные вирши… Идём!

От Богоявленского собора до Софийского вдоль берега Двины было минут пятнадцать ходьбы быстрым шагом. Софийский, кстати, сильно отличался от виденного в учебнике, тот — с высокими стройными башнями-колокольнями, а существовавший в XVII веке отличался от него массивностью и приземистостью.

Симеон свернул раньше, к низкой бревенчатой пристройке, и провёл к клирику, восседавшему за конторкой в окружении натуральных залежей древних книг и свитков. Тот, древностью соперничавший с письменными сокровищами, тоже долго не мог въехать — зачем приезжим старые летописи, тем паче на их изучение нужны годы…

— Епископ наш благословил узнать, когда слово Божие пришло на языческие земли Руси, — вдохновенно соврал Глеб. — А поскольку он нам наказал: знанье — дороже любых людских богатств, я пожертвую целый угорский золотой на ремонт храма, если диакон или кто-то из монастырских послушников перепишет древнюю летопись.

Как и ожидалось, золото на бессребреников произвело надлежащее впечатление, особенно когда монета блеснула в руке. Духовная пища важнее телесной, но одними благими помыслами кровлю не переложишь…

К вечеру того же дня путешественники определились с листами, подлежащими копированию, клирик выделил в качестве «ксерокса» молодого пухлого монашка с коротенькими и очень проворными пальчиками, тот заверил, что может писать по шесть-семь страниц в день, то есть срочный отъезд отложился минимум на полторы недели.

— И ничего не нужно красть! — воодушевлённо рассуждал Глеб, когда оба спешили в Богоявленский к вечерней молитве. — Видел? Записи, что балтское поселение существовало здесь ещё до Рождества Христова, первый замок отстроен лет за сто до легендарного Веспасия, да и о нём упомянуто, правда — нелестно. Напился с подданными, оттого варвары пробрались в Полоцк, убили царскую семью, город разграбили и подожгли…

— Чо другого ждать от будущих членов блока НАТО? — поддакнул Генрих.

— Но — факт. Пришли кривичи. И древнерусское полоцкое государство жило здесь задолго до Киева и Рюрика. Теперь смотри. Мы получаем полноценный список Полоцкой летописи XVII века, подлинный. Кладём в футляр, покрытый промасленной мешковиной, и дружно помираем в яме около Гродно с этим футляром в обнимку. В «Веспасии» нужно будет только организовать раскопки в Полоцке, где-то у Богоявленского собора, чтобы «обнаружить» наш список.

— Напарник! Что мешает и вправду спрятать в подвале собора? Заложить камнями, залить раствором.

Глеб упрямо мотнул головой.

— Триста семьдесят лет — большой срок. Что-то здесь будут колупать, ремонтировать, перестраивать. В нашей яме надёжнее.

— Убедил. Чо же лейтенант не поступил как мы? Дался ему этот крест…

— Тоже не понимаю. Крест потом столько раз всплывал в истории. Если его изъять сейчас, куча парадоксов неминуема. Мироздание — несогласное. Естественно, не позволило забрать реликвию, а пацана обрекло на смерть.

— А мы вступим в бой с самим Мирозданием и спасём белорусского олуха. Если только нам самим Мироздание не надаёт по ушам.

О том, что они не получили предупреждение на срочное возвращение, то есть всё удастся как надо, оба больше не вспоминали, не считая чем-то важным.

Больше занимало другое: как, не привлекая внимания, изготовить набор отмычек, приобрести ещё один монашеский балахон, а также верховую лошадь с седлом и прочими аксессуарами, чтоб Мазуров отъехал от Полоцка на безопасное расстояние и ждал коллег со списком Полоцкой летописи. Нужен сообщник, знающий все ходы и выходы в городе, кто не откажется помочь за пару серебряных монет.

Кандидатура на примете имелась, но только одна.

Глава 7

Ни одна операция не проходит по заранее разработанному плану, потому что Мироздание норовит преподнести сюрприз. А ещё потому, что не всё предусмотрели.

Началось с того, что из клеток, запертых на столь же массивные замки, как входная дверь, наперебой доносились стоны, вопли, проклятия и требования освободить, но только не отклик на вопрос, где содержится Кирилл Мазуров с базы «Веспасий».

— Свободу Анжеле Дэвис! — вполголоса вспомнил Генрих детскую кричалку, которую они орали в пионерлагере по команде вожатого, как можно громче — чтоб услышали в Белом доме.

Лейтенант, едва узнаваемый в свете факела из-за фингалов, украсивших физиономию, молча стоял на коленках, уцепившись пальцами за прутья. Запашок стоял… соответствующий.

Отперев дверь, Генрих подхватил его, Глеб толчком в лоб отправил обратно в глубину камеры другого ароматного сидельца, дёрнувшегося наружу.

Соучастники обсуждали массовый побег всех заключённых, чтоб муниципальные власти терялись в догадках — что это было и ради кого устроено. Но расползающиеся по всему Верхнему замку арестанты наверняка попадутся страже на глаза, а преждевременный шухер осложнит дальнейшее.

— Твою мать! Он совсем больной! — капитан, справившись с запиранием наружного замка, ощупал спасённого. — Прятать его на пожарище — не вариант.

Мазуров кашлял и температурил. В неотапливаемом помещении тюрьмы жестоко простудился. Ну не выживальщик он ни разу.

Первоначальное намерение оставить белоруса в сгоревшем во время последнего пожара и не восстановленном купеческом доме метрах в полутораста от тюрьмы, чтоб утром вывезти из Полоцка, пришлось отвергнуть. Натянув на парня монашеский балахон с низко опущенным капюшоном, они повели товарища к братской школе.

Внимания стражи избежать не удалось. Старший в патруле осветил троицу.

— Кто такие?

— Монахи мы… Брат Антиохий согрешил винопитием, едва сыскался. Ох, влепит ему отец-настоятель епитимью… — горестно запричитал Генрих.

Язык Литовской Руси он уже выучил достаточно, чтоб оба стражника, естественно — не вполне трезвые, купились.

— Разит от них хуже, чем от выгребной ямы, — буркнул второй, и городские копы двинули по своему маршруту.

В келье Богоявленского монастыря Кирилл слегка отогрелся и заговорил.

— Да видел я табличку STOP, раз десять прыгал в яму, вылезал и снова прыгал. Не вернуло меня в «Веспасий», хоть режь!

— Чо… Аппаратура работает, но никто не знает — как. И совсем не факт, что мы вернёмся в XXI век, — приуныл Генрих.

Перед рассветом запрягли лошадей и двинули к мосту. Наверняка кто-то из униатских святош заметил их суету и отъезд, расспросов не миновать, но Глеб как отрезал: будем решать проблемы по мере их возникновения.

Моисей, разбуженный раньше обычного времени подъёма, охал и причитал, но тотчас оживился при виде серебряного гроша.

— Наш товарищ простужен. Ему нужен отдельный покой, тёплое питьё. Настой на ягодах, — майор подступился вплотную к еврею. — Главное, чтоб ни одна живая душа не знала о его пребывании здесь. Даже — что скрываешь «неизвестного». Понял? Ниц нема! И всё.

— Таки дороже выйдет, — принялся торговаться корчмарь.

О конфиденциальности заселения постояльца его не предупреждали заранее. Только передали ему лошадь для верховой езды, рассчитывая немедленно отослать подальше от Полоцка. Вторая серебрушка вернула предприимчивому иудею веру в человечество. По крайней мере — в платежеспособность клиентов.

— Отмыть. Вылечить. Приличную мирскую одёжу ему привезу. Жене можешь сказать. Окончательный расчёт — через неделю, когда выселится, — выдержав короткую паузу, Глеб присовокупил: — Головой отвечаешь, и не только своей.

Услышав угрозу, Моисей открыл рот, готовый сказать нечто вроде «таки ищите иное место для ночлега», но закрыл и промолчал. Бизнес есть бизнес.

Что любопытно, никакие розыски беглого не начались ни в этот день, ни в последующие. В одной из таверн подслушали разговор мещан: вроде как похититель, схваченный в Святой Софии, колдовской силой освобождён из темницы, ни один замок не взломан, а тать исчез, словно его дьявол унёс. Собеседники порассуждали и согласились: точно — дьявол, после чего запили мудрый вывод изрядным объёмом пива.

— Дьявол? — усмехнулся Генрих. — Лучший комплимент в мой адрес — и в этом веке, и в той жизни.

Последующие дни протекали однообразно и даже несколько скучно. Город жил, будто никакая война не начиналась. Русских не боялись, а Симеон, как следовало из оброненных им реплик, скорее даже ждал войск царя Московии. Вечерами в Верхнем замке выступали бродячие артисты, по тавернам пели менестрели, но, что любопытно, здесь больше желали слушать романтические баллады, а не воспевающие литвинскую непобедимость в боях с Русским царством.

Верхний и Нижний замки древнего Полоцка. Реконструкция Павла Татарникова. Источник: https://planetabelarus.by/publications/drevniy-polotsk-istoriya-povsednevnosti/

Софийский собор в Полоцке XVII века. Источник: https://1prof.by/news/stil-zhizni/perezhil-vzryv-pozhar-i-neskolko-vojn-istoriya-drevnejshego-sobora-belarusi/

Ежедневно Глеб с Генрихом ходили к Софийскому собору, смотрели на работу переписчика, перебирали другие свитки. Поскольку погода была переменчивая, ждали просыхания дорог, оттого заказали копирование ещё нескольких документов, накинув серебра в довесок к золотой венгерской монете за труд «живого ксерокса».

Две рукописи на тонко выделанной коже клирик в Софии просто подарил в оригинале. Они содержали какие-то непонятные значки, отдалённо напоминающие рунные в фэнтези про гномов-эльфов. Не имея возможности прочесть, монах просто не понимал ценности находки.

К концу апреля дело завершилось. Вполне оклемался и Кирилл — от переохлаждения и побоев. Накануне дня выезда Глеб ходил хмурый. Устраиваясь на ложе перед сном, бросил:

— Не нравится мне всё это. Начиная с прибытия в Полоцк — слишком гладко. Даже побег Мазурова. Чует сердце, Мироздание готовит некую каверзу.

— Случится каверза, тогда и будешь расстраиваться.

Спокойная и размеренная жизнь расслабила Генриха. Заставить его отправиться за город и потренироваться в рукопашном бое, ножевом бое и в японском стиле бодзюцу на палках удавалось не без труда. Вдобавок он прибавил пару килограмм веса, уже явно лишних. Чуть мобилизовать себя помогла только угроза: расплывёшься как масло на солнце, не позволю навестить Софью на обратном пути, потому что не дам позориться.

После молитвы и завтрака собирались в дорогу, запрягли лошадей и прощались с Симеоном, когда монастырский двор вдруг заполнился людьми и отнюдь не монахами-униатами. Удивительно, первую скрипку играл священник в чёрной мантии с алым кантом и католическим крестом на груди.

— Вы двое, те самые, назвавшие себя братом Генрихом и братом Гленом из дальних земель перед городецким настоятелем отцом Игнацием?

— Истину глаголешь, отче, — склонил голову Глеб.

Отрицать было глупо. Знали бы, что обращение к гродненским иезуитам повлечёт круги на воде — сменили бы и имена, и легенду. Поздно.

— Повелеваю следовать с нами, — распорядился чиновник партикулярного вида, очевидно — горожанин нешляхетского происхождения из магистрата, ибо сабли не носил.

Железяки болтались на поясе четырёх стражников, но основным их оружием служили длинные пики с массивными наконечниками, навевающими воспоминания о бердыше, пробившем машину времени в «Иван Васильевич меняет профессию».

— Позволь уточнить, почтенный, — встрял Генрих. — Чо же такого писано в городетской епистолии, что заставило арестовать подданных англицкого короля? Или Литва — уже не часть просвещённой Европы, а дикая Русь?

Он попал в яблочко. Чиновник налился пунцовым от возмущения и, поправив берет на седой голове, открыл было рот для устного протеста, когда вмешался католический поп:

— Сообщает, что вы — колдуны и шпиёны московские! Во все епархии разослал! А поскольку колдовским чином в прошлом месяце исчез из острога другой иноземец, всё сходится! Взять колдунов!

Четверо пикинёров, однако, с места не тронулись, ожидая приказа от светской власти. Паузой воспользовался Симеон, поручившийся, что братья из заморской провинции — добрые христиане, не пропустившие молебнов, почтительно отнёсшиеся к полоцким святыням и пожертвовавшие золото приходу Святой Софии. Штатский заколебался, но католик принялся вопить как резаный. Факт, что объявившие себя монахами-католиками, да ещё непонятно какого ордена, молились с униатами и не посетили костёл, он считал подозрительным втройне. Кстати, был совершенно прав.

Глеб уже сидел на облучке, но не мог тронуть лошадей со двора — дорогу преграждала шестёрка оппонентов.

— О презумпции невиновности толковать не время, — промолвил Генрих, снимая с повозки боевой посох с тщательно выверенным балансом. — Эх, мало мы с тобой упражнялись… Мой грех. Ща искуплю.

— Не забудь о Мироздании, — напомнил старший товарищ. — Смертоубийства оно может не простить.

Стражники вперились суровыми взглядами в подлежащего задержанию, но по-прежнему ничего не предпринимали. Что может быть безобиднее монаха, бредущего с посохом в руках и повторяющего на латыни «Во имя Отца, Сына и Святого Духа»… пока он не начал действовать.

Генрих шагнул внутрь полукруга копейщиков, оставляя одного воина за своей ничем не защищённой спиной, за которую завёл деревяшку. Именно этот стражник стал первой жертвой.

Посох упёрся в брусчатку позади его сапог, а в печень пришёлся увесистый удар. Поскольку ничем, кроме суконного камзола, вояка не был защищён, отгрёб по полной, споткнулся о посох и опрокинулся на спину в выбитым дыханием.

Второй немедленно атаковал, пытаясь пырнуть копьём, и, естественно, провалился, оказавшись в соблазнительной близости. Поставив блок посохом и отводя копьё от себя, Генрих врезал ему сапогом в коленную чашечку, потом просто толкнул ладонью в лоб, когда бедняга начал прыгать на одной ноге.

Саблю он не пытался вытащить, как и двое оставшихся. Те, смекнув, что дело не такое простое, как казалось поначалу, поступили умно: шагнули назад и выставили копья.

Что будет дальше, Глеб мог предсказать и не ошибся. Генрих раскрутил посох над головой и метнул в противников. Те инстинктивно подняли копья, капитан ужом проскользнул под древки и круговым движением ноги подсёк обоих. Вскочив, вернул себе посох и, перехватив его как бейсбольную биту, врезал им по шлемам с гулким звуком «бам-м-м». Разок добавил первому, пытавшемуся встать, оставшийся, с разбитым коленом, инициативы не проявлял.

Магистратский и католик застыли как соляные столбы. Краем глаза Глеб засек ухмылку на обычно постно-святошеском лице Симеона. Всё же тот, православный в душе, не мог не порадоваться унижению конкурирующей фирмы.

Не теряя времени, Генрих опрокинул ксендза на спину и наступил сапогом на грудь.

— Брат Глен! Брат Симеон! Я видел бочонок с дёгтем в углу двора. Коль брат во Христе одержим диаволом и пытался сгубить наветом двух слуг Божьих, изгоним Сатану! Спасём его душу! Смолу и огонь мне!

Приговорённый попробовал протестовать, но смолк, когда каблук переместился ему на горло.

— Полагаю, сие — излишнее, брат Генрих, — успокаивающе заявил магистратский. — Сам вижу, ксёндз не в себе.

— Благодарю Бога, даровавшее тебе благоразумие, и внемлю твоим словам. Да смилостивится Господь над юродивым, даже если тот носит сутану.

Драчун с готовностью убрал ногу с поповского организма и полез в повозку. Рядом стоял Глеб, сжимавший бадью с дёгтем.

— А, пригодится, — решил он, кинув монастырское имущество под ноги седока.

Симеон не препятствовал и только махнул рукой, провожая.

Обогнув лежачее воинство, в теории — готовившееся сдержать десятитысячную русскую армию, больше Полоцк некому оборонять, авантюристы направились к наплавному мосту. Глеб, нехорошо улыбаясь, достал трут и огниво.

Когда плот, облитый горючей гадостью, радостно вспыхнул, на мосту поднялась паника. Загорелся дёготь не сразу, зато когда занялся, то обильно чадил и выбрасывал языки пламени. Лошади, вдохнув дым, испугались и понесли галопом на левый берег, едва не сбрасывая в воду пеших. Поскольку экипаж не имел никакой амортизации, деревянные колёса немилосердно подпрыгивали на брёвнах, в реке запросто могли оказаться и ездоки. Зато к Моисею примчались быстро.

Кирил, выздоровевший и отъевшийся, их ждал. Искренне огорчился, что верховым поедет только он, втроём в седле быстрее.

— Ты уже проявил себя, натворив глупостей, — зло проскрипел Глеб. — Теперь слушайся, что тебе говорят старшие по званию и должности. Седлай кобылу — и за нами. У нас фора от силы несколько часов, пока заменят сегмент моста и снарядят погоню.

— Слушаюсь, товарищ…

— Товарищ майор.

Моисей слушал их, понимая хорошо если половину. Вздохнул только:

— Странные гои. Но платят щедро. Пусть Бог пошлёт таких бедному еврею хотя бы раз в день.

В обратный путь ехали налегке. Вторая половина апреля, зазеленела трава, четырёхкопытные байки сами себя обеспечат заправкой, без сена и овса. Отмахали десяток вёрст, когда Глеб объявил привал. Сзади никто не преследовал.

Пока скакуны паслись, а Генрих принялся разводить огонь и кашеварить, Глеб впервые получил возможность спокойно поговорить со спасённым, у Моисея всё было как-то некогда, да любопытный иудей норовил приклеить ухо. Потрескивал костёр, журчала вода в речке, полукругом омывавшей полянку, где они остановились, деревья спешили покрыться листвой, щебетали птицы… а путешественники вели неспешный разговор.

Кирилл бросил на траву дерюжку, взятую из возка, и присел. В зубы сунул тонкую веточку и прочищал их, извлекая остатки завтрака. Зубные щётки из щетины и зубной порошок из толчёного мела имелись у всех троих, но в целом поддерживать гигиену в XVII веке для путешественника во времени — нетривиальная задача.

Выглядел белорус гораздо импозантнее коллег — на полголовы выше, тёмно-русый с проседью, с аккуратными усиками и бородкой, довольно интеллигентными чертами лица. Разумеется, тело, оставленное в «Веспасии», выглядело совершенно иначе, откровенно говоря — хуже. Здесь он напоминал шляхтича средних лет. Главное, макушку не украшал выбритый круг как у российских партнёров, изображавших монахов.

— Объясни, с какого перепуга ты вздумал подмыть крест Ефросиньи.

Глеб полулежал рядом. Несмотря на то, что опасность не миновала, и в любую минуту запросто появится погоня, причём не четыре лузера, а воины в полном снаряжении и с пищалями, внутреннее напряжение отпустило. Чуйка подсказывала: в ближайший час шухер не начнётся.

— Чтоб сделать что-то полезное. Когда понял: яма меня не забирает обратно в современность, сначала запаниковал. Потом приказал себе не суетиться. Можно попробовать позже, да и задание никто не отменял. Приехал в Полоцк… и моментально убедился: списки старых летописей интересны, но для военной истории бесполезны. Ну, докажем мы, что на месте впадения Полоты в Двину люди жили за тысячу лет до первого упоминания Полоцка в «Повести временных лет». Что это даст? Нифига, потому что на территории Беларуси и так обнаружены стоянки первобытных людей, поселения древних балтов… Если найти стопроцентные свидетельства, что Веспасий был из кривичей, то есть из древнерусского племени, то скажем киевлянам: извините-подвиньтесь, молокососы. Иначе… Есть версия, что Киев возник на территории бывшего Хазарского каганата. То есть какие-то народы жили в европейской части России. Но поскольку они вряд ли славяне — не докажешь преемственность нынешних наших государств от них.

— Ну — да, — подтвердил Генрих, оторвавшись от перемешивания варева в медном котелке. — Как итальяшки-макаронники, которые гордо орут «мы — римляне».

— Или египетские арабы, именующие Древний Египет «своим прошлым», хоть это прошлое принадлежит только коптам, — продолжил Кирилл. — Вот если бы на предельную давность во времени, доступную машине Бернштейна, отправить археологическую экспедицию, то есть в восьмисотые годы, они бы что-то наверняка откопали, позволяющее сказать — какой народ жил в этом поселении и насколько был цивилизован.

— Ты вокруг да около ходишь. Колись, зачем крест скоммуниздил.

— Не учёл я, товарищ майор, что Мироздание его не отпустит. Думал вернуть белорусам главную нашу духовную святыню… и влип. Тело дано нам вроде как временное, а когда лупят по нему — болит как настоящее. У меня, похоже, в паре рёбер трещины были. Это когда меня во славу Христа катали по земле и месили ногами, фанатики хреновы. Потом повесили бы. Уж не ждал, что получу спасение из будущего.

— Получил, — кивнул Генрих. — Вот только примет ли оно тебя обратно. И нас — тоже. Чем старше становлюсь, тем больше во всём сомневаюсь.

— Сколько же вам лет?

— Шестьдесят три. Генриху шестьдесят один.

— Ого… А здесь мы как ровесники, — Кирилл глянул с прищуром. — И как, думаете, почувствуете себя, из двадцатитрёхлетнего в миг обернувшись шестидесятитрёхлетним?

— А ты лучше Генриха спроси. У него ноги нет и болт не стоит. Здесь оторвался с голодухи как пацан, первый раз попавший в публичный дом.

— Я и там пока молодой. А ещё у меня жена и сын. У вас?

— Жёны есть у обоих, дети все взрослые, давно разъехавшиеся. Не теряю надежды их увидеть. А ты — скучаешь?

— Да. И нет. Жена у меня… сложная. Ребёнок неугомонный. Вроде не младенец, но днём отдыхает, ночами орёт. Представь, я возвращаюсь из недельного похода, весь на нервах, вот бы отдохнуть. А для неё я утром ушёл, к полседьмому вернулся, теперь твоя очередь малого развлекать, мама прикорнёт… Ясное дело, из-за секретности не рассказывал ей, чем занимаюсь. И что рискую, уходя в прошлое. Но её, наверно, это даже не заинтересовало бы.

— Я видел её, — заметил Глеб. — Приходила к «Веспасию», беспокоилась. Мы же в прошлое нырнули недели на четыре позже тебя. Ты на аппарате сердце-лёгкие, в коме.

— И что ей сказали?

— Что ты в длительной командировке, срок окончания неизвестен… Сказали или скажут? Из-за этих временных парадоксов сам не знаю, как правильно. Ведь твоя благоверная ещё не родилась.

— Мы все трое тоже не родились, — добавил Генрих. — Но все трое хотим жрать и скоро начнём. Чем не парадокс? Эйнштейн появится — вот удивится!

Он разложил кашу с кусочками свинины по деревянным мискам. Ели тоже деревянными ложками, здесь привыкли.

— Картошечки бы… — мечтательно произнёс Кирилл. — Не, капитан, ты не обижайся. У тебя классно выходит. Лучше, чем у Моисея. Но я же — белорус. Без картошки скучаю. В коронных землях Польши она уже известна как земляное яблоко. В Литву и в Московию ещё не завезли. В России при Петре появится.

Если машина времени тебя вновь не примет, подумал Глеб, у тебя все шансы дожить к старости до бурных петровских десятилетий. Притом, что больше не наделаешь дуростей вроде кражи креста. Вслух, конечно, не сказал.

Дальше если молча. Когда, закончив, вымыли посуду в речке, Глеб забрался на сосну, откуда просматривалась дорога. При виде конного отряда разумнее было бы прятаться. Но там виднелись лишь одинокие путники крестьянского обличья.

— Парни, надо менять экстерьер, — сообщил он, спустившись. — Два монаха и мирянин, мы зело приметные.

— Предлагаю, коллеги, вам тоже пересесть в седло. Лошадей поменяем на верховых. Гарантирую — за несколько дней привыкните. Надо саблю добыть, сойду за польского шляхтича, младшего сына в семье, вы — мои слуги. Ездили на восток по семейным делам, возвращаемся в коронные земли.

— Точно сможешь? — недоверчиво спросил Глеб.

— Гарантирую. Я же исторический реконструктор, фехтовать умею, а здесь наобщался с местными — по пути в Полоцк и у Моисея, когда режим скрытности отменили.

— Джигитом стать согласен, — нехотя согласился Генрих. — Но при условии. Ты не слишком усердствуй на людях, командуя нами как холопами. А то не посмотрю, что у тебя сабля. Там, в монастырском дворе, у всех четверых сабли были… Знал бы, что понадобится, прихватил бы одну.

— Обещаю! — засмеялся Кирилл. — Где сменим ваших лошадей?

— У Софьи в Межице. Там богатая усадьба, свободные верховые наверняка найдутся. А уж как Генрих рад будет туда заехать…

— Если только она не вырвет мне остатки волос за то, что поматросил и сбежал, не попрощавшись.

— Кстати, про волосы, — заметил лейтенант. — Вас обоих придётся обрить наголо, чтоб лысины на макушке спрятать, — он не сдержался и хихикнул: — «Святые отцы», надо же…

Генрих отвесил ему тумака, и троица принялась за лошадей — выдвигаться дальше в дорогу.

До поворота на Межицу их всё же догнал вооружённый верховой отряд о десяти пиках. Вовремя заметив, укрылись за деревьями. Отправили ли погоню власти Полоцка, а может это какой-то шляхтич с бодигардами скакал по своим делам, было не понять. Без нужды не рисковали и не испытывали терпение Мироздания.

Глава 8

Софья Понятовская сочла ниже своего достоинства выказывать какие-то бурные чувства: радость по поводу появления любовника или гнев на него, что сбежал, не прощаясь. Вышла к гостям, когда холоп сообщил о прибытии мужчин, пригласила внутрь.

Кроме большого зала для приёмов в Межице имелась малая столовая, изобильно украшенная охотничьими трофеями, добытыми кум-то из предков панны.

Шляхтянка велела накрыть на стол, сама села во главе его — в торце, только тогда спросила:

— Чего пожаловали, братья?

Тон по-прежнему был холодноватый.

— Случилась с нами неприятность, пани София, — не стал скрывать Глеб. — В Полоцке нас приняли за московских лазутчиков, как и пана Кирилла. Переписали духовные свитки и древнюю хронику, но не закончили. Пришлось спешно уезжать.

Женщина слушала с рассеянным взглядом. Явно витала мыслями далеко. После трапезы Генрих показала глазами спутникам: валите подальше. Он остался с шляхтянкой наедине.

Глеб с Кириллом вышли на крыльцо — подышать весенним воздухом после сытного застолья.

— Между ними что-то было? — догадался лейтенант.

— Ещё как. После ночи любви парень едва с облучка не падал.

— Вот как. Я тоже убедился, что высоконравственные дамы совсем не столь неприступны. Желают лишь не вызывать пересудов. У них репутация — синоним чести. Если блуд не получил огласки, значит, честь не уронила.

О собственных альковных победах бравый воин не распространялся. Но очевидно было: после сложных отношений с супругой, отягощённых атмосферой вечного конфликта из-за строптивости сына, позволил себе отдушину. Тем не менее, по семье скучал и весьма надеялся всё же попасть домой. Если Мироздание смилостивится.

Вернулись в усадебный дом. Ни в общем зале приёмов, ни в малой столовой пара не обнаружилась. Прислуга убирала посуду, и спрашивать у холопки — не уединился ли монах с вашей господаркой в опочивальне, было не комильфо.

Генрих объявился только часа через два, и по его взъерошенному виду было очевидно: провёл их не впустую.

— Пришлось дать честное благородное слово, что вернусь, если не погибну.

А так как его гибель при спуске в яму у Островца представлялась весьма вероятной, враньём не согрешил.

— Затаила обиду, что уехали, не попрощавшись?

— А то как же! — любовничек опустился на лавку, ноги, похоже, не держали. — А как у неё задержка пошла…

— То есть ты оставишь потомство в XVII веке? — изумился Кирилл.

— Формально не я, а пан Понятовский. София же встречалась с ним в Минске в дни суда? Встречалась. Мужняя жена. Тот никакими клятвами не докажет, что не использовал момент. Так сказать, на посошок.

Все трое ухмыльнулись. Хитросделанный шляхтич, хоть и не виделись с ним лично, никакой симпатии не вызывал из-за подлых наветов в адрес супруги. Так ему и надо. У него теперь будет отпрыск, хорошо — если мужского пола, наследующий «привелеи» и имущество.

— А тебя она в каком качестве желает иметь? — спросил Глеб.

— Управляющим поместьем. Да, я ничего не смыслю в этом, но фактически рулить будет она, я — только раздувать щёки и согревать ей постель по ночам, аппетиты кроватные у неё о-го-го.

— Симпатичная дамочка. Эффектная блонда, — оценил Кирилл. — Заманчивое предложение.

— Ежу понятно, но… — Генрих сменил дурашливый тон на серьёзный. — Но это не моё время, не моя жизнь. Не моя страна. Я снова на службе. И вернусь в «Веспасий». Если всё будет хорошо.

Он сплюнул через плечо, понимая, насколько шаткая надежда на безопасность механизма переноса.

К удовольствию одноногого Дон-Жуана, в Межице задержались. Сменяв двух кобыл, тягавших повозку, на приученных к седлу, пусть самых смирных, россияне учились на них ездить, ощутив все прелести ощущений неопытных всадников — натёртости, отбитости, сведённые судорогой мышцы. Лишь через несколько дней пытка превратилась если не в удовольствие, то в нечто вполне приемлемое.

За неравноценный обмен, эти копытные были куда лучше гродненских, София ничего не взяла. Зато позволила прихватить часть гардероба пана Понятовского, разумеется, где не имелось герба — фамилия весьма известна в Речи Посполитой, даже с королевским родством, только её муж представлял захудалую ветку.

Кирилл, как самый интеллигентный и представительный из троицы, действительно взял на себя роль шляхтича, владельца двух холопов. Тщательно выбрился, оставив только усы, пусть — короткие, но хоть какие. Генрих с Глебом выстригли голову наголо и отпустили щетину. Им досталась одежда панская, но изрядно ношеная и без дорогой вышивки, что никого не удивило бы — холопам перепало б/у с барского плеча. Монашеское маскарадное отправилось на тряпки, Евангелие Генрих подарил щедрой хозяйке поместья.

— Ты вернёшься? — раз двадцать повторила она, прощаясь, её мужчина кивал, двое других отворачивались.

А скоро сюда придут русские войска… Пусть им дан наказ — относиться лояльно к мещанам и шляхте, не противящимся новой власти, всякое бывает. Просить Софию уехать на пару лет в польские коронные земли — вряд ли бы она послушалась.

В дороге неоднократно убеждались: Кирилл в роли пана Пшемыслинского великолепно изображал надменного и туповатого шляхтича. При общении с простым людом блистал высокомерием, с как бы равными по положению держался с достоинством, не нарываясь на конфликт, саблю обнажать не пришлось. В Городене сделали последнюю остановку, нимало не скрываясь. В двух холопах молодого дворянина никто бы не заподозрил двух стрёмных монахов.

В последних числах мая, выехав из Гродно рано по утру, к ночи добрались до нужного места. Глеб подумал, что без проблем нашёл бы хутор, обнаруженный ими на второй день пребывания в Литве, но вот сама яма в лесу… Без GPS или ГЛОНАСС… Тем более, пейзаж зимнего леса здорово отличается от летнего.

Выручил Кирилл, находивший место высадки в прошлое уже дважды, в XIX веке рельеф и общий рисунок местности не претерпел изменений, сейчас тоже сориентировался.

На дне ямы сиротливо лежала металлическая пластина с перфорацией STOP.

— Ни чьих-то костей, ни иных приветов из прошлого, — резюмировал Генрих, слезая с лошади. — Или раньше 1654 года никого не засылали…

— Или решение принято позже нашего возвращения, — поддержал лейтенант. — Надо расседлать лошадей. Потом, конечно, найдут дорогу к людям.

— Обожди, — остановил Глеб. — Надо проверить, работает ли шарманка. На ком-то одном из нас.

— Чо, самые опасные опыты производятся на наименее ценных членах экипажа? — Генрих обвёл глазами майский лес, прощаясь с XVII веком, хлопнул ладонью по ноге, в другой жизни заменённой протезом, и прыгнул в яму, упав на дне ничком.

— Работает…

— Ваш Генрих такой приколист, что мог притвориться, — Кирилл опустился на колени. — Нет, вроде не дышит.

Вокруг ямы висела тишина. Только одна из лошадей топнула, переступив копытами.

— Вот что, лейтенант. Бери кофр с добычей и давай следом. Я отпущу кобыл и спущусь последним.

Кирилл перекрестился. Если не считать фиглярства перед аборигенами — впервые за все эти недели. Схватив футляр с копиями древних свитков, аккуратно сполз вниз, стараясь не попасть ногами в тело Генриха. Поставил кофр на землю, лёг рядом.

Ничего не произошло.

— Товарищ майор! Я по-прежнему здесь. И это значит…

— То и значит. Вылезай.

Глеб протянул руку и помог выбраться. Потом обнял.

— Прости, что не получилось, парень.

— Я предполагал. Но надеялся… Что уж теперь?

— Твоим передать…

— Что я их люблю, но никогда не увижу. Иди. Я уложу вас аккуратнее. Всё же триста семьдесят лет ждать.

Он бодрился, но голос дрожал.

Глеб отдал ему остатки походной кассы — венгерский золотой червонец, десяток грошей и медную мелочь.

— Что будешь делать?

— Жить этой жизнью. У меня есть пистоль, сабля, три лошади и немного денег. Подамся в коронные земли, потом вернусь в Литву… Не знаю ещё. Всё же надеялся.

— Прощай.

* * *

Глеб почувствовал себя очень-очень больным, немощным, изношенным. Мало того, что тело было гораздо старше, чем то, в котором находился буквально секунду назад, что-то нарушились, руки были словно ватные, ноги тоже. Он с трудом сел на койке, опутанный проводами и датчиками.

На соседней зашевелился Генрих, выругался и ощупал себя.

— Вот же трам-тарамм… Опять скакать на протезе.

— И женилка не встаёт, — поддел Глеб.

— Вернулись, живы! — воскликнул Алесь.

— Хау ду ю ду, гайз! — радостно приветствовал их Бронштейн. — Лефтенант Кирилл Мазуров?

— Был жив и здоров, но остался в прошлом, — кисло сообщил майор. — Яма его не принимает. Можете проверить, тело наверняка без изменений.

Он встал, покачнулся, удержался на ногах.

— Я иду к яме, — приготовился Алесь. — Сможете со мной? Вам полезно двигаться. Только оденьтесь, зима. У вас там был…

— Конец мая. Теплынь и птички пели. Почти четыре месяца там. Генрих, идёшь?

— Неа. Чот мне подсказывает — на протезе заново придётся учиться ходить. А отправлюсь я сразу к полковнику Осокину. Может какое новое задание появилось, год эдак в две тысячи восемнадцатый, до КОВИДа, но уже современность, и у меня две ноги в порядке. А также то, что между ними.

— Сожалею. Но вы виделись с Осокиным десять минут назад. Это в прошлом вы провели больше трёх месяцев, здесь же ничего не успело произойти, и никаких новых миссий не намечено. Сначала разберёмся с итогом вашей.

К яме они направились втроём. Американец что-то бурно втолковывал ассистенту по-английски, из их научной тарабарщины Глеб понимал менее половины, общий смысл начисто ускользнул.

В яме, по-прежнему освещённой единственным светодиодным прожектором, оказалось пусто, если не считать едва заметного холмика, припорошенного снегом. Умудрённый некоторым опытом, Алесь установил видеокамеру на запись, а сам слез вниз, вооружённый лопаткой.

Под снегом и небольшим слоем грунта через какое-то время обнажились два скелета. Одежда истлела полностью, лишь на ногах — какие-то остатки обуви. Кости лежали в беспорядке и явно носили следы зубов диких зверей.

— А можно мои собрать и привести в божеский вид? Помру — завещаю тело питерской кунсткамере, повесят в витрине под табличкой «скелет Генриха Павловича Волковича» их сразу два — в юности и одноногий в старости.

Шутку не поддержали, Глеб вцепился в кофр, он оказался в полной исправности. Более того, с ним соседствовал кованный сундук, его точно не было с темпонавтами в день смерти.

С останками Алесь обещал разобраться чуть позже, добычу немедленно положил на край ямы.

— Неожиданно. Когда мы с Генрихом опустились, с нами был только этот кофр. В нём — список Полоцкой летописи и ещё с десяток исторических документов, в том числе — непонятным письмом, вроде рунного. Точно не кириллица. Про сундук ничего не знаю.

При сообщении о Полоцкой летописи у Алеся буквально задрожали руки.

— Тогда не буду вскрывать прямо сейчас! Лучше — на специальном оборудовании, возможно — в вакууме… Глеб Сергеевич! Наука перед вами — в неоплатном долгу!

— Лучше отдайте долг вдове Кирилла. Именно вдове. Хоть я с ним разговаривал буквально десять минут назад, он умер лет триста тому. Не удивлюсь, если сундук — его последний привет нам.

— Факинг щит… — Бронштейн стянул шапку с рыжей головы.

Похоже, потеря человека из его персонала огорчила исследователя гораздо больше, чем обрадовал научный успех. Он подхватил кофр, Глеб с Алесем — сундук, и троица отправилась к главному корпусу, сообщить Генриху, что плод их усилий пролежал до современности без проблем.

Вопреки его опасениям, что их пару будут кидать в прошлое непрерывно, ничего подобного не произошло. До конца февраля писали отчёты и подвергались самым детальным расспросам: что видели, что слышали, как всё это происходило. Счастье ещё, что к «Веспасию» был допущен чрезвычайно узкий круг белорусских и российских учёных, на экспериментах по-прежнему стоял гриф наивысшей секретности. Страшно представить, если бы правда вышла наружу, сюда бы нахлынула бы такая толпа журналистов! Портал в прошлое затмил бы в новостных лентах и события в Украине, и в Секторе Газа, и… даже сложно себе это вообразить… следующие президентские выборы в США.

Обе капсулы времени раскрыли с величайшими предосторожностями. Сохранность порадовала. А отправленное Мазуровым превзошло даже самые смелые ожидания.

Сверху, над стопкой бумаг, лежали два письма, исполненных на средневековой жёлтой бумаге и гусиным пером, но на современном русском языке.

Первое было адресовано жене. Кирилл не мог не понимать, что его будут держать чужие руки и читать чужие глаза. Что древняя бумага и непривычный вид чернил вызовут у неё массу вопросов. Тем не менее, не скрывал чувств.

'Моя дорогая Ангелина! Прости, но когда ты будешь читать эти строки, я уже буду мёртв, и ты даже не узнаешь, где покоятся мои останки. Не надо узнавать.

Я хочу лишь сказать, что очень люблю тебя и Гришку. Если о чём-то жалею в жизни, то только о двух вещах: что не смог уделить вам столько времени, сколько хотел бы, и что добровольно согласился на задание, разлучившее нас навсегда'.

Дальше шли воспоминания о самых радостных днях и событиях, как познакомились, как готовились к свадьбе, как ждали рождения Гриши и ощутили невероятный восторг от его появления на свет. И после тоже были счастливы, несмотря на все трудности, верили, что время пройдёт и всё образуется…

А время раскидало их на триста семьдесят лет.

Там же лежало драгоценное ожерелье. С учётом исторической ценности — не менее чем на сотню тысяч долларов. Достаточно, чтоб Ангелина с сыном ни в чём себе не отказывала в ближайшие годы. Конечно, если ожерелье дойдёт до неё.

Письмо коллегам было выдержано в форме рапорта и содержало перечень исторических документов (часть — в подлинниках, часть — в копиях XVII века), да таких, что любой историк, не жалея, отдал бы десять лет жизни за право глянуть в них одним глазком.

Правда, Кирилл отдал всю оставшуюся жизнь без остатка.

Там были Витебская, Туровская и Смоленская летописи и несколько текстов, схожих с добытыми в Полоцке. Лейтенант предполагал, что это — подобие рунного письма, древнейшей формы письменности славян до крещения Руси и появления знакомого нам алфавита. Расшифровка, естественно, ему оказалась не по силам, пусть напрягает извилины искусственный интеллект. Или человеческий коллективный — XXI века.

Сразу после Дня защитника Отечества путешественников в прошлое пригласил полковник Осокин. На его обычно пустом столе лежал единственный предмет — старинное ожерелье Мазурова.

— Вызывали, Юрий Марьянович?

— Присаживайтесь. Разговор будет долгий. Сообщаю, что президенты наших государств поставлены в известность о блестящем результате эксперимента. Личный состав «Веспасия», включая вас, представлен к высшим наградам Беларуси и России, господину Бронштейну персональным указом Александра Григорьевича даровано гражданство нашей республики. Прорабатываем вопрос, каким образом довести до сведения мировой общественности сделанные открытия. Предложено два варианта: с потеплением начать масштабные археологические раскопки у места впадения Полоты в Западную Двину, где обнаружится сундук с документами, либо объявится меценат-даритель, передавший Российской Академии Наук семейное наследие.

— Российской? — удивился Глеб. — Но проект белорусский и на вашей земле…

— А деньги — российские. И деньги, в данном случае, решающий фактор. Но белорусские учёные получат полный доступ и, работая с российскими коллегами, введут находки в научный оборот. Для доказывания, что клад — подлинный, привлечём иностранных экспертов. Возможно, не только из дружественных государств.

— Юрий Марьянович, хорошо, что вы про деньги заговорили. Ангелина Мазурова чо получит?

— Поскольку уровень секретности сохраняется прежний, передать ей подарок супруга не имею права. По большому счёту, это — казённое имущество, Генрих. Но Президенту доложили. Он распорядился перечислить на её счёт пятьсот тысяч рублей из своего особого фонда. Уточняю — белорусских рублей. Это около ста шестидесяти тысяч долларов. В российские можете сами пересчитать. Вы тоже получите премию.

— Но, поскольку, вернулись невредимыми, позвольте угадать: в разы меньше.

— Да, Глеб Сергеевич. Это — служба. Контракт. К тому же главное для нас, то есть военно-идеологическое значение добытых исторических сведений, пока не ясно. Нужно расшифровать древние письмена. Процесс идёт успешно, но не быстро. Помните же, нам предстоит доказать, что Полоцк является более древним центром восточнославянской цивилизации, чем Киев.

— А поскольку Киев принадлежал Литовской Руси, заявите территориальные претензии Украине?

— Политика — не наше дело, товарищи офицеры, — нахмурился Осокин. — Имейте в виду, Беларусь подписала Алма-Атинскую декларацию вместе с другими республиками бывшего СССР, кроме Прибалтики и Грузии. Все участники декларации приняли обязательства уважать территориальную целостность друг друга и нерушимость существующих границ. Поэтому принадлежность кому-то чего-то в прошлом не имеет никакой юридической силы, в конце концов, Российская Федерация раскинулась на территории Монгольской империи Чингисхана, не спросив согласия у бывших владельцев. Беларусь ни к кому ничего не предъявляет, хоть исторически нам должны принадлежать Смоленск, часть Псковской области, Виленский край, Друскининкай с окрестностями, Белосток и весь север Украины. Идеологическую войну развязали не мы и не вы, а те, кто кричит, что Российская Федерация «украла» право называться русским государством. Ещё раз повторюсь, нас это не касается, пусть политики решают. Наш долг — исполнять приказы и добывать артефакты прошлого. Как раз в связи с этим, — его палец коснулся ожерелья, — а также частью вашего отчёта о попытке Мазурова похитить Крест Ефросиньи Полоцкой планируется следующая миссия.

— Чо и где нужно подмыть? — ввернул Генрих.

Порой не верилось, что он служил в армии, слишком разболтанный в речах. А может, уход на пенсию и ощущение себя гражданским так изменили капитана.

— Крест Ефросиньи Полоцкой, — не удивил их Осокин. — Но не «подмыть», как вы выразились, а подменить на точную копию. Белорусский мастер Николай Кузьмич воссоздал реликвию. Конечно, такие фрагменты как щепки от Креста Христова с каплями его крови, камень из гробницы Божией Матери, частица от Гроба Господня, частицы мощей святых Стефана и Пантелеимона, кровь святого Димитрия и прочее — в виде муляжей. Но, в целом, специалисты клянутся: как настоящий, реставрированный при Иване Грозном в XVI веке и возвращённый в Полоцк в 1563 году. Готовы снова в Полоцк, только на сотню лет раньше?

— Чо, ходить на двух своих ногах, но оправляться в неотапливаемом деревянном нужнике…

— Куда прикажете, дело военное, — отреагировал Глеб. — Только есть соображение, и оно не в пользу этого плана. Державшие крест в руках относились к нему как к величайшей святыне. Вон как Кирилла отмудохали за попытку украсть, собирались повесить. Они каждую царапинку на нём знают. Как бы копия ни была похожа, разницу заменят. А поскольку Крест Ефросиньи Полоцкой много где мелькает, его исчезновение либо сомнения в подлинности породят волну парадоксов.

— Чего Мироздание не допустит, — кивнул Осокин. — Алесь тоже сомневался, но мне ваше мнение важнее — всё же сами там побывали. Точнее — тогда побывали. Значит, нужно искать точку в истории, когда эти изменения не столь бросятся в глаза. Например, в год нашествия Наполеона его замуровали в стене. Аккуратно изъять, заменить подделкой и снова замуровать… Тогда вам предстоит жить в Полоцке до лета. Мы точно не знаем, в какой части стены собора был схрон. Придётся войти в доверие к церковникам.

— Чот у нас с этим… не очень. Иезуиты в Гродно раскусили, призвали: хватать москальских засланцев! И ведь угадали — откуда мы, только с эпохой ошиблись. А взять полоцкого ксендза, что привёл стражу нас арестовывать, и я ему горлышко потоптал! Нет, не складывается у нас с майором дружба с клириками. Симеон — исключение.

— Давайте посмотрим период, когда реликвия находилась в руках атеистов-материалистов. Те вряд ли рассматривали каждую шероховатость, — предложил Глеб. — Когда они прикарманили крест?

Изображение с ресурса bestbelarus.by

— Последний раз его достоверно видели в июне сорок первого, в начале войны. Дальше — туман. То ли его вывезли в Россию и тайно хранят в некой церкви, а нам не сообщают. Или оккупанты похитили. А может, давно распилен и продан по частям. Значит, вам предстоит командировка в Полоцк в март тысяча девятьсот сорок первого года… Не уверен. Выйдете в свет вы всё равно около Гродно. Западная Белоруссия только присоединена к СССР, граница между Восточной и Западной частью, насколько я помню, сохранена и стережётся по-прежнему. Пусть репрессии тридцать седьмого и тридцать восьмого года позади, запад интенсивно очищают от «антисоветских» элементов. Некоторые, пообщавшиеся с НКВД, приняли приход немцев как избавление, пока не дошло, что те — стократ хуже.

— Зато подготовиться проще, — упорствовал майор. — Язык почти тот же, главное — не употреблять выражения из XXI века, а уж всяких польских «пшепрашам» и «проше пана» мы нахватались в старой Литве. Пересечь границу? Миллион вариантов. Но лучше всего снабдите нас документами сотрудников того же НКВД. Допустим, по заданию из Москвы следуем из присоединённой части в коронные земли СССР, а в Полоцке — выполняем приказ обеспечить кресту безопасность.

— Только не брякните про «коронные земли», — предупредил Осокин. — Иначе вас раскусят и поставят к стенке как «бывших».

— Командировка в прошлое — это по любому прыжок над пропастью, Юрий Марьянович, — возразил Генрих. — Представьте, мы обнаруживаем в яме не только свои истлевшие трупы и кириллову табличку STOP, но и новую табличку, прыг назад в яму — не работает…

— Нет. Точка входа-выхода перенесена на несколько метров. Бронштейн отправил в IX век листок нержавейки с перфорацией TEST, он благополучно долежал там до нашего времени. По собственным останкам вам топтаться не придётся.

— Решено — сорок первый? — Глеб поднялся.

— Не окончательно. Я обязан согласовать перенос года и отработать с научниками программу подготовки вашей пары. Ещё вопросы?

— Только один, — сказал Генрих. — Наша экспедиция обойдётся более чем миллионов в пятнадцать долларов? А прибыль пойдёт только белорусам.

— В благодарность за старинные рукописи российская сторона согласилась. И, кстати, отправка вас влетает дороже, чем вы думали. Цена электроэнергии это одно, а содержание всего «Веспасия»? Зарплату нам начисляет белорусское правительство, не российское. Но получается куда дешевле, если сравнивать с вояжом Юлии Пересильд на МКС… Мы надеемся на лучший результат, чем у неё.

Темпонавты не возражали. Фильм «Вызов», снятый на космической станции, обоих не вдохновил. Нет, не провальный, в целом — неплохой, смотрибельный. Только не оправдавший ожиданий от кино с воистину космическим бюджетом.

Зато у Пересильд — реклама и известность, в отличие от путешествий в прошлом, где можно запросто сложить голову, «остаться навеки в списках части»… Но об этом практически никто не услышит.

Глава 9

С датой попаданства в прошлое ситуация оказалась совсем не такой простой, как казалось в кабинете начальника «Веспасия». Алесь Юшкевич, принятый раньше москвичами за простого техника на побегушках у профессора Бронштейна, на самом деле — кандидат исторических наук с перспективой на докторскую, притащил описание креста в том виде, как он попал из шаловливых рук лжеакадемика Вацлава Ластовского в загребущие руки ОГПУ.

В большинстве исторических источников значилось, что реликвия сравнительно благополучно пережила в Полоцкой Софии Первую мировую войну и «триумфальное шествие Советской власти», пока товарищи в кожаных тужурках, те самые — с чистыми руками и горячим сердцем, не подрядились изъять церковные ценности. В Полоцке реквизиция состоялась то ли в двадцать первом, то ли в двадцать втором году, когда Белоруссия считалась как бы суверенной республикой, а договор о создании СССР ещё не подписали. Ушлый тип Вацлав Ластовский, академик без среднего образования, возглавлявший Белорусский государственный музей, якобы обнаружил Крест Ефросиньи там же — в Полоцке, но не в храме или монастыре, а в райфинотделе, затем перевёз его в Минск. В двадцать девятом снова вмешались чекисты и забрали часть музейных ценностей в Могилёв, куда большевики думали переносить столицу Белоруссии, подальше от границы с «панской» Польшей, населённой, ясное дело, белополяками. 21 ноября того года датирован акт приёма-передачи церковных сокровищ от музея к ОГПУ, где крест описан так, словно им забивали гвозди или откупоривали бутылки с пивом: часть золотых пластинок утеряна, как и часть камней, на месте некоторых камней — крашеное стекло.

— Ластовский — известный шулер, косивший под белорусского историка, — рассказал Алесь. — Именно он придумал «Кастуся» Калиновского, борца за свободу белорусов от москальского ига, взяв за прототип польского шляхтича Винцента Калиновского, психически больного маньяка, казнившего многие сотни белорусских крестьян, не спешивших приветствовать его вооружённое бандформирование. Сочинил несколько песен, назвав их народными-фольклорными. Был премьер-министром так называемой Белорусской народной республики, чьё правительство отправило лизоблюдскую телеграмму кайзеру во время немецкой оккупации нашей страны. В общем, тот ещё тип. И вот он передаёт ОГПУшникам отдалённое подобие креста, уверяя: это — Крест Ефросиньи Полоцкой, те, не разбираясь в реликвиях, забирают и прячут в сейфе.

— Думаешь — подделка? Может, кто-то просто спёр часть камней, — уточнил Генрих. — Нынешняя копия креста — красивая. Если положить вместо того уёжища, описанного в акте, любой дурак заметит.

Они беседовали в лаборатории времени, совсем недалеко от коек с установками, вообще-то довольно зловещего места — здесь души покидали тела. Временно, но, как оказалось с Мазуровым, иногда и насовсем.

Юшкевич переложил несколько страничек из лежавшей перед ним стопки.

— Вариант «спёрли» возможен, но зачем тогда подменять стеклом? Товарищи комиссары, уверен, просто выколупали бы отвёрткой самые яркие камушки и сменяли на водку. Тут что-то другое. Возможно, это сделал мошенник Ластовский, пока крест около года находился в его руках. Боялся, что ухудшение состояния как-то выплывет наружу.

— Думаешь, чо, крест попал к нему в состоянии «не бит, не крашен»? Юзался столько веков!

— Да, после реставрации XVI века сведений о ремонте нет. А крест исправно выносился во время религиозных праздников. К нему прикладывались тысячи, не удивлюсь, если многие сотни тысяч раз. Такой вот религиозный фетишизм, в православии, как и в католичестве, создано множество тотемов. Люди поклоняются не Богу, потому что Бог — это идея, невидимая сущность, а чему-то очевидному, осязаемому. Пережиток язычества. Священники, конечно, объясняют это связью реликвии с Богом, поскольку там щепки с Креста Господня, Кровь Господня и так далее… Но, как по мне, верность чистой идее привлекательнее.

— Например? — заинтересовался Глеб.

— Ислам, вы же знаете, собирает всё больше верующих из традиционных христианских локаций. Но в мечетях вы не увидите иконы с Аллахом. А за одно только предложение вскрыть погребение пророка Мухаммеда в Аль-Масджид ан-Набави, разделить его останки на фрагменты и распространить для поклонения по всему миру, мусульмане, не колеблясь, просто прикончат инициатора и будут правы. По белорусским законам это тоже преступление — осквернение могилы. Не смертная казнь забиванием камнями, но сколько-то лет созерцания неба в клеточку. Христиане, напротив, не смущаются и таскают кусочки трупов своих святых по разным храмам, там собираются толпы верующих и целуют раку с мощами. COVID и прочие инфекции им до лампочки.

— Ты — неверующий, Алесь? — Глеб иронично прищурился.

— Смеёшься? Работать на установке, переносящей бессмертную душу в иное тело и измерение, оставаясь атеистом? Коль есть душа, без которой здоровое с виду тело мертво, значит, существует и остальной набор. Хоть в институте считал всё это поповскими сказками. Но вот ритуалы, придуманные людьми, а многим они кажутся исполненными глубокого смысла, меня выбешивают. Пусть даже смысл понятен. Когда человек лобзает контейнер, воображая, что прикасается к чему-то святому, он концентрирует сознание на Боге и божественном. Запускает мощные процессы в сознании, душе и, как следствие, в теле. Оттого столько случаев чудесного исцеления. Бог в помощь — не пустые слова. Но до Бога надо дотянуться. Постом, молитвой, ударами лба в пол — вопрос технический. Во что верит человек, то и срабатывает. Я вот не дотянусь, к сожалению. Моё чувство рационального не даст достигнуть религиозного экстаза, даже если я проглочу святую реликвию, — молодой учёный вытер лоб, почувствовав, что сам себя опроверг. «Выбешивающие» ритуалы, выходит, позволяют дойти до просветления, а сухая вера, основанная лишь на научном экспериментальном познании, на подобное не способна, так что же лучше? Не углубляясь дальше в философствование, он закруглился: — Но мы уклонились от темы.

— Может, Ластовский спёр весь крест, не только камни и часть золота, а товарищам большевикам вручил грубую подделку?

Алесь размышлял несколько секунд. Потом отрицательно качнул головой.

— Не похоже. Если он что-то мухлевал, а делал это постоянно, то тщательно. К примеру, история с «Кастусём» Калиновским. Расскажу вам про самый известный кусок завещания польского террориста. Уже приговорённый к смертной казни за массовые убийства белорусов, по скромным подсчётам — многие сотни, он якобы написал: «Бо я табе з-пад шыбеніцы кажу, народзе, што тагды толькі зажывеш шчасліва, калі над табою маскаля ўжэ не будзе». Понятно без перевода? «Из-под виселицы скажу, народ, что тогда только заживёшь счастливо, когда над тобой москаля уже не будет». Видишь, здорово напоминает нечто, что мы слышим из-за границы. Но это — фейк. Калиновский действительно написал похожие строки по-белорусски, но до ареста, и ни о какой виселице речь не шла. Чистая агитка в адрес нашего крестьянства, пердёж в муку: белорусы его всерьёз не восприняли. Другой пример. Из Калиновского:

Братья мои, мужики родные!

Марыська, черноброва голубка моя…

То же место, отредактированное Ластовским:

Белорусы, братья родные!

Белорусская земелька, голубка моя…

— Это совершенно меняет смысл, — согласился Глеб.

— Именно. Так Ластовский превращал польского маньяка в белорусского патриота. Его труды не пропали даром, в СССР «Кастусь» Калиновский был причислен к положительным персонажам истории, в Минске и Гродно в честь него названы улицы, а после девяностого белорусская националистическая оппозиция считает урода национальным героем. Понятное дело, у каждого народа должны быть исторические мифы, неприглядные поступки персонажей замалчиваются, подвиги выпячиваются… Вот только, по-моему, менее подходящей персоны для возвеличивания, чем этот шляхтич, я не знаю. Ластовский, русофоб до мозга костей, именно потому и вытащил Калиновского со свалки истории — за русофобию. И тщательно подчищал стрёмные места. Не верю, что там, где его могли взять за задницу, он был столь беспечен, что баловался цветным стеклом.

— Не взяли?

— Потом, уже в тридцатые годы, когда частой гребёнкой вычёсывали всю белорусскую интеллигенцию, заподозренную в национализме. Тогда было просто как раз-два: ты — шпион белополяков, пан Ластовский. Изволь к стеночке. Расстреляли.

— То есть приземлиться в Западной Беларуси в марте тысяча девятьсот двадцать девятого года, перейти советскую границу и прихватить лжеакадемика за жабры — бессмысленно, — резюмировал Глеб. — В лучшем случае мы получим обезображенный крест и жалкое блеяние в оправдание кражи.

— Я вообще не уверен, что этот скользкий тип нашёл в Полоцке подлинник.

Глеб и Генрих с удивлением уставились на историка.

— Но ведь какой-то крест осматривали, хоть и повреждённый, — сказал майор.

— Не в повреждениях дело. Точнее — не только в них. В тысяча восемьсот девяностых годах член совета Полоцкого церковного братства некто Дубровский сделал описание креста. Он отметил, что из двадцати эмальных иконок отсутствует одна, а пять других повреждены. В тысяча девятьсот двадцать девятом году три изображения святых уже выломаны, а тринадцать — испорчены. Из всех драгоценных камней уцелели два, фактически — полудрагоценных, те, за которые что-то можно выручить, выдраны и похищены. Одна рака пустует. В таком состоянии крест можно забрать прямо сегодня: в марте тридцатого он ещё экспонировался в Могилёвском музее под минимальной охраной, для вас его стащить — несложно. В конце весны его переместили в закрытый сейф, потому что верующие начали наведываться к витрине, чтоб помолиться кресту как иконе или святым мощам. Но он совсем не соответствует копии, от былого великолепия сохранился лишь жемчуг.

Генрих отпустил непечатное словцо, поблагодарив Алеся за то, что считает российских военных, пусть — отставных, квалифицированными музейными грабителями.

— Чо, выходит, если нам спускаться в конец XIX века, то всё равно придётся портить подменный крест? Без всякой гарантии, что получится похоже, и подмену не просекут. Как в том анекдоте — фигня получается, товарищ Чапаев, а тот возражает: сам понимаю, что фигня, но Фурманов утверждает, что ножницы.

— В приличном виде он, выходит, был в руках мастера Бокши, изготовившего крест для Ефросиньи, и неизвестного нам реставратора, чинившего его для Ивана Грозного. Понимаю — чувство долга, приказ, контракт… Но вписаться нам с Генрихом в Московию XVI века ещё сложнее, чем в Литву следующего.

— Разве что прикинуться шведскими иноземцами, — откликнулся напарник. — Как в «Иване Васильевиче»: Кемска волость, я-я, Кемска волость. Но шведский язык не выучу до конца контракта. Без вариантов.

— В XII веке, в Полоцком княжестве, нам ничуть не проще. По крутости нравов, подозреваю, Полоцкая Русь ничем не уступает Московской. Язык вообще непонятный, это же на пять веков раньше нашего вояжа. Но если партия прикажет… — обречённо начал Глеб, не договорив.

— Не прикажет, — мягко возразил Алесь. — Во-первых, профессор считает, что чем глубже в историю, тем сильнее «эффект бабочки». Соответственно, Мироздание примется вмешиваться куда интенсивнее. Во-вторых, только не надо ухмыляться, изъятие креста до Первой мировой войны, я почти уверен, повлечёт парадоксы и ту же реакцию. Можете верить в Бога, в сверхъестественные силы или, наоборот, пребывать в неверии, объективно православные святыни обладают особыми свойствами. Тем более — намоленные, их энергетика ощутима и без приборов. Соответственно, влияют на поступки людей и ход событий. Так что с высокой степенью вероятности предполагаю, вам просто не удастся осуществить подмену. Мы вынуждены действовать непосредственно перед тем, как крест исчез из доступа и перестал на что-либо воздействовать. Причём спрятавшие его должны быть уверены, что в их руках — подлинник. После сорок первого о него столько копий сломано, что изменить ход поисков неверием в происхождение реликвии — снова парадоксы. Эх… какая тема для докторской диссертации! Но мне не дадут её даже представить на защиту.

— Тогда… Третьим будешь? — усмехнулся Генрих. — Своими глазами посмотришь на «предмет научного исследования».

— Дорого. Да я и по психофизическим характеристикам не подхожу. Проще говоря, трушу и теряюсь в сложной ситуации, — признался Алесь. — Моя доля — ждать вас на берегу. Хотя, какое ждать, вы закрыли глаза и тотчас открыли. У вас месяцы прошли, здесь — неощутимый миг. Поэтому верится с трудом.

Наверно, следовало устроить мозговой штурм, но вот только пригласить к участию в штурме — некого. Та же проклятая секретность.

Правда, некоторую завесу над проектом приоткрыли в поисках спонсора. Как легко догадаться — Белорусского экзархата Русской православной церкви.

— «Крест в истории был символом белорусской святости и государственности, потому что создавался он как орудие объединения славянских племен. Этот крест должен был, по идее преподобной Евфросинии, объединить враждовавшие, подчас родственные племена. Так что это — символ победы добра над злом, символ единства, ибо победа добра над злом есть результат единства сил добра», — прочитал по бумажке Осокин во время очередного рандеву с темпонавтами. — Эти слова принадлежат владыке Филарету, нынешний патриарх всецело поддерживает. Если добудем Крест Ефросиньи Полоцкой, РПЦ оплатит расходы. Наши выкатили условие: он должен остаться в Полоцке и не покидать Софийский собор даже краткосрочно, находясь под постоянной охраной МВД РБ. В общем, крест получат и белорусы, и РПЦ. Как итог, в прибыли все православные.

— Россияне согласились? — не поверил Глеб.

В его представлении церковь всегда была заточена принимать подаяния и пожертвования, инвестиции — не её конёк. Финансирование постройки танков в годы войны производилось в добровольно-принудительном порядке, ценой отказа Сталина от полного удушения РПЦ, сейчас совсем другая ситуация, церковь в фаворе и в Москве, и в Минске.

— Они уверены, что белорусы не заявят об отделении своей церкви от Русской православной. Как некоторые.

Решение финансового вопроса не снимало другого — в какой год отправляться. Алесь предупреждал: в марте двадцать первого, куда стоило бы отправиться вплотную к дате конфискации креста, большевики хозяйничали в Полоцке во всю ширь пролетарской натуры. Уже была создана так называемая милиция, фактически — городская стража вроде виденной темпонавтами в XVII веке, состоящая из красноармейцев. Поскольку граница с Литвой была близко, уездный город стал логистическим центром для перевалки контрабандных грузов. Соответственно, милиционеры и чекисты боролись с контрабандистами, бандитами, конокрадами, а также «бывшими» из эксплуататорских классов. Граница там — кипучее место, почти прифронтовое.

— То есть десантируемся в Польше, переходим границу с контрабандистами, меняем крест, обратно в Польшу… Не многовато ли препятствий? — усомнился Глеб.

— Под контролем Красной армии Гродно находился в двадцатом году около четырёх месяцев. Если ждать 20 июля, в вашем распоряжении будет это окно, когда между Гродно и Полоцком не пролегает ни государственная граница, ни линия фронта.

— Согласен! — немедленно заявил Генрих. — До июля лучше изучим эпоху.

Историк пожал плечами.

— Вряд ли командование утвердит. Где-то наверху доложено: наша цель — Крест Ефросиньи Полоцкой. Столько месяцев тянуть или кидать вас на другие задания вряд ли позволят. От нас ждут результата.

— Хорошо… Девятнадцатый год? — спросил Глеб.

— Двадцать восьмого апреля произошла рокировка: немцы покинули Гродно, поляки заняли, у них война с РСФСР. И хотя сплошной линии фронта нет, квест рискованный.

— Можно подумать, прошлый был лёгкой прогулкой, — фыркнул Генрих. — А что с Первой мировой?

— Относительно благоприятное время только до февраля пятнадцатого года, пока не начались бои под Гродно.

— Чо, коль вопрос столь важный, перенесём шарманку к Смоленской АЭС? Оттуда всяко безопаснее шлёпать до Полоцка с золотой штукой за пазухой.

— Нет, Генрих. Не позволят. А что касаемо переноса креста, полковник считает, что реликвию вам лучше спрятать в самом Полоцке. Копию если утратите — хреново, но не смертельно. Подлинник жалко.

— Тогда четырнадцатый год, — прикинул Глеб. — Весна, о мировой войне никто ещё не думает, и Гродно, и Полоцк — города Российской империи… Но крест здорово отличается поношенностью от нашей подделки…

— Как говорил корчмарь Моисей, приютивший Мазурова, «шоб я так жил», — Генрих почесал затылок и выдохнул: — Коль так, то лучше в весну двадцать первого. Там — бардак, война с поляками едва закончилась. В мутной воде легче спрятать концы. Разберёмся. Да, пан майор?

* * *

Экипировка на этот раз была лучше. Пошевелив ногой землю в новой яме и не обнаружив ничего особенного, кроме таблички TEST, Генрих прихватил заплечный мешок и выбрался наружу вслед за Глебом.

— Слушай, майор… Как в себя вернулся!

Для простоты адаптации им снова воспроизвели те же обличья, что и прошлый раз, только без бород, одна лишь щетина, Глеб — под тридцать, с лёгкой проседью, Генрих чуть старше двадцати. Оба худые и жилистые, примерно метр шестьдесят.

— Проверяем!

Старший в паре развернул свой ранец. Снова толстое Священное Писание, внутри — копия Креста Ефросиньи Полоцкой, неиспорченная в отличие от оригинала, пострадавшего от времени и вандалов. Решили, что при необходимости Глеб сумеет достаточно ободрать его под стать подлиннику. Для этого — стопка тонких листочков с описанием реликвии на разных этапах её существования, чтоб убедиться: забирают подлинник. Дубликаты креста уже делались — для опускания в воду во время обряда водосвятия, чтоб не мочить деревянные части святыни.

Кроме креста, у каждого имелась абсолютно не святая штука — револьвер «наган» в офицерской самовзводной версии. Теперь у них были подробные топографические карты нужного времени с отметкой расположения ямы, ручные часы, компас, три комплекта документов — о принадлежности к красноармейской части, разбитой вдрызг во время бесславного похода Тухачевского к Варшаве, паспорта подданных Российской империи, проживавших в Царстве Польском, и мандаты ВЧК. Из денег — царские червонцы, основной капитал экспедиции, а также сколько-то ассигнаций, в том числе польских марок и самых разнообразных российских рублей: «керенки», «думки», а также украшенные впечатляющим количеством нолей совзнаки РСФСР выпуска девятнадцатого года.

Оба получили комплект обмундирования эклектического вида: шинели непонятной армии, английские ботинки, просторные штаны, кители-френчи а-ля Керенский, фуражки без кокард наподобие унтер-офицерских, в общем, чтоб по первому представлению не сразу определить, откуда взялись эти вояки. Впрочем, с упразднением единообразия формы в семнадцатом году и Красная, и Белая армия одевалась хаотично, так что — вполне в духе времени.

Оба старались не оборачиваться туда, где лежали их тела из 1654 года. Вообще, поляна была необычная, испещрённая ямами, словно пехота тренировалась окапываться. Странно только, что сделала она это до их похода в Полоцк, и до XXI века углубления в какой-то мере сохранились, а не сравнялись с местностью.

Пока Глеб занимался вещами, Генрих скинул шинельку и выполнил разминку как перед тренировкой по рукопашному бою.

— Супер! Не нужно тратить времени на овладение телом. На привале устроим кумите?

— Сначала дойдём до привала. Ты что щупаешь?

— Да остались ли потёртости от лошадиного седла… Хреново. Придётся привыкать заново.

— Второй раз — намного легче. Пошли, что ли?

У карты, довольно точно отражавшей рельеф и границы государств, был один недостаток: не обозначены гарнизоны и воинские части. Если Литва и Россия, заключившие в прошлом году мирный договор, как-то налаживали отношения, поляки находились на ножах и с РСФСР, и с Литовской Республикой, в том числе — отобрали у литовцев Виленский край с центром в Вильно, оставленный отступавшей Красной армией. С Советами Пилсудский заключил перемирие, пока ещё шаткое — до подписания Рижского мирного договора, оттого на границах спорных территорий болталась масса войск и постоянно происходили столкновения. Что никак не способствовало гуманитарной миссии — умыкнуть из храма святой крест.

После яростных споров и тяжких раздумий полковник Осокин утвердил кружной, но более надёжный путь. С точки высадки пара взяла курс на север, в сторону литовской границы, несколько более спокойной (очень относительно), чем польско-советская. Бывшие подданные бывшего российского императора переезжают из Польши в Латвию к родственникам — в поисках лучшей доли, под этим соусом можно пересечь границу.

Далее нужно проехать всю Литву с юго-запада на северо-восток, затем юг Латвии в районе Даугавпилса. Наконец, перебраться в Псковскую губернию РСФСР, где превратиться в двух сотрудников Московского губернского ЧК, выполняющих очень особенную миссию в западной части России и в ССРБ. Обратный маршрут — по обстановке, тем более поедут налегке, без креста.

Документы красноармейцев пригодились бы, если план перекраивали бы по ходу и сразу от Гродно двигали к польско-белорусской границе. Бумажки, по идее, должны были выручить при встрече с какими-то большевистскими отрядами. Правда, Алесь считал, что напороться на бандитов шанс выше, им любые мандаты до звезды… Тогда главный их мандат — два «нагана» и умение выкручиваться из подобных ситуаций.

— Хочу быть Джеймсом Бондом. Чтоб на месте выполнения миссии меня ждала длинноногая блондинка, подогнавшая «Астон Мартин» и перспективу отметить с ней удачное завершение квеста. Тогда и рискнуть не грех, чего не сделаешь ради Её Величества Королевы. Сейчас, правда, Его Величества.

— Пошли, суперагент. Не знаю, как «Астон Мартин», но автомобили здесь уже есть. А длинноногие блондинки никогда не переводились. Только не забывай: даже у Джеймса Бонда было задание, бабы и роскошная жизнь — просто фон.

Они углубились в сырой весенний лес, ничуть не напоминавший Багамы, Мальдивы, Таиланд или хотя бы Париж, где обычно резвился 007.

Глава 10

Хоть не Мальдивы, но Друскеники вполне себе курортный центр… В будущем. Глеб смутно помнил — его возили сюда родители в весьма юном возрасте. В тысяча девятьсот двадцать первом город на берегу Нёмана, пока ещё в составе Речи Посполитой, представлял собой десятки усадеб и вилл, несколько здравниц, где практиковалось лечение минеральной водой. Аквапарк не найти ни за какие пенёнзы. Но трактиры, лабазы и прочие соответствующие заведения имелись. Часть домов несла следы разрушений — отметин Мировой войны. Восстановление только началось. После начала той войны несколько раз менялась власть: на смену российской пришла кайзеровская, Друскеники побывали в составе независимой Литвы, потом ими без боя овладели поляки, и местные обыватели не представляли, в какой державе проснутся завтра утром.

Но в первые дни апреля двадцать первого года здесь было тихо. Только двое знали — спокойствие сохранится до осени тридцать девятого года, когда Друскеники займёт Красная армия, город войдёт в состав БССР, потом товарищ Сталин щедро подарит его Литовской Республике, чтоб вскоре скушать эту республику вместе с подарком… Но это уже гораздо более поздняя история, и Глеб с Генрихом, естественно, не намеревались сидеть в этом времени два десятка лет. А пока компаньоны решили позволить себе здесь короткую остановку — адаптироваться к эпохе.

Полувоенный прикид, тем более — не самый свежий после изнурительного марш-броска по мокрому весеннему лесу, подходящий для перехода советской границы, в этом мире буржуазного благополучия выглядел столь же уместно, как смотрелся бы скафандр Пересильд. Швейцар не пускал пару в гостиницу, причём — далеко не самого претенциозного вида, пока Генрих не сунул ему купюру в сотню марок, демонстративно отделив от стопки. Отношение изменилось сразу, состоятельных гостей мигом отвели к стойке, где администратор услышал, что публика — вполне себе солидная. Указав на Генриха, швейцар сказал, что он — уважаемый пан, а не трамп.

По-английски, как и по-польски, tramp означает «босяк», «бродяга», очень подходяще для «народного» президента США.

Гостиничные лакеи свободно разговаривали и по-польски, и по-русски, и по-литовски. Кстати, литовским здесь назывался не тот русский язык, что звучал в Городене, Менске и Полоцке в XVII веке, а именовавшийся тогда жмудским, для Глеба и Генриха абсолютно непонятный. К счастью, абсолютно всё взрослое население этих земель получило образование, когда имперский русский считался обязательным, поэтому каждый прилично изъяснялся по-русски и не кривился от употребления этого языка, несмотря на враждебность по отношению к большевистской России.

Спрятав чаевые, горничная с превеликой охотой поделилась сведениями не только где прилично отобедать и сменить гардероб на соответствующий, но и довольно деликатными сведениями: где продаются контрабандные товары, включая кокаин, где можно обменять нормальные деньги на обесценивающиеся польские марки (злотый ещё не ввели в обращение), где раскинуть картишки.

— А где прикупить пару верховых лошадей? — спросил Глеб, перехватив ненавидящий взгляд напарника. К его счастью, а Генрих хоть и притерпелся, но совершенно не полюбил езду в седле, тут пронырливая паненка развела руками. Всех приличных скакунов забрали жолнежи (военные), поэтому — ниц нема.

Устроившись, приняли ванную, смывая походную грязь, затем отправились одеваться, чтобы принять вид буржуа. Владелец магазина с восторгом принял золотые царские червонцы вместо марок, подсуетился и усадил супругу за швейную машинку — подогнать костюмы и лёгкие пальто под худые фигуры двух русских. Посетили цирюльника. Генрих, облагороженный умелыми руками, с придирчивостью осмотрел своё отражение в зеркале и остался доволен: подтянутый молодой человек в котелке с круглым верхом, при галстуке, в костюме-тройке и наброшенном поверх него сером пальто, да ещё с тростью в руке, смотрелся преуспевающим маклером, его старший товарищ — адвокатом средней руки. Глеб оставил короткую бородёнку, едва подросшую из щетины за время лесного променада, соединённую с светло-русыми усами колечком вокруг губ. Через месяц-полтора поросль начнёт напоминать ленинскую. Генрих предпочёл усишки а-ля Чарли Чаплин, впоследствии чаще ассоциировавшиеся с Адольфом Гитлером. Такие носили многие ветераны пехоты Мировой войны — они не мешали плотному прилеганию противогазной маски.

Завершили облик саквояжи и чемоданы. В том числе — чтобы носить Библию с крестом. Не в сидоре же…

Ужинали в ресторации, позже отправились в местный клуб, где развлекались отдыхающие санаториумов, употребляя после диетического меню и минеральной воды исключительно коньяк и водочку. Наверно, чтоб закрепить лечебный эффект.

В одном из помещений стояли столы, покрытые зелёным сукном. Генрих моментально сориентировался в конвенциях и присел к одному из них, где расписывали старый польский преферанс, играли по малым ставкам. При молчаливом попустительстве майора он спустил две сотни марок, заодно завязав знакомство с местными: никто не посмотрит на тебя волком, когда проиграешь ему денежки.

Вышли покурить. Конечно, никотин сокращает жизнь, но если в распоряжении тело-картридж, выданное в пользование на насколько месяцев, то можно не беспокоиться.

Попыхивая папиросками, завели разговор со скользким типом, обронившим, что часто бывает в Ковно и Риге.

— Товары возите али марафет? — в лоб спросил Генрих.

— Позвольте поинтересоваться, милостивый государь, зачем вам это нужно?

Пан Вацлав подозрительно осмотрел малознакомых господ, заложивши пальцы за шёлковую жилетку под атласным пиджаком английского фасона.

— Намереваемся ехать вашим маршрутом — до Ковно и Риги, — соврал Генрих.

На самом деле, их путь намечался от Ковно к Даугавпилсу и далее к границе РСФСР.

— Что же… Дорога практически безопасна. В Ковно рекомендую избрать поезд.

— Насколько придирчивы пограничные и мытные чины? — подключился Глеб. — У нас остались только российские имперские паспорта.

— В Литву пустят. В Ковно извольте заявиться в полицию с намерением получить гражданство их республики. Ежели немного позолотить ручку, пашпорты оформят немедля. С ними сподручнее будет и через Латвию проехать, и в Россию. Со старым николаевским товарищи большевики примут вас за бывших. Очень, знаете ли, пренеприятные господа.

Опытный пан заверил, что тщательный досмотр на границе не практикуется. Достаточно небольшой купюры и заверений, что в чемодане только одёжа, заботливо сложенная супругой, и негоже после досмотра везти её смятой, стражи кордона милостиво пропустят и так. Сейчас чего только не везут нелегально — от кокаина и спиртного до женского белья.

А ещё он рекомендовал повременить день-другой: ожидается приезд самого пана Пилсудского. В Друскеники нагрянет полиция. Не ровен час, на границе тоже изобразят повышенную бдительность. Вот уедет — тогда самое время.

— Нормально! — решил Генрих, когда они возвращались в отель, и основательно стемнело. — Пара дней на акклиматизацию в двадцать первом году, и далее — в путь! Пока мне здесь нравится куда более, чем древней Литве. Там уже на вторые сутки нас пытались грабить. В самом деле — курорт.

Стоило зайти в холл гостиницы, сразу обратила на себя внимание необычная кутерьма. С важным видом суетились мужчины в штатском чиновного вида. Один, в широкой клетчатой кепке и ярко-жёлтых бриджах для верховой езды, тащил к выходу под локоть одного из постояльцев, тот протестовал, молодчик в кепке ухмылялся в усы и повторял:

— Хоть самому министру жалуйся. Сейчас посмотрим, как ты запоёшь в околотке, пся крэв…

— Что происходит? — шепнул Глеб портье.

— Пшепрашам… Дефензива и полиция. Завтра пан Начальник изволят приехать. Проверяют постояльцев и нумера.

Отгоняя тревожные предчувствия, темпонавты поднялись на свой этаж, Генрих отпёр дверь, Глеб сунул руку в практически неприметную нишу за шкафом и нащупал корешок. Библия была на месте.

Комната носила следы обыска, надо отдать должное — деликатного, не гестаповского.

— Фуф! Хорошо, что тайник не нашли, — с облегчением обронил майор.

— Лучше переложи в саквояж, чтоб постоянно носили с собой. Вдруг помолиться захочется.

— Твою маковку… Что-то лёгкая… — раскрыв книгу, Глеб обнаружил исчезновение креста и разразился матерной тирадой.

— Картина Репина «Приплыли», — повесил голову Генрих.

Польша двадцать первого года перестала казаться ему комфортной и удобной.

Немного успокоившись, они принялись обдумывать ситуацию.

— Начнём с того, что мы не знаем: это просто результат нашего разгвоздяйства, что оставили крест без присмотра, дикое везение местного полицая или вмешательство Мироздания, не желающего замены подлинника, — прикинул Глеб. — Твои предложения — что делать дальше?

Генрих, сидящий на кровати, откинулся на спину.

— Ну… Можем вернуться к яме и кинуть железную записку: крест спёрли, шлите ещё. Можно сразу два, а вдруг и второй сопрут.

— Есть проблема. Из две тысячи двадцать четвёртого года мы выскочили двадцать восьмого марта, сегодня второе апреля. В яме запасного креста нет. Его могли пульнуть в двадцать первый год, пока мы там топтались… Но тогда парадокс. Предупреждённые, что в Друскениках нас обокрали, мы не стали бы оставлять крест и слать мессагу о помощи… Значит, Мироздание пропустит крест только на потом. То есть в двадцать второй год.

— Но они могут обождать несколько дней и переслать в начало апреля двадцать первого… Бляха муха, опять не то, — сообразил Генрих. — Ведь в будущее мы должны благополучно вернуться через микросекунду после старта сюда. А если возникнет пауза из-за новой возни с крестом… Прикинь — снова в своём теле, в любимой яме лежат наши скелеты и оригинальный артефакт, нафига ещё одну копию слать в прошлое?

— Тогда мы влетаем в ту же ситуацию, что и Кирилл. Парадокс недопустим. Если нас нет в двадцать четвёртом в следующий миг, как души отлетели в прошлое, то обратная дорога закрылась. Значит, надо выкручиваться с тем, что есть. Или возвращаться, признав миссию проваленной.

— Чо⁈ Ну уж нет! Тем более задача — притащить оригинал, подмена нашей цацкой — только способ. Глеб, у тебя же есть то фото и описание креста. Соорудим грубый суррогат прямо здесь! Вот и будет у Ластовского крашеное стекло. Всё равно идентичности внешнего вида не достичь.

Майор задумался надолго. Наконец, согласился.

— Только червонцев может не хватить. Всё же работа деликатная. Сдерут три шкуры.

— Мало? Я тебе анекдот расскажу. У новенького милиционера спрашивают: почему за зарплатой не пришёл? Отвечает: мне же «наган» выдали, зачем ещё зарплата. А у нас их два. Прорвёмся… Но только что-то сильно захотелось выпить, — на выходе из номера, отправляясь в ресторацию ужинать, Генрих добавил: — Может, в полицию заявить? Дефензива, мол, во время незаконного обыска спёрла контрабандный Крест Ефросиньи Полоцкой!

— Такая дичь, что Мироздание не допустит. Споткнёшься и упадёшь на пути к участку.

Оба бодрились, но прекрасно понимали: и без того крайне трудное задание усложнилось.

* * *

Границу прошли, что называется, с сухой спиной. В саквояжи ни польские жолнежи, ни литовцы даже не заглянули. Последние обшмонали экипаж, нанятый Глебом и Генрихом, поднимали сиденья, даже проверили карманы возчика — искали контрабанду.

Ковно, будущий Каунас, встретил путников воинствующей русофобией. Местные отказывались признаваться, что понимают русский язык, а те, кто отвечал, неизменно повторяли, что русские сами виноваты и в катастрофе России, и в проблемах Литвы, посему, господа, вам лучше убираться подобру-поздорову. В полицию, естественно, не обращались. Пан Вацлав из Друскеник дал негодный совет. Быть может, приезжие экс-подданные царя Николая II и легализовались здесь по старым имперским паспортам, но это точно не относилось к лицам русской национальности.

В последний вечер пребывания в Ковно фортуна (или Мироздание) смилостивились и послали удачу. Перед посадкой в поезд до Риги компаньоны заглянули в казино недалеко от аллеи Свободы и срисовали лихого господинчика, сорвавшего куш. Он немедленно вызвался угостить свидетелей триумфа, хорошо принял сам, после чего Глеб и Генрих взялись его проводить.

Это был полулатыш, полунемец, хорошо говоривший по-русски. В том числе отлично знавший непечатные выражения и охотно их применявший. Костерил он в основном царя Николая в частности и русских варваров вообще, без которых, слава Богу, Латвия вернётся, наконец, к цивилизации. Что его провожающие начали закипать как чайник на медленном огне, спьяну совершенно не обратил внимания, так как занят был совершенно иной заботой — где отлить.

Когда карточный счастливчик пристроился в тени у подъезда доходного дома, Генрих выразительно посмотрел на Глеба, тот кивнул.

Классический удушающий приём со спины, когда шея жертвы пережимается предплечьем, отправил русофоба в нирвану. Не застегнув брюки, тот мягко осел на мостовую.

— Готов? — спросил майор.

— Полчаса отключки гарантирую. Надо же оправдать репутацию «русского дикаря» в предрассудках коллективного Запада.

С аллеи Свободы, освещённой фонарями, тело не просматривалось. Во всяком случае, до того, как страдалец не выйдет из отключки и не выползет к тротуару.

Компаньоны пополнили капитал экспедиции целым ворохом разных валют, включая американские доллары непривычного вида и рубли РСФСР. Литва, как и соседние страны, ещё не оправилась от потрясений переходного периода и не наладила нормальное обращение собственных денег.

В связи с отсутствием креста-заменителя они поехали в Ригу, куда добрались без особых проблем. Оба бывали здесь в советское, а Генрих — и в постсоветское время. Старый город мало отличался, только был в ещё более запущенном состоянии. Рядом, на берегу Даугавы, стояли четыре громадных ангара, построенных в период оккупации для германских цепеллинов. Часть дореволюционных зданий, роскошных — с многочисленными скульптурами на фасадах, здорово обветшала, в непосредственной близости от центра находились улицы с ублюдскими деревянными одноэтажными домишками, более подходящими окраине российского уездного городка, чем столице европейского государства.

Променады заполнили дни вынужденного безделья, пока ожидали изготовление креста.

Выбор ювелира вылился в целый отдельный квест. Пара человек вообще отказалась иметь дело с чем-то, выходящим за пределы классического ассортимента — кольца, перстни, серёжки, подвески, брошки, цепочки, запонки, заколки. Рекомендовали обратиться в епархию, там наверняка найдутся умельцы нужного профиля, но именно туда соваться не стоило. В православном мире любой специалист опознает Крест Ефросиньи Полоцкой и непременно озадачится назначением дубликата. А это уже двадцатый век, сообщение полоцким священнослужителям долетит со скоростью света, что ещё более осложнит дело.

— Таки зачем вам это? — спросил очередной ювелир, с любопытством рассматривая копии фотоснимков.

Именно с любопытством, какую-либо солидарность с представителями иной веры от него было трудно ожидать.

— По поручению братьев по вере, вынужденных эмигрировать в Париж после большевистского бунта в России, — вдохновенно соврал Глеб. — Господа офицеры лейб-гвардии Измайловского полка пожелали иметь крест из Санкт-Петербургского Собора Святой Живоначальной Троицы, где изволили причащаться в светлые времена. Крест был дарен митрополитом Московским Филаретом. Думали изготовить копию в Петрограде и освятить в храме, но встреченные нами в Ковно офицеры заверили: сие невозможно. В разгул большевистских репрессий ни один из ваших петроградских коллег не возьмётся за подобную работу. Так что у нас один выход: заказать его здесь и тайно переправить через кордон.

Еврей-ювелир, старый, пейсатый, в толстых очках на крючковатом носу, оценив внешний вид клиентов, приличный, но отнюдь не свидетельствующий о родстве с Ротшильдами, покачал головой.

— Ви понимаете, что здесь одних только драгоценных камней на полмильёна рублёв?

— Советских? — не поверил мизерности суммы Генрих.

— Я вас умоляю. Царских золотых.

— Вы нас не поняли, мастер, — снизил градус разговора Глеб. — Речь не идёт об изготовлении точного подобия. Крашеное стекло, позолота и имитация жемчуга вполне устроят. Поверьте, наши боевые товарищи не столь богаты, чтоб покупать драгоценности.

Понимая, что на манипуляциях с подделкой столько не срубить, ювелир искренне огорчился.

— Коли так, и вам нужен, как говорят французы, всего лишь un souvenir, вы, господа, зашли к старому Исааку не по адресу.

Глеб наклонился, упёршись руками в конторский стол, отделявший его от мастера.

— А если требуется мастерство ювелира? Назовите свою цену, уважаемый.

Тот подбоченился. Царские офицеры если и не обзывали его обидно «жид пархатый» в лицо, то всячески выказывали пренебрежительное высокомерие, заказывая золотые безделушки жёнам и возлюбленным. Теперь же, когда им надо, вздумали просить. Словно вымещая все унижения своего народа от российских шовинистов, он назвал сумму, при которой благоразумные люди немедленно покинули бы его лавку, сообщавшуюся с мастерской. Но не угадал. Глеб согласился на вчетверо меньшую цифру, поторговавшись, остановились примерно посерёдке.

— Золото вперёд! — заявил делец, ещё не пришедший в себя после заключения столь головокружительного гешефта.

— Сейчас дам только десять червонцев. Хотя материалов и на червонец не набрать, — отрезал клиент. — Если нет, вынужден искать другого мастера.

Сто золотых рублей за столярную поделку с цветным стеклом и вставками из «цыганского золота» — это было само по себе заманчиво. Мойша из лавки напротив не упустит свой шанс, если гои отправятся к нему, и будет смеяться над Исааком как над последним шлимазлом, упустившим возможность…

— Все норовят ограбить бедного еврея… Давайте ваши червонцы.

Когда вышли из лавки и вдохнули влажный рижский воздух, в магазинчике нестерпимо тянуло чесночным духом, Генрих спросил:

— Золота у нас больше нет. Ассигнации и близко не тянут на ту сумасшедшую сумму, что зарядил прощелыга… Собираешься его кинуть?

— Собираюсь ограничить оплату разумной суммой. Той, что он получил. Более чем достаточной. Кто-то говорил про два револьвера?

Генрих усмехнулся.

— Ещё вопрос времени. В «Веспасии» говорили, что древний ювелир делал крест больше года. Белорусский автор Николай Кузьмич, воссоздавший его после двухтысячного года, затратил несколько лет, большая часть ушла на изучение старых ювелирных техник, особенно нанесения эмалевого рисунка. Исаак поклялся отдать нам свой шадевр не позднее конца мая. Думаешь — реально?

— За такое время можно слепить лишь халтуру. Посмотрим, насколько она нас устроит.

Поскольку вынужденный отдых затягивался более чем на месяц, компаньоны сняли дом недалеко от набережной, на правом берегу Даугавы. Он был ветхий, с печным отоплением, дурным водоснабжением и удобствами во дворе, словно занесённый в XX век какой-то иной машиной времени. Тем не менее, предоставил крышу над головой, обходясь недорого. Коротали дни за прогулками, чтением газет, ежедневно не менее часа, освободив от мебели самую большую комнату, поддерживали навыки рукопашного боя, отчего пришлось прикупить пудру и прочие дамские принадлежности — маскировать гематомы на лице, если вдруг один из тренирующихся пропускал удар.

Поползновения Генриха посетить дом терпимости, благо — недорого, Глеб пресекал. В те годы подхватить сифилис от такой связи было проще, чем насморк в ветреный день. И хоть тело временное, одноразовый картридж, неизвестно сколько времени в нём придётся провести, лучше, чтоб оно не гнило изнутри.

В мае окончательно потеплело. Генрих, купивший себе лёгкие брюки и светлый пиджак, часто уходил один, тогда как Глеб предпочитал оставаться и читать книги, купленные недорого на местном рынке, все на русском языке довоенных годов издания. Быстро привык к «ять» и изобилию твёрдых знаков. Почему-то Лев Толстой в написании по правилам старой грамматики казался… более аутентичным, что ли.

Прислугу не нанимали, экономили добытое при ограблении в Ковно, благо времени на уборку и готовку — сколько угодно, и первое женское лицо, увиденное в съёмном доме, была не прачка и не кухарка.

— Знакомьтесь, ваше высокоблагородие. Мадемуазель Мари. Учительница французского и английского языков в рижской гимназии. Дочь офицера, кстати.

Подавив замешательство, Глеб сгрёб со стола газеты в сторону и встал, отвесив короткий кивок, одновременно щёлкнул каблуками ботинок.

— О, военная выправка видна… Хоть и утрачивается со временем. Рада знакомству, господин Майоров. Глеб рассказал о вас массу замечательного.

Барышня была не то чтобы очень красива, но предельно интеллигентна. Короткие рыжеватые волосы в кудряшках укрывала кокетливая круглая шляпка с вуалеткой. Вздёрнутый носик, большие зелёные глаза под стёклами очков. Слишком крупный подбородок. Невысокая, стройная. И с чертенятами во взоре.

— Предпочёл бы, сударыня, чтоб мой друг сначала поведал мне всё это замечательное. Ибо сам за собой ничего подобного не припоминаю.

Мари, она же Мария Ивановна, рассмеялась и позволила ухажёру снять с себя лёгкое пальто. Усевшись за стол, а первая комната от входа выполняла роль гостиной, первым делом вставила тонкую папироску в длинный муншдук, Генрих тотчас поднёс ей огонь. Судя по тому, как бесстрашно отправилась в дом к двум холостякам и немедленно принялась коптить, барышня была émancipas. Она непринуждённо поддерживала беседу на необязательные темы, не отказалась от бокала шампанского, бутылку Генрих, оказывается, припас загодя.

Глеб уж думал, что ситуация продолжит развиваться до логического конца, но переоценил свободу нравов. Через час молодая пара покинула его, Генрих вернулся лишь в сумерках.

— Видел⁈ Само очарование.

— Согласен. У тебя, бедного, сколько уже месяцев воздержания после Софии Понятовской?

— В этом теле — вообще девственник… Да оставь ты свои газеты!

— Зачем? В них пишут об исполнении Рижского мирного договора. В том числе — репарациях. Советская Россия, читай, «обязалась уплатить Польше в течение года 30 миллионов золотых рублей за вклад Царства Польского в хозяйственную жизнь Российской империи и передать польской стороне имущества на сумму 18 миллионов золотых рублей». Пока ты развлекаешься амурами, я изучаю ситуацию. Ты же знаешь: казна у Советов пуста. Самое время приступить к реквизиции церковных ценностей во имя большевистской Мировой революции.

— И чо? — хмыкнул Генрих. — Ты ни на минуту не ускоришь дело. Пока не получили подделку, привязаны к Риге словно канатом. Важно не сойти с ума. А тут… Такая женщина! Точнее — ещё девица. Знаешь, я ни разу с девственницей не спал, всех до меня распечатали.

— Это очень, очень важная информация. Она меняет всю мою картину мира. Ты это хотел услышать? Так разложил бы Машку в спальне.

Генрих взвился так, словно хотел ударить напарника.

— Ты что, с ума съехал⁈ Она — порядочная девушка! А я — порядочный парень!

— Шестидесяти с гаком лет, которого ждут протез и немолодая жена. Остынь, Ромео. Понимаю, если бы ты нашёл чистую вдовушку без сифилиса и посещал раз в недельку — не аплодирую, но понимаю. Твой же юношеский романтизм, перемноженный на подростковое половое нетерпение, понимать не хочу.

— Иди ты в…

На самом деле, Генрих ушёл сам — в соседнюю комнату.

Товарищи поссорились впервые с момента подписания контракта с «Веспасием».

Глава 11

Глеб кипел гневом. Если бы Генрих не знал его столь хорошо, то поверил бы, что гнев — искренний.

— Ты называешь это ювелирной работой? Эту дрянную халтуру?

Мастер пытался казаться хладнокровным, хоть видно было — волнуется и трясётся от страха.

— Таки что ви хотели всего за полтора месяца?

На самом деле, за тот короткий срок Исаак действительно выжал максимум из возможного. Изображения святых, конечно, не были эмалью, просто аккуратные цветные картинки, покрытые лаком и довольно похожие на фото. Медные пластинки, покрытые тончайшим слоем золота, действительно на первый взгляд смотрелись как золотые, шарики из слоновой кости имитировали потемневший от времени жемчуг. Цветные блестяшки, вероятно, позаимствованные из отходов стекла при изготовлении какой-то церковной мозаики, смотрелись вполне себе драгоценными и полудрагоценными камнями, если поместить под стекло и не приближаться.

— Негодяй! Ты всерьёз полагаешь, что отец настоятель согласится освятить это непотребство, а живущие в Париже русские офицеры примут его как реликвию?

В дверном проёме отирались двое крепких юношей, тоже в кипах и с пейсами, длинные полотняные рубахи спускались ниже чёрных жилеток. В разговор не вмешивались, изображая некую силовую поддержку, правда, Исаак больше нуждался в морально-аргументированной.

После десятка минут горячих премий Глеб «смилостивился»:

— Отдавай моё золото. И тогда не заставлю возместить потерянное в Риге время.

Старый еврей, надеявшийся быть осыпанным золотым дождём, а теперь — ещё и отдавай кровное, натурально позеленел. Руки затряслись, горбатый нос — тоже. Он выдал длинную тираду на малопонятном языке, наверно — на идиш, явно проклиная заказчиков и тот день, когда повёлся на их посулы.

В общем, те покинули лавку с крестом в руках и не доплатив ни рубля, даже револьверы не пришлось доставать. Совесть чиста: ювелир заработал отменно. А что его обломали по поводу сверхприбыли, то — не судьба. Иначе Мироздание вмешалось бы.

— Вот жук… Ему ещё мало! — сказал Глеб, и оба расхохотались. Правда, Генрих быстро растерял остатки хорошего настроения. Коль крест готов — пора в путь. А мадемуазель Мэри?

— Поклянись, что в обратный путь двинемся через Ригу!

— Решу на месте в Полоцке. По выполнении задания, — отрезал Глеб.

— Тебе — что, жалко? Вернёмся в ту же секунду, из которой ушли в прошлое. Сам поживёшь пару лишних неделек бодрый, здоровый, не натирая по вечерам спину Фастум-гелем.

— Каждые лишние сутки в прошлом увеличивают риск неожиданностей. Я понимаю, когда мы рискуем ради задания. Но чисто ради потрахаться…

Маша два раза за последнюю неделю оставалась на ночь, и из соседней комнаты до Глеба доносились звуки, напоминавшие озвучку немецкого порнофильма. Правда, мадемуазель предпочитала французские, а не германские крепкие выражения.

Генрих, хоть и достиг желанного в покорении девственницы, от сего факта разошёлся не на шутку и горел любовной страстью под стать возрасту тела, а не умудрённой опытом души. Как бы ни был силён разум, гормоны победили.

Когда садились в вагон поезда до станции Динабург, то есть до Даугавпилса, девушка, которая уже больше не девушка, провожала, утирала слёзки под очками кружевным платочком. Кавалер страстно обещал вскоре вернуться, Глеб благоразумно двинул в купе, не желая врать или портить душераздирающее расставание.

Ехали молча. По прибытии на конечную расстроенный любовник проявил полную пассивность, Глеб, чертыхаясь, взял на себя основные заботы. Требовалось полностью сменить гардероб и обзавестись самым ненавистным для Генриха транспортом.

— Читал, что будущий маршал Победы Георгий Жуков всего за семь суток доскакал от Ленинграда до Минска, без малого тысяча вёрст. Нам ближе и торопиться не надо.

В ответ послышалось энергичное непечатное выражение.

Лошади, что Глеб сторговал на одной из конюшен, подходили под определение «третий сорт ещё не брак». Крепкие немолодые кобылы, явно выработавшие не менее половины ресурса, такой путь должны были выдержать. Возможно — выбракованные из армии или украденные, на крупе каждой чернело характерное клеймо.

Переоделись. Удобные партикулярные костюмы пришлось оставить, им на смену пришли гимнастёрки с косым воротом, застёгиваемые под горло, ношеные кожаные тужурки британской выделки, галифе с кожаными вставками на внутренней поверхности бёдер, блестящие кожаные сапоги. На головах — кепки.

В таком прикиде доехали до границы с одной ночёвкой, приноравливаясь к верховой езде, на латышском кордоне предъявили российские имперские паспорта с двуглавым орлом. Бдительным товарищам у опущенного шлагбаума рядом с красным флагом, лениво шевелившимся на шесте, ещё и мандаты ВЧК, подписанные самим Дзержинским. Во всяком случае, сам Железный Феликс не отличил бы эти подписи от своей, как и серпасто-молоткастую печать от подлинного оттиска.

— С возвращением домой, товарищи! — радостно поприветствовал «коллег» начальник заставы, и конские копыта застучали по советской территории.

Разумеется, обладателей таких мандатов никто даже не подумал обыскать. Вообще, они служили вездеходами и универсальной отмычкой, даже когда въехали в белорусский Полоцкий уезд, то есть на территорию как бы другого государства, имея практически чудодейственную силу. «Триумфальное шествие Советской власти», установившейся в полный рост здесь несколько позднее и не столь энергично, как в Москве и Петрограде, происходило при непосредственном участии товарищей с горячим сердцем, хоть здесь они были вынуждены действовать через местную милицию. Чекистов боялись.

Полоцк их встретил июньским утром, и так как въехали с севера, не открылась панорамная картина замков и соборов, в отличие от прибытия в 1654 году. Собственно, даже граница города размазалась, потому что к нему примыкала чахлая неказистая деревенька.

Под копытами чавкала грязь, пока грунтовка не сменилась на булыжную мостовую. Деревянные настилы ушли в прошлое, люди носили хоть и предельно простую, но иначе скроенную одежду. На улицах кое-где виднелись фонари.

Ни одного автомобиля, ни единой мотоциклетки не встретили. Только телеги, запряжённые одной худосочной лошадёнкой, большинство жителей передвигалось одиннадцатым номером, то есть на своих двоих. Вместо стражника заметили одинокого милиционера в гимнастёрке, галифе и ботинках с обмотками, на голове — фуражка неопределённого цвета, за спиной — трёхлинейная винтовка, наверно, самое неподходящее оружие для такой службы. Страж порядка лениво курил самокрутку и на пару верховых не обратил внимания.

Солнце припекало уже по-летнему. Над полусонным царством городка звенели мухи. Трудно поверить, что это — столица некогда великой державы средних веков, Полоцкого княжества, нагибавшего соседей как ураган берёзу… А теперь — обычная уездная дыра с зияющими свидетельствами бедности после Мировой и Гражданской войны.

— Мало что изменилось, — сделал вывод Генрих. — Будто не две с половиной сотни лет минуло. Даже хуже стало.

Это было заметно в центре. Исчезли оба замка. Возвышенность сохранилась только вокруг Софийского собора, в XVII веке огороженная бревенчатой стеной с башенками, всё это кануло в лету, а если что-то и сохранилось — то фрагментами. Впрочем, к Двине они не поехали а, спросив дорогу у крестьянина, свернули вправо, к Свято-Ефросиньевскому монастырю. По сохранившимся сведениям, именно там хранился крест.

Обитель стояла на некотором удалении от города, на возвышении. Белокаменные строения храмов и колоколен окружали избы затрапезного вида, всё это великолепие опоясывал очень условный забор из почерневших брёвен.

— Монастырь — женский, — предупредил Глеб.

— Да знаю! И знаю также — Мари меня ждёт. И я — встречи с ней. А монашки не сексуальные. Сказки про них, что извелись без мужского общества — брехня. Туда идут мужененавистницы.

— Не только. К делу. Собор при монастыре должны быть открыт всем желающим. В том числе — паломникам издалека, там мужчины тоже, поклониться Кресту Ефросиньи и её мощам.

Взопрев в кожанках, и ведь не снимешь же — образ такой, они привязали лошадей к коновязи. Глеб отцепил саквояж с Библией и её недрагоценным содержимым.

Так и зашли в обитель. Действительно, внутри неторопливо шастали и женщины, и мужички-богомольцы. Достаточно импозантный Крестовоздвиженский собор обтекали стороной, направляясь в белокаменную церковь не в пример скромнее — Спасо-Преображенскую.

— Коробка с крестом переносится с места на место, — шепнул Глеб. — Может быть, и в главном соборе монастыря, и там. На какие-то праздники его отправляли в Софийский собор. А ещё могли увезти в Питер или Москву. Но вообще это всё по сведениям, сохранившимся до XXI века, как оно на самом деле было…

— Как было — сейчас узнаем.

Под церковными сводами стояла тишина, едва нарушаемая шарканьем ног по плитке пола, потрескиванием свечек перед образами, изредка — тихими разговорами. В основном молились про себя.

Темпонавты у входа стянули с головы кожаные кепки, перекрестились.

Верующие по одному проходили мимо золочёного контейнера, кланялись, крестились, шептали молитвы, прикладывались губами к его поверхности. Глеб и Генрих стали в очередь.

По крайней мере, реликвия ещё не была реквизирована.

И, как ни удивительно, в тусклом освещении и через стекло она смотрелась более похожей на поделку рижского ювелира, чем на белорусскую копию конца века — та была чересчур роскошной.

Конечно, напарники не лобзали контейнер, не бились лбом в пол и вообще были далеки от религиозного экстаза. Но когда отошли на десяток шагов, Генрих шепнул:

— Ты почувствовал?

— Ещё бы. Какая-та мощная энергетика прёт. Жутко даже. Не сравнить с нашим поленом.

— Ага… Аж есть захотелось.

— Обожди. Давай сначала найдём настоятельницу.

Вышли во дворик и спросили — как отыскать игуменью. Пожилая монахиня с абсолютно бесцветным лицом указала на деревянное одноэтажное строение позади Спасо-Преображенской церкви.

— Зачем вам матушка Елена? Проверяет послушания она, — сварливо произнесла старушка.

— Дело важное. Спасибо, сестра, — попробовал успокоить Глеб, но дама была не из тех, кто благословит или перекрестит спину.

Никаких изображений игуменьи Елены до следующего тысячелетия не сохранилось, сведения о её биографии — отрывочны. Погибнет, вероятно, в сталинских лагерях ещё до войны, но, как и любая другая информация о прошлом, это не точно. Оказалась строгой дамой, бледные губы стянуты в нитку, на носу очки в металлической оправе, совершенно асексуальные, в отличие от очков Мери, придававших ей некий шарм, в эту эпоху женщины вообще чрезвычайно редко что-то цепляли на переносицу. Лет сорок или шестьдесят — сразу не разберёшь. На голове — высокий чёрный головной убор, с которого спадает на плечи и на спину водопад чёрной ткани.

Женщина сидела за столом, заваленным бумагами, явно — хозяйственного назначения. Впрочем, слово «завал» не совсем точно передаёт обстановку. Документы лежали аккуратно, стопочками. Просто их слишком много.

Глеб без приглашения подтянул к её столу стул с высокой спинкой, взгромоздился на него и развернул мандат ВЧК.

— Я представляю отдел по борьбе с враждебной деятельностью церковников. Это Генрих Павлович, мой помощник.

— Чем же… деятельность святой обители враждебна русской революции? — откликнулась игуменья.

— Товарищи Ленин и товарищ Дзержинский считают, что церковь неправедно удерживает великие народные ценности — реликвии, золотые оклады икон, в то время как народ голодает. Так что, матушка, готовьтесь к реквизиции.

— Ленин… Дзержинский… Я не знаю этих мирян. Моё дело — божье. Содержать монастырь и храмы. Принимать паломников. Заботиться о сёстрах.

— Так никто не препятствует. Отдайте церковные ценности и молитесь себе на здоровье.

Её лицо помертвело. Дошло, наконец, до сознания страшное слово «реквизиция».

— Вы намерены забрать реликвии⁈ Но это же… Безбожно! Кощунственно! Гореть вам в геене огненной с вашими товарищами…

— Лениным и Дзержинским, — любезно подсказал Генрих.

— Матушка игуменья! Сами посудите. Советы официальной религией объявили атеизм. Православие — опиум для народа. Попы — такие же угнетатели народных масс, как помещики и капиталисты. В Бога большевики не веруют. Вы же, пусть отрешась от жизни мирской, не можете не знать главного!

Судя по документам, в том числе — о сделках монастыря с мирскими установлениями, игуменья совсем не оторвалась от грешной земли.

— Знаю. На Русь пришёл Антихрист. Бог послал нам это испытание.

— Вы примете его смиренно? Отдадите нам Крест Ефросиньи беспрепятственно?

Игуменья молчала, долго смотрела в пространство невидящим взглядом, потом перевела глаза на Глеба.

— Неправду глаголешь. Не из че-ки ты. И не из слуг Антихриста. Кто ты, раб Божий?

Глеб услышал, что Генрих натурально поперхнулся. Да и сам был не в своей тарелке. Священнослужителей они обманывать не умели. Это — факт, доказанный и бесспорный ещё по первой вылазке. Но как его раскусила матушка Елена? Ведь простая и во всём, не касающемся церковных дел, малообразованная баба. О событиях вне монастыря наслышанная минимально. Так что произошло?

— Если не из ВЧК, то откуда?

— То не открыто мне. Вижу лишь, когда человек распахивает сердце, а сердце не обманет, и его не обманешь. Или когда льётся яд лжи. Ты — другой. Не столь отвратителен, как пытаешься казаться с этим мандатом. Но и не правдивый. Говори как есть или уходи.

Вся заготовка разговора с вариациями что делать, если настоятельница уйдёт в глухой отказ, полетела под откос. А ведь предусматривали даже вариант — силой забрать коробку с крестом и тикать, отстреливаясь под ноги да поверх голов.

Глядя в блекло-серые и странно гипнотические глаза игуменьи, убившей своё женское начало под чёрным балахоном, Глеб вдруг почувствовал, что на примитивный грабёж не решится. Даже проваливая задание.

— Ты права. Скажу правду, но она более удивительна, чем любая выдумка. Мы — из будущего. Из две тысячи двадцать четвёртого года. Сто три года с сего времени. Я не соврал также, что большевики намерены конфисковать крест и всё мало-мальски ценное в монастыре.

Повисла пауза. Так, например, бывает, когда раковому больному сообщают смертельный диагноз и с ним прогноз: сколько осталось привычной жизни и сколько мучительной, и того, и другого — немного.

— Ты смог меня удивить. И ведь не врёшь! По крайней мере, сам веришь тому, что говоришь.

— Продолжать?

— Изволь.

Последнее её словечко заставило переменить впечатление о матушке. «Изволь» говорили только дворяне. Значит, до монастыря… Глеб оставил в стороне догадке и выпалил исторический минутный дайджест: богопротивная власть Советов протянет ещё семь десятков лет, пока не обветшает и рухнет, тогда храмы и монастыри возвратятся верующим.

— Семьдесят лет! Никто из наших сестёр не доживёт. А что будет со Спасо-Ефросиниевской обителью?

«В двадцать четвёртом году её закроют. Монахинь выбросят на улицу, они будут скитаться. Позжё вас арестуют, и вы не выйдете из ГУЛАГа». Глеб открыл было рот произнести страшное пророчество, но горло сдавил спазм, слова застряли, не добравшись до гортани, раздался лишь невнятный сип.

— Господь не желает, чтоб вы раскрыли мне будущее, — необыкновенно спокойно сказала игуменья.

В её устах Бог и Мирозданье были синонимами.

— Видимо — так, — отказавшись от намерения предсказать будущее полоцких монахинь, Глеб обрёл дар речи. — Сестра! Через сто три года очень нужен будет крест. Но большевики выломают золото и драгоценные камни, деревянная основа, в ней останутся раки мощей и немного жемчуга, будет безвозвратно утеряна через двадцать лет. Я предлагаю обмануть судьбу. Генрих, дай Библию.

Вырезанная середина Священного Писания вызвала у монахини гнев, с трудом подавленный, а подделка — презрительную гримасу. Она достала из ящика стола свою копию, предназначенную для водных процедур. Та в наилучшей степени соответствовала.

— Вы хотите заменить подлинник на подобие его. А к кому в руки попадёт истинный Крест Ефросиньи?

— Митрополиту Минскому и Заславскому, Патриаршему Экзарху всея Беларуси. Он получит крест весной две тысячи двадцать четвёртого года. И передаст в Спасо-Ефросиниевский монастырь. Он — действующий в наше время.

— Беларуси? Не России?

— Церковь сохранила единство — Русская православная Московского Патриархата. А Беларусь и Россия — разные государства, хоть близкие и дружеские.

— Хорошо как…

— Не всё хорошо. Козни Антихриста вылезают тут и там. Западнее Польши содомитский грех больше не считается грехом. Священники благословляют на брак женские и мужские пары. Много чего происходит… о чём мне вряд ли будет позволено поведать. Крест нужен как духовная опора. Пусть не главная, не единственная, но всё же. А его обретение станет добрым знаком.

— О Господи… Неужели всё это — правда? И ведь вижу: не лжёшь!

— Не лжёт он, матушка, — вставил необычно молчаливый сегодня Генрих.

Игуменья всмотрелась в него и вдруг расцвела улыбкой — впервые за весь нелёгкий разговор.

— А в тебе растёт любовь! Не к Богу, простая земная и грешная… Но любовь!

— Воистину, матушка, — смутился тот.

— Береги её и не отпускай.

Через сутки с небольшим, глубокой ночью, Глеб с Генрихом отвалили крупный камень в фундаменте Спасо-Преображенской церкви. Место хранения не было запланировано в «Веспасии», но Елена настояла, и мужчины не противились. С некоторым элементом комизма святая женщина и будущая великомученица стояла на стрёме как сообщница, чтоб никто не увидел их потуги.

Наконец, крест, многократно обёрнутый промасленной бумагой, занял место в нише, заваленной камнем. Партнёры замазали щели раствором, сверху втёрли немного грязи, маскируя отличия от соседней кладки.

Генрих извлёк купленный днём портняжный метр и отмерял ровно три метра от юго-восточного угла. Осталось сообщить координаты в будущее.

— И так, господа офицеры, — произнесла Елена, снова подмочив образ божьей невесты, в ней ещё раз проснулась дворянка. — Договорились. Я жду до конца двадцать четвёртого года. Если ваши пророчества ложны, и большевики не осмелятся тронуть обитель, я достану крест к Рождеству Христову и верну на прежнее место. Если начнутся гонения… То секрет тайника умрёт вместе со мной.

Глеб счистил грязь с гимнастёрки и рук, отряхнулся.

— Слышал, у монахинь не принято… Но ты когда-то была мирянкой. Позволь обнять тебя перед расставанием.

— И даже дочерью камергера, за которой ухаживали самые видные гвардейские офицеры из лучших питерских семей… Ах, Глеб. Всё это — суета перед ликом Вечности.

Они действительно обнялись. А потом стук копыт оповестил, что мужчины уехали из монастыря.

У границы лжечекистов перехватил армейский патруль. Глеб надменно потребовал, чтоб их провели в Особый отдел, где мнимый коллега качал головой: как же плохо подготовлен переход границы московскими товарищами. Но пошёл навстречу и даже выделил провожатого.

И так, четыре месяца спустя они снова были в лесу около Гродно. Опять в странной полувоенной форме, с «наганами» по карманам и паспортами бывших подданных Государя Императора. Спрыгнув с лошади и похлопав на прощание по её крупу, Глеб извлёк из саквояжа лист бумаги, а также ручку самописку, составив подробное описание — где искать крест. Документ упаковал в водонепроницаемый тубус.

— Ты же через минуту личного времени уже будешь втирать Алесю, почему оставили крест не в условленном месте, — хмыкнул Генрих.

— Вдруг что-то пойдёт не так? Страхуюсь, — швырнув тубус в яму, он резко обернулся к напарнику. — «Будешь втирать»… Ты произнёс это так, словно решил не возвращаться в «Веспасий»?

— Именно, — грустно подтвердил тот. — Ты же слышал: у меня любовь. Её надобно беречь и не отпускать. Святой человек сказал! Христова невеста.

— Твою мать… Хоть понимаешь, что если в двадцать четвёртом году крест не окажется у экзарха, из «Веспасия» сюда пришлют киллера? Не исключаю, он сидит рядом и слушает разговор.

— Шлёпнув меня, исключить утечку информации о месте хранения креста…

— Вплоть до того, что игуменью тоже. Если Мироздание за неё не вступится. Крест нужен любой, ты пойми, любой ценой! Наша неудача не остановит «Веспасий». В прошлое пойдут другие люди. Не такие как я, рассиропившийся, когда Елена меня расколола. Мы в разведке. А в разведке сантименты — непозволительная роскошь. И так. Ты уходишь, зная, что в следующую минуту можешь быть застрелен?

— Да. Знаю. И ухожу, — просто ответил Генрих. — Смерть — только вероятность. А если шагну в яму и вернусь в одноногое тело, Мэри не увижу никогда, сто процентов. Надеюсь на лучшее. Прощай!

Глеб вывернул карманы, отдал свой «наган» и остатки денег.

Генрих взял обеих кобыл за поводья и отправился в лес — по направлению к дороге на Друскеники. Не обернулся ни разу.

Майор обождал минут пять. Выстрела не услышал.

Выдохнул. Смерть, пусть и скоротечна, всё равно ни разу не приятна.

Шагнул в яму и мешком скатился на дно без дыхания и пульса.

Глава 12

Алесь встряхнул безжизненное тело Генриха, влепил пару пощёчин…

— Можете не тянуть его к аппарату сердце-лёгкие, — выдохнул Глеб.

Язык ворочался тяжело, будто душа пребывала в дисконнекте с телом все эти месяцы, а не микросекунду. Наверно, она переживала смену физического обличья не слишком легко.

— Что случилось? Он погиб?

— Решил не возвращаться.

— Факинг щит! — ругнулся еврейский белорус. — Крест?

— Замурован в фундаменте Спасо-Преображенской церкви. Три метра от юго-восточного угла. Думаю, мой труп нежно обнимает схему тайника. Да я и сам найду — недели не прошло, как лично замазывал раствором щели.

— Полковник спросит: почему не в заранее оговоренных местах?

— По требованию игуменьи Елены, — Глеб спустил ноги с койки и осторожно встал. — Настоятельница была необходима, чтоб всучить чекистам подделку вместо оригинала, и они ничего не заподозрили.

Осокин, зашедший в зал экспериментов, выразился гораздо энергичнее, чем «факинг щит», правда, ничуть не повысив голос, когда узнал, что в двадцать первом осталось двое, кто в курсе местоположения тайника.

— Майор! Вы в своём уме?

— Абсолютно! — в голосе Глеба зазвенел металл. Его много раз песочили начальники самого разного уровня, но это не привило ему терпения, когда упрёки были несправедливыми. — Мироздание жёстко вмешивалось в момент разговора с настоятельницей. Очевидно, исчезновение креста до визита ВЧК настолько провоцировало парадоксы. Нам не позволили бы обыкновенную кражу. Елена принесла клятву, что не выдаст тайну даже на смертном одре. Генриха я предупредил: если артефакт не окажется на месте, лично попрошусь обратно в двадцать первый, подкараулю к моменту прибытия нас к яме и лично пристрелю, когда другое моё воплощение уйдёт в будущее. Думаю, ценность находки окупит ещё один спуск на сто три года назад.

— Давай точное место… Отставить! Вызываю вертолёт. Покажете на месте.

Он развернулся на каблуках и фактически выбежал.

— Алесь! Сходим на мою могилку? Ни один вертолёт в мире не примчится за четверть часа.

Учёный согласился. Вскоре они стояли на краю и созерцали истлевшее тело, на этот раз не тронутое зверями. А ещё несколько минут назад оно, довольно молодое и совершенно здоровое, исправно служило душе… Что интересно, кожаная тужурка «настоящего чекиста» не рассыпалась в прах — развалилась только при поворачивании трупа, лежащего на свёртке с инструкцией по поиску.

— Ты — единственный человек на планете, у кого два комплекта останков, а он ещё жив.

Винтокрылая карета для уникального пассажира прибыла часа через два — в раскраске погранвойск Беларуси. Глеб прикинул, что за это время его «тойота» покрыла бы минимум половину расстояния до Полоцка. Это не на лошадях. Но коль дело межгосударственной важности…

В Ми-8 сердце заныло от ностальгических воспоминаний. Спуск под аккомпанемент выстрелов, слышных через звуки турбины и хлопанье лопастей, высадка кувырком, зачастую — сразу с автоматной очередью в сторону вспышек, перекат под укрытие… А главное, он был молод и силён, рядом стреляли надёжные товарищи, не то что Генрих, парень с первого взгляда неплохой, но променявший службу на амур и молодость. Если называть вещи своими именами, то — предавший. А если ещё от нужды и безысходности продавший кому-то тайну креста, то вообще — кранты. Конечно, пресечь его измену отправят другого. Глеб из доверенных лиц вышел. Или, точнее, выйдет, когда тайник раскроет пустое нутро.

— Заменили оригинал нашей копией? — громко рявкнул на ухо Алесь.

— Нет. Его спёрли у нас ещё по пути — польские жандармы. Изготовили грубую подделку, но игуменья использовала свой дубликат, мало отличимый от настоящего. Наш крест, из XXI века, здорово отличался.

— Надеюсь, скоро увижу.

Вертолёт сел на площадку около города. Сейчас обитель, занимавшее то же пространство, плотно обнималась городской застройкой.

Их ждали. Глеб забрался в микроавтобус «фольксваген», чёрный и с густо затемнёнными стёклами, Осокин с какими-то другими людьми сел в другой. Водитель тоже был облачён в чёрную форму с трикотажной шапочкой на голове — такого же цвета.

— Антрацитовое царство, — удивился Глеб. — Алесь, кто это? Спецслужба, машины без всяких надписей…

— Не догадался? Витебский ОМОН. У них любая операция — по правилам. Скорее всего, у храма будут стоять космонавты, то есть в доспехах для подавления беспорядков.

Космонавтов не увидели. Автобус проследовал мимо аккуратного решётчатого забора к главным воротам, практически не изменившимся за сотню лет. А вот деревянные хибары исчезли. Город вообще изменился после тысяча девятьсот двадцать первого больше, чем за все предыдущие столетия. На Святую Софию и другие храмы вдоль Двины вообще было любо-дорого смотреть с высоты, Глеб пожалел, что с собой нет смартфона с камерой.

Храмы Свято-Ефросиньевского монастыря. Источник: polotsk.info

ОМОН расположился и внутри обители, оцепив Спасо-Преображенскую церковь. Молящихся оттуда вывели. Монахини стояли поодаль, в их глазах заметно было откровенное неодобрение нашествием мирян. Спецназовцы стояли в обычных брюках и куртках, опустив низ балаклав, так что виднелись только глаза, и это смотрелось излишне мрачно. Ждали какие-то мужчинки в штатском, преисполненные чиновничьей важности. Наконец, переминался с ноги на ногу оператор с камерой телеканала ОНТ, начисто опрокидывающий всякую секретность происходящего.

Около фундамента Глеб увидел рабочих, генератор и электрический перфоратор. Уверенно ткнул пальцем.

Загрохотал инструмент. Поднялось облако цементно-известковой пыли.

Глеб готов был поклясться, что тайник не вскрывали много лет. Кладка была старая. Но если крест достали сразу после их визита, то раствор выглядел бы так же…

— Там пустота, — заявил рабочий, вырубив перфоратор, и выпрямился.

У Глеба сжалось сердце. Лишь усилием воли заставил себя не зажмуриться.

К фундаменту мухой метнулся полноватый чиновник при галстуке и сунул руку в образовавшуюся дыру, не стесняясь запачкать рукав пиджака, явно — дорогого, не фабрики «Большевичка».

— Что-то есть, товарищи. Ура!

Отлегло. Свёрток был тот самый. И крест, блеснувший в лучах заходящего весеннего солнца — тоже.

— Ура! — дружно гаркнули омоновцы, а пожилая монахиня, растолкав их, бросилась вперёд и упала перед реликвией на колени, истово накладывая на себя крёстное знамение.

Другие опустились на колени где стояли.

А Глеб почувствовал лёгкий стыд. В конце концов, это — их обитель и их крест, подаренный монастырю Святой Ефросиньей. Сейчас хозяином ситуации выглядит сияющий мужчина с артефактом в руках, как выяснилось из его спича перед телекамерой — мэр Полоцка.

Слава Богу и Ефросинье, сам не попал в объектив и в эфир. Иначе жена спросила бы: ты выполнял «спецзадание» в женском монастыре?

— Идём! — позвал Осокин.

Он по-прежнему сохранял маску невозмутимости, но и через неё было очевидно — подобрел.

Вертолёт их не ждал. Глеба, Алеся и полковника отвёз к Островцу на исполкомовской «джили» водитель мэра, бухтевший из-за неожиданной командировки. До постелей добрались после полуночи.

И без комментариев майор знал, что Крест Ефросиньи Полоцкой — куда более ценный трофей, чем собрание рукописей из первого вояжа. Интересно, «спасибо» скажут? А в какой сумме?

* * *

Следующий день, как водится, был посвящён писанине. Восстанавливая в памяти события весны-лета двадцать первого года, Глеб стучал по клавиатуре персоналки, что-то правил и набирал снова. То, что касалось естественным и единственно верным там, смотрелось на распечатке совсем иначе. Наверняка его засыплют вопросами: как вы допустили потерю копии? Почему вздумали заказывать дубликат в Риге? Почему не пресёк неделовую половую связь подчинённого с аборигенкой? Что заставило пересечь не латышско-белорусскую, а латышско-российскую границу? Чем руководствовался, раскрывшись перед игуменьей Еленой? И, наконец, вишенка на торте: какого многочлена допустил бегство отставного капитана Генриха Волковича? Почему не ранил его и силой не спихнул в яму?

Сложнее всего объяснить необъяснимое.

Анализируя свои ощущения и решения, Глеб чувствовал — отчасти выбор вариантов был предопределён помимо его воли. На самом деле, свобода действий в прошлом призрачна. Конечно, история человечества обладает достаточной инерцией и жёсткостью. Вмешательства в прошлое нивелируются, всё в итоге придёт к тому же общему знаменателю.

Но нельзя убивать и даже просто калечить людей. Каждый человек — это узелок на огромном семейном дереве жизни. Убивая несостоявшихся отца или мать, отрезаешь целую ветку. Мироздание не допустит.

Ровно то же самое с реликвиями, оставившими след в истории. Сравнимой с Крестом Преподобной Ефросиньи можно считать чудотворную икону, обретённую в Казани в тысяча пятьсот семьдесят девятом году, во всяком случае, в этом был убеждён Алесь. Он же предполагал, что Казанская Богоматерь станет следующим таргетом. Изучив её историю, Глеб однозначно ответил: крайне сложно. Основная версия утраты иконы, отражённая во множестве источников и повторённая в Википедии, гласила: она украдена из Казанского Богородицкого монастыря летом тысяча девятьсот четвёртого года. Похитителей нашли, ими оказались Варфоломей Чайкин (Стоян), крестьянин двадцати восьми лет и его сообщники. На суде Стоян отрицал участие в краже. Однако следственные действия показали, что икона была сожжена на квартире Стояна. Варвара интересовали только золотые оклады, бесценная реликвия представлялась лишь уликой против вора.

То есть опергруппа из будущего должна была провести подмену непосредственно перед хищением, не вызвать подозрений у клириков, не спугнуть воришек… В большей степени фантастично, чем сами путешествия во времени.

Вечером ОНТ повторило репортаж об обретении креста и подтверждении его подлинности экспертом, после чего белорусский экзарх выставил сокровище во Всесвятском храме в Минске. Толпы паломников заполонили городской микрорайон. Патриарх Вениамин обещал вернуть крест в Полоцк, но только когда спадёт паломнический ажиотаж, райцентр подобного наплыва верующих не выдержит.

Сутки спустя верующих оттеснил ОМОН, но уже минский, более многочисленный. Телекамеры выхватили высокую фигуру белорусского Президента, прошагавшего в храм в сопровождении трёх сыновей. Покинув храм, он остановился у камер, поблагодарив Бога и «выдающихся белорусских учёных-историков, установивших точное местонахождение святыни белорусского народа».

Эту передачу Глеб смотрел в компании Бронштейна и Алеся.

— Народ потребует имена «великих историков».

— Еврей-американец — не есть великий белорусский историк, — автор проекта с грустной улыбкой заявил самоотвод.

— А я засекречен как северокорейская ядерная программа, — вздохнул Алесь. — Тебе, Глеб, тоже ничего не светит. Вангую, скоро увидим новое кино, как местонахождение креста вывел учёный умник из Национальной Академии Наук. Если доктор наук, моментально получит члена-корреспондента и Государственную премию, раздует щёки, даст стопятьсот интервью и, в конце концов, искренне уверует, что — да, его заслуга.

— Злишься?

— Не особо. Знал, на что подписался.

Минорный тон Алеся не прибавил правдоподобности его словам.

Вертолёт Президента Республики Беларусь. Источник: president.gov.by

На следующий день «Веспасий» снова услышал рокот вертолётных лопастей и гул турбин. Белоснежный аппарат с красной и зелёной полосой на боку опустился на широкий плац, используемый охраной объекта для шагистики. Но вертолёт окружил спецназ в другой форме, очевидно, их отряд прибыл на базу несколько ранее. Глеб приблизился к окну, чей-то неожиданный визит явно смешал планы на день.

Осокин влетел в кубрик, занимаемый научниками, впервые на памяти Глеба утратив невозмутимость.

— Тридцать секунд на мыться-бриться-подтянуться! Сам Президент здесь!

Новость уже новостью не являлась: Первый в сопровождении неизменного в таких поездках младшего сына Николая уже шагал через плац. Как обычно при визитах в военные учреждения, надел пятнистую военную форму. Коля выглядел студентом и с любопытством разглядывал объект.

Бронштейн решил зарыться в тину, памятуя о неприязненном отношении белорусского лидера к «коллективному Западу», а профессор как раз происходил из того самого Запада. Поэтому когда Осокин вызвал научную часть, перед Президентом выстроились Глеб, Алесь и полдюжины других участников проекта, но без профессора. Полковник, тем не менее, доложил «все в сборе», а Алеся Юшкевича представил как главное научное светило «Веспасия».

— Красавцы!

Президент пожал им всем руки. Глеб отметил, что ладонь у Лукашенко тяжёлая и сухая, рукопожатие крепкое.

В отличие от иных визитов на военные объекты и Лукашенко, и Путина, сейчас Президента не сопровождал генералитет с большими звёздами. Осокин остался самым высокопоставленным среди армейцев. Вероятно, уровень секретности таков, что военное командование до сих пор не в курсе, чем занимаются на «Веспасии».

— Кто бывал в прошлом?

Глеб сделал шаг вперёд.

— Глеб Майоров, майор армии России в отставке. Контрактник.

Президент остановился перед ним.

— А белорусы?

Поскольку он обратился к россиянину, Осокин предпочёл не вмешиваться.

— Научный сотрудник Кирилл Мазуров. В третьем походе в прошлое аппаратура отказала в возвращении.

— Погиб? — Лукашенко нахмурился.

— Никак нет, товарищ командующий. Прожил долгую успешную жизнь. Но в XVII веке.

— Полковник! Доложите, какие ещё потери!

У Осокина дёрнулся кадык на горле.

— Не вернулся в настоящее российский контрактник Генрих Волкович. Отказался от возвращения, по докладу Майорова.

Вторая фраза была лишняя. Несмотря на ответственную должность, он ещё не до конца обучился великому армейскому искусству скрывать от начальства щекотливые моменты. Стоило вильнуть в духе «выясняем ситуацию», и, глядишь, пронесло бы…

— Чёрт знает что! — от благостного расположения духа Президента не осталось ни следа. — Дезертир⁈ Безобразие! Всё приходится контролировать самому. Почему в команде были только россияне? Это же не МКС! Да и там Василевская с Новицким…

Понимая, что южнее Кушки не отправят и севернее Карского моря не сошлют, Глеб кинулся в бой.

— Разрешите разъяснить, товарищ командующий! В прошлом действуют иные законы. Мы не имеет полной свободы воли. В события вмешиваются природные силы, предотвращающие появление временных парадоксов, — он слегка покривил душой. — Я уверен, что мой товарищ не имел шансов возвратиться. Эту невозможность предсказала игуменья Елена из Полоцкого Ефросиньевского женского монастыря, святая женщина.

Лукашенко на миг задумался.

— Трое ходило в прошлое, двое не вернулись!

Он выразительно глянул на сына.

— Ну, папа!

— Коля, нет. Не пушчу. Там и подготовленный спецназ не справляется.

Это показалось обидным. С риском для жизни доставленные летописи и Крест Ефросиньи — «не справились»?

Но тирада была адресована младшему, и не надо обладать ясновидением, чтобы понять: тот, услышав про «Веспасий», упрашивал батьку отпустить его на экскурсию в прошлое.

— Товарищ Президент! Какие будут указания? — после вежливой паузы вновь прорезался Осокин.

— Мне ответственные товарищи доложили, что самое лучшее для нас — найти сокровища Наполеона. Они где-то у Борисова. А мы спим в шапку и не думаем их искать! Полковник! Найди специалиста по тому времени и засылай. Обязательно белорусского. Россиянина тоже, он — опытный ходок в прошлое. Докладывать мне лично!

Когда вертолёт поднялся, унося Первого, Осокин вернулся в свой кабинет и снова созвал ту же команду и Бронштейна, переставшего по-детски играть в прятки. Когда Глеб вошёл, полковник вытирал лоб платком. На этот раз внешняя бесстрастность далась ему гораздо тяжелее обычного.

— Всё нормально! — объявил он личному составу. — Глава государства сам контролирует важнейшие программы. Именно благодаря ему состоялся «Веспасий», иначе никто бы не выделил средства и электрические мощности. Поэтому требует отдачи. Я заверил, что сделаем всё возможное и сверх того.

— Разрешите? Россиянин — я один. Кто из белорусов пойдёт со мной к Наполеону?

Осокин вопросительно глянул на начучников и если ожидал, что все как один добровольно шагнут вперёд, вызвавшись добровольно, то прогадал. Статистика невозвращенчества пугала даже самых стойких. Из трёх темпонавтов с ними остался лишь один.

— Предлагаю найти и привлечь историка либо гика-любителя, увлечённого той эпохой и знающего французский язык, — это был максимум инициативы, и её рискнул проявить один из ассистентов, коллега Алеся.

— Гика? Опять — штатского? В том то и проблема. Увлечённый эпохой захочет там остаться. Юшкевич! Ваше мнение?

— Другого выхода не вижу, товарищ полковник. Времени на исполнение приказа Первого почти не осталось. Армия Наполеона вторглась в Россию в июне тысяча восемьсот двенадцатого года. Наш человек должен как-то примкнуть к врагу, войти в доверие. Я предполагаю, что украденные из Москвы сокровища спрятаны не в одном тайнике, а по всему пути следования его гадского войска при отступлении. Значит, придётся ввинтиться в самое ближайшее окружение корсиканца — как можно раньше.

— Раньше — это в тысяча восемьсот одиннадцатый год. Технических проблем нет, профессор?

— Ноу, сэр!

— У меня возражение, — не смолчал Глеб. — Столь длительное пребывание в прошлом увеличивает вероятность гибели участников миссии, вмешательства Мироздания для предотвращения парадоксов и отказа аппаратуры в возврате назад. Если хотим реально исполнить приказ Президента, появиться надо перед началом вторжения и влиться в так называемую Великую армию. Единственное возможное средство — предложить Наполеону какую-то уникальную услугу, причём не нарушающую общий ход истории. Иначе у посланца отнимется речь перед императором. Или вообще споткнётся и расшибётся по пути к нему.

— Товарищ полковник! Президент потребовал белорусского специалиста, — нашёлся Алесь. — А в силу секретности мы не можем дать объявление: требуется доброволец на Отечественную войну двенадцатого года. Но кто-то в Администрации Президента в курсе нашего проекта? Вот пусть и обеспечивают подходящим проверенным кадром.

— Хорошая мысль, — одобрил начальник.

Глеб мысленно похлопал в ладоши. Историк поступил как настоящий хитрый чиновник, а не учёный. Если сверху пришлют ротозея, и тот завалит задание либо не вернётся вообще, ответственность перекладывается на предложившего негодную кандидатуру.

Но идти в опасную глубину времён, причём — на войну, в компании с непрофессиональным напарником — сомнительное удовольствие, которое выпадет не Осокину и не Алесю. А ему, уже дважды вырвавшемуся из пасти дьявольского времени. Насколько ещё отпущено везения?

Глава 13

Доктор де ла Флиз благодаря болтливости оказался незаменимым кладезем информации, куда более актуальной, чем сохранилась до XXI века. Пан Ястржембский вместе с молчаливым слугой, очевидно — плохо понимавшим по-французски, присоединился к армии в Вильно.

Таких, вообще-то, оказалось исчезающее мало. Командующий 5-м корпусом князь Юзеф Понятовский обещал прямо противоположное: посполитая шляхта стройными рядами добровольно и с песней вольётся в ряды Великой армии, пришедшей освобождать от русского ига. По сему случаю Наполеон заготовил пышную речь перед рекрутированными виленскими обывателями:

«Русский император пусть не думает, что я вступил в Вильно, чтобы вести переговоры о торговых договорах. Я пришёл, чтобы раз и навсегда покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. Даже при Екатерине русские не значили ровно ничего или очень мало в политических делах Европы. В соприкосновение с цивилизацией их привёл раздел Польши. Теперь нужно, чтобы Польша в свою очередь отбросила их на свое место!»

Вот только произносить её было не перед кем. Часть городского населения бросила дома и покинула Вильно, солдаты заняли пустующие помещения. Другие заперлись и сидели, не показывая на улицу носа. Их приводили к Наполеону только с конвоем — по приказу «именем императора», те вели себя покорно, но без грамма ожидаемого восторга. Князь Понятовский, на его счастье, наступал на правом фланге против полков Багратиона и не имел удовольствия выслушать всё, что хотел ему сказать Бонапарт, разочарованный пассивностью шляхты, ну а тем более — неблагородных сословий.

Шустрили лишь евреи, наперебой предлагая оккупантам самые разнообразные услуги.

— Иудино семя! — разорялся де ла Флиз, одержимый антисемитизмом почище какого-нибудь штурмбанфюрера СС. — Занятие городов не только не разоряет их, наоборот, открывает рудник наживы. Они вымогают деньги воистину по-жидовски, особенно обманывают неопытных солдат.

— Вас, конечно же, не обманул?

Пан Ястржембский, также отрекомендовавшийся последователем Гиппократа, ехал рядом с французским доктором на сером жеребце в яблоках. Высокий представительный мужчина лет сорока, он остался в сером партикулярном сюртуке и светлых лосинах для верховой езды. Сапоги блестели на летнем солнце, начищенные стараниями его слуги, трусившего позади на гнедой кобыле, необычно хорошей для простолюдина. Американец объяснил, что в бывших заокеанских колониях Англии, откуда они прибыли в Вильно по некоторым семейным делам Ястржембских, нет столь глубоких различий между знатью и чернью, джентльмена от простолюдина отличают состояние и манеры. А также цвет кожи, еврей в Америке — белый человек, не ровня нигерам и краснокожим.

— Уи… Обманули, — нехотя признался де ла Флиз. — Когда маялись от безделья в ожиданьи решения императора, в свою очередь ждавшего посланцев от Александра с предложением уступок по польскому вопросу и мира, местный жид рассказал про медвежий университет. Плёл, что местный пан подрядил ловчих доставлять медвежат из литовских лесов, выращивал и дрессировал исполнять гимнастические упражнения, чтоб после продавать циркачам. Мы заинтересовались, конечно же. Россия — это медведь, водка и балалайка, а пока мы увидели только водку, которую здесь именуют «хлебным вином». Еврей собрал с каждого желающего по несколько франков и повёл в лес, рассказывая разные разности про медведей. Пришли к хутору. Пустому и давно заброшенному. Еврей как сквозь землю провалился. Едва дорогу обратно отыскали…

— Сэр! Французы не слышали легенду об Иване Сусанине и осмелились идти в Россию. У нас даже евреи — русские народные герои. Только стараются не погибнуть, а заработать.

Эскулап недовольно глянул на поравнявшегося с ними слугу Глена, осмелившегося что-то сказать хозяину по-английски. Действительно, возмутительное пренебрежение уважением к старшим по положению у выходцев из Америки резало глаза и уши.

Вёл себя Глен дерзко, смотрел смело. Среднего роста, худой, коренастый. Вроде бы тоже родом из западных русских земель, во всяком случае, его родители перебрались в Новый Свет из России. Но не были шляхтичами, как предки Ястржембского.

Сэр проигнорировал выходку слуги и как ни в чём не бывало продолжал разговор.

— Как вы думаете, месье, смогу ли я добиться аудиенции у его императорского величества? Нам в Америке известны некоторые средства врачевания, открытые туземцами. Пусть они не нашли объяснения в новейшей современной науке, но проверены многократно — и на дикарях, и на нигерах, и даже на белых поселенцах.

— Сам император пребывает в добром здравии. Возможно, испытывает какие-то неудобства при оправлении, — доктор ухмыльнулся. — Всё слухи, слухи, мне он не жаловался, потому не нарушу врачебной тайны, пересказав их. Императрица Жозефина ведёт весёлый образ жизни и, не исключаю, передала супругу какую-то из стыдных хворей. Да и другие дамы прыгали к нему в постель по первому сигналу. Говорят, едва закончив дело, Наполеон снова углублялся в донесения. Не дожидался, пока мадам оденется.

— То есть вам он не жаловался на недомогания?

— Нет, месье, — ответил француз. — Пользовать государя вам вряд ли удастся, он признаваться в хворях не желает, тем паче — в чём-то винить себя. Если русские прекратят прятаться и избегать баталии, что же — появится работа перевязывать раны и отнимать поражённые члены. Но, пан Ястрбжемский, уверяю, при двухстах или трёхстах раненых на всё левое крыло Великой армии у нас достаточно эскулапов и корпии.

Если бы пара «американцев» имела возможность изменить ход истории, то приблизиться к корсиканцу на расстояние не только пистолетного выстрела, но и удара саблей не составляло труда. Наполеон вообще не придавал значения вероятности покушения, объезжая на коне армейские колонны. Раз упал, не ушибся и, быстро вскочив, снова оказался в седле, словно ничего не произошло. Лошадь у него была серая и смирная, хоть рисовали Бонапарта практически всегда на горячем белом коне. Но, тем не менее, вечером она угодила в число виноватых, наряду с обер-шталмейстером, лакеями и проклятыми русскими дорогами. Гневный спич императора из палатки звучал громко и слышен был далеко, долетев до ушей путешественников во времени.

Наполеон Бонапарт в лубочно-парадном виде. Автор портрета Joseph Chabord. Источник: rafael.studio

— То, что он держится в седле как мешок с дерьмом, естественно, причиной падения не считается.

Глеб раздражённо сплюнул на траву, соответствуя облику простолюдина.

— Ты всё понимаешь… В том числе рассказ про еврейского Сусанина? — изумился напарник.

— Давний навык. Часть слов знакома через английский, только звучит иначе. Думаешь, нас каждый раз заставляли учить иностранный? Хочешь жить — нахватаешься по верхам. А мы уже третью неделю с лягушатниками.

— Понятно… Ставь палатку.

— Слушай, шляхтич. Не усердствуй, а? Я — армейский полковник, ветеран спецназа, не холуй. Чёрную работу делаем вместе. А что тебе сапожок начистил — то игра на публику. Не надейся на повторение.

Леон (по-белорусски — Лявон), так звали второго члена экспедиции, только засопел недовольно. Он, разбирающийся в медицине и довольно неплохо — в наполеоновской истории, а также прилично знавший французский, чувствовал, что в случае вынужденного расставания его мнимый слуга в одиночку имеет несравнимо больше шансов вернуться под Гродно к «волшебной» яме, открывающей дорогу домой. Сам же, вероятно, даже не найдёт её в лесу, хоть время практически не ограничено, его уверяли — на «Веспасии» промелькнут лишь ничтожные доли секунды.

Перед их отправкой в май 1812 года на базу прибыло несколько начальников — из Администрации Президента Беларуси, и из Кремля. О чём они договорились, Леон и Глеб точно не узнали, но факт: тёрки были сложные и нешуточные. Как результат, никто не назначил руководителя в паре, отставной полковник признавался главным в вопросах безопасности, белорус — главным по исторической части. Как решать, если мнения разойдутся? Элементарно: разбирайтесь сами и договаривайтесь, чай — не маленькие.

Оба сохранили прежний вид, россиянин предпочёл то же тело, что послужило ему в путешествии в 1654 и 1921 год. Леон почувствовал, что здесь он такой же, как и в будущем, только похудевший и в отличной физической форме, словно несколько месяцев регулярно посещал спортзал, что в Минске за ним не водилось. Поклялся себе, что по возвращении непременно займётся собой настоящим, приведёт плоть в порядок. Вот прямо с ближайшего понедельника.

Когда легли спать в палатке, разительно отличающейся от армейских шатров (конечно же — «американская»), Глеб заметил:

— Подкатиться к коротышке можно только одним способом: дождаться, когда тот слезет с коня отлить. Если у Наполеона правда — триппер, спасибо Жозефине и другим подружкам, его скрутит. И ты весь из себя: ваше величество, я — врач, вижу у вас признаки недомогания, от которого имею средство.

— Гонорейный уретрит. Глеб, а ты сам болел?

— Трипаком? Никогда. Есть такая резиновая штука, если ты в курсе, здорово спасает. А на заданиях в странах третьего мира, где секс дешевле банки пива, вообще лучше не надо. Допустим, презик убережёт тебя от гонорени, сифона или СПИДа. Ну а живность переползёт в волосню? И потом, о бабу трёшься. Знаешь, сколько можно подцепить кожных заболеваний? Ту же чесотку. Не, спасибо.

— В начале девятнадцатого века так не рассуждали, — Леон перевернулся на спину и подсунул руку под голову. — Библейская заповедь «не прелюбодействуй» соседствовала с уверенностью, что этот грех замолить — легче лёгкого.

— Инкубационный период сифилиса большой. Хочешь — дерзай. Всё равно тело временное. Как бы временное. Потому что двое моих попутчиков остались в прошлом навсегда. Без антибиотиков.

— Спасибо. Как-нибудь потерплю.

Уснув с невесёлыми мыслями, Леон проснулся довольно рано. Через марлевый полог просочились кусачие инсекты.

Вышел, позавидовав богатырскому храпу Глеба. Не стал его будить, хоть слуге полагается шустрить при подъёме хозяина, и отправился в кустики облегчиться.

По соседству в кустах раздался шум, приглушённое «мерд» (дерьмо), сдобренное проклятиями. Император Франции и доброй половины Центральной Европы стоял один, безо всякой охраны, с приспущенными лосинами и спутанными волосами, не прикрытыми знаменитой треугольной шляпой. Одной рукой держал себя за детородный орган, ногтями другой злобно расчёсывал внутреннюю поверхность бёдер. Сходство с привычными парадными изображениями этого исторического персонажа если и имелось, то минимальное.

Словно само Мироздание, сменив обычную неприязнь на временную милость, подготовило эту встречу.

— Экскюзе муа, сир! Я — доктор. Позвольте облегчить вашу чесотку и прочие недуги.

Великий человек был невелик ростом — ниже «лакея» Глеба. Имел несоразмерно большую голову, по-бычьи склонённую вперёд, и короткие ноги. Правое плечо дёргалось. Несмотря на комичность ситуации — Бонапарт оставался с приспущенными портками — монарх пылал нешуточным гневом и не вызывал желания с ними шутить.

— Как ты мог…

— Всего лишь справлял нужду в тех же кустиках. Осмелюсь заметить, ваша охрана крайне беспечна в дикарских русских землях.

Врач-терапевт по образованию, Леон Ястрбжемский в XXI веке довольно быстро оставил практику и рванул вверх по карьерной лестнице в Минздраве Беларуси. Обрёл вес и самоуверенность, а также приличный опыт общения с начальством. Много раз наблюдал, как его боссы, кому на совещании Первый накрутил хвост, пыжились строить из себя столь же грозных персон. Но им, как и корсиканскому выскочке, было далеко до Президента синеокой республики. Поэтому Лео ничуть не тушевался, глядел участливо. Переждав первый взрыв монаршего недовольства, ввернул:

— Со мной как с врачом будьте откровенны, сир. Вы для меня — страдающий человек, нуждающийся в правильном лечении.

— Ещё один… — теперь в голосе императора сквозили скорее боль и раздражение, нежели гнев. — Меня уже пользовали так называемые светила. В Великой армии их тьма. Но что они могут кроме как отрезать простреленную руку и зашить, после чего раненый умрёт, сгорев в антоновом огне?

Наполеон, наконец, натянул лосины и завязал шнурок.

— Осмелюсь предположить, ваше величество, что чесотка и недомогание при мочеиспускании присущи, увы, не вам одному. Прикажите, и я продемонстрирую своё искусство на другом французе, могу и сам принять лечебные снадобья, дабы вы убедились: вреда они не принесут.

— Назови своё имя. Откуда ты взялся? Акцент… тфу! Через слово не понять.

— Пан Леопольд Ястрбжемский из Виленской шляхты. Более ста лет назад мои предки переплыли океан в поисках лучшей доли в английских колониях. Мы получили письмо об открытии наследства, но вступить во владение препятствовали нелепые русские законы. Посему я с радостью примкнул к Великой армии, нашей главной надежде на свободу Речи Посполитой от проклятых московитов. Поскольку корпус Понятовского, как мне сказали, движется глубоко на юге, путешествую вслед за вашим штабом, сир, дабы при случае оказаться полезным. Поход труден, солдаты маются животом.

Наполеон по обыкновению не страдал многословием, больше слушал.

— После Войны за независимость бывшие колонии — мой естественный союзник против англичан… Что же, пан Леопольд, вы получите шанс принести пользу империи и достойное вознаграждение. Но коль окажетесь таким же мошенником как Ларрей, не взыщите.

На самом деле Доминик Жан Ларрей был светочем, можно сказать — основоположником эффективной военно-полевой медицины Франции. Вечно брюзжащий де ла Флиз вспоминал о Ларрее с уважением и ревностью. Но, видимо, как венеролог тот не состоялся. Чему удивляться, гонорею и сифилис в XIX веке врачевали самыми сомнительными способами, когда болезнь уничтожалась вместе с организмом пациента.

Около императорского шатра врач заметил легко узнаваемое встревоженное лицо де Коленкура, некогда близкого к императору, затем попавшего в опалу из подозрений в лояльности к русскому царю и теперь снова вползающему в доверие к Наполеону.

Видимо, Бонапарт излишне задержался, оправляясь.

— Оставьте нас одних! — буркнул тот и шагнул в шатёр.

Даже забросив практическую медицину лет десять назад, Леон готовился на уровне, неизмеримо превосходящем все достижения науки о человеческом теле эпохи наполеоновских войн. Он попросил императора раздеться догола ниже пояса и мысленно присвистнул.

Некоторые старые расчёсы были столь глубоки, что оставили шрамы. Император буквально рвал кожу ногтями.

Помимо отсутствия современных лекарств, хотя бы серной мази, врач был стеснён ограничениями Мироздания. Наполеон — очень важная историческая личность, принявшая на закате карьеры массу ошибочных решений. Стоит начать лечить его, как терапия вдруг окажется вредной, и разгневанный корсиканец вздумает отомстить неудачливому доктору. Либо лекарства просто сами собой начнут валиться из рук. Поэтому Леон был весьма ограничен в выборе, остановив его, как решили в «Веспасии», на болеутоляющих и снимающих раздражение смесях, основанных на природных и общедоступных ингредиентах. Требовалось, на самом деле, создание видимости помощи.

Если бы Наполеон, не страдая от простуды, зуда и задержек мочеиспускания, спустил бы на русских старую гвардию на Бородинском поле, потери российской стороны стали бы ещё больше… А французам и без того было суждено умереть от холода и бескормицы.

— Сир! Прикажите отправить гонца. В моём шатре есть сундучок с эликсирами. Слуга принесёт.

— Сам сходи, — сварливо ответствовал император.

Он был прав. Лагерь — не город с улицами и номерами домов, найти нужную палатку не просто.

К возвращению доктора Наполеон остался полунагим, только прикрылся одеялом. Лакей принялся брить императорову физиономию, два «американца» терпеливо ждали. Другой лакей столь же кротко держал поднос с накрытыми крышкой блюдами — завтраком великого полководца. Присутствовал также де Коленкур, непонятно для чего, породистый тип с курчавой шевелюрой, пробитой намечающимися залысинами. Корсиканский карлик смотрелся рядом с ним, мягко говоря, не слишком выигрышно.

Наконец, остались втроём, де Коленкура оператор не отправил восвояси.

— Сначала будет немного неприятно и даже больно. Ваши расчёсы, сир, представляют собой неглубокие ранки. Я должен их промыть водкой, чтоб не занести инфекцию, вызывающую антонов огонь. Потом смягчу ароматическими мазями.

Правда, вряд ли император почуял какой-то аромат, равно и де Коленкур. После бритья Наполеон вылил себе на лицо, на волосы и на руки полфлакона крепкого одеколона. Вонь поднялась невыносимая. Неудивительно, что правитель жаловался на частую рвоту после еды — от такого и кабана стошнит.

Арман де Коленкур. Источник: ru.wikipedia.org

Стараясь дышать ртом, Леон намочил в водке батистовый платок, протёр им самые глубокие и свежие следы ногтей, растворяя кровь и сукровицу. Наполеон сжал зубы и зашипел. Очевидно, привык переносить телесные неудобства. Затем врач наложил анестезирующие мази, обработал половой член высочайшей особы, впрочем — некрупный. И с явными следами воспалительного процесса.

— Оденьтесь, ваше величество. Как ваши ощущения?

— Сносно… Пан Ястржембский! Благодаря вам я впервые проведу день в седле без мучений!

— Вынужден разочаровать, сир. Эффект недолог. Нужно повторять процедуру не реже двух раз в день, а лучше — три. Собственными мазями против жжения не пользуйтесь, они не подружатся с моими.

Наполеон критически окинул взором некрупный сундучок, возимый позади лошадиного седла.

— Ваш запас невелик. А поскольку нам предстоит задержаться в России ещё недели три или месяц, хотя бы до генерального сражения, повелеваю вам не расходовать припасы для других. Остаётесь подле меня!

— Почту за высшую честь, сир!

Для успокоения императора Леон отдал сундучок его лакею. Скромный путевой медицинский набор для них с Глебом темпонавты везли отдельно.

А Наполеон воспрянул телом и духом. Вместо того, чтобы ехать в коляске с рессорами, жарился на солнце верхом, объезжая войсковые колонны. Бесконечные вереницы пехоты, верховых, артиллерийских повозок и телег с припасами растянулись на километры по пути к Витебску. Когда голова Великой армии втягивалась на улицы какого-то села, то последние военные миновали его только через несколько дней, и им приходилось тяжелее всего от бескормицы и засухи. Евреи продавали провиант передовым частям и куда-то исчезали, славянские крестьяне сбегали загодя. Попытки собрать урожай кончались плачевно: белорусы поджигали поле вместе с французской солдатнёй. Леон и Глеб видели этих страшно обгоревших парней, некоторые успевали выбежать из огня, остальные не вышли. Но и у спасшихся участь была предрешена, такие ожоги не исцелить и в XXI веке. Вдоль дорог росли братские могилы с деревянными крестами. Случилось всего несколько стычек с русскими отрядами, не слишком кровопролитных, тем не менее, Великая армия стремительно теряла людей и лошадей.

Скорость движения упала до нескольких вёрст в день. Пехота, измученная дизентерией из-за ужасного качества воды, и той почему-то не хватало под жарким августовским солнцем в этом краю рек и озёр, едва волочила ноги.

Пребывая близ императора, Глеб и Лео краем уха слышали донесения. Боеспособность стремительно падала. И хоть у Наполеона всё ещё сохранялось значительное численное преимущество перед войсками Александра I, возникал неприятный вопрос: почему отступавшая, сытая и довольно свежая русская армия не разгромит французов у Бородино?

Император не хуже двух путешественников во времени осознавал опасность своего положения и позволил короткий отдых, рассредоточив армию. Сам находился в Витебске вместе с гвардией, другие корпуса ждали в Сураже, в Половичах, в Лиозно, Рудне, Могилёве и иных местах.

Витебск был столь же неприветлив по отношению к наполеоновской элите. Ожидание, что местное дворянство, поголовно франкоязычное и понимающее русский едва-едва, хотя бы начнёт общаться с оккупантами, не имело ничего общего с действительностью. Подданные царя Александра приняли одно решение из трёх возможных — одни за Россию, другие за Наполеона или просто бегут в лес переждать лихую пору. Примкнувшие к оккупантам уже влились в походные колонны, остальные растворились в безбрежных просторах империи.

Даже старая гвардия, самые крепкие духом воины, ветераны Маренго и Аустерлица, восстановив физическую форму, в Витебске чувствовали себя неуютно. Еврейские женщины не предоставляли платных интимных услуг, славянки поголовно разбежались, мамзелей с пониженной социальной ответственностью, прилепившихся к частям ещё с Франции, слишком мало. Если солдатам удавалось прихватить какую-то бабёнку из местных, из «освобождённого посполитого народа от русской тирании», её пускали по кругу на развлечение целого подразделения. Само собой, после подобных утех европейские «освободители» уже через несколько дней практически поголовно начинали чувствовать резь в уретре, отправляясь до ветру. Люди того времени привыкли переносить эту боль стоически. Тем более, когда поражены все, случившееся воспринимается как бы в порядке вещей. Но бодрости духа и боевитости не прибавляет. Особенно учитывая, что в российской армии подобное беспутство если и случалось, то чрезвычайно редко, и история нам свидетельств не оставила. Всё же русские воины сражались на своей земле.

В том числе — солдаты и офицеры, укомплектованные из жителей белорусских губерний, то есть рождённые ещё при польской власти, до разделов Речи Посполитой. Учитывая, что белорусам пришлось сражаться против корпуса Понятовского, тоже укомплектованного из бывшей Речи Посполитой, для них это была не отечественная, а гражданская война.

И она только разгоралась.

Фланируя от нечего делать по улицам Витебска, Глеб смотрел на наводнивших его французов со странным чувством. Конечно, все они — давно покойники, по меркам 2024 года. Но ведь погибнут гораздо раньше — под Бородино, в Москве, в арьергардных боях, а основная масса просто от холода голода и болезней, с Наполеоном во Францию вернётся лишь несколько тысяч. Французские рубаки даже не подозревают о скорой кончине, греются на августовском солнце.

Они — словно зомби, заполонившие город. Живые мертвецы. Только не знают, что их время вышло.

В ночь на 14 августа армия зомби двинула на Смоленск.

Правда, теперь это были отдохнувшие и гораздо более резвые жмуры.

Впереди на сером коне, расточая волны одеколонного смрада, уверенно скакал Наполеон, временно избавившийся от зуда на коже и в чреслах.

Глава 14

Путешествуя в седле, Лео умудрялся сохранить вид то ли британского, то ли американского джентльмена, в начале XIX века культуры не настолько разошлись, заокеанские парни ещё не принялись класть ноги на стол и говорить «о’кей, гайз», уминая челюстями жвачку. Недели в Вильно, отведённые на ожидание Великой армии, он истратил не только на акклиматизацию, но и пополнение гардероба. Потому за путниками тащилась запасная вьючная лошадь.

Глеб позволял себе не больше, чем во время прежних экспедиций. Всё его было надето на нём, исключая комплект запасного белья — кальсоны, рубаха, портянки. Носил сапоги, конечно же — грубее хозяйских, суконные штаны и сюртук. Отпустил бороду, за летние месяцы отросшую, но не принявшую ещё форму лопаты.

Утро перед Смоленской операцией Наполеона встретило их на берегу Днепра.

— Знаешь, Глеб… Ловлю себя на мысли, что мы изучали историю не так. Да, наши через несколько дней боёв отступят к Москве, действия Барклая, Багратиона и французских маршалов описаны досконально, в деталях, но здесь я ловлю себя на внимании к другим подробностям — как стучат копыта по земле и по булыжнику, пахнет конский пот, как люди одеты, разговаривают, ведут себя, что употребляют в пищу… Совершенно иная жизнь, ничуть не похожая на «Войну и мир» Бондарчука и на романы об этом времени. Нет, определённое сходство есть, но нам, находящимся среди французских солдат, совершенно нет дела, сколько их дойдёт до Бородино — сто тысяч или полмиллиона, наш кругозор ограничен несколькими сотнями конных, чей быт виден в сотнях подробностей, не описанных в романах. Конечно, современники Бонапарта и Александра I не уделяли внимания — как, чем и сколько раз в день чистили зубы. Для них привычно, для нас — экзотика.

— Поверь, я как-то соблюдал гигиену и в 1654 году, тогда отнюдь не было чище.

— Везёт! Я в «Веспасии» только на одну миссию. Эх, увидеть бы Париж — настоящий.

— А ты не был в Париже? — удивился Глеб, сам, правда, находившийся во французской столице лишь проездом, не выбравшись в исторический центр.

— Был. Ну, как… Это уже не тот город-легенда. Эйфелева башня, Лувр и обгорелый после пожара Собор Парижской Богоматери на месте. Улочки Монмартра по-прежнему крутые и узкие. Бутики на Елисейских полях. Летние кафе у набережной, где за чашку кофе и круассан платишь столько, сколько за полноценный обед в Минске. Только накатывает ощущение, что это шкура мёртвого динозавра, заселённого другими существами, не французами. Которым похер всё это историческое наследие, высокая культура, о Гюго, Бальзаке, Мопассане, Экзюпери они даже не слышали. Грязища! Оставленный нами Вильно XIX века и то чище. Все стены домов в Париже в паскудных граффити. Улицы и газоны сплошь в пустых упаковках, пластиковых бутылках, грязных бумажных тарелках и стаканчиках. Люди темнолицые, ни разу не французы и вообще не европейцы, кроме туристов (если не китайцы) и отдельных местных смельчаков, которые зачем-то осмелились выползти в центр. Снуют арабские и негритянские подростки на электросамокатах, норовящие вырвать сумку у зазевавшегося гуляки.

— Колоритно…

— А знаешь, как пахнет центральный Париж? Это не запах кофе, выпечки, коньяка, шампанского и даже автомобильного выхлопа. От Сены тянет гнилостью. Но в основном — вонь от мочи. Там отливают, в лучшем случае, слегка углубившись в кусты. Версаль такой же — обоссаный. Говорят, во французской глубинке, где меньше туристов и эмигрантов из арабских стран, ещё остались островки старой культурной Европы. Но я такого не видел, — тон Леона стал агрессивно-жёсткий. — И эти недоевропейцы втирают нам про «общечеловеческие ценности». Для начала научились бы не гадить себе под ноги прямо на улице.

— Ты прямо как рекламный флаер туристической компании, зазывающей провести отпуск на Байкале.

— Байкал тоже пачкают. Но медленнее. И да, там экология лучше.

Пока они болтали, многие тысячи туристов из будущего Евросоюза перебрались через реку. Издалека доносилась ружейная перестрелка.

— Наши под Смоленском первый раз потрепали лягушатников, — заметил Глеб, которому по мере приближения к местам боёв всё больше становилось поперёк натуры, что он — в оккупационной вражеской армии. Пусть в обозе, не на передовой, но всё же будет прислуживать пану доктору, врачующему неприятельских военных, а то и самого главнокомандующего. Понятно, что их истории уже прописаны и не изменятся, эти люди, по большому счёту, давно мертвы, но, тем не менее, противно.

— Да, надрали зад. Барклай, упрекаемый, что он не «титульной нации», даже предпринял попытку локального контрнаступления. Но имей в виду, мы по легенде — поляки. Попадёмся — кранты. А поляков русские в плен не берут. В отличие от французов и пруссаков, считают предателями и кончают на месте.

— Дык я… Того… Крепостной клятого польского пана. Ежели чо.

Леон засмеялся.

— «Ежели чо», — передразнил он. — «Калi нешта здарылася» надо говорить. На белоруса ничуть не похож. Мову не знаешь — сразу спалишься. Короче, соблюдаем осторожность.

Рисковать действительно не пришлось, Наполеон держал пана Ястржембского при себе, поскольку от нервного возбуждения получил кучу неприятных симптомов, включая отёк ног, а поляк лучше французов облегчал страдания. Повод для беспокойства русские дали серьёзный: Смоленск никак не желал сдаваться «освободителям». Стены кремля запросто держали удары ядер французских и прусских полевых пушек, а осадной артиллерии Великая армия попросту не брала, поскольку поход на Восток задумывался как психологический, без серьёзных штурмов, и необходимость в большом калибре характеризовалась средним словом в немецком названии кампании «Дранг нах Остен». К тому же части огромного войска подтягивались небыстро, а местность изобиловала лесами, речками, болотами, русло Днепра изгибалось, совершить маневр окружения города-крепости не вышло. По непреложным законам войны штурмующие несли большие потери, нежели защитники, и, в отличие от Барклая и Багратиона, восполнить поредевшие ряды французам не было из кого.

В бригаде генерала Сегюра, развернувшего батальоны на штурм, одно-единственное русское ядро снесло целый ряд инфантерии, убив на месте двадцать два пехотинца за один миг.

Что ряд… Целые батальоны уходили в небытие под градом картечи.

Штурм Смоленска. Источник https://dzen.ru/a/YNVeNVO6yheFKcuq

Понимая, что растрачивает немалые силы далеко не в генеральном сражении и при штурме совершенно второстепенного города, Наполеон бросил вперёд тех, кого менее всего жалко — поляков Понятовского. Они захватили предместья и выкатили орудия, чтоб расстрелять мост через Днепр, по которому защитники имели возможность совершить ретираду на противоположный берег. Но к орудиям крепости внезапно присоединились русские батареи из-за реки, поляки в панике откатились назад, потеряв свою артиллерию.

Всё, что удалось французам, так это только поджечь город, в основной массе строений — деревянный, после чего русские, не имея смысла дальше его удерживать, отступили к Москве.

18 августа французы вошли в Смоленск, от которого мало что осталось. В том числе — домов, куда разместить на отдых солдат и дать помощь раненым.

После очередного втирания успокаивающих составов в бонапартовы ляжки, снова натёртые сиденьем в седле, причём осадой император ровно с тем же успехом командовал бы с походного кресла, Глеб отловил напарника, мывшего руки после соприкосновений с кожей корсиканского мерзавца.

— Лео! Беда. Наши не смогли вывезти около трёх сотен раненых солдат и унтеров. Они в одном из соборов, лежат на шинелях. Шпапнельные, штыковые раны. Воспалённые до гангрены.

Врач с возмущением откинул тряпку.

— Дьявольщина! Им же не выжить. Да, в той истории, что мы знаем, не выжили… Суки! Как можно было забыть или бросить раненых⁈ Уходили же ночью, планово… — он скривился и передразнил излюбленную реплику персонажей российского кино: — «Своих не бросаем».

— Может, и не смогли. Я понимаю, глупо, всё уже решено до нас и без нас. Но…

— Но — ты прав. Идём!

— А Наполеон?

Леон прокомментировал, куда императору стоит засунуть его шаловливый отросток, если тот снова заболит из-за триппера. Но тихо. Адъютанты «великого человека» достаточно времени провели в этой части континента, чтоб понимать русский мат.

Отправились пешком. В городе, наводнённом мародёрами, запросто лишиться лошадей. А их уже сейчас ощущалась острая нехватка, по существу, в самом начале компании.

— Знаешь, Глеб… Трудно выразить словами… Почем-то именно в прошлом я чувствую настоящую жизнь. Для себя. У любого врача, решившегося стать чиновником, время от времени накатывает: я страдаю хернёй, а не работаю. Колупаюсь с бумажками, сижу на совещаниях, готовлю отчёты, получаю пыжа от вышесидящего и спускаю его подчинённым… Нет, конечно, в любом случае медицине требуется управление, организационное обеспечение, расстановка кадров, снабжение оборудованием и медикаментами. Вот только это никак не заменит основного призвания врача — лечить живого человека.

— Наполеону член проспринцевал, и душа взлетела ввысь?

— Я же не его одного принимал. Сейчас поможем русским раненым. Если не спасём тех, кому предначертано умереть, то облегчим страдания. Кстати, ты в Смоленске был?

— Разок. Но вряд ли сориентируюсь. До XXI века сохранились некоторые храмы и несколько участков стены. Центр полностью перестроен.

Внутри полосы укреплений по улице стелился густой удушливый дым, ароматом напоминающий кухню нерадивой хозяйки, забывшейся и спалившей на сковороде мясо. Только это был запах горелой человеческой плоти, а не свинины или говядины.

Неубранные трупы валялись повсюду и во множестве. Преимущественно — нонкомбатанты. Бабы, старики, дети. И просто обгорелые тела, чей пол и возраст не установить.

Глеб и Леон ступали осторожно, чтоб не споткнуться, и зажимали рукавами носы.

Завтра здесь будет ещё хуже, тела в жаркую погоду начинают разлагаться и смердеть в считанные часы.

Там, где клубы дыма не создавали плотной завесы, шныряли французы. Посланные, очевидно, на поиски провианта, те тащили из разрушенных домов какую-то утварь и одежду. Самые предприимчивые успели разжиться иконами с золотыми окладами, совершенно наплевав на греховность содеянного — война и отданный на разграбление город начисто отключили триггер добро-зло, вытесненный низменными инстинктами.

Раненые русские нашлись в Духово-Рождественской церкви, возможно — далеко не все, и здесь упрямый характер Мироздания явил себя в полный рост. Леон при помощи Глеба промывал раны, перевязывал чистыми тряпицами, но кровь не останавливалась, не помогли даже жгуты. Когда третий или четвёртый солдат испустил дух прямо под его руками, а соседствующие страдальцы начали глядеть с враждой и подозрением, врач не выдержал и бегом побежал к выходу, под палящее солнце, полузакрытое дымом.

На глазах чиновника выступили слёзы.

— Боже… В храме твоём не позволяешь проявить милосердие.

— Значит, сам Бог не в состоянии что-то предпринять, если это создаст парадокс в истории, — уныло бросил Глеб.

— Но отёки Наполеона Господь позволяет снимать! Эх, если бы проклятый карлик сдох до острова Святой Елены…

А тот не собирался в лучший мир. Приказал убрать трупы и потушить пожары, а через четыре дня скомандовал движение на Москву.

До неё оставалось порядка четырёхсот вёрст — безумно много для рассыпающейся военной машины.

— Александр боится и избегает решительного сражения! — вопил «великий человек». — Как я могу дать ему генеральную битву, если его армия постоянно ускользает? Впереди нас только дым — мерзкая вонь от спаленных деревень, позади трупный запах павших лошадей. Коварные русские изнуряют мою армию трусливым отступлением по нищей местности. Уводят население, увозят или портят все припасы. Не оставляют ни скот, ни зерно, ни посевы!

— Да, сир! — склонил голову де Коленкур.

Император, в этот момент сидевший голый по пояс с ногами в тазу с лечебным отваром, гневно вскочил, потряхивая хозяйством, и принялся орать ещё громче:

— Они сами уничтожают Россию, лишь бы не досталась мне! Александр готов отступать до Урала, пока у меня не упадёт последняя лошадь, не умрёт от голода последний солдат. Тактика варвара и труса!

Но она принесла нужные русским плоды. К битве у Бородино 7 сентября численность Великой армии уже практически сравнялась с войсками Кутузова, десятки тысяч потерь на поле боя уже нечем было восполнить, как и ядра, порох, пули, а также павших лошадей.

Вряд ли понимающие смысл происходящего, кони буквально зверели от немилосердного орудийного грохота, запаха крови и горелого мяса. Глеб, не раз бывавший на поле боя, и то был сражён величественной картиной битвы, в XXI веке войска никогда не сражаются столь плотно, не ходят в наступление ротными коробками, не стоят плечом к плечу, выставив штыки, чтоб неприятель не прорвал строй. Лошади же, потеряв седоков, порой буквально сходили с ума, носились как угорелые, вставали на дыбы, а иногда набрасывались на людей. Прямо на глазах Глеба, в какой-то сотне шагов от императора, гнедая кобыла сбила с ног офицера ударом передних копыт и вонзилась длинными желтоватыми зубами ему в лицо. Француз дико заверещал, а животное сорвало ему не менее половины кожи на лице вместе с ошмётками мяса и унеслось прочь. Леон, дёрнувшись было к пострадавшему оказать помощь, только развёл руками, произвести пересадку кожи и закрыть разрывы возможно лишь в подготовленной операционной, но никак не на траве, пропитанной кровью. Глеб отвернулся, не в силах смотреть в глаза, оставшиеся в черепе и сверкавшие красным в обрамлении кусков мышечной ткани… Человек чем-то напоминал Шварценеггера-Терминатора, обгоревшего после пожара цистерны с топливом.

Наполеон тоже мучился, правда — простудой. Будь у кого-то из русских стрелков хотя бы СВД, а лучше дальнобойная снайперка, стоило засадить под треуголку… Но пули гладкоствольных ружей, да и пушечные ядра не могли достать мерзавца. Если бы Глеб или Леон подобрались ближе, на расстояние пистолетного выстрела или удара кинжалом, трипперного коротышку спасло бы Мироздание — для Ватерлоо и острова Святой Елены. Вот их не пощадило бы, обоим не время находиться в этом месте.

Адольф Нортен. Отступление Наполеона из Москвы

Их самих близость к императору хранила до последнего. Даже при отступлении из Москвы, потеряв лошадей и большую часть вещей, пан Ястржембский со слугой ехали в санях, укрытые медвежьей полостью. «Великий» император с де Коленкуром катили впереди, причём Наполеон перебрался в карету, где стянул со своего приближённого все меха, образовав вокруг себя нечто вроде кокона. Из-за холода отказался от процедур и стоически терпел сильный зуд. Тем более, не пытался взгромоздиться на лошадь — и холодно, и больно раздражённой коже на бёдрах.

За Сморгонью опустились на снег и отказывались подняться ещё две кобылы. Наполеон вылез, наконец, из кареты. Лично осмотрел их с выражением на физиономии: и вы меня предали.

Мороз был, по ощущениям, градусов под тридцать. С несколькими санными экипажами следовало ещё около двух сотен конных гвардейцев, усталых, голодных злых.

— Сир! Нам не на чем больше везти… — начал де Коленкур.

— Знаю! — оборвал Наполеон.

По стечению обстоятельств, лошади тащили сани с награбленными ценностями из Московского Кремля. При всей своей бдительности ни Глеб, ни Леон не засекли момент, чтобы приближённые императора что-то прятали в мёрзлой белорусской земле. Все многочисленные поиски у Березины двести лет спустя шансов не имели. «Великий» полководец похоронил в русском походе около шестисот тысяч солдат и офицеров, но золото оставлять не желал.

Теперь, похоже, время пришло.

— Мы можем освободить один экипаж, — де Коленкур кивнул в сторону кареты, у которой стоял врач со слугой.

— Ни в коем случае! Пан Ястржембский мне нужен в Париже более кого из вас. Арман! Поручаю вам найти колодец в какой-то из деревень, разбить лёд и утопить сокровища. Они принадлежат мне по праву как трофеи! В следующем году возьмём реванш и вернём их себе!

Разговор Наполеона с его самым доверенным помощником, вещавшего простуженным голосом и каким-то по-бабьи визгливым тоном, долетал до путешественников во времени через слово. Главное они поняли: сейчас!

Хуже всего, что место крайне сложно идентифицировать. Ближайшая деревенька о двух десятках дворов, естественно — покинутая и без грамма провианта, не носила никакого названия на дорожном указателе по причине отсутствия самого указателя, и спросить тоже не было ни у кого. Практически единственный ориентир — день пути от Сморгони на Вильно… И никакого GPS. Никакой приметной речки, если и была — заметена снегом. Невысокие холмы, сосновые леса. Половина Беларуси именно такая.

Он поделился сомнениями с Леоном.

— Чепуха! — не смутился тот. — Сведения обо всех деревнях и подушные списки сохранились. Вёрст двадцать от Сморгони на северо-запад. Думаешь, много здесь таких деревень? Ради полумиллиарда долларов… Да-да, именно во столько оценивается похищенное гадами из Москвы. Правда, не факт, что всё едет с нами.

Удрать из наполеоновского поезда удалось лишь на следующий день, посветлу. Спереди донеслось «ур-ра!!!» из десятков, если не сотен глоток. Даже старая гвардия, закалённая как дамасский клинок, дрогнула, всадники заметались, сломали колонну, кто-то бросился в кусты, чьи-то лошади повалились в снег, роняя наездников.

Глеб и Леон выбрались из кареты, приготовив пистолеты. Вот так умирать — от русских пуль и сабель, выведав, где схрон Наполеона, глупо.

— Стреляй только в лошадей! — промолвил более опытный темпонавт. — По человеку запросто выйдет осечка. Да и не душегубы мы — своих бить.

Часть гвардейцев сгрудилась вокруг императорской кареты, прикрывая вождя конскими тушами. Спереди неслись выстрелы, потом довольно быстро всё стихло.

— Мердо! — бросил кто-то из гвардейцев. — Проклятые ляхи!

Видимо, это они имитировали нападение русских чтобы ограбить растерявшихся и не оказывающих сопротивления лягушатников.

— Валим, — тихо скомандовал Глеб.

Разбежавшиеся по лесу верховые постепенно возвращались на дорогу, не подозревая, что двоих из них ждёт неприятность в лице майора разведки из следующего тысячелетия. Рывок, и оккупант на снегу, удар по голове выключает сознание. А уж очнуться ему и бежать в сторону наполеоновской колонны либо замерзнуть на снегу — пусть решает Мироздание.

Беглецы углубились в чащу и остановились, когда звуки суеты стихли позади. Их путь лежал юго-западнее — к Гродно, и можно было уже не спешить, соревнуясь, впрочем, с двумя серьёзными врагами — голодом и холодом.

Через двое суток лошади пали от бескормицы. Навьюченные здоровенными кусками конины, сколько только могли унести, путники продолжили путешествие пёхом. И хоть одеты были по погоде, не то что два горе-монаха зимой 1654 года, прогулка выдалась не из лёгких и растянулась до середины января. К счастью, не однажды набредали на хуторы в лесу, где были приняты вполне по-людски, хуторяне переждали военное время относительно спокойно в стороне от главных событий. День-два отдыхали — и в дорогу.

Ответственный за историческое обеспечение экспедиции Леон не учёл, правда, одной очевидной штуки. Русские части, маршировавшие по дорогам, особенно передовые казачьи и гусарские отряды, вышли к Гродно куда раньше, и как-то утром, вывалившись из леса на опушку, темпонавты услышали храп лошадей, потом сердитый окрик:

— А ну стоять, ляди хранцузские!

Их привели в деревню, где расположился эскадрон. Уверения Леона, что он — врач из Литовского уланского полка, сражавшегося на русской стороне и покрывшего себя славой, а ныне отпущен проведать родню, вот только потерял коня в дороге, никакого доверия не вызвали. Казачий подъесаул, хмуро осмотрев пленного, перевёл взгляд на его слугу.

— Ты — хто? Назовись.

— Трофимка я… — от близости неминуемой гибели перед самым окончанием задания у Глеба обострились все его актёрские навыки, к сожалению — довольно жидкие. — Лакей я господ Волхонских из Смоленску…

— Что голова у тебя трясётся?

— Так когда со Смоленска шли по мосту… Што за Днепр… Хранцуз ударил. Пушки, значицца. Как ударили — и тьма… Богу душу отдал… Ан — нет. Оклемался — в телеге еду. Потом барин подобрал. Литовского полку, — Глеб ещё раз тряхнул головой и добавил: — Добрый барин. Да чуть не уморил, как по лесу шли. Матерь Божья заступница — вас послала.

Ситуация разрядилась. И, быть может, пронесло бы, но подъесаул скомандовал: обыскать.

У Глеба ничего компрометирующего не нашлось. Офицерский двуствольный пистолет, конечно, был не по чину простому слуге, но на войне всякое встречается. А вот у Леона обнаружилась фляга с французским имперским орлом, и никакие вопли, что снята с тела француза, не помогли.

Их вывели из избы. Взгляды двух дюжин казаков были устремлены исключительно на «ляха», кем, собственно, Ястржембский и родился лет через полтораста с хвостиком.

— Последний раз пытаю, скотина! — грозно молвил подъесаул. — У Понятовского служил?

— У Лопатина Григория Михайловича, — не отступал Леон, досконально знавший резервную легенду и имя командира Литовского полка, действительно воевавшего у Смоленска, где он мог подобрать лакея Трофимку, а эта воинская часть и вправду содержала офицеров и унтеров происхождения из бывшей Речи Посполитой.

— Врёт, — вынес вердикт один из казаков. — Нутром чую — врёт.

Его заставили снять шубу и стать к стене деревенского дома.

Грохнул залп из нескольких стволов, Леона прикончили с честью, а не просто порубили шашкой.

Выстрелы Глеб услышал за спиной, погоняя вглубь леса смирную казачью кобылку. Угон транспортного средства обнаружился, видно, не сразу, потому что погони не было, как и самых необходимых в дороге вещей, всё осталось у казаков.

Верного товарища рядом — тоже.

И это была самая тяжелая утрата, хоть за семь месяцев в этом времени видел многие тысячи смертей.

Глава 15

Возвращение отнюдь не было триумфальным.

Выпрямившись на ложе, Глеб первым делом сообщил, что Леон застрелен казаками.

Алесь, дёрнувшийся было к неподвижному телу историка, замер. Остолбенели и остальные лаборанты. Лишь Бронштейн печально покачал головой, относящийся к происходящему с толикой философского фатализма.

Кроме отставного майора, для других ситуация в «Веспасии» выглядела так: живого человека подключили к аппаратуре, он закрыл глаза, а в следующий миг его напарник очнулся и сообщил о смерти испытателя.

Это там, в России XIX века, прошло более полугода. Здесь — практически нисколько, и гибель Леона воспринималась как результат воздействия техники. Нажал на кнопку — нет человека.

— Отправив в прошлое, я его убил… — простонал Алесь.

— Где он прожил весьма занимательные семь с лишним месяцев. Вас совсем не интересует кремлёвское золото Наполеона?

— Иес! — мгновенно оживился американец. — Координаты?

Глеб усмехнулся.

— Сразу для GPS? Расстрою вас. Клад спрятан у дороги Сморгонь-Вильно. Не на Березине и не у Борисова. Так что нужно точно вычислить, где пролегала эта дорога двести лет назад. Какие там были деревеньки. Искать колодец, в котором де Коленкур утопил похищенное из Москвы.

— Кому искать — найдётся, — Алесь начал успокаиваться. — Как вы себя чувствуете?

— А как себя чувствует молодой человек в двадцать два с небольшим, вселившись в тело старика? Зато тепло даже при открытых окнах. Ваш белорусский мороз в январе-феврале достал меня ещё в первую вылазку.

Последующие недели превратились в сущий кошмар. Глеб чувствовал себя арестантом по громкому делу о теракте, не менее резонансному, чем в «Крокус Сити Холл», подвергающемуся интенсивным допросом. Его обвешивали проводами и проверяли на детекторе лжи, раз даже пытались гипнотизировать, чтоб в трансе выведать «скрытую истину», но подопытный, изобразив сомнамбулу, через минуту всё же не выдержал, засмеялся и послал гипнотизёра в пеший сексуальный поход.

Ситуацию осложняло, что искатели сокровищ Наполеона детально воссоздали местность образца 1812 года у Березины, где коротышка якобы припрятал клад, и привязали к современным ориентирам. Но что Бонапарт расстанется с золотом гораздо западнее, не ожидал никто. Предстояла титаническая работа в архивах. А уж заброшенных колодцев в тех краях — не счесть…

Наконец, крайне неприятный отпечаток на всю программу «Веспасий» наложило то, что из четырёх темпонавтов вернулся в 2024 год лишь один. Об этом ему откровенно сообщил полковник Осокин.

— Глеб Сергеевич! У меня нет добровольца для пары к вам в следующую миссию. Двое из невернувшихся ушли в прошлое вместе с вами. Вы здесь, а их тела лежат в сырой земле. Кирилл Мазуров, чьё спасение входило в задачу, также остался в прошлом. И только относительно его одного имеются доказательства, что человек жил в XVII веке достаточно долго.

— А Генриха и Леона я сгубил, товарищ полковник? Да что мы вокруг да около. Убил обоих, чтоб присвоить себе всю славу. Полиграф умею обманывать, к гипнозу стоек… Я прав?

На этот раз стол начальника «Веспасия» был девственно пуст, и ничто не помешало размашистому жесту обеих рук над столешницей.

— Наша служба безопасности вправе выдвигать и проверять любые предположения. Каких-либо доказательств вашей виновности у них, естественно, нет и быть не может.

— Только основания для подозрений. Переживу. Но уж лучше — в прошлое. Что там за миссия?

Осокин пару секунд колебался. Потом достал из сейфа папку.

— Наш Президент считает, что «Веспасий» обязан приносить твёрдый доход республике.

— В чём проблема? Синтезируйте в прошлом кило бриллиантов и достаньте из ямы. Они на несколько порядков дороже золота той же массы.

Полковник раздражённо отмахнулся.

— Думаете, наши не предлагали и не пытались? Ещё как пробовали, проект-то дорогостоящий. Но — действуют ограничения, нам самим непонятные. Так что немного золота и старых денежных купюр — это максимум возможного. Думаю, достаточно для исполнения одного частного заказа. Платят куда больше, чем за путешествие на МКС.

— Я должен взять пассажира в прошлое⁈ — ужаснулся Глеб.

— Нет. Заказчик, имя которого мне не сообщили, хочет узнать, кто застрелил президента Кеннеди.

— Освальд. Можете сразу перечислить премию мне на карточку.

Осокин не поддержал шутку.

— Да! Вероятно — Ли Харви Освальд. Но существует мнение, что он стрелял не один. Либо вообще не он.

Рабочий Минского радиозавода имени Ленина Ли Харви Освальд с супругой на набережной Свислочи на фоне Большого театра оперы и балета, а также штаба Краснознамённого Белорусского военного округа.

— Чёрт… — Глеб не мог поверить своим ушам, что его отправят в такое странное время. — Но ведь когда убили Кеннеди, Гродненская область входила в состав СССР. Кто тогда правил, Хрущёв? И как я попаду в США?

— Пока — читайте подборку. Кеннеди застрелили 22 ноября 1963 года. Сейчас июль. Получите американский паспорт с советской визой и спокойно по нему улетите в США. Времени достаточно. Беретесь?

— А у меня есть выбор?

— Конечно. При показетеле невозврата из прошлого на уровне 75% мне приказано задействовать только добровольцев.

Заманчиво. Хоть и не совсем точно, путешествий-то было больше, Генрих нырнул в минувшее дважды, сам Глеб — трижды. То есть при отказе принять следующее задание он имеет право околачивать груши в безопасных стенах «Веспасия» либо вообще просить о досрочном расторжении контракта, коль в прошлом столь опасно? А что, денег заработал. Риска хватило выше крыши. Зачем ещё раз совать голову в пасть к дьяволу?

Но альтернатива… Дом, дача, рыбалка. Ощущение стареющего тела. Растительный образ жизни.

Опасно? Да! Но там — молодой, резвый, адреналин в крови бурлит литрами. Кто же добровольно откажется?

Глеб встал и забрал папку со стола.

— Разрешите ознакомиться. Но, насколько я слышал, нескольким комиссиям не удалось точно выяснить детали, хоть на месте убийства торчала масса народу, кто-то фотографировал. Я же не смогу провести своё расследование.

— Сначала изучи. Сообщи свои соображения. Разумеется, наш клиент предпочёл бы конкретику и доказательства: президента заказал мистер Джон Смит, начальник такого-то отдела ЦРУ или ФБР. У тебя будет достаточно денег, чтоб нанять частных сыщиков.

— Которые ничего не найдут. Потому что, появись в 1963 году новая информация об убийствах, многое изменилось бы. Мироздание потянет за стоп-кран.

— Не потянет, если всё найденное не расползётся, а отправится в 2024 год.

— Для чего мне снова понадобится паспорт с советской визой. Или выкопаем ямку рядом с американской ядерной электростанцией?

Этим демаршем он Осокина не провёл.

— Прощупываете, не американец ли — наш заказчик? Закрытая информация. Вот что, Глеб Сергеевич. С учётом опыта всех экспедиций, а также благодаря привлечению некоторых специалистов из бывшего Первого главка КГБ СССР, летавших в Штаты ещё в годы Холодной войны, план операции будет разработан тщательно. Вам предстоит лишь исполнить его. Вносить коррективы на месте — только в случае выяснения совершенно непредвиденных обстоятельств. В Далласе после убийства задержитесь не более чем на сутки. Там ФБР начнёт всех просеивать мелким ситом.

— Меня ФБР не поймает. Иначе в материалах расследования уже бы маячила физиономия подозрительного типа, едва вернувшегося из СССР. Пусть Мироздание хоть раз поиграет за нашу команду.

Пусть майор не выразил чётко определённого согласия, разговор вырулил к тому, что Глебу предстоит вояж в недавнее прошлое Соединённых Штатов, где нет ещё айфонов, а «Аполлон» не летал к Луне.

Папка оказалась куда более ёмкой, чем смотрелась раньше, благодаря флэшке с гигабитной подборкой открытых публикаций. На бумаге были лишь доклады офицеров Первого главка и аналитиков, до сих пор носившие гриф «секретно» и «сов. секретно», наверняка — из очень глубоких архивов ФСБ России. Их, видимо, запрещено оцифровывать.

Советские эксперты единогласно сошлись во мнении, что официальная версия комиссии Уоррена, признающая Ли Харви Освальда убийцей-одиночкой, не соответствует действительности, но она настолько удобна официальным властям США, что в деле появилась масса липовых улик, доказывающих вину минского снайпера.

Действительно, Освальд несколько лет прожил в Минске и работал на местном радиозаводе имени Ленина, где вряд ли совершенствовал искусство стрельбы из винтовки, поразив в сердце всего лишь местную красотку. Трофей увёз в США, когда социалистические реалии ему надоели. Вдова Освальда не стала искушать судьбу и бодро повторила под запись всё, что ей скормили следователи Уоррена. В том числе про фото мужа с итальянским карабином и коммунистической газетой в руках, позировавшего до выстрелов по президенту. Фальшивка лепилась наскоро и на коленках во времена, когда не знали фотошопа, потому получилась неправдоподобной до ужаса. Изображение Освальда просто вырезали ножницами и наклеили на чужое фото, в результате чего тот обрёл массивный «волевой» подбородок вместо собственного куцего.

Глеб подошёл к заданию с другой стороны. У себя в комнате, вооружившись ноутбуком, правда, не подключённым к интернету, вывел с флэшки карту места происшествия. Представил, что он — агент спецслужб, засланный в Даллас, чтоб замочить поддонка, едва не спалившего планету в период Карибского кризиса во имя американской великодержавной гордыни.

Не будучи снайпером, в принципе неплохо стрелял из СВД. В неподвижную ростовую мишень укладывал пять из пяти на расстоянии метров в пятьсот. Никогда не держав в руках карабин итальянской марки Каркано, как у Освальда, мысленно залёг у окна шестого этажа склада учебников и взглянул через оптику на Дили-Плаза.

Воображение нарисовало картинку. Вот они приближаются по Хьюстон-стрит. Стоять не слишком удобно вплотную к стене, но не о комфорте речь. Угол рациональный. В крайнем случае, попадёт в водителя или кого-то ещё, сумятица, машины столкнутся, замрут, и ничто не мешает поймать в перекрестие круглую башку Кеннеди.

Допустим, президентский кортеж остановился прямо под складом. Взяв необходимые поправки, вогнал бы первую же пулю в президентскую макушку, забрызгав сиденье его мозгами. Но чтоб притормозить колонну лимузинов, нужно создать препятствие. А это не под силу одиночке, отпадает.

Вот они проехали склад Освальда и двинули на Элм-стрит. Даже если машины катят с привычной америкосам неспешной скоростью тридцать пять миль в час, сверху вниз попасть крайне сложно. Не угадаешь упреждение. Тогда нужно чуть отпустить автомобиль и бить сзади, в голову или спину гада. Чуть проще с упреждением, но дистанция растёт. Мишень в прицеле уменьшается.

Будь у Освальда марксмановская винтовка с автоматическим перезаряжанием, она позволила бы стрелять быстро. Уложился бы в шесть-семь секунд на три выстрела, примерно секунда-две на проверку прицеливания… Ладно, хотя бы М16, в шестьдесят третьем они уже ограниченно доступны в США и до полукилометра бьют неплохо. Но у киллера на складе имелась обычная болтовка, необходимость дёргать за рукоять затвора замедляет темп стрельбы. Поэтому опытные снайперы, пытавшиеся повторить «рекорд» Освальда, не слишком преуспели.

Допустим, парню в тот момент просто необычайно повезло, если это можно назвать везением. Из трех попыток попал дважды, одна пуля вынесла уроду кусок черепа, и никакой зелёнкой такую рану не залечить. Но стоит посмотреть фильм Абрахама Запрудера, и любому очевидно: при попадании второй пули голова Кеннеди дёрнулась назад, что физически невозможно, если бы прилетело в затылок.

Знаменитые кадры, на которых заметно, как под действием пули голова президента дёрнулась назад

То есть один снайпер находился впереди, но не на шестом этаже, а на уровне асфальта, и выбрал момент, когда кортеж двигался почти точно на него. Поправка на упреждение была минимальной.

Что занимательно, ни в теле Кеннеди, ни в машине, ни в тушке губернатора Коннали, ехавшего в той же тачке впереди и раненого одновременно с президентом, не обнаружено ни единой пули, которую можно было бы идентифицировать как выпущенную из Каркано подозреваемого.

Глеб вздохнул. Если бы лично он готовил покушение, и ему приказали бы игнорировать число сопутствующих жертв, а важен только конечный результат, то при той беспечности охраны проще расфигачить авто с Кеннеди из «супербазуки». Для верности — обстрелять из нескольких точек, как это сделали его убийцы. Но тогда не навесишь преступление на бедного Освальда, любителя русских девочек.

И так, выходить на него бессмысленно, парень до самого задержания не знал, в какую игру втянут. Естественно, ни в чём не признался, и его быстро замочили.

Мест, где киллеры, вероятно, оборудовали огневые точки, несколько. Самая перспективная — так называемый травянистый холм. Но очень сложно представить, что снайпер вольготно расположился там как пляжник на лежаке, только с винтовкой в руках, и никто не обратит внимания. Мог укрыться за деревянным забором. Но положить ствол винтаря поверх ограды, вызывая нездоровый интерес прохожих, за пределами понимания.

Что делать? Это в XXI веке нет проблем натыкать всюду видеокамеры. Но в начале шестидесятых из компактного доступны только плёночные аппараты. Имеет смысл, конечно, заказать какой-то часовой механизм, запускающий съёмку в чётко определённое время…

В общем, через двое суток после получения папки Глеб приготовился представить предварительный план. Не слишком хитрый: киносъёмка здания склада, откуда якобы палил Освальд, двух других мест, а также личное дежурство у травяного холма.

Если вдруг обнаружит стрелка, что делать? Конечно — пытаться скрутить и допросить. Скорее всего, никаких временных парадоксов не наступит, если тот внезапно умрёт. От нежелательных свидетелей избавляются без колебаний, снайперу вряд ли больше отмеряно, чем Освальду.

Любопытным был ещё следующий эпизод — с убийством полицейского уже после стрельбы по Кеннеди. Тоже полная фигня с доказательствами, в том числе нет идентификации пуль, которыми застрелен коп, с патронами револьвера Освальда.

Но вмешаться не получится, как и предупредить незадачливого коммуниста: беги, не то на тебя навешают всех собак. Ему суждено умереть, и ничто его не спасёт, как и Кеннеди. Но если американскому президенту судьба отомстила за Карибский кризис, то Ли Харви выглядел чисто как жертва подставы.

Когда Осокин вызвал Глеба в очередной раз, в его кабинете ждали двое в штатском, один университетского вида, второй более смахивающий на оперативника спецслужб.

— Глеб Сергеевич, присаживайтесь, представляю вам двух экспертов — из ФСБ России и его коллега из КГБ Беларуси. Они хорошо осведомлены и о деле Освальда, и о наших возможностях.

— Никто не желает прокатиться со мной в шестьдесят третий?

Глеб как раз пожимал руку россиянину и почувствовал, что у того пальцы дрогнули. Белорус, патлатый и оттого какой-то несерьёзный, воззрился с интересом.

— Финансирование операции предусматривает одиночную миссию, — отрезал Осокин. — Товарищи, прошу изложить наиболее вероятные версии происшедшего в Далласе.

К сожалению, ни москвич, ни вихрастый минчанин не выдали ничего нового по сравнению с имевшимся в папке и на флэшке. А вот Глеб сумел удивить.

— Скорее всего, Кеннеди ликвидирован агентами КГБ СССР или дружественных спецслужб, таких как штази из ГДР. Судите сами. Мотив налицо: заслуженная кара за Кубу. Штаты имели ядерные ракеты с малым подлётным временем, базировавшиеся в Турции, и считали себя вправе угрожать Москве. Аналогичные ракеты на Кубе лишь уравнивали ситуацию — под их прицелом очутилась едва ли не половина США, включая Колумбию и Белый дом. Один-один, но Кеннеди не перенёс эту пощёчину и вместо переговоров о разоружении начал подготовку к ядерной войне с СССР. Она не вспыхнула буквально чудом. Теперь о способе ликвидации. Я не верю, что жена Освальда не завербована комитетчиками ещё в Минске. Иначе её просто не выпустили бы за рубеж. Соответственно, выполняла задание помогать комиссии Уоррена прятать концы в воду. Что Кеннеди заигрался, и его пора убирать, понимала верхушка и демократов, и республиканцев. Но явные улики, что недоноска замочила Лубянка, давали бы повод к войне. Это ни в наших интересах, ни трезвомыслящих американцев. Потому женщина исправно говорила, будто сама фотографировала мужа с винтовкой, и подтвердила несколько других деталей, косвенно подкрепляющих версию: Освальд — одиночка. На самом деле просто козёл отпущения, не стрелявший в президента.

— Сомневаюсь, однако. Могла вспылить из-за расстройства, мужа-то убили, она в Штатах одна с дитём на руках, — протянул волосатик.

— Наоборот, ребёнок — гарантия послушания, — возразил московский опер. — Стоило чуть припугнуть, и подписала бы любые показания, угодные комиссии. Разве что не чистые листы.

— В любом случае, для вас это особенно акцентирую, Глеб Сергеевич, вы не должны заложить в «капсулу времени» фотосвидетельства, разоблачающие КГБ, — подытожил Осокин. — Пусть прошло больше шестидесяти лет, но скандал разразится громче, чем ЧП со Скрипалями.

— Так может — отменим задание?

— Предоплата от спонсора зачислена на наш счёт и истрачена. Как минимум, оригинальные снимки покушения в Далласе, пролежавшие в яме с 1963 года и никому ранее не известные, он имеет право получить. В том числе — чтобы озвучить новую версию на основании свежеобнаруженных фотодокументов. Не исключаю, он сумеет отбить расходы на отправку вас в прошлое. Коллеги! Начинайте разработку программы — что, как и в какой последовательности нашему человеку предпринимать.

— Больше бы людей привлечь… — промямлил белорусский специалист, но был одёрнут: нельзя, потому что операция супер-пупер секретна.

Правда, в Беларуси жил другой человек, допущенный к любым, даже самым страшным секретам. Он сначала появился на телеэкране у раскопа в Гродненской области близ Сморгони, где с восторгом отозвался о «необычайном подвиге белорусских историков и археологов», рядом мялись Чрезвычайный и Полномочный Посол Российской Федерации, а также чиновники аппарата Союзного государства. Найденные экспонаты были сгружены обратно в колодец и хранились в оцеплении ОМОНа, а затем извлечены под телекамерами в присутствии Президента и дипломатов. Кто-то из академических кругов немедленно опознал реликвии из Московского кремля, скоммунизженные корсиканским недомерком в тысяча восемьсот двенадцатом году, робко оговорившись: «конечно, ещё понадобится экспертиза, но я позволю себе высказать уверенность…»

Затем за окнами раздалось знакомое хлопанье вертолётных лопастей и гул турбированных двигателей. Машина в бело-красно-зелёной раскраске чинно опустилась на плац у главного корпуса «Веспасия», из неё показалась высокая фигура самого высокопоставленного пассажира.

На этот раз Лукашенко потребовал «красавца», добывшего бесценные сведения про клад Наполеона, для беседы наедине. Использовал кабинет Осокина, крепко стиснул ладонь Глеба.

— Ну, здравствуй. Скажи, майор! Сам-то Наполеона видел?

— Много месяцев — каждый день, господин Президент.

— И как он? Правда — великий чалавек?

Каждому, кто управляет целым государством, хочется войти в историю. И они невольно сравнивают себя с предшественниками, в историю уже плотно вписанными.

— Какой там «великий»… Я не застал его в зените славы. А так… Нескладный карапуз, страдающий от кожных и венерических болячек. Что-то всё время чухал через лосины — то ли яйца, то ли бёдра. Нервный, подозрительный, не уверенный ни в себе, ни в окружающих. Городивший ошибки на каждом шагу и постоянно обвинявший в них других. Его даже Жозефина не вытерпела, господин Президент. Если бы не запрет менять историю, грохнуть его — рука не дрогнет.

— Точно грохнул бы? — с усмешкой переспросил Александр Григорьевич.

— С радостью. Он стольких наших положил! Но природа Мироздания не позволит. Сто дней, Ватерлоо… Как без Наполеона? История — твёрдая штука. Она творится сейчас — нами.

— Да… Мне докладывали. А про последнее задание, про Кеннеди, что скажешь?

— Так точно, господин Президент. Но разрешите доложить по выполнении. Сейчас знаю не больше, чем другие. По книгам, газетам, киносъёмкам.

— Слышал же, что я по образованию — историк? Потому лично присматриваю за «Веспасием». Ты ведь один остался, твой напарник сгинул? Сам подберу тебе достойного в команду, — Президент улыбнулся и перешёл на доверительный тон. — Проект выходит на самоокупаемость. Как все другие наши с Российской Федерацией. Так держать! И смотри — осторожно. Возвращайся. Время сложное. Герои нам здесь нужны.

А какое время простое? Начало русско-польской войны? Наполеоновское вторжение? Первый год хрупкого мира после Гражданской? В прошлом Глеб простого времени не застал. И тысяча девятьсот шестьдесят третий год таковым не казался.

Глава 16

Из лампового радиоприёмника, сдобренный шумами и помехами, гремел свежий для шестьдесят третьего года хит в исполнении Рэя Чарльза Hit the road Jack, женские голоса подпевали. Бэк-вокал, как и у солиста, звучал афроамериканскими голосами. Впрочем, расовая политкорректность в этом времени ещё не расправила крылья, и даже чернокожие не обижались на «ниггер», по крайней мере, при Глебе ни разу не выказали неудовольствия.

Hit the road Jack and don’t you come back

No more, no more, no more, no more.

Hit the road Jack and don’t you come back no more…

Вали подальше, Джек, и никогда больше не возвращайся, голосили негроамерики хором, а Рэй Чарльз, изображая глуховатого, переспрашивал: Что ты говоришь? What you say?

В общем, нехитрая песня пересказывала содержание скандала, где женщина выгоняет мужчину, тот не хочет уходить, хорохорится, клянётся, что станет на ноги, но его обещания не оказывают никакого действия — его подруга сыта ими по горло. Странно, что гораздо более глубокие и по содержанию, и по музыкальному решению синглы шестидесятых ушли в архив навечно, а Road Jack непременно периодически крутят по радио. Слушательские предпочтения столь же трудно просчитать, как и мотивы заказчиков казни Кеннеди.

Водитель такси, типичный южанин с растянутым говором и такими же плавными манерами, одетый в цветастую рубашку, широкие полотняные штаны и «ковбойскую» шляпу, безошибочно определил в пассажире северянина.

— С Восточного побережья, парень?

— Нью-Йорк-Сити. Посоветуй приличную, но не слишком дорогую гостиницу.

— О’кей. Есть небольшой мотель на окраине. Чисто, не дорого. На сколько дней к нам?

— Не знаю. Я писатель. Пишу роман. Встречаюсь с разными людьми, ищу характеры. Думаю, на месяц или два.

«Если выдержу», — добавил про себя Глеб.

Температура в сентябре за тридцать по Цельсию, по Фаренгейту вообще страшные цифры, влажность, духота. В Африке и Азии приходилось и хуже, отвык. Но зато не такой дубак, как натерпелся в Белоруссии.

Кондиционера в длинном «шевроле» не наблюдалось. В это время их ещё не ставили или просто неисправен, Глеб не знал.

— И что ты написал?

— «Кровавые шлюхи в яме», — без запинки ответил «литератор», вспомнив российский сериал «Мылодрама» с Сергеем Буруновым в главной роли.

— Не слышал.

Наверно, если бы пассажир назвал «Над пропастью во ржи», «Прощай, оружие» или «Марсианские хроники», таксист вряд ли бы заметил подвох. Он вообще мало походил на человека, когда-либо прочитавшего хоть одну книжку.

— В следующем году выйдет. Продал рукопись одному издателю в Сиэтл. Тот заказал мне следующую.

Как не сложно было предположить, такое признание вызвало целый водопад откровений у шофёра, с видом знатока заявившего, что вся современная литература — дерьмо, писатели ничего не знают о правде жизни, и если пассажир угостит его после смены стаканчиком виски да подарит двадцать баксов, он самых лучших историй понарасскажет…

Глеб из вежливости записал телефон говоруна, правда, выбросил бумажку уже на пути к рецепции мотеля. В принципе, до двадцать второго ноября его главная работа — точить лясы с аборигенами, незаметно врастая в местную среду, тренируя английский язык, давно не использованный. Словом, чтоб в день Х не выделяться из толпы.

Конечно, хватило бы и пары недель на акклиматизацию. Но Осокин, убедившись, что подопечный усвоил план и задание, поторопился выпихнуть его поскорее в прошлое, чтоб вернулся в тот же день второго августа, готовый к следующему заданию. Если не сложит голову в Далласе. Месяц ушёл на дорогу в Москву, перелёт до Нью-Йорка с пересадками, где занялся делами: снял банковскую ячейку, куда переложил ещё один орластый американский паспорт с открытой советской визой, немного американских и советских денег на обратный путь. Прикупил на автомобильные права, выданные в каком-то из центральных штатов, шестизарядный револьвер. Из-за него, кстати, пришлось тащиться на юг в поезде. Конечно, меры безопасности на авиарейсах не те, что после угонов и катастроф последующих лет, но чем чёрт не шутит… Наконец, запасся фотоаппаратурой. В том числе кинокамерами, что запускались по таймеру и делали всего четыре кадра в секунду.

— Жену подозреваю, — жаловался он фотомастеру. — Хочу оставить в тайном месте. Возвращаюсь, а в раковине два стакана. Волос нашёл чёрный жёсткий. Может, конечно, она просто сантехника вызывала. А может… Тогда на развод. В суде будет что предъявить.

— Знаем мы этих сантехников, мистер Глен, — хохотнул мастер. — Ты бы лучше частного детектива нанял.

— Дерут три шкуры. Камеры, правда, тоже дороги. Но оставлю себе — кошечек снимать.

Если их не сопрут раньше, сказал себе Глеб, увидев, куда его привёз болтун-таксист. Мотель был ещё той дырой, пристанищем для дальнобоев, а также отдалённым местечком, где парочки снимали номер на пару часов, не слишком заботясь о гигиене. Тётка у стойки затребовала двести баксов вперёд, метнула ключи от номера и предложила услуги, коль джентльмен вселился один. Судя по цене, отработать программу намеревалась сама.

«Даже Генрих на неё не польстился бы», — вспомнил товарища Глеб.

Кстати, в тысяча девятьсот двадцать первом году Генриху было около двадцати-двадцати двух, примерно ровесник века. До шестидесяти трёх должен дотянуть бодрым дедунчиком-пердунчиком. А Латвия в составе СССР. Интересно, если на обратном пути заехать в Ригу и попробовать отыскать его? Маловероятно, но шанс отличен от нуля…

Естественно, он покинул мотель и снял квартирку неподалёку от Даун-тауна, не дождавшись, когда истекут дни, оплаченные десятью двадцатидолларовыми бумажками. Не сильно дёшево по местным меркам, но Глеб привык к покупательной способности доллара две тысячи двадцатых, когда доллар — это около ста российских рублей, меньше, чем две поездки на московском метро. В шестьдесят третьем за пару долларов можно было пообедать. Или плеснуть сколько-то галлонов бензина в бак авто, огромные лимузины с длинными плавниками на задних крыльях жрали не в себя, но и топливо стоило сущие гроши. Новые тачки стоили две-три-четыре тысячи долларов, в Москве сейчас за такие деньги не купишь и вусмерть заезженный «соларис». В общем, шесть с чем-то тысяч долларов, оставшихся к переезду в апартаменты, считались в год смерти Кеннеди очень приличной суммой.

Естественно, Глеб не ограничивался болтовнёй со случайными знакомыми в поисках литературного сюжета. Он готовился снимать фильм, да такой, что Квентин Тарантино обзавидуется. Таскал с собой фотоаппарат и камеру, много щёлкал — городские пейзажи, реку, центральный парк, центральную бизнес-зону. Купив фотоувеличитель и прочие принадлежности, сам проявлял фото- и кинопленки, печатал фотографии. Убедился, кстати, что удачный кадр на столь архаичной технике ничуть не уступает по выразительности снятому на цифровой зеркалке. Правда, работал исключительно с чёрно-белыми материалами, хоть доступны были и цветные.

Завел пару интрижек, оборвавшихся, правда, не доходя до кульминационного момента. Даллаские дамочки удовлетворились своими фотоснимками.

В октябре долгие променады и уличные фотосессии пришлось отложить, город накрыли плотные тучи и оккупировали дожди, только к началу ноября просохло.

Как-то в понедельник Глеб осмелился на вылазку к книгохранилищу, у которого развернутся главные события. Осмотрелся. Вроде бы район Дили-Плаза центровой, престижный. А здание склада учебников едва ли не самое высокое в радиусе нескольких сот ярдов.

Предъявил камеру охраннику внизу и лениво бросил:

— Я из кампании «Парамаунт Пикчерз». Ищу объект, с крыши которого хорошо виден центр Далласа. Позволите ли, сэр, пройти наверх?

Техасец оказался большим киноманом и с величайшей охотой, передав пост напарнику, проводил Глеба на самый верх.

У самых перил тот поднял камеру и запечатлел будущий маршрут рокового кортежа.

Представил оптический прицел вместо видоискателя. Привычное трёхкратное увеличение. Лицо — в трикотажной маске с прорезями для глаз, чтобы частички пороха не попали на кожу. Из-за этого спалились многие убийцы. У Освальда, кстати, следов пороха не нашли.

Мягко потянул воображаемый спусковой крючок.

Конечно, человека завалил бы первым выстрелом, если бы тот равномерно шёл по мостовой. Максимум — вторым.

Но сидящего в машине, то есть укрытого по грудь, и скорость тридцать-сорок миль в час… Или стрелок — гений, круче олимпийского чемпиона, или шлёпнули с земли. Узнаем.

На обратном пути на глаза попалась личность, знакомая по фотографиям. Молодой симпатичный парень чуть выше среднего роста катил тележку с книгами, жевал жвачку и что-то насвистывал. На наёмного киллера он походил не более чем на тибетского ламу.

Поблагодарив вахтёра, Глеб зарылся в кафешку напротив, набрав пачку газет, и скоротал за ними час, пока Освальд не вышел из склада. Машины он не имел и почухал к автобусной остановке.

Жить ему оставалось меньше месяца.

Собственно, будущий покойник мало интересовал Глеба. Куда важнее другое. Когда Освальд сел в автобус, а остановка находилась на расстоянии ярдов полтораста, из числа припаркованных лимузинов завёлся один, угольно-чёрный. Глеб был готов поклясться, что последние три минуты никто в эту машину не сел. Совпадение или человек специально ждал незадачливого коммуниста? Огромная колымага, на добрый метр длиннее «тойоты-кэмри», неспешно поползла за автобусом Освальда.

Преследовать их не стоило — засветишься.

Зная адрес домика, где Освальд жил с семьёй, и примерное расписание бедолаги, Глеб на следующее утро взял такси и наблюдал из него за улицей. Водителю представился частным детективом.

Картина повторилась. Только теперь слежка велась из зелёного «олдсмобиля».

И так, за парнем следят. Не бюджетно работают, а с размахом, меняют тачки, дабы не раскрыться.

Подозрение, что постарался советский КГБ, выросло до небес. Наверно, крайне секретная операция. Документы уничтожили, исполнителей зачистили…

Дома Глеб проявил плёнку со снимками автомобильных номеров. Далее подкатил к полисмену, попивавшему пиво в баре (да, в форме, в рабочее время) и сочинил крайне грустную историю, что подозревает жену в неверности, к ней ездят какие-то типы, не мог ли уважаемый сэр войти в положение и посмотреть, на кого в Далласе зарегистрированы эти номера…

Приготовил сотку баксов, но не понадобилось. Полисмен, вероятно, также страдал от женской неверности и выдал справку чисто за пиво и за обязанность выслушать получасовую историю в жанре «все бабы — суки».

Что интересно, обе машины были зарегистрированы на мужчин с еврейскими фамилиями, проживавших в другой части города, но по соседству между собой. Учитывая, какой преимущественно нации была верхушка РСДРП, партии эсеров, не говоря о Бунде, Глеб ничему особо не удивлялся. Евреи — они зачастую в первых рядах. В революции, в банковском бизнесе. А также в очереди в газенваген.

Выследил владельца «олдсмобиля». Действительно, мелкий тощий человечек Мордухай Шнеерсон лет сорока не оставлял сомнений в национальной принадлежности. Удивило другое — тот ни разу не выглядел персонажем из области «пролетарии всех стран, соединяйтесь», жил в очень приличном особняке и вряд ли бедствовал. Зачем ему гешефты со спецслужбой коммунистической страны, кто знает…

Именно Шнеерсона Глеб первым засёк двадцать второго ноября около полудня. Полиция уже выставила ограждения. Люди собрались вдоль дороги, где ожидался кортеж, но не сильно плотно. Маршрут движения был хорошо известен из газет, настоящее подспорье для стрелков. Ставь авиационный пулемёт на крышу любого из зданий и гаси всех в лимузинах, это проще, чем отобрать у ребёнка леденец.

Что особенно возмутило, полиция даже не думала убирать припаркованные автомобили по пути следования.

Маленький еврей пытливо осмотрел место грядущего побоища и посеменил к травяному холму. Глеб, до сего момента чётко выполнявший составленный в «Веспасии» план, ринулся вслед, хоть предполагалось иное: торчать под книжным складом до начала стрельбы и снимать всё происходящее на триста шестьдесят градусов.

Причина у него была. Правда, отсутствовала уверенность, но всё же…

Перед уходом Шнеерсон достал из внутреннего кармана чёрное зеркальце и посмотрел в него. Так, наверно, истолковал бы его жест любой житель Далласа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. А Глеб усёк, что человечек сделал снимок на смартфон.

Но в шестьдесят третьем году не может быть смартфонов! Как, впрочем, и путешественников во времени. Они — нонсенс.

Среди людей, стремившихся ближе к Элм-стрит, следить за объектом было крайне неудобно, и, наверно, тот оторвался бы, не знай Глеб примерной цели его движения.

На травянистом холме ждал грузовой фургон. Достаточно высокий, оборудуй в нём место для стрельбы с бойницей в секторе обстрела — и даже самый подслеповатый киллер не промахнётся.

Еврей открыл дверцу и скользнул внутрь.

Глеб лихорадочно соображал. В принципе невозможно, чтоб пришелец из будущего вмешался в столь знаковое событие. Или ошибка вышла, в руках Шнеерсона — не смарт?

Он решил оставить раздумья на потом.

Издалека донеслись звуки кортежа, в которых выделялся треск мотоциклов полицейского сопровождения.

Вот сейчас…

Одна из камер снимает травянистый холм, она установлена высоко, если за опоясывающей его оградой сидит стрелок, он наверняка захвачен объективом. Часовой механизм, многократно проверенный, запустил плёнку…

Издалека донеслись хлопки выстрелов, три или четыре. Из автобуса никто не пальнул, из-за ограды — тоже. Шнеерсон выбрался из автобуса и пошлёпал к своему «олдсмобилю», припаркованному далеко, ближе не позволили другие машины.

Окончательно ломая план, Глеб метнулся наперерез. Когда открылась водительская дверца, и человек опускался на сиденье, вырубил его прямым в голову и пихнул на правое пассажирское место. Вместо привычных в XXI веке анатомических сидений в этом авто стояли два широченных дивана — передний и задний.

Сев за руль, Глеб наскоро обыскал пленника, забрал у него ключи и смартфон. Да, это был «самсунг» с диагональю дюймов шесть, работающий, но запароленный.

Разобравшись с коробкой передач, её ручка торчала на рулевой колонке справа, включил D и покатил не более тридцати миль в час к выезду из города, с большего изученный за пару месяцев.

Шнеерсон очнулся раньше времени, но моментально успокоился при виде ствола «кольта».

— Шолом. Хороший смартфон у тебя. Год эдак две тысячи двадцать второй?

— Двадцать третий… Ты кто?

— Просто турист. Купил билет в прошлое, хотел посмотреть, кто и как шлёпнет Кеннеди. Тут срисовываю кадра со смартфоном. Прости за грубость, там вся полиция на ушах. Не при них же разводить беседы.

— Какой мне смысл с тобой сотрудничать?

— Ну, хотя бы мой «кольт», чем не аргумент? Я не могу застрелить местного, природа времени не позволит. Тебя — без проблем, потому что и так не должен находиться здесь и сейчас. Расслабься. Ты откуда, Мордухай, из Штатов? Из Израиля?

— Да. Израиль.

— То есть там построили машину времени? Занятно. Я из России.

— Правда — из России? — переспросил тот по-русски. — Мои родители смылись из неё в восьмидесятых.

— Причём в СССР их дразнили евреями, а в Израиле обзывали русскими. Знакомая история.

Пассажир стрельнул глазами.

— Ты когда нырнул в прошлое?

— Второго августа двадцать четвёртого.

— А я из августа двадцать третьего… И что стряслось за год?

Случилось седьмое октября, подумал Глеб. Если начнёт говорить, скорее всего, горло перехватит спазм. А не сдавит горло, значит, Мордухай не вернётся в Израиль двадцать третьего года и не предупредит власти о теракте ХАМАСа.

— Не скажу. Иначе аппаратура тебя не пропустит назад. Ты передашь мои предостережения и изменишь историю до того момента, как я убыл в Даллас. Смекаешь, почему такое невозможно? Цени, о тебе забочусь.

— Твою мать… Верно. Заботливый гой — что добрый самаритянин. Оксюморон.

Да, согласно библейской легенде самаритяне отнюдь не слыли белыми и пушистыми, особенно по отношению к евреям. Соответственно, единственный акт гуманизма с их стороны запомнился на тысячелетия.

За окнами простиралась уже пустынная равнина. Дорога уходила на юг. Глеб остановил авто и выключил мотор.

— Хорошо тут в ноябре, не жарко. Пошли, посекретничаем. В Далласе, я так понимаю, всё сложилось без нас.

Еврей держался полубоком, смотрел искоса.

— Ну, пошли. Давай так: один секрет от меня, другой от тебя. Только пушку спрячь, не делай мне нервы.

— Замётано.

Можно вывалить сколько угодно секретов в обмен на один-два, если точно знаешь, что визави ни с кем ими не поделится. Тогда при любом раскладе в выигрыше. Вдруг у Шнеерсона какой-то козырь в кармане?

Глеб не спускал глаз с его рук. Вдруг рядом с ним шагает израильский Брюс Ли, пропустивший нокдаун в машине исключительно от неожиданности, ныне утраченной?

— Начну. Наша машина времени представляет собой обычную яму, очень много электроники вокруг, а главное — близость АЭС, потому что электроэнергии уходит прорва. Машина формирует в прошлом тело, куда моложе и лучше, чем оставленное в настоящем, — он не без гордости хлопнул себя по временному фюзеляжу. — Туда отправляет душу. Погиб в прошлом — организм в будущем тоже гибнет.

Еврей словно споткнулся. Выругался на великом и могучем.

— Неужели меня обманули… Ты уверен?

— На все сто. Один мой попутчик так классно устроился, что расхотел возвращаться. Второго расстреляли. Оба раза очнулся — рядом бездыханное тело напарника. А что тебе втирали?

— Оживу в двадцать третьем году, утеряв всё, узнанное здесь.

— То есть тебя обещали засейвить и перезагрузить? Брат, это ни разу не компьютерная игра. Живём один раз и умираем один раз.

— Су-уки… Но тогда…

— Обожди ругаться. Кто организовал ликвидацию Кеннеди?

— МОССАД.

— Нафига? Он же ничего плохого Израилю не сделал.

— Ты всего не знаешь. Собственно, знают единицы. Но ты никому не скажешь.

Еврей выхватил пистолет. Маленький, крохотного калибра, но на расстоянии трёх шагов вполне убойный.

Выдёргивая револьвер, Глеб за тысячную долю секунды прокрутил диспозицию в голове и понял: шансы аховые. Шнеерсон ушёл в прошлое и вернулся в августе двадцать третьего, значит, его невозможно убить, не меняя прошлое. А Глеба — вполне…

Два выстрела слились в один.

Еврейский темпонавт рухнул на песок с широко открытыми тремя глазами, сверплановый возник среди лба. Глеб с удивлением обнаружил, что сам даже не ранен.

«Спасибо, Мироздание. Ты решило оставить сына российских эмигрантов в Техасе, а не меня».

Стало быть, в августе двадцать третьего израильские экспериментаторы получили мертвеца. А профессор Бронштейн, выходит, сильно наврал про даты, когда предлагал технологию соотечественникам. Либо те сами набрели, совпадение практически невероятное, но в теории возможное.

Дальше была рутина. Глеб убедился, что пуля прошила череп насквозь и улетела далеко. Забрал документы, часы и вообще всё, что могло помочь в опознании трупа. Закидал камнями. До хайвея полмили, шанс, что жмура обнаружат в ближайшие дни, исчезающее мал, а у полиции есть развлечение повеселее, те ловят убийцу Кеннеди.

Камеры вытащил из тайников только двадцать четвёртого, когда первый энтузиазм сыскной работы пошёл на спад. Одна чётко засекла вспышки в совершенно неожиданном направлении, примерно по курсу движения колонны, но не с травянистого холма. Снайпер МОССАДа выбрал хорошую огневую точку.

В Гродненской области опустил контейнер с фотодокументами и смартфон Шнеерсона в яму. Минуту боролся с искушением сгонять в Ригу и попытаться найти Генриха. Подставил лицо декабрьскому снегу, шагнул вперед и упал замертво, чтобы очнуться в августе.

«Я никогда не любил воскресать, но иначе не смог». (Канцлер Ги, «Тень на стене»).

Глава 17

Смарт из шестьдесят третьего года, как и следовало ожидать, произвёл впечатление большее, чем клад Наполеона и сотни метров киноплёнки, запечатлевшей стрельбу по машине Кеннеди.

Осокин повертел его в руках, даже понюхал. Нажал на кнопку, экран не загорелся. Ничего удивительного, аппарат пролежал в земле больше шестидесяти лет и не заряжался.

Глеб, Алесь и Конрад Бронштейн сидели на стульях вдоль стола совещаний в начальственном кабинете. Принесший из прошлого странный артефакт испытывал нечто вроде чувства вины. Обнаружение в минувшем продукта высоких технологий, сохранившего в руках Шнеерсона работоспособность, развалило массу сырых теорий и правил поведения в путешествиях во времени. Убеждённость Бронштейна, что пистолет Макарова откажется стрелять в палатах Бориса Годунова, растаяла как утренний туман.

— Мы знаем, что ничего не знаем, — «утешил» его Алесь.

— Товарищ полковник, не стоит подключать смарт к USB-зарядке, — посоветовал Глеб. — Конечно, я тщательно его упаковал в вощёную бумагу перед тем, как умереть в очередной раз. Но что-то наверняка окислилось. И никто никогда не держал в руках литий-ионную батарею от телефона шестидесятилетней давности. Может тупо рвануть. Лучше её отсоединить, а потом копать чипы памяти.

— Да. Передадим в ФСБ, пусть их специалисты разбираются, — согласился Осокин. Он ещё раз перебрал фотографии, сделанные с кадров киноплёнки. — Юшкевич, Бронштейн, свободны. Майоров — останьтесь, — выждав, когда за научниками закрылась дверь, спросил: — Вы отдаёте себе отчёт, какая это бомба — причастность израильтян к ликвидации Кеннеди?

— Так точно. Сменивший его Линдон Джонсон объявил Специальную военную операцию во Вьетнаме, против которой выступал Кеннеди. Убитый — отпетый негодяй, но если бы остался в живых, притормозил бы отправку военных в Индокитай. Янки потеряли в СВО, не помню точно, больше пятидесяти тысяч. Местных погибло свыше миллиона, эти смерти американцам до сиреневой звезды, но полсотни тысяч своих евреям не простят. Вот только, Юрий Марьянович, убедительных доказательств я не привёз.

— Задержался бы, разнюхал.

— План предусматривал снять камеры, проявить плёнки и немедленно тикать. У евреев действовала целая группа. Наверняка занервничали, потеряв Шнеерсона. В итоге получается, что всё зиждется на моих словах, а людям свойственно путать, забывать или откровенно врать. Не факт, что убитый мной сказал правду. Вся надежда на извлечение информации из смартфона.

— Именно.

— Товарищ полковник! Но даже в таком виде ФСБ России имеет шанс, если действовать тонко и осторожно, надавить на Израиль. Сделать вид, будто знают намного больше.

— Намного больше — чего? — перекривился обычно невозмутимый Осокин. — Что МОССАД в из двадцать третьего года отправил киллеров в шестьдесят третий⁈

— Нет, конечно. Кеннеди убили люди, дожившие до того ноябрьского дня естественным путём. Могу лишь предположить, что к «славной дате», а именно — шестидесятилетию успешной операции, они решили сделать репортаж, как всё происходило. Меня другое интересует: мы же не сообщим заказчику, что стрелков в Даллас отправил МОССАД? Одно дело — спецслужба России, а другое…

— ФСБ и есть заказчик, — признался Осокин. — Я догадываюсь, что парни с Лубянки подозревали, кто стоит за пальбой на Элм-стрит. Несколько дополнительных фото, нигде не опубликованных, уже достаточно, чтобы предпринять какую-то игру с израильтянами. Знаете же, какое международное положение России? Сложное.

— Да. Все против нас, мы против всех. Но развести евреев на мякине и требовать содействия… Они сами кого хочешь разведут. Я — пас.

— От вас больше ничего и не требуется. Отдыхайте.

Глеб поднялся. Двигался тяжело. Возраст, да и ноги плохо слушаются.

— Юрий Марьянович! Готов выполнить ещё одно задание. Но только одно. Чувствую, мой резерв везения исчерпан. Даже если не погибну, Мироздание не выпустит меня обратно в настоящее.

— Верю… — полковник вышел из-за стола и прогулялся к окну — полюбоваться на чуть пожухлую августовскую зелень. — А отправить бы вас всего на год раньше, когда тут не было никакого «Веспасия», единственный часовой стоял на КПП, перемахнуть через забор — дело плёвое. С пачкой денег в кармане и очень правдоподобными документами. Получив тело двадцатилетнего, прожили бы ещё лет шестьдесят. Мироздание бы почти ни во что не вмешивалось, слишком мал срок между прошлым и настоящим для проявления парадоксов вроде «эффекта бабочки». Понятное дело, нельзя предупреждать про 7 октября и про «Крокус».

— Заманчивое предложение. К чему вы клоните?

— Озвучил свою мечту вслух. К сожалению, не выйдет. Ни у вас, ни у меня. Свободны!

Глеб задержался.

— Не выйдет предупредить о совершённых преступлениях. А о планируемых? Представьте, известна какая-то подозрительная группа. Внедрять к ним прямо сейчас кого-то не получается. Но вот если отследить прошлое фигурантов и втереться к одному из них в доверие раньше?

— Фантастика, — скептически бросил Осокин, начальник самого фантастического объекта на планете. — После «Крокуса» у ФСБ и полиции в России особые полномочия, кого хочешь вывернут наизнанку. Кстати, если тебя отправить в прошлое сегодня, а ты не успеешь обратно к яме до второго августа…

— … То на десятилетия застряну в молодом теле. А если вдруг завалю в «Веспасий» — посмотреть на свою бездыханную тушку, вам руку пожать?

Полковник мимо воли бросил косой взгляд на дверь, словно ожидая, что она распахнётся и впустит второго Глеба, только уже в воплощении путешественника во времени.

— Боюсь, Мироздание тебя не впустит. Слишком много парадоксального. Но после этого… — Осокин положил руку на гаджет убитого Шнеерсона. — После смартфона из шестьдесят третьего я уже ничему не удивлюсь.

Технология отправки в прошлое действительно сулила массу возможностей и парадоксов. Глеб не знал, каким образом Осокин получает очередное задание. С коммерциализацией проекта, его правильнее называть заказом. Всего один раз, в самом конце августа, в «Веспасии» прямо у ямы, откуда прибывали скелеты из прошлого, состоялся целый мозговой штурм. Естественно, любой историк просто пищит от восторга, узнав, что в интересующее его время можно запустить наблюдателя и получить информацию из первых рук, а если события отстоят от нас не далее середины XIX века, то и фотоснимки.

Правда, о «Веспасии» были уведомлены весьма немногие. Как догадался Глеб, отобранные скорее по критерию «преданности делу партии», а не по квалификации, потому что несли откровенную чушь. И приехало всего лишь двое.

Крупный профессор с львиной седой гривой увещевал, что темпонавту надлежит попасть в Веймарскую Германию конца тридцатых годов, вступить в НСДАП, втереться в доверие к гитлеровской верхушке и оставаться с ними до конца апреля сорок пятого года, собирая убийственный документальный материал о злодеяниях нацистов.

— Я горд за вас! Это такая ответственность, коллега! — он теребил Глеба за отворот джинсовой куртки, близостью подчёркивая, насколько он дорожит отважным путешественником в прошлое. — Одно лишь огорчает, как вы справитесь с такой-то хромотой.

Похоже, светило пропустило ключевую часть инструктажа — о вселении в аватара, синтезируемого в заданный момент попаданства.

— Нет ничего проще, — усмехнулся Глеб, не пытаясь высвободить джинсовку из профессорской лапы. — В прошлом вам предоставляется молодое и совершенно физически здоровое тело. Не хотите ли сами, уважаемый, прогуляться на Пивной путч?

Отцепившись, тот испуганно замахал руками, типичный диванный воин, привыкший призывать к действиям других, самому — отсиживаться в тепле. Идея лично встать в стройные ряды Гитлерюгенда либо ваффен-СС и маршировать с вытянутой ладошкой его никак не прельстила.

— Не получится, — изрёк Осокин. — Представьте, войска Жукова и Конева захватывают Берлин, там обнаруживается перец с чемоданом компры на всю гитлеровскую верхушку, которого не было в реальной истории. Парадокс? Да, и Мироздание, скорее всего, подобного не допустит. Наш человек случайно погибнет, его архив столь же случайно сгорит.

Глеб обратил внимание на вставку «скорее всего». После случившегося в Далласе босс не столь категоричен.

Другой из приглашённых экспертов увидел для себя возможность заработать баллы перед высшим руководством России.

— Коллеги! Господа! Мы заняты совершенно второстепенным делом, когда технологии братьев-белорусов дают уникальную возможность — обеспечить долголетием… да практически бессмертием наших лидеров. Владимир Владимирович оценит!

— Хотите сделать Путина вечным? — спросил Осокин. — Нет, я только «за». Но сами подумайте — как? Мы живём в единственной реальности. И в ней останется тело Президента, бездыханное и находящееся в коме, на аппаратуре. А в прошлом, недоступный нам, окажется его молодой двойник. Даже если задать лишь часовой лаг, а мы так близко никого не отправляли, аватар начнёт испытывать весь комплект трудностей из-за темпоральных парадоксов. От главы государства всё же слишком многое зависит, каждый чих влияет на судьбы других и целой державы.

— Но ведь любое вмешательство в прошлое изменяет настоящее! — встрял любитель истории нацизма. — Даже примятая ногой травинка, раздавленная бабочка.

— Мироздание само решает, какие изменения существенны, и блокирует их. Остальные пропускает. Первый раз в прошлом я уже на вторые сутки убил напавшего на нас с напарником разбойника. Вселенная позволила ему умереть, мне — выжить. Иногда высшую логику не понять, — признался Глеб. — Но я соглашусь с полковником, поступки Путина весят неизмеримо больше, чем мои.

— И даже если Владимир Владимирович оставит соответствующие распоряжения, например, принять двойника как себя, для Мироздания дубль — крайне раздражающий кадр, — продолжил Осокин. — Наука говорит, вероятнее всего тот погибнет в первые же часы, якобы случайно.

— Это уж ему решать!

Полковник, наверно, уже был вправе хохотать. Но начальник «Веспасия» умел хранить покер-фейс. Даже брови не поднял.

— То есть вы предлагаете обратиться к самому могущественному человеку в нашем полушарии с призывом превратиться в овоща, живого только за счёт подключённой аппаратуры, а душой переселиться в двойника, ни на что не способного повлиять? Вы серьёзно?

Автор гениальной идеи заткнулся, не желая с ней расстаться и признать поражение. Его гривастый коллега не смутился и накидал ещё идей, она безумнее другой. В общем, ничего не решили.

Глеб тем временем обменялся сообщениями с женой. Она благодарила за деньги, сетовала, что мужа нет в дачный сезон… Обыденность, текучка.

Шанс наведать семейное гнездо до завершения контракта выпал внезапно. Осокин таки получил заказ, по его словам, спущенный с самого верха. И он до мелочей вдруг напомнил недавний разговор — материализоваться годом раньше, выбраться через ломаный забор полуразрушенного армейского объекта… Воистину, мысли материальны.

Третьяковская галерея. Искусство XX века. Источник: https://experience.tripster.ru/sights/novaya-tretyakovka/

— Из Третьяковской галереи украден оригинал картины Казимира Малевича «Чёрный квадрат».

— Дайте мне банку чёрной краски для заборов и коровий хвост вместо кисточки, я вам оформлю дубль в лучшем виде. Не надо тратить миллионы баксов на спуск в прошлое.

— Дубль там и висит. «Произведение искусства» со временем покрылось микротрещинами, паутинкой такой. Одна из учёных дам заметила, что паутинка вроде как другая, и провела исследование. Год назад «шедевр» изучали, на нижнем торце обнаружились остатки карандашной надписи, что-то вроде: «Битва негров ночью в тёмной пещере». Очень хорошо передаёт содержание. Так вот, у нынешней картины никакой надписи нет.

— Наверно, это проблема, — согласился Глеб. — Как теперь определить, где у неё низ, где верх? Ах, да. По петельке для гвоздика.

— Я предоставлю вам выход в интернет для поисковых запросов. Ознакомьтесь с темой. Там не всё просто. Начну с того, что квадрат — не квадратный. Малевич сваял его на глаз. Поэтому условный низ меньше, чем верх. Знатоки утверждают, что благодаря этой детали, незаметной на первый взгляд, он подсознательно кажется парящим. В перевёрнутом же варианте «приземляется» и кажется более угнетающим, что хорошо известно тем, кто разбирается в русском авангарде. В общем, придётся изучить супрематизм, это направление в живописи, избранное Малевичем. Кстати, заменены на подделки два других супрематических сокровища, составляющие триптих — «Чёрный круг» и «Чёрный крест». Не смотрите на меня так, Майоров. Я тоже не разделяю восторга от чёрной мазни. Раньше тоже красили холст одним цветом и называли это живописью. Про бой негров в пещере — реальная картина, крашеная на тридцать три года раньше, только прямоугольник, а не квадрат. Или ярко-красная: «Уборка урожая помидоров на берегу Красного моря апоплексическими кардиналами». Либо девственно белый лист в рамочке: «Первое причастие страдающих хлорозом девушек в снежную пору». Но то были шутки француза Альфонса Алле. Как сейчас молодёжь говорит — приколы. Хитрый поляк первым изобразил серьёзность и сорвал банк.

— Молодец. Слов нет. Никакого шума по поводу обнаружения кражи не подняли?

— Естественно. «Чёрный квадрат» — самое легко подделываемое полотно в мире. Не считая «Причастия альбиносок на снегу». Пусть смотрят на подделки и восхищаются. Твоя задача — вернуться в сентябрь две тысячи двадцать третьего года, устроиться на работу в Третьяковку, там был некомплект служащих, и вычислить похитителей. Если Мироздание не против — отобрать у них сокровища. Или хотя бы донести до нашего времени, где искать оригиналы.

— Последнее задание? — задал ключевой вопрос Глеб.

— Да. Но поскольку у вас ещё более года контракта, с сентября начнём подготовку темпонавтов.

— Удивляюсь, отчего это не сделано раньше.

— Финансы, секретность, политика, взаимоотношения между белорусскими и российскими партнёрами в проекте. Все четыре фактора примерно равнозначны. Но сейчас препятствия устранены, начат предварительный отбор. Вы присоединитесь позже.

— Я даже название должности себе придумал: «временный сэнсей».

— Или «темпоральный учитель Йода».

Полковник впервые с января отпустил что-то похожее на шутку. Видно, история с чёрным шедевром его настроила на весёлый лад.

* * *

Как любой родившийся в Москве или проживший в ней много лет после переезда, отставной майор Майоров посещал достопримечательности лишь тогда, когда к нему наведывались гости. Если бы не бывшие сослуживцы, точнее — их жёны и дети, старым солдатам достаточно посидеть с рюмашкой, вряд ли наведался бы в палаты Кремля, в Пушкинский музей и, конечно, в Третьяковку. Тем более всё самое интересное и с комментариями видел на экране ноутбука. «Лужники», если по-честному, манили больше. И сейчас ехал в Замоскворечье по навигатору, сам в центре бывал редко, дорогу помнил, но вот светофоры, удобные повороты, одностороннее движение в районе Большой Полянки — не особо.

В будний сентябрьский день не без труда нашёл парковочное место, до служебного входа в галерею осталось с полкилометра. Пустяк во время походов в прошлое, на израненных ногах — настоящее испытание.

Искусствовед Ольга Лозанова, чьё имя и внутренний телефон значились на карточке, выпорхнула минут через десять к служебному входу. Впрочем, слово «выпорхнула» не совсем уместно, дама за тридцать набрала лишний вес и всем своим видом доказывала: мне важнее духовность, а не благосостояние. Именно такие умудряются находить что-то неземное в закрашенных малярным валиком полотнах.

— Ольга Леонидовна? Я — Глеб Сергеевич. По поводу деликатного вопроса относительно трёх картин Малевича.

— Вы из полиции?

Тёмные глаза под широкими линзами очков вспыхнули страхом.

— Не угадали. Вы же не подавали официальное заявление? Нет тела — нет дела. Только неофициальная проверочка.

— Ясно…

— Давайте сначала пройдём внутрь, покажете мне, где экспонируется триптих. Какая система охраны и сигнализации. Дальше будем думать.

— Но Малевич не здесь! Он в Новой Третьяковке на Крымской набережной.

Отчего же не назначил встречу там, простонал про себя Глеб… Ничего не поделаешь, пришлось снова тащиться до «тойоты».

Только внутри салона Ольга разговорилась. Более того, её прорвало. Видимо, запрет на разговоры о краже картин давил на неё тысячетонной глыбой. Она тарахтела, что мало кто понимает на самом деле их истинную стоимость, что не удивительно: люди не знают, отчего так ценят «Джоконду», мадонн Рафаэля, уж не говоря об авангарде. Принимают как факт: это — круто, это дорого. Богатые скупают подлинники, хотя ровно так же таращились бы на ксерокопии журнальных иллюстраций.

— Для возвращения «Чёрного квадрата» Министерство культуры пожертвует любые деньги!

— Министр в курсе, что триптих подмыли? — вставил, наконец, пять копеек Глеб, когда уже свернули на Крымскую набережную, украшенную огромным граффити «Крым — наш!».

— Я с ним не общаюсь, только директор музея… А сколько надо?

— По нашей методике поисков — от двадцати миллионов.

— Ого! Это же хорошая квартира внутри Садового кольца.

— Долларов. Так что можно присматривать скромную берложку на Рублёвке или Патриках. К сожалению, лично мне упадёт лишь небольшая часть. Я такой же наёмный работник на контракте как и вы.

Отщипнутая от миллионов зелени даже крошечная доля — за пределом мечтаний. Музейщица кинула взгляд на правую руку Глеба. По старой привычке он надевал обручалку, только когда выходил куда-то с супругой. То есть последний раз до января текущего года. Естественно, след от кольца исчез.

Неужели при звуках шелеста миллионов высокодуховная Ольга поплывёт, забьёт на разницу в возрасте в четверть века и хромоту водителя «тойоты»? Такую и женатость кавалера не остановит.

Нет, никаких атак не предприняла. Даже зондирования почвы на предмет свободен или нет. И то — слава Мирозданию.

В отличие от теремков Старой Третьяковки, галерея произведений ХХ века смотрелась массивным угрюмым бетонным параллелепипедом, памятником переходной эпохи от социализма к современности, когда «новые русские» с голдами, распальцовкой, «макаровым» и десятилетней чёрной «бэхой» пятой серии считали себя хозяевами жизни всего лишь с двумя или тремя десятками тысяч баксов в кармане, понты важнее денег. Зато внутри была просторной, позволив вытащить из запасников на постоянную экспозицию множество полотен, которые выгуливались на свет раз в десятки лет ради редких тематических выставок.

Ольга провела Глеба через контроль по служебному удостоверению.

— С удовольствием устроила бы экскурсию. Но вам тяжело ходить…

— Верно подметили. Давайте сразу к объекту. Экскурсию в другой раз.

Попутно завязал узелок на память: тётки в залах преобладают восточной внешности. Никакого национализма-шовинизма, просто факт: гастарбайтеры занимают ниши, не интересные выходцам из титульной нации по причине малой зарплаты. Не то чтобы они плохие работники. Но ждать особенного патриотизма, окрыляющей гордости за искусство предков вековой давности, соответственно — бдительности как у овчарки, по меньшей мере, наивно. Восточные леди честно отрабатывают часы, и всё.

Искусствовед просветила, что ставка экскурсовода в музеях России обычно двадцать пять, ну — двадцать восемь тысяч. В Москве чуть больше. Зато таджички и киргизки, следящие за порядком в залах, не имеют и того.

— Культура у нас финансируется по остаточному принципу, — крамольно заявила Ольга.

— Как же вы выживаете?

— У них мужья тысяч сорок-пятьдесят зарабатывают на стройках. А меня кормят free walking tours, спасибо, мама заставила выучить английский. Даю объявления в соцсетях иностранцев, посещающих Москву, что высококлассный специалист по культуре расскажет и покажет в Москве что-то очень особенное. Враньё, конечно. Любой пеший тур ограничен дистанцией три-четыре километра, без вариантов — Красная площадь и окрестности. Кто кидает сто рублей, кто с барского плеча пятисотку. Некоторые исчезают за пять минут до окончания, и что я им скажу? Но за выходные тысяч пять собираю.

За разговорами они миновали несколько залов. У некоторых картин хотелось остановиться. Но чаще Глеб предпочёл бы ускорить шаг, наплевав на боль в раненых ногах.

— И что в этом ценного? — откровенно спросил он у триптиха Малевича.

— Не стесняйтесь, что его работы не пробрали вас до глубины души. Девяносто девять процентов посетителей задаются тем же вопросом. Попробую объяснить, — Ольга поправила массивные очки. — В триптихе зашит глубокий символизм. Квадрат рассматривается в качестве основы беспредметного пластического мышления. Белый цвет выступает как метафора беспредельного пространства… Вы смеётесь?

Чёрный квадрат в «красном углу» выставки супрематизма «0,10». 1915 г.

— Нет. Ваш Малевич — гений маркетинга, хоть сто лет назад такое слово не использовалось. Благодаря его комментариям зрители видят в этих чёрных пятнах нечто особенное. Вы тоже не стесняйтесь. Мой знакомый, тоже военный пенсионер, занялся продажей цифровых акустических кабелей для безумно дорогой аппаратуры. «Кабель фирмы Блям-Блям-Блям инкорпорейтед по цене шестьсот долларов за метр обеспечивает непревзойдённую глубину сцены, естественную воздушность звучания, великолепную детализацию обертонов». И так далее. На самом деле, этот кабель передаёт просто логические нули и единицы. Если прицепить вместо него сетевой провод от старой стиральной машины, припаяв соответствующие разъёмы, разницы не будет. Та же «непревзойдённая глубина сцены».

— Не скажите. Это ведь винтаж! Использование медного провода, выполненного по утраченным ныне технологиям, придаёт особую ретро-мягкость звучанию и позволяет воспроизвести голос Фрэнка Синатры так, как он звучал в пятидесятые.

Ольга оставалась внешне серьёзной. А в чём-то неуловимом, возможно — в блеске очков, было заложено столько иронии, что Глеб не выдержал и расцвёл. Нет, слегка перезрелая барышня небезнадёжна… Но она тут же испортила впечатление:

— Только Малевич — это не провода, а настоящее искусство. Для избранных ценителей.

Естественно, отставной майор к тем избранным не относился.

Оставив шуточки, он осмотрел картины. Заметил сигнализацию. Нужно проверить, кто из электриков-сигнализаторщиков уволился в течение последнего года и прикупил себе «лексус». Вообще, кража раскрываема обычными полицейскими методами, как и большинство подобных хищений из музеев. Чёрная мазня рано или поздно где-то всплывёт.

Но тогда — шум, огласка. Кто-то готов тратить миллионы долларов ради тишины.

— Эх, если бы перенестись во времени на год назад и отследить… — мечтательно произнесла Ольга.

— Вы что-то знаете?

— Доподлинно — нет. Но слухи ходят разные, особенно когда из небытия за очень короткое время выплыли Крест Ефросиньи Полоцкой, Полоцкая летопись, украденные Наполеоном сокровища Кремля… Наверно, это неполный список. А судя по озвученной вами цифре в двадцать миллионов, именно вы причастны к этим розыскам. Я права?

Её спич подтолкнул к решению. Глеб попросил уединения и отошёл к окну, доставая мобильный телефон.

— Юрий Марьянович! Я встретился с Лозановой. Собираю информацию, так точно. Она — в курсе наших методов. Да, но не только из-за утечек информации, сделала выводы из открытых источников. Предлагаю её участие в спецкомандировке.

Конечно, Осокин сам не вправе принять такое решение, требуются муторные согласования. Судя по остальному персоналу Третьяковки, музей никак не приравнен к ракетной базе, и при приёме на работу ФСБ не просвечивает кандидатов рентгеном. Поэтому Лозанову проверят на вшивость. Вдруг выходила на Болотную площадь или постила гадости в соцсетях?

Но она производит впечатление закоренелого ботаника. Вряд ли куда-то вляпалась. А без неё будет очень трудно ввинтиться в ряды тружеников музея.

Глава 18

Очередной прыжок в прошлое происходил многолюдно. Около двух коек с темпонавтами, кроме научного персонала, застыли шестеро мужчин, отряд темпонавтов нового набора. Как несложно догадаться, трое россиян и трое белорусов. Экстремалы, спецназ и историки. Все — со знаниями иностранных языков, география охвата «Веспасия» готовилась к расширению.

— Для нас всё начнётся и закончится в один миг, — повторил Алесь давно известное. — Глеб и Ольга закроют глаза и тут же откроют, для них прошли недели и даже месяцы.

— А если не откроем, можно сразу хоронить, — оптимистически добавил самый опытный ходок в прошлое. — Значит, погибли или просто навечно застряли в минувшем. Второй вариант — не самый страшный. Жить там можно, если помнить, за какие вольности карает Мироздание.

— Для нас главное — выполнение приказа, — отчеканил россиянин Зураб, откликавшийся также на позывной «Беркут».

Откровенно говоря, с ним идти на задание Глебу совершенно не улыбалось. Во-первых, фанатик. Во-вторых, изувечен ещё сильнее, чем Генрих. Значит, больше мотивации сохранить себя в помолодевшем и здоровом теле. Налицо конфликт между чувством долга и открывающимися возможностями. Первый кандидат на «не открыть глаза».

— Не забывайте. У израильских искусствоведов бытует мнение: у Малевича среди польских предков затесались евреи. Поскольку Израиль располагает теми же возможностями, что и мы, не исключаю, что картины подменены их агентом, — предупредил Осокин, а Конрад сделал вид, что не расслышал. Совершенно не патриот Израиля, он вдруг впадал в национальную солидарность, когда слышал, что гой говорит плохое о еврее.

— Ольга, готовы переиграть МОССАД? Если да, Алесь, жми кнопку.

Глеб опустил веки и тотчас ощутил себя на сырой земле, согреваемый приятным теплом женского тела. Быстро выбрался из ямы и помог напарнице.

До отправки уже примерно знал, какую внешность ей утвердили, сейчас рассматривал, не скрывая интереса.

Рыхлая пышка превратилась в миниатюрную худую брюнетку, вполне симпатичную, но не более того, чтоб не вызывать животной ревности у сотрудниц Третьяковки. Зябко поёжилась — сентябрь выдался сравнительно тёплый, зато на одежде, как водится, сэкономили.

— Не смотри туда.

Глеб загородил собой ямы, оставшиеся с прошлых путешествий. Там — мёртвые тела, едва припорошённые землёй. Их с Генрихом от полоцкого турне, его собственное — совсем разложившееся после поисков Креста Ефросиньи Полоцкой сотню лет назад и несколько более позднее, с американским паспортом под истлевшей подкладкой пиджака. Там же остались и сэкономленные доллары, их возможно переправить в США и обменять на современные… Но Осокин их изъял. Появление старых американских купюр у отставного российского майора вызвало бы вопросы.

— Там… ты?

— В трёх экземплярах. Надеюсь, в нашей ямке окажется мой четвёртый и последний труп. Хватит.

— Да, к этому не сразу приспособишься. Как я тебе?

Она покрутилась перед напарником.

— Худенькая, стройная. Чуть моложе. Я к тебе к другой привык, — дипломатично выкрутился Глеб. — Пошли скорее, пока не околели.

Он выбрал себе привычный облик худощавого жилистого крепыша лет тридцати, только черты лица другие, несколько монголоидные.

В лесу под Гродно смарт ловил спутники и GPS, и ГЛОНАСС. Симки, естественно, у путешественников не было, только паспорта, деньги, пара 100-граммовых золотых пластинок с белорусскими банковскими оттисками. Всё остальное предстояло докупить.

— Слушай, тут какие-то военные…

Глеб прижал палец к губам и велел затаиться. Воинская часть, заложенная как некий исследовательский центр, но заброшенная из-за недофинансирования, как-то существовала, местность охранялась. Конечно — спустя рукава. И чрезвычайно странно, что ни солдаты-срочники, ни кто-либо другой не обнаружили ямы с человеческими останками. Тела даже не полностью укрыло мусором. Похоже, неугомонное Мироздание вмешалось и здесь. Если кто-то, скажем, в две тысячи двадцатом году обнаружит прах путешественника во времени из две тысячи двадцать четвёртого, парадокс налицо. Оттого грибники неожиданно для себя сворачивают в сторону, им словно отводят глаза.

По крайней мере, это самое правдоподобное объяснение.

Когда спины двух солдат скрылись за деревьями, парочка выбралась через прореху в бетонном заборе и в самом быстром темпе устремилась к шоссе, ведущем в Гродно от Островца, идти предстояло километров шесть.

Попутка подобрала их сразу и подбросила до ближайшего торгового центра. Там спустили сразу тысяч пять белорусских рублей, обзаводясь самым необходимым. Ольга потратила бы и больше, не скованная скромными доходами эксперта по искусству, но Глеб обещал: остальное — в Москве. Поскольку цены в белорусских рублях казались раз в тридцать меньше, чем то же самое в российских, женщина готова была набрать тонну одежды, косметики, парфюма, обуви…

— С собой в будущее не заберёшь. Да и размер у тебя там другой.

Обиделась. Потом успокоилась. Что-то задумала и примолкла, вздёрнув острый носик.

До столицы добрались на поезде Гродно-Москва без приключений, сняли комнаты в хостеле и принялись за поиск квартиры, удобной, чтоб ездить до Новой Третьяковки. По улицам города передвигались без опаски быть узнанными знакомыми, оба ничуть не похожи на оригиналы. А вот куда-то попасть или влипнуть было чревато неприятностями. Оба получили документы, неотличимые от настоящих. Но только Маргарита Седова и Каюм Иванов — реальные люди, проживающие за Уралом. И при глубокой проверке выяснится, что двое приехавших в Москву являются их фальшивыми двойниками с дублями паспортов.

Первая серьёзная неожиданность произошла при приёме на работу. Если Иванов, в реальной жизни — мастер на все руки, благополучно прошёл нехитрые тесты и получил благословение на оформление, то с Маргаритой произошёл конфуз. Кадровица отчего-то нахмурилась и отправила кандидатку побеседовать с кем-то из проверенных работников. Глеб-Каюм шёл с напарницей рядом по служебному коридору галереи, когда та испуганно пискнула:

— Это же я!

— Да. Ни слова, способного изменить твоё поведение в следующем году. Иначе…

Договорить не успел, Ольга Лозанова приблизилась.

— Это вы — новенькие?

— Да, нашальница, — воскликнул Глеб, едва удержавшись, чтоб не спародировать интонации Равшана из «Нашей Раши».

— Вот… Дожили. Люди с Востока нанимаются не только дежурными по залу, но и экскурсоводами.

Ольга-Маргарита беспомощно оглянулась. Пыталась произвести выгодное впечатление на мужчину, не показывала себя стервой, какой была год назад. Особенно если учесть, что взрослые люди за год не особо меняются.

— Да, нашальница. Это я с Востока, Каюм-электрик. Зовите розетку подтянуть, да? Маргарита с Новосибирска, нашальница.

Да, славянской внешности. Но хорошо одетая благодаря командировочным, в дорогих туфлях на высокой шпильке. Благоухающая ароматом дорого парфюма, такой не купишь на зарплату музейщика, если намерен дожить до следующей зарплаты. А главное — худая!

Прямо на коридоре Лозанова учинила допрос и окончательно пришла в ярость, выяснив, что приезжая осведомлена во всех тонкостях современного искусства не хуже её, опытного знатока живописи. Зло завизировала заявление о приёме, едва не порвав ручкой бумагу.

Ольга-Маргарита что-то попыталась сказать в ответ, но поперхнулась и осталась стоять с открытым ртом и вытаращенными глазами.

— Если так будешь стоять перед посетителями на экскурсии, немая как рыба, тебя моментально уволят, и катись в свой Новосибирск!

«Нашальница» удалилась, гордо покачивая кормой.

У Марго на глазах выступили слезинки.

— Не хотела, чтоб ты видел меня такой. Ей попробовала сказать, чтоб заткнулась…

Дальше последовал непечатный пассаж.

— Ну, такое оскорбление она, то есть ты, наверняка бы запомнила. Что, соответственно, повлияло бы на последующие действия. Вот Мироздание и спело песенку «постой, паровоз, кондуктор, нажми на тормоза».

— Всё равно… Как ужасно видеть себя со стороны, в самом невыгодном свете…

Глеб приобнял её.

— Если бы увидела меня в прошлом в самый неподходящий момент, когда приходилось убивать, согласилась бы, что твои капризы по поводу понаехавших — сущая мелочь.

Эти полуобнимашки сыграли более заметную роль, чем слова. Женщина их восприняла как призыв.

В тот же день партнёры сняли квартиру. Вечером Ольга-Маргарита, надев сексуальное бельё, едва прикрытое халатиком, бросилась в атаку и чрезвычайно удивилась, когда Глеб-Каюм отрицательно покачал головой.

— Не могу. Я женат.

Она даже руки убрала с его шеи.

— Ты серьёзно⁈ Вспомни, на самом деле ты находишься в Белоруссии, в другом времени. Вообще — в другом измерении. Мы как в компьютерной игре. Всё временное, иллюзорное. Считай, что смотришь порно на экране, только ощущений больше. Вернёмся — ничего и не было. Мы же вообще отлучались из двадцать четвёртого года на микросекунду…

— Всё равно — нет.

— Я тебя не нравлюсь… Видел меня толстой, злой, вредной… А может я сейчас — настоящая? — с чисто женской последовательностью Маргарита перевернула ситуацию на сто восемьдесят градусов. — Я хочу быть хорошей, доброй, верной… Ласковой. Ну, хотя бы на время командировки.

Она сидела на краю дивана рядом, прижавшись бедром к его бедру. Из-под полураспахнутого внизу халатика виднелись точёные стройные ножки в чулках с кружевным верхом. Почувствовав, что моральное сопротивление мужчины чуть ослабло, положила голову ему на плечо. Потом тихонько провела пальцами по тыльной стороне его ладони.

Наверно, это прикосновение добило. Понимая, что, возможно, позже будет презирать себя, уговаривать теми же аргументами типа «не всерьёз», «иное тело», почувствовал, что внутри прорвало какую-то плотину и больше он сдерживаться не в состоянии, иначе взорвётся от перенапряжения, забрызгав стены своими внутренностями. Сгрёб Маргариту, опрокинул на спину и влетел в неё как бронебойный снаряд во вражеский танк, игнорируя любые прелюдии. Та, естественно, не получила никакого удовольствия, кроме морального: процесс пошёл, дальше останется лишь отполировать.

Естественно, читать морализаторские лекции на тему «я женат» Глеб больше не пытался, отдавшись естественным инстинктам. И уж, конечно, ощутил разницу в возможностях молодого, о которых успел забыть, с остатками былой мощи, кое-как сохранившимися в теле шестьдесят — плюс.

Де-факто они жили как семья. Научники «Веспасия», люди прагматичные, позаботились о женской физиологии, отключив репродуктивную функцию. Забеременеть Маргарита не могла, поэтому пользовалась случаем проявить сексуальность каждую ночь, кроме «тех» дней, от которых её не избавили.

Работа в музее чрезвычайно напоминала прежнюю. После восемнадцати ноль-ноль Марго тянула спутника на развлечения. Сдавшись, он за месяц посетил больше ночных клубов и караоке, чем за год до «Веспасия». Хотя сравнение некорректно, он тогда вообще в них не ходил.

Веселее всего выглядело предложение взять напрокат пару лошадей и покататься по Битцевскому лесопарку. Воспоминания о просторах Беларуси и западной России, несколько раз пересечённых верхом, напрочь отбили тягу к подобным развлечениям.

Лёгкий разгул к тому же ограничивался бюджетом. Предусмотрительный Глеб разделил заначку на одиннадцать месяцев и не допускал перерасхода ни на рубль больше, а перед этим купил полуживую «Ладу-Гранту» у алкаша-дедунчика, не снимая с регистрации. Получивший кроме денег ещё и ящик водки, тот заверил: гоняй от души, всё одно — все штрафы придут мне, а с меня нечего взять.

Чтобы уставшая от возраста и плохого ухода машина «гоняла», в неё пришлось вложить ещё полтораста тысяч. Их Маргарита с куда большим удовольствием спустила бы в ресторане.

Бережливость Глеба не понадобилась. Кража состоялась в самом начале ноября, происходила буднично, скучно и с полным сознанием собственной безнаказанности со стороны воров.

Электрики получили команду отключить сигнализацию. В зал Малевича отправился мордатый тип, постоянно мелькавший по телевизору с гневными обличениями — от коррупции в высших кругах российского общества до проклятий из-за происков коллективного Запада. Глеб увязался следом, Марго бросила на произвол судьбы какую-то экскурсию и тоже наблюдала за происходящим.

— Картины снимаются для участия в частной выставке перед иностранными VIP-гостями из Китая и Казахстана, — шепнула она.

— А взамен приедут копии. Ничего, в раму каждой я вживил чип. Активируется на передачу только при получении кодового сигнала, поэтому батарейки хватит на годы. Вот и узнаем.

Мордатого сопровождали дюжие парни в широких пиджаках и с гарнитурами в ушах. Под их присмотром служащие музея аккуратно упаковали три полотна в ящики и вручили гарнитурным парням.

Глеб спрятал смартфон, записав происходящее и высокопоставленного автора затеи.

— Вот тебе и объяснение, почему администрация до смерти боится публичного скандала. Конкретно — опасается мести этого правдолюбца. В случае заявления моментально бы подняли бумаги и обнаружили, что картины вывозились. Дальше — понятно.

— Что будем делать?

Марго кусала губы. Конечно, она упивалась жизнью в спецкомандировке, полной секса и прочих развлечений. Но наглое хищение ценностей, дорогих её душе и сердцу, ранило не на шутку.

— Ни-че-го. Они в своём праве. Заявить в полицию, что совершается банальная кража, мы не сможем. Нас подымут на смех, а то и обвинят в шельмовании уважаемого депутата Государственной Думы.

— Тогда — завтра, когда обнаружим подделку? Я сразу определю!

— Захочешь набрать полицию и обнаружишь, что села батарейка в трубе. Пойдёшь к ним и не скажешь ни слова — горло сожмёт спазмом, как тогда при встрече с самой собой. Или вообще машина собьёт на переходе. Не въезжаешь? Эти действия отразятся на перспективе нашей отправки в прошлое. Мы же знаем, до августа двадцать четвёртого никто не поднимал шума по поводу Малевича.

— Просто зафиксируем…

— Да. Соберём доказательства и едем в Гродно. А там уж пусть решают, возможно — на уровне Кремля, хватит ли у них духу прижать сановного ловкача. Если Малевич ещё будет находиться в России.

Сдерживая слёзы, Маргарита вернулась к оставленным экскурсантам. Глеб, сбросив форменную спецовку, выкатил «ладу» со служебной стоянки и пристроился за кортежем «гелендвагенов».

Поездка не принесла сюрпризов. Адрес депутата-олигарха любезно предоставил бы и интернет.

На Рублёвке среди «майбахов» и «бентли» сиротская «гранта» бросалась в глаза как бомж на королевской свадьбе, и Глеб поспешил уехать, прокатившись вдоль высоченной ограды особняка, скорее — дворца, где скрылись «гелендвагены». Смартфон пипикнул. Экран показал три точки в том направлении, пеленг на краденые картины он удерживал точно.

Ночью Маргариту трясло. Даже привычная доза секса не принесла разрядки. Легла лицом в подушку и примолкла.

— Что тебя больше тревожит — пропажа картин или окончание нашей поездки?

Он поглаживал в темноте её узкую спину с шелковистой кожей. В тепле под одеялом было очень уютно. Безопасно. Спокойно. И плевать, что за окном хлещет по стёклам злой ноябрьский ветер.

Точнее, так было вчера. Теперь внешние силы вмешались и поставили перед фактом: всё хорошее заканчивается.

— А ты хочешь возвращаться в «Веспасий»? Нет, правда. Завтра зафиксируем подмену. Отвезём записи под Гродно и — свободны. Главное, не совершать ничего, корёжащего Мироздание, а это не сложно.

— Думаешь, шестеро новичков согласятся спускать в прошлое, если умрём у них на глазах?

— Умрут Ольга и Глеб. Каюм и Марго останутся жить! И они узнают, что мы добровольно задержались в двадцать третьем, выполнив задание, а не погибли. Только не говори «какой пример мы подаём молодёжи». Зураб и Сурен старше меня.

— Хорошо. Я подумаю, — ответил он, лишь бы прервать неприятный разговор.

Тем более, понимал: заканчивается самая приятная командировка в «Веспасии». Маргарита, надо отдать ей должное, смогла обернуть её настоящим медовым месяцем. Хоть переусердствовала с развлечениями и эротикой, к ноябрю они приелись, но — молодец. Спасибо ей…

Конечно же, на завтра она не обнаружила на белом фоне остатка надписи про чёрных негров, борющихся в тёмной пещере. А смартфон Глеба мерцал пустым экраном, его сигнал не добивал до оригиналов, оставшихся на Рублёвке.

Картины висели на месте. Такие же. Но не те. Теперь даже Глебу казалось, что замечает разницу.

В субботу утром поехали в Беларусь. Не увольнялись с работы. Квартира оплачена до конца ноября. Взяли с собой минимум вещей, только на туда-обратно.

У Марго подозрения, что дорога у них, на самом деле, только в один конец, возникли, когда Глеб, не доезжая «Веспасия», загнал «ладу» в чащобу, буксуя и рискуя посадить её на днище во влажном лесу.

— Зачем⁈ Нам же скоро уезжать!

— А ты хочешь, чтоб её обнаружили? Учти, ноябрь двадцать третьего. База ещё не перестроена, но Лукашенко уже отдал приказ её готовить. Вокруг полно военных. Хочешь, чтоб обнаружили тачку, заодно и нас?

— Я в машине обожду.

— Нет уж. Одну не оставлю.

Он сам толком не мог сказать, зачем тащит Маргариту обратно в двадцать четвёртый год. Себе же делает хуже. Вернувшись в Ольгу, та запросто отомстит. Например, расскажет его жене о пикантных эпизодах командировки, наплевав на все на свете подписки о неразглашении государственной тайны.

Но было ещё одно. Портал в прошлое — не аттракцион для развлечений. Где-то в глубине души жила обида на Генриха, не пожелавшего вернуться. Сейчас ситуация похожая. Если сам Глеб вздумает отступиться, чем он лучше? Такой же дезертир. И Маргарита-Ольга такой халявы не заслужила, нечего множить прецеденты.

В общем, какое-то седьмое чувство давало ощущение, что поступает правильно.

Идти по лесу было темно, сыро, холодно. Влажная грязь чавкала под ногами. До пролома в старом военном заборе подсвечивали фонариками смартфонов, внутри выключили даже их.

У самой ямы Глеб перехватил Маргариту поперёк талии и вместе с ней повалился вниз. Когда открыл глаза и увидел вопрошающий взгляд Алеся, в ушах ещё стоял её крик.

В отличие от умершей в двадцать третьем, Ольга не кричала. Просто тихонько заплакала. Встав, осмотрела себя в зеркало и зарыдала в голос.

— Фотографии похитителя и подробный отчёт лежат на наших протухших тушках, — отрапортовал Глеб. — Но, боюсь, в сеть попалась слишком крупная рыба. Не мне решать, конечно.

Он назвал фамилию депутата-олигарха.

— Намекаете, что в Третьяковке останутся копии? — спросил Осокин.

— Скорее всего.

Полковник одними глазами указал на женщину. Вопрос «что случилось?» был понятен без слов.

— Та жизнь и та внешность ей были больше по душе.

— Возможно, её утешит информация, которую не имел права довести до успешного окончания миссии. Ей и вам, Глеб Сергеевич, обещана отдельная премия. Госпожа Лозанова! На эти деньги вы сумеете сделать себе любую внешность.

Она перестала плакать и удалилась, поправляя очки, ставшие непривычными. Даже спина кричала: «Меня предали!» А это не исправишь никакими деньгами.

— Алесь! Будешь хоронить меня, не забудь достать ключи и техпаспорт от «Лады-Гранты». Она на номерах Московской области, должна стоять в лесу в километре от КПП.

Поскольку машина куплена из командировочных расходов, Осокин немедленно приказал её оприходовать как белорусское государственное имущество. После зарядки аккумулятора та завелась и позволила перегнать своим ходом.

Глава 19

Эпилог

Сразу семь коек. Электричества потребуется столько, что, наверно, во всей Гродненской области на несколько секунд свет станет тусклым, пока заряжаются суперконденсаторы «Веспасия». А может и нет, Глеб чурался технических тонкостей, его не касающихся.

Бронштейн хвалился, что обеспечил прорыв, снижающий энергопотребление на каждый килограмм груза. Собственно, именно поэтому Осокин согласился на чисто учебный поход сразу всех курсантов, без практической задачи, чисто на выработку навыков поведения в прошлом и проверки экспериментального алгоритма.

Поговаривали, его представят к генеральскому званию. Не считая некоторых издержек, как то гибели Леона от рук казаков Кутузова и невозвращенства двоих в настоящее, все миссии с большего успешны и принесли результат.

По ящику показали, как на Рублёвке спецназ Росгвардии взял штурмом дворец владельца «заводов, газет, пароходов», и никто в «Веспасии» не сомневался, что история с Малевичем — только повод и последняя капля. Правда, про «Чёрный квадрат» в СМИ ничего не просочилось.

Во время очередного международного обострения правительство Израиля неожиданно для западных союзников заняло очень сдержанную политику в отношении Москвы и даже заявило, что российские власти имеют право на защиту национальных интересов. Оказано ли давление благодаря материалам об убийстве Кеннеди или дипломаты договорились иным способом, в «Веспасии» не знали, но очень похоже, что смартфон из шестьдесят третьего года сыграл некоторую роль.

Ободрённый, Осокин выстроил семёрку перед койками и провёл финальный инструктаж в совершенно армейском стиле. Задача: прибыть в Гродно конца XIX века, прожить неделю и акклиматизироваться, затем вернуться обычным путём. Попытаться нарушить ограничения Мироздания и на себе ощутить, как оно натягивает вожжи.

В общем, ничего особенного.

Поехали!

Глеб поднялся и отряхнул длинный плащ. Его команда тоже привела себя в порядок.

Жухлую траву покрыл инеем первый ноябрьский морозец. И одновременно моросил дождь, у земли моментально замерзающий.

Но не это было самое неприятное. В сером свете ноябрьского утра Глеб не увидел ни одной ямы. Соответственно — ни одного мёртвого тела, а их должно было быть три — два с путешествия в Полоцк и одного после рандеву с Наполеоном. Хуже того, сосновый лес вокруг выглядел абсолютно незнакомым.

Вот он, мать его, «экспериментальный алгоритм». Если удастся вернуться, не мешает устроить Бронштейну основательную порку. Если удастся…

Сурен, здесь воплотившийся в ширококостного славянина, первый догадался: дело нечисто.

— Нет ни одного захоронения. Босс! Нас забросило до вашего похода в XVII век?

Его здравое предположение рассыпалось на куски при звуке авиационного мотора. Облачность была низкая, четвёрка машин пронеслась над самыми верхушками сосен, достаточно низко, чтоб рассмотреть тупые законцовки крыльев и чёрные кресты на фюзеляже.

— Не припомню «мессершмиттов» в XVII веке. Отряд, слушай мою команду! Первое: не раскисать. Второе: действуем по обстановке. Для начала определяемся, где мы и, главное, когда мы. В смысле — в какое время угодили.

Взяв за предположение, что они всё равно находятся рядом с будущей Островецкой АЭС, мужчины двинули в кратчайшем направлении к дороге на Гродно и не ошиблись, через час она проступила между деревьев.

Скоро показалась процессия — несколько подвод в сопровождении штуце (стрелков). Впереди шагал ефрейтор, натянувший пилотку сильно на уши.

«Мёрзнет, зараза. Посмотрите, что будет в декабре!», — зло подумал Глеб.

Из семёрки пятеро — рукопашники. Но вряд ли вполне освоились в новых телах. Да и из оружия одни только ножи. Да ещё неучтённый фактор Мироздания. Вдруг кому-то из идущих обозников суждено зачать Ангелу Меркель? Тогда нож сломается об обычное шинельное сукно.

Ефрейтор скомандовал «хальт», сам двинул к кустам, расстёгивая штаны на ходу.

Точно — сорок первый год, догадался Глеб. Фрицы непуганые, не боятся партизана за каждым кустом.

Ефрейтор снял вещмешок, цилиндр противогаза, бросив на землю, сверху положил пистолет-пулемёт МР-40, в СССР обычно называемый «шмайсером», и присел, спустив штаны. Крякнув от облегчения, даже не обратил внимание на подкравшегося человека с ножом, пока тот нож не взрезал ему горло от уха до уха.

Мёртвый немец точно не готовился стать отцом фрау Меркель. Собственно, теперь больше ничьим.

Оставшиеся проявляли редкостную беспечность в ожидании старшего. Кто-то закурил, двое справляли малую нужду. Для общей картины не хватало только губной гармошки.

— Сурен! У тебя лучше всего по-немецки, — одними губами шепнул Глеб. — Скомандуешь бросить оружие.

Он вышел из кустов и дал короткую очередь в воздух. Одиннадцать пар глаз изумлённо уставились на штатского с МР-40, когда голос с армянским акцентом приказал бросить винтовки. Не зная, сколько ещё вооружённых засело в кустах, все покорились.

Глеб недобрым словом вспомнил опыт верховой езды, достаточно продолжительный, потому что только экспедиции в Даллас и в Москву обошлись без копытного транспорта. Взял под уздцы ближайшую кобылу и потащил в лес. Через пару минут на дороге не осталось никаких следов колонны.

Сурен устроил допрос. Действительно, это были фуражиры, собиравшие припасы из окрестных деревень для стоявших в Гродно частей. По уверениям солдат, многие из жителей этих местностей, присоединённых к БССР в 1939 году, ненавидели большевиков и охотно делились припасами с «освободителями». Слово «партизан» пленным было незнакомо. Конечно, немцы слышали о вооружённых стычках с какими-то бандитами, но, скорее всего, с русскими окруженцами.

— Доблестный Вермахт уже под Москвой. Как и обещал великий фюрер, мы побеждаем быстро, война скоро закончится, — уверял один из фуражиров. — Предлагаю отдать оружие и сдаться. Немецкая армия гарантирует жизнь.

Глеб отводил их по одному в чащу, вручал нож каждому из своей команды и говорил — бей.

Зураб и Сурен не раздумывали ни секунды. Вероятно, имели опыт. Остальные колебались, но пересилили себя.

Когда казнь закончилась, Глеб собрал их в кружок.

— Жестоко? Да. Но партизаны пленных не берут. Заодно мы убедились: никаких ограничений. Значит, это — какая-то альтернативная реальность. Кто любит фантастику?

— Я, — несмело взял слово Борис, белорусский историк. — Понимаю, к чему клоните, товарищ майор. Мы были путешественниками во времени. Стали попаданцами. То есть заброшенными куда-то, не спрашивая согласия, и без возможности вернуться.

— Вот! Недаром — кандидат наук. Но тут будет другая история, прикладная. Сразу скажу, парни. Реальность — штука суровая. Мы не пробьёмся к товарищу Сталину с прогнозами относительно направления главного удара немцев в сорок втором — на юге к Сталинграду и на Кавказ, а не в центре. Не расскажем на Урале, что на Т-34 надо быстрее ставить пушку калибра восемьдесят пять. Нас пошлют подальше, а скорее всего — прижмут как подозрительных типов. Вдобавок, мы глубоко в тылу врага.

— Что предлагаешь, командир?

Глеб обвёл парней тяжёлым взглядом.

— Во-первых, именно о командовании. «Веспасий» для нас закончен. Кто согласен, что нам предстоит образовать партизанский отряд и признать меня командиром — воюем. Нет — пусть забирает винтовку, часть припасов и прячется где хочет до прихода наших в сорок четвёртом.

Возражений не поступило.

— Во-вторых, до Красной армии далеко, партизаним. У пятерых из нас есть опыт горячих точек. Воюем по-умному. Не с лозунгом «не жалеть своей жизни в битве за Родину», а помогая гансам отдать жизнь за их фатерлянд. Со временем найдём связь со штабом партизанского движения.

— Тогда нужно придумать железные легенды, командир-джан, — прикинул Сурен. — Скажем, что пришельцы из будущего, мало не покажется.

Глеб пристально смотрел на отряд. Сам их утвердил. Но ведь тоже ошибался, с Ольгой, например, промазал. Хорошо хоть, миссия протекала в мирных московских условиях, её характер не помешал и не сорвал задание.

Здесь не до истерик, не до выяснения отношений, суровая правда войны. И ни один из парней не дрогнул, узнав, куда и во что они попали, даже не служившие в армии. Нормальные пацаны.

Значит — повоюем.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Проект "Веспасий"

Content

Проект «Веспасий»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene